Скуратов Ю. И

КРЕМЛЕВСКИЕ ПОДРЯДЫ «МАБЕТЕКСА»:

Последнее расследование Генерального прокурора России

Вместо предисловия

Вот и все. В конце апреля 2000 года окончательно завершился этап моей жизни, связанный с работой в Генеральной прокуратуре. Сложный, яркий, болезненный этап. Но я ни о чем не жалею.

Не жалею — потому, что совесть моя чиста. Потому, что я делал, что мог, чтобы Россия стала страной, где можно жить спокойно и достойно. Чтобы мою Родину не считали страной коррупционеров и преступников. Чтобы жили мы в нашей стране по законам, а не «по понятиям».

С тех пор как меня назначили на должность, писали и говорили обо мне всякое. Чаще — несправедливо и оскорбительно. Иногда — сочувственно. Но редко — объективно… Создавалось впечатление, что меня просто не хотят слышать. Расхожее мнение, постоянно поддерживаемое всеми СМИ, — дескать, Скуратов только обещает рассказать о коррупционерах во власти, но ничего не говорит — то ли боится, то ли сказать нечего.

Мне есть что сказать. Речь не идет о специально собранных досье на различных политических деятелей — я никогда этим не занимался. Мои знания — это материалы объективных расследований по конкретным делам, и я уже устал повторять, что информацию в полном объеме чаще всего можно давать в печать только после того, как расследование закончено и дело передано в суд. Закон должны соблюдать все без исключения.

Именно этот простой постулат я пытался внедрить в жизнь, когда был Генеральным прокурором.

Я пришел в Генеральную прокуратуру как сторонник Ельцина. Мало того, я считался человеком Ельцина — благодаря Свердловску (ныне Екатеринбургу), сыгравшему большую роль и в его, и в моей биографии. Я вполне обдуманно согласился на должность Генерального прокурора, отнюдь не собираясь в будущем использовать ее для оппозиции власти. Тогда мне казалось, что я был частью этой власти, — а в известном смысле так и было, до тех пор, пока думал, что власть держится законом, и пытался призвать эту власть к ответственности, заставить ее соблюдать закон и порядок, а это стало для них полной неожиданностью.

Очевидно, обсуждая кандидатуру будущего Генерального прокурора, «серые кардиналы» из ельцинского окружения остановились на мне как на человеке в общем-то далеком от политических интриг и скандалов, занимающемся наукой, «книгочее», которым запросто можно будет руководить.

Просчитались. Они не знали меня: думали, что если у нас хорошо складываются отношения на службе и вне службы (почему бы им и не складываться? В быту я человек не конфликтный), то я буду жить по их правилам, принесу в жертву корректным отношениям свой профессиональный долг, то есть поберегу себя и свою карьеру. Наверное, на моем месте сами они так бы и сделали. Люди ведь, как правило, судят о других по себе.

Я продержался в должности Генерального прокурора три с половиной года. Сейчас многие удивляются — как? Даже в недавнем прошлом Президент России в бытность свою директором ФСБ задавал мне этот вопрос.

Немалую роль сыграло мое профессорское прошлое. Во многих газетах тогда писали обо мне как о будущем «тихом и послушном» Генеральном прокуроре, поэтому некоторое время ко мне приглядывались, присматривались, изучали…

Как сказал обо мне в одном из интервью мой бывший заместитель Михаил Борисович Катышев, Скуратов образца 1995 года и Скуратов сегодняшний отличаются друг от друга, и не только потому, что я стал жестче и лишился всяческих иллюзий, — я изменился и в профессиональном плане.

Когда я пришел в Генеральную прокуратуру, у меня за плечами было маловато «живого» опыта, я не знал многого в прокурорской работе — надо было восполнять пробелы. Ведь что значит провести крупное совещание по конкретному уголовному или арбитражному делу? Или по состоянию надзора в какой-то сфере? Я должен был не только выслушивать подчиненных, но и разбираться в теме, которую мы обсуждаем, до тонкостей, а по возможности знать больше. А чтобы знать больше, я должен в короткий срок «добрать» то, чем мои коллеги на практике занимались десятилетиями. Правда, у меня на руках был сильный козырь: в НИИ прокуратуры мы обобщали практику работы, и научную сторону я знал досконально.

Я тогда пропадал на работе с утра до ночи. Не все понимали, зачем такое усердие: один из моих заместителей, Александр Розанов, говорил, что задача начальника — общее руководство, а не копание в мелочах. Помню, я ему возразил, что это не мелочи: если я на совещании упрекаю людей, то должен точно знать, что поставленная перед ними задача выполнима.

Итак, поначалу я вел себя вроде бы «послушно», ничем себя не проявлял. На самом деле я просто «входил» в работу. Потом мне становилось все труднее и труднее — в Кремле заподозрили, что я провожу независимую линию, и это не понравилось.

Громкие уголовные дела о коррупции в высших эшелонах власти возникли не сразу — это результат длительных наработок. Причем начало было столь незаметным, что никто не мог даже предположить такой оглушительный финал.

Первый звоночек был летом 1996-го — история с деньгами в коробке из-под ксероксной бумаги. Эту историю чуть позже я еще расскажу, а сейчас только отмечу, что действия президента и то, как я вынужден был вести себя, чуть не подорвали мою репутацию. Но тогда важнее всего для меня было сохранить только-только установившуюся стабильность в работе прокуратуры, и приходилось лавировать…

После истории с коробкой в окружении президента уловили, что Ельцин не обязательно в любом случае будет на моей стороне, и это развязало руки кремлевским деятелям. Потом меня предали некоторые мои заместители… А потом все пошло по пословице «Чем дальше в лес, тем больше дров». Чем упорнее мы работали, чем настойчивее старались раскрывать преступления, тем больше становилось людей, которым работа наша вставала поперек горла. Строго придерживаясь закона, я наживал себе все новых и новых врагов.

По многим уголовным делам позиция прокуратуры решительно не устраивала власти предержащие — это дело «О захоронении царских останков», дело «О дефолте 17 августа 1998 года».

Очень сложная ситуация для меня как для Генерального прокурора возникла и тогда, когда из-за задержек заработной платы почти на всей территории России народ вышел на рельсы: бастующие стали перекрывать железнодорожные пути. С одной стороны, я понимал, что люди доведены до отчаяния, с другой — то, что они делали, было смертельно опасно для страны. Идут эшелоны с грузом стратегического назначения, с грузом, без которого встанут электростанции, домны, заводы, а их не пропускают… И я должен был возбуждать дела против тех, кто мешал продвижению грузов. Какую ответственность я брал на себя! Действия прокуратуры вызывали тогда в народе массовое недовольство. Но как же поступать иначе, если ты представляешь закон!

Нелегко было принимать решение и тогда, когда наши правители решили обменять чеченских бандитов, арестованных в Первомайске, на молоденьких ребят-омоновцев, попавших к чеченцам в плен. Они требовали, чтобы я прекратил дело и отдал чеченцев. Но это противозаконно, бандиты совершили преступления и должны были ответить за них перед судом. И я сказал: «Если хотите, проводите это как политическое решение. Я как прокурор ничем помочь вам не могу».

В итоге выход был найден: Государственная дума приняла решение об амнистии. Хорошо это или плохо — ответить непросто. Но закон не был нарушен.

Прокурорская независимость в нашей стране дорого стоит. Я это почувствовал довольно быстро. С того времени, когда регулярно по средам у здания Генеральной прокуратуры стояли люди с плакатами: «Допой Скуратова!». Правда, потом выяснилось, что, отстояв положенное время, они шли расписываться в ведомости и получать за это деньги. Кто их нанял? Кому это было выгодно? А тому, кому наши расследования «прищемили хвост». И о них я тоже пишу в этой книге.

Кстати, откровенно могу сказать, что на возбуждении дел о коррупции я настаивал отчасти и из соображений личной безопасности. Любая деятельность прокурора поставлена в четкие процессуальные рамки. И если бы я по тому же «Мабетексу» не возбудил уголовное дело — вот тогда меня можно было бы также привлечь к ответственности.

Стоящие у власти меня решительно не понимали — в какой-то мере я стал жертвой невысокого уровня правового сознания российской правящей элиты вообще и президента Ельцина в частности.

С этой правовой безграмотностью мне приходилось бороться едва ли не с первых шагов в должности Генерального прокурора. Когда президент дает личные указания Генеральному прокурору по конкретному уголовному делу — это незаконно и недопустимо. Как тут быть? Воспользоваться услугами прессы — значит пойти на конфликт с президентом, а в нашем, по сути, авторитарном государстве это означало поставить крест на работе. Журналисты же частенько так описывали наши с ним встречи, что читатели и зрители новостных передач имели полное право считать — президент указывает Генеральному прокурору, что делать, а тот молча глотает указания. Но поверьте, не было так никогда! Да, мне приходилось лавировать, применять разные дипломатические уловки, но от закона по воле президента я ни разу (!) не отступил.

Хотя правовая безграмотность руководителей страны в общем-то понятна: трудно принять принципы демократии, если сознание насквозь пропитано авторитаризмом. У нас всегда соблюдалась жесткая вертикаль власти: тот, кто на вершине, всегда прав и может отдавать какие угодно указания и кому угодно.

Президент Ельцин напрочь игнорировал решения суда, решения Совета Федерации. Да ни в одной демократической стране президенту так вести себя бы не позволили!

Разделение властей Ельцин признавал на словах, но не на деле. Какое такое разделение? Он же — ПРЕЗИДЕНТ!

Через президентское «указное право», которым подменяли законы, решались многие важные государственные вопросы, находящиеся в компетенции законодательной власти. Например, приватизация — одна из самых криминальных страниц истории России — была проведена на основании указов президента.

У нашего президента помимо обычных полномочий, прописанных в Конституции (кстати, необычайно широких), есть еще и так называемые «скрытые полномочия»! Они основываются на общих формулировках типа «Президент — гарант того-то и того-то».

А раз гарант — значит, делаю, что хочу! А ведь само понятие «полномочия» предполагает, что Президент может делать только то, что конкретно прописано в законе…

Независимая деятельность прокуратуры — а такой она должна быть в правовом и демократическом государстве — несовместима с философией хозяина страны, находящегося вне всяких правовых границ и рамок.

Вообще в нынешней России — коррумпированной, криминальной стране — нормальный, честный прокурор обречен. Если нет политической поддержки у Генпрокурора — его участь незавидна. Это я понимал. Понимал, что дай мне Бог доработать хотя бы один обычный срок (Генеральные прокуроры назначаются на 5 лет), а скорее всего и одного не вытяну — слишком сильно противодействие: подготовят какую-нибудь провокацию, и чтобы свести на нет разворачивающееся вокруг коррупционеров расследование, устроят громкий скандал. Против меня…

Так и произошло.

Эта книга написана не для того, чтобы в чем-то оправдаться. С одной стороны, я надеюсь, что те потоки грязи, которые выливались на меня, все же меня не испачкали. С другой — не хочу себя идеализировать: я обычный человек, с достоинствами и недостатками, конечно, допустил ряд важных ошибок. Но поверьте мне, я искренне хотел честно исполнить свой служебный долг.

Эта книга писалась уже после того, как я покинул пост Генерального прокурора России. Поэтому я искренне благодарен Александру Хинштейну, Владимиру Иванидзе, Андрею Камакину, Игорю Королькову, Олегу Лурье, Георгию Рожнову и многим другим журналистам, чьи блестящие профессиональные расследования, на которые я ссылаюсь в тексте, стали важным дополнением начатого мною следствия по делу «Мабетекса» и ряда других сенсационных дел.

В основе этой книги не только мои воспоминания, но в первую очередь — документы: Генеральной прокуратуры России, прокуратуры Швейцарии, так или иначе касающиеся интересующей нас темы.

Эта книга — расширенная и дополненная версия уже изданного и хорошо принятого читателем другого моего труда под названием «Вариант дракона». Задача, которую я поставил перед собою в этот раз, — рассказать, чем жила и как работала прокуратура в те несколько последних месяцев, пока я еще исполнял обязанности Генерального прокурора. О той борьбе, которую я вел, о тех несправедливостях, которые мне пришлось перенести, отстаивая свое, надеюсь, честное имя, когда я уже был отстранен.

И если кто-нибудь лет через десять-двадцать-тридцать заинтересуется жизнью России на рубеже тысячелетий, пусть судит об этом времени не только по газетным статьям — бабочкам-однодневкам, — но и по этой книге тоже.

Глава 1

В ЦКБ у Ельцина

Начать эту книгу я хочу с одного из самых драматических событий, нарушив тем самым хронологию и забежав далеко вперед.

Весна. Середина марта. Был ясный солнечный день — помню это прекрасно. Свежий, слегка морозный воздух и сверкающий на солнце таявший снег напоминали о скорой весне.

Но на душе было тяжело. Хотя, если подумать, поводов для тоски и грусти у меня в общем-то не было. Наоборот, буквально накануне, 17 марта, я одержал очень важную для себя победу. В тот день на заседании Совета Федерации обсуждался вопрос о моей отставке с поста Генерального прокурора России. Результаты голосования ошеломили не только тех, кто следил за развитием событий, но, честно говоря, и меня самого, готовившегося к худшему: 143 человека проголосовали против отставки и только шесть — за.

Буквально через несколько часов после этого решения мне сообщили, что на завтра, 18 марта, меня вызывает к себе президент.

И вот теперь я ехал к нему. В так называемую «кремлевскую больницу», куда Ельцин в очередной раз попал на лечение и откуда, из постели, «управлял» огромной страной.

В то утро к тяжелому чувству от предстоящей встречи с президентом присоединилось еще одно — гадливости и обиды.

Едва рассвело, мне позвонил Владимир Метелкин — генеральный директор нашего загородного комплекса на реке Истре, куда работники прокуратуры приезжали в свободное время отдохнуть или подлечиться. Он сообщил, что ночью по второму каналу телевидения показали пленку, на которой человек, похожий на Скуратова, занимался амурными делами с проститутками…

На душе сразу стало мерзко, противно. О существовании этой фальшивки я уже знал, понимал, что люди, изготовившие ее, не остановятся ни перед чем, но чтобы так, публично, на всю страну…

Звонок Метелкина светлых красок к настроению не добавил, но хорошо, что он предупредил меня и в случае чего эта «новость» не станет для меня неожиданной.

Резкий поворот с многорядной и шумной трассы на тихую неширокую дорожку, шлагбаум милицейского поста, и вот проглядывают сквозь еловые ветки корпуса кремлевской больницы. Уже перед входом вдруг ловлю себя на том, что думаю не о себе и даже не о предстоящем, наверняка тяжелом разговоре, а о президенте, о его роли в жизни страны.

Казалось бы, по главному своему предназначению он — гарант Конституции РФ и законности. Но, увы, этим гарантом президент наш оказался лишь на словах… Он не был гарантом ни в 1993 году, когда танки в упор расстреливали здание парламента, ни когда отправлял молодых солдат на бойню в Чечню. Он не был гарантом и весной 1996 года, когда во имя сохранения своей власти намеревался разогнать Государственную думу (об этом я еще расскажу), не был он им и в случае со мной. Выступая на стороне клеветников и шантажистов, президент фактически становился их сообщником… Как ни грустно, но в основе всей его деятельности лежало, к сожалению, одно — пренебрежение к закону, замешанное на сознательной вседозволенности: ему, как царю, можно все. Правда, и прокуратура не проявила в этом вопросе достаточной принципиальности.

Нелегкие мысли прервал резкий звонок мобильного телефона. Слышу голос знакомой журналистки из телекомпании НТВ:

— Юрий Ильич, извините, не могли бы вы прокомментировать ночной показ пленки по РТР?

В висках, пульсируя, застучала кровь. Едва сдерживаюсь, чтобы не выплеснуть из себя вдруг откуда-то появившуюся злость…

Странная сложилась ситуация с показом этой пленки. Решение Совета Федерации к тому времени уже состоялось, голосование известно: 143 против шести. Как говорится, комментарии излишни. По логике, показывать пленку надо было до заседания Совета Федерации, до голосования… Этот ночной показ!.. Что это — проявление бессильной злобы, страха? Да, скорее всего — страха! Значит, они боятся. И прежде всего разоблачений, уличения в воровстве, во взяточничестве, в том, что они ободрали страну, сделали людей нищими, а себя непомерно богатыми.

— Считаю, что это — форма давления в связи с расследованием крупного уголовного дела, — сказал я в трубку.

— Какого дела? — в голосе журналистки звучит нескрываемый интерес.

Дело… — я задержал дыхание, решая, назвать или не назвать фирму, которой это касается напрямую, — швейцарской фирмы «Мабетекс».

Так я впервые на всю страну назвал фирму, связанную преступными нитями с кремлевской верхушкой.

— Давление же на меня оказывают те, кто боится проводимого Генпрокуратурой расследования, — добавил я.

Сказать больше я ничего не мог, не имел права…

Двери лифта бесшумно раскрылись, и я поднялся на этаж, где находилась палата президента. Первый, кого я увидел, был Юрий Крапивин — начальник Федеральной службы охраны. Едва поздоровавшись, он затеял разговор о смене моей охраны. Дело в том, что Генеральный прокурор — один из восьми охраняемых государством лиц. В эту восьмерку входят сам президент, премьер-министр, председатели трех высших судов России — Верховного, Арбитражного и Конституционного, председатели двух палат парламента и Генеральный прокурор… Подобный разговор Крапивин вел со мной еще в феврале, но тогда я резко высказался против: мы начали расследовать дела, связанные с самыми могущественными людьми России, и смена привычной охраны могла оказаться чреватой самыми печальными последствиями.

Категорически против смены охраны я был и в этот раз.

— Юрий Васильевич, — сказал я ему достаточно резко, — я уже предупреждал вас, что если вы поменяете охрану, я объявлю об этом всенародно и выскажу свои соображения по поводу того, зачем вы это делаете. Вы этого хотите?

Лицо Крапивина сразу сделалось кислым, и он от меня отстал. Следом в коридоре повстречался Якушкин. Пресс-секретарь Ельцина прошел мимо меня, не повернув головы и не поздоровавшись. От мелочности этого поступка стало ужасно неприятно. Впрочем, от человека, который столько лжет, утверждая, что президент работает по шестнадцать часов в сутки, вряд ли можно было ожидать чего-либо иного.

В палате-кабинете президента находились трое: сам Ельцин, тогдашний премьер-министр Примаков и Путин — в то время директор Федеральной службы безопасности и секретарь Совета безопасности. «Если президент руки не протянет, — я поступлю так же», — подумал я, вспомнив пресс-секретаря Якушкина. Ельцин приподнялся в кресле и поздоровался за руку.

На столе перед ним лежали видеокассета с приключениями «человека, похожего на генпрокурора», и тоненькая папка с материалами. Он ткнул пальцем в торец стола, где стоял стул. Сам он сидел за столом в центре, вертел в руке карандаш, нервно постукивая им по кассете. У стола, по обе стороны от Ельцина, сидели Примаков и, как-то странно ссутулившись, — Путин.

Несколько минут стояла мертвая тишина. За окном ярко светило солнце. Воздух был розовым, бодрящим, на подоконнике и ветках шебаршили птицы. Серебристо блестя, кружились мелкие снежинки.

Наконец Ельцин откинулся на спинку кресла, тяжело отдышался и произнес:

— Вы знаете, Юрий Ильич, я своей жене никогда не изменял…

Такое начало меня обескуражило, но не больше. Я понял: говорить что-либо Борису Николаевичу, объяснять, доказывать, что кассета фальшивая, добыта неизвестно откуда, не может быть предметом официального обсуждения, совершенно бесполезно. Что по закону, фактически обвиняя меня, все они трое становятся соучастниками преступления.

И вдруг до меня, как сквозь вату, доходит голос президента:

— Впрочем, если вы напишете заявление об уходе, я распоряжусь, чтобы по телевизионным каналам трансляцию пленки прекратили.

А вот это уже был элементарный шантаж, откровенный и неприкрытый. Я молчал и смотрел на президента, краем глаза заметил, что Примаков и Путин с интересом наблюдают за мной: Путин — жестко, с неприятной ухмылкой, Примаков — сочувственно.

Итак, первая фраза президента прозвучала, вызвав в душе некий холод, но я молчу, жду, что будет дальше.

— В такой ситуации я работать с вами не намерен, — вновь произнес президент, — и не буду…

Я молчу, президент тоже замолчал.

— Борис Николаевич, вы знаете, кто собирается меня увольнять? — сказал я. — Коррупционеры. Те, кто проходят по делу «Мабетекса». — Я назвал несколько наиболее громких фамилий, фигурирующих в этом деле. — Скорее всего, это их работа.

— Нет, я с вами работать не буду, — упрямо повторил Ельцин.

Понимая, что я могу перехватить инициативу, в разговор включился Путин.

— Мы провели экспертизу, — сказал он, обращаясь к президенту, — кассета подлинная.

Не может того быть! Я даже растерялся от неожиданности. Как может быть подлинным то, чего никогда не было. Но больше поразило даже другое: ведь экспертизы проводятся в рамках уголовного дела… Но дела-то никакого нет. Уж Путин-то, будучи юристом, такие элементарные вещи должен был знать.

— Тут есть еще и финансовые злоупотребления, — добавил Ельцин.

Мне вдруг стало очень больно: я не то чтобы присвоить чей-нибудь рубль — я даже пачку скрепок не мог позволить себе унести с работы; если у меня их не было, то просил жену сходить в магазин. И вдруг такое несправедливое обвинение, удар под дых. Я почувствовал, что у меня даже голос дрогнул от возмущения и неверия в то, что я услышал:

— Борис Николаевич, я никогда не совершал никаких финансовых злоупотреблений. Ни-ко-гда. Можете это проверить где угодно!

В разговор включился Примаков. Он говорил мягко, без нажима. Понимая всю подоплеку этой ситуации, он сочувствовал мне. Но он также понимал и другое: его пригласили для участия в этом разговоре специально, чтобы в будущем связать ему тем самым руки, не позволить встать на мою сторону.

Что меня больше всего удивило в этом разговоре? Не кассета. Фальшивка — она и есть фальшивка. Другое. Во-первых, игнорирование правовой стороны дела. Во-вторых, неуважительное отношение к Совету Федерации, его решению. Ведь вся эта разборка происходила на следующий день после его заседания, как противодействие тому, что уже случилось. В-третьих: нежелание «семьи» — людей, действующих за спиной президента, манипулирующих им, — дать мне возможность переговорить с ним один на один. Для этого и были подключены Примаков и Путин. Хотя я готовился к беседе наедине.

— Надо написать новое заявление об отставке, — безапелляционно объявил Ельцин.

И чем же его мотивировать? Ведь Совет Федерации только что принял решение.

Пусть это вас не заботит. Пройдет месяц… на следующем своем заседании они рассмотрят новое заявление…

Но это же неуважение к Совету Федерации.

Ельцин в ответ только хмыкнул. Понятно, где он видит этот Совет Федерации. В комнате повисло тяжелое молчание. Решать надо было немедленно… Ясно было одно: любым путем необходимо выиграть время. Но как? Сейчас главным для меня было мнение лишь Примакова. Я всегда относился к этому человеку с огромным уважением, прислушивался к его советам. Что он скажет теперь? Но раз он находится здесь, то понятно что. И он сказал:

— Юрий Ильич, надо уйти. Ради интересов прокуратуры. Да и ради своих собственных интересов.

Да, нужно обязательно выиграть время. Это необходимо как воздух. Уже запланирован визит в Москву швейцарского Генпрокурора Карлы день Понте. Ее приезд наверняка позволит открыть в деле о кремлевских коррупционерах многие закрытые карты. Во всяком случае, я на это очень надеюсь. Да и вообще, нужно довести расследование по «Мабетексу» до такой стадии, когда это дело уже «развалить» будет невозможно.

— Хорошо, заявление я напишу. Следующее заседание Совета Федерации запланировано на 6 апреля. Если я напишу заявление сейчас, то произойдет утечка информации, прокуратура за это время просто развалится… — Я почувствовал тяжелый, непонимающий взгляд президента и пояснил свою мысль: — Я напишу заявление сейчас, но дату поставлю апрельскую, 5 апреля — самый канун заседания Совета Федерации.

— Ладно, датируйте 5 апреля, — согласился президент.

Ход был правильный. Если бы я не написал заявление, то против меня наверняка были бы приняты резкие меры, вплоть до физического устранения — от киллерского выстрела до наезда на мою машину какого-нибудь огромного, груженного кирпичами грузовика, — эти методы освоены в совершенстве…

Так с 18 марта по 5 апреля я получил возможность действовать, довести до конца начатые дела, продвинуть вперед историю с «Мабетексом». В конце концов, люди должны знать, какое беззаконие творится на кремлевских холмах и как обходятся с теми, кто пытается этому противостоять.

Вялым движением президент подтолкнул в мою сторону чистый лист бумаги. Я уже достал из бокового кармана пиджака ручку, как внезапно лицо президента стало каким-то серым, он схватился за сердце, медленно приподнял другую руку, поморщился. Хрипло и тяжело дыша, он вышел из комнаты. Лица Примакова и Путина напряглись.

Минут через десять, потирая на предплечье место инъекции какого-то стимулятора, Ельцин вернулся и грузно опустился в кресло.

Я молча написал заявление и протянул его президенту. Примаков и Путин облегченно вздохнули.

Выйдя из больничного корпуса на улицу, я хотел было сразу сесть в машину и уехать — слишком уж муторно и противно мне было — но Примаков задержал меня:

— Юрий Ильич, вы знаете, я скоро тоже уйду. Работать уже не могу. Как только тронут моих замов — сразу уйду…

На душе стало немного легче. Создалось впечатление, что этими словами Примаков как бы пытался сгладить ситуацию, оправдаться. Я понимал, насколько ему неприятно — ведь он попал меж двух огней, — но должность его не позволяла сказать то, что он хотел сказать.

Выходит, и премьер тоже чувствует, как над его головой сгущаются тучи и плетется липкая паутина. Я молча пожал ему руку, сел в машину и поехал на работу, на Большую Дмитровку.

Я нашел в себе силы как ни в чем не бывало начать трудовой день. Я старался держаться, старался не подавать виду, что мне тяжело. Один Бог знает, чего мне это стоило!

Конечно, все были в курсе того, что произошло, многие видели ночью по телевизору скандальную видеопленку. Было очень тяжело… Ловить на себе косые взгляды и не иметь возможности объяснить, что все это ложь. И все же, при всей мерзости показанного, пленка эта имела один немаловажный для меня положительный момент: благодаря ей я прозрел, я по-настоящему увидел, кто есть кто среди тех, кто еще несколько дней назад называл себя моим другом. Я видел, как кое-кто из высокопоставленных особ, которые раньше первыми спешили поздороваться со мной, подобострастно улыбнуться, сейчас, проходя в полуметре от меня, совершенно меня не замечает. Видимо, считают — со мною покончено.

Но было и другое отношение, причем совершенно для меня неожиданное. Так, в прокуратуре меня поддержали в основном рядовые сотрудники, с которыми я и знаком-то толком не был. Они меня подбадривали, когда я заходил в кабинеты, угощали — кто чаем, кто бутербродом, — и это было очень трогательно. А вот некоторые заместители мои — те самые, которых я лично назначил на эти места, которым повесил на погоны большие генеральские звезды, — все усилия бросили на спасение своих должностей, забыв, как выяснилось позднее, и о чести, и о совести. Справедливости ради — не все. Активно поддержал меня Михаил Катышев — один из лучших следователей России, принципиальнейший, хотя и жесткий человек. Он сразу сказал, что во всю эту гадость, которая развернулась вокруг меня, не верит, что понимает, кто и что за всем этим стоит. Что, как и прежде, что бы ни случилось, он будет меня поддерживать. Думаю, Катышев уже тогда отчетливо понимал, каким боком может выйти ему эта принципиальность. Так оно и оказалось: вскоре его от работы в Генпрокуратуре отстранили. С молчаливым сочувствием ко мне относились тогда Владимир Давыдов, Василий Колмогоров, Сабир Кехлеров…

Глава 2

«МАБЕТЕКС»: КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

Конверт из Швейцарии

Когда я пришел в Генпрокуратуру, то понял: если буду разбрасываться, хвататься за одно, другое, третье, как это довольно часто бывает у только что назначенных руководителей, работа просто-напросто съест меня. Надо было выбирать что-то главное, все остальное этому главному подчинить, распределить: это во второй ряд, это — в третий, это — в четвертый и так далее…

Я определил два основных направления в борьбе с преступностью: коррупцию и заказные убийства.

Примерно так же я размышлял и над схемой моих будущих международных контактов и поездок: мне очень не хотелось, чтобы поездки эти оказались впоследствии сумбурными и мало приносящими пользы. Как я понимал, одной из главных задач, стоявших перед Генеральной прокуратурой на тот момент (да и сейчас, впрочем), должна была стать тесно примыкающая к теме коррупции борьба с отмыванием доходов, добытых преступным путем, за счет вывоза капиталов из России.

Почему именно эту задачу я поставил для себя в ряду первоочередных, надеюсь, объяснять подробно не надо. Начиная с середины 90-х каждый год из страны происходит «утечка» колоссальных сумм, исчисляемых миллиардами долларов США. Это наши отечественные коррупционеры и махинаторы разного масштаба и пошиба при помощи всевозможных ухищрений — так, на «черный день», не выплачивая налоги и в обход законодательства, — перемещают за границу полученные жульническим путем деньги. Но это еще полбеды. Ведь деньги эти, уже «отмытые», иными словами — легализованные, как правило, в Россию уже никогда не возвращаются, а остаются в зарубежных банках, принося доход не нашей стране, а США, Швейцарии или каким-нибудь далеким Каймановым островам.

А в это время на тысячах российских предприятий и учреждений месяцами задерживается зарплата — нет денег. А тут еще подкатывает срок выплат зарубежных кредитов… И государству, чтобы выплатить набежавшие проценты, остается лишь «ужимать» всех остальных своих законопослушных граждан, отказывая им в повышении заслуженных пенсий, пособий, зарплат… Вернись эти потерянные для России капиталы обратно, и многих проблем, стоящих сегодня перед нашей страной, думаю, просто бы не существовало.

Анализ ситуации привел меня к выводу, что борьбу за возвращение нелегально вывезенных из России капиталов мы должны начинать со знакомства с офшорами, куда из-за их исключительно льготной налоговой политики в основном и стекались из России «грязные» доллары и фунты. Поэтому, для того чтобы на месте разобраться в конкретной ситуации, познакомиться и скоординировать наши действия с руководителями правоохранительных структур интересующих нас офшоров, я запланировал для себя и других работников Генпрокуратуры поездки на Кипр и в целый ряд других далеких и близких нам государств. Стояла в этом списке и Швейцария.

Вы спросите: при чем здесь Швейцария и офшор? Объяснение очень простое. Конечно, таких же налоговых льгот, как офшоры, Швейцария не дает. Но существует миф о том, что сверхпрочная тайна швейцарских банков соблюдается свято и незыблемо, причем должен сказать, что в принципе это соответствует истине. Банковская система этой страны престижна, она имеет многовековые историю и традиции. Вот поэтому-то многие наши бизнесмены, коммерсанты и высокопоставленные чиновники и стремятся поместить в банки Цюриха и других городов Швейцарии свои капиталы, открывая там многомиллионные валютные счета.

Занося Швейцарию в наш список, я исходил из того, что эта страна, по сути, тот же офшор. Здесь, на берегах Женевского озера, действует правовой режим, который позволяет любому желающему без проблем открывать счета, создавать финансовые структуры. Там легко проводятся финансовые операции, нет привычного для нас финансового контроля и проверок: откуда в банк поступили деньги и куда они будут впоследствии переведены. С другой стороны, Швейцария известна и тем, что ее правоохранительные органы не выполняют отдельные виды международных поручений. К примеру, если нарушение было связано с невыполнением налоговых законов, то Швейцария даже не будет рассматривать это международное поручение.

Поэтому планирование моей поездки в эту маленькую горную страну было для российской Генпрокуратуры вполне осознанным шагом, направленным на установление контактов со швейцарской правоохранительной системой.

* * *

В сентябре 1997 года я начал готовиться к поездке. Активно помогал нам в этом тогдашний посол России в Швейцарии Андрей Степанов. Помимо «утряски» визовых и прочих чисто технических проблем он предоставил нам ночлег в посольском здании, много помогал советами как человек, довольно долго проживший в этой стране и хорошо знавший все тонкости ее обычаев и культуры. Правда, впоследствии, когда выяснилось, что его дочь является сотрудницей одной из структур «Мабетекса», отношение посла к приезжавшим в Швейцарию работникам Генеральной прокуратуры стало не столь любезным.

Первая моя поездка в Швейцарию была больше ознакомительной, чем деловой. Наша маленькая делегация состояла из трех работников прокуратуры. Кроме меня в нее входили прокурор Свердловской области Владислав Туйков и начальник одного из управлений Генеральной прокуратуры Георгий Смирнов. Как помню, швейцарцы встретили нас достаточно настороженно, и поначалу дальше каких-то официальных, казенных фраз разговор не шел. Они присматривались к нам, мы к ним, шло естественное «прощупывание» друг друга.

Тем не менее нам удалось познакомиться практически со всеми ключевыми фигурами швейцарской прокуратуры: с прокурором кантона Женева Бернаром Бертосса, прокурором кантона Тичино (со столицей в городе Лугано, где до сих пор находится штаб-квартира «Мабетекса») Жаком Дюкри, со следователем Даниэлем Дево и, конечно же, с госпожой Карлой дель Понте, Генеральным прокурором Швейцарии. Каждый из них впоследствии сыграет очень важную роль в начатом нами совместном расследовании.

Забегая вперед, могу сказать, что поездка наша в общем получилась очень удачной. Потихонечку лед отчужденности растаял, и в итоге нам удалось для столь короткого визита (он длился всего три дня) сделать довольно много: мы обсудили идею совместного меморандума, договорились о создании двусторонней рабочей группы по борьбе с отмыванием преступных доходов, с организованной преступностью и коррупцией. Важным было принятое нами решение о регулярном обмене информацией, о координировании совместных действий. Ну а для того, чтобы отношения между прокуратурами наших стран развивались по восходящей, на весну 1998 года был запланирован приезд в Россию госпожи дель Понте.

Вернувшись домой, мы обсудили итоги поездки и признали «швейцарское направление» для дальнейшей работы очень перспективным. Поэтому абсолютно естественным было наше желание и стремление не ударить в грязь лицом, когда в мае 1998 года Карла дель Понте посетила с ответным визитом Москву.

Швейцарцев мы принимали широко, по-русски. Была подготовлена прекрасная культурная программа, включавшая посещение спектакля в Большом театре, музеев и церквей Кремля, Третьяковской галереи. Не меньшее впечатление на гостей произвели и изыски традиционной русской кухни, которые они отведали под чарующие напевы цыганского ансамбля в одном из банкетных залов «Метрополя».

Но самое главное — столь же плодотворной оказалась и деловая часть наших переговоров. Как и планировалось, 23 апреля 1998 года мы подписали предусматривающий многостороннее сотрудничество меморандум, договорились не только об обязательстве выполнения международных поручений, но и о регулярном обмене оперативной информацией. К концу переговоров мне было очень приятно констатировать, что между российской и швейцарской прокуратурами был установлен самый настоящий режим взаимного доверия.

В последний день визита, когда мы находились в моем кабинете в Генпрокуратуре, Карла вдруг отозвала меня в сторонку и сказала:

— Господин Скуратов, у меня есть документы, свидетельствующие о коррупции в высших эшелонах российской власти. Вы будете работать с этими материалами?

Даже сегодня я отчетливо помню ее внимательный, изучающий меня взгляд. Много раз, позднее, уже зная, чем все это для меня закончилось, я задавал себе вопрос: «Правильно ли я тогда поступил? Нужно ли было мне ввязываться в эту историю?». И приходил к единственному выводу, что, несмотря даже на врожденный инстинкт самосохранения, по-иному поступить я просто не смог бы. Не позволили бы ни воспитание, ни уважение к тем понятиям законности, которые вложили в меня институтские учителя, ни весь мой последующий опыт прокурорского работника. Скажи я «нет» — и, уверен, меня впоследствии просто заела бы совесть.

Но тогда таких мыслей у меня в голове еще не было. Конечно, я чувствовал в тот момент, что сейчас должно произойти что-то неординарное и что та тайна, которую я могу через мгновение узнать, возможно, еще доставит мне массу хлопот. Я также понимал, что сейчас от моего ответа зависит и будущая доверительность наших отношений: не оправдай я ожиданий швейцарского Генерального прокурора, хрупкое доверие, завоеванное за время двух наших встреч, в одно мгновение рухнет. Поэтому я сказал то, что, наверное, сказал бы любой находившийся на моем месте работник правоохранительных органов:

— Госпожа дель Понте, у нас перед законом равны все. Я должен посмотреть эти документы, и, если там есть состав преступления, я буду с ними работать, о ком бы ни шла в них речь. Это мое глубокое убеждение.

Но… ничего не произошло, тайна в этот день не открылась. Просто пытливый взгляд Карлы дель Понте сменился легкой улыбкой. Вполне удовлетворенная, как мне показалось, моим дипломатическим ответом, она сказала:

— Хорошо, тогда я вышлю вам эти документы чуть позже. Но имейте в виду, что речь идет о людях, очень близких к вашему президенту.

Швейцарцы уехали, и, честно говоря, я уже начал забывать об этом мимолетном разговоре. Но через несколько месяцев, в конце августа, у меня в кабинете раздался международный звонок. Звонила Карла…

Здесь я хочу сделать маленькое отступление и рассказать, как мы с Карлой дель Понте общались. В свое время по делам работы мне пришлось провести несколько месяцев в Германии. Там я вспомнил уже порядком подзабытый со школьной и институтской скамей немецкий язык и с тех пор старался держать его хотя бы на таком, далеком от совершенства, но вполне сносном уровне. Конечно, во время официальных мероприятий, как и предполагал протокол, нас с госпожой дель Понте обслуживал высококвалифицированный переводчик. Но как только «официоз» заканчивался, мы без особого труда общались с Карлой, опираясь уже только на свои языковые силы. Могу сказать, что мне самому было приятно, что я вполне мог поддержать беседу на разные бытовые темы с прекрасно образованной и блестяще знающей, кажется, четыре или пять языков дель Понте, не прибегая к услугам переводчика.

Телефонный разговор мы вели по-немецки, без переводчика, сохранив тем самым его конфиденциальность. В самом начале беседы госпожа дель Понте еще раз спросила, готов ли я принять имеющиеся у нее документы и работать с ними? Услышав мой положительный ответ, она вновь предупредила, что затрагиваемые в документах лица занимают значительное положение в российской иерархии. После этого она спросила, как лучше, учитывая строгую конфиденциальность информации, переслать эти бумаги в Россию. Мы решили, что лучше всего выслать их почтой. Но не простой, а дипломатической. И не через российское посольство, где могут произойти «утечки», а через швейцарское посольство в Москве. Послом Швейцарии тогда был господин Бюхер, человек очень осторожный и поначалу относившийся ко мне с предосторожностью. Но, поняв вскоре, что мои отношения с Карлой дель Понте складываются вполне доверительно, также стал относиться ко мне с доверием.

Через неделю после телефонного разговора с Карлой раздался звонок из швейцарского посольства, и сотрудник миссии сказал, что посол Бюхер хотел бы нанести мне визит в Генеральную прокуратуру. Все знали, что отношения с Генеральной прокуратурой Швейцарии у нас на взлете, послы других стран также не раз бывали гостями в нашем здании, и поэтому приезд посла Швейцарии ни у кого не вызвал ни малейшего подозрения.

Войдя ко мне в кабинет, господин Бюхер положил на середину стола запечатанный сургучом пакет…

Мы посидели немного, попили кофе. Затем посол откланялся и ушел, а я вскрыл конверт.

К тому времени я уже предполагал, что фамилии там могут быть достаточно серьезные. Но такие!!! Я даже предположить не мог, до какой степени солидные имена окажутся в этих документах.

Позже я много раз думал: вот не открой я конверт, и все в жизни было бы по-другому…

В конверте лежали всего два документа, два полицейских отчета. В обоих говорилось о фактах коррупции в высших эшелонах российской власти. В первом речь шла о швейцарской строительной фирме «Мабетекс», в другом — о фирме под названием «Мерката Трейдинг». Кстати, сами названия «Мабетекс» и тем более «Мерката Трейдинг» ничего мне тогда еще не говорили. Это сейчас их знает не только вся Россия, но и, пожалуй, весь мир. Итак, в первом документе назывались имена высокопоставленных кремлевских чиновников, прежде всего начальника Управления делами президента Павла Бородина, а также едва ли не всех его заместителей: Люлькина, первого зама Савченко, Козелько и еще целого ряда высокопоставленных чиновников. Во втором — тесно связанного с Бородиным некоего Виктора Столповских…

Деликатное дело

Зная Бородина и его очень тесные, практически дружеские отношения с президентом, я сразу подумал, что глава Управления делами, прикрываясь близостью к Ельцину и своею собственной властью, судя по всему, решает свои вопросы без оглядки на закон. Но тогда у меня и в мыслях еще не было, что и сам президент окажется причастным к вскрывшимся в Кремле махинациям. Тогда мне казалось, что Ельцин по складу своего характера никогда не пойдет ни на какие сомнительные дела.

После ознакомления с документами я взял для себя недельную паузу, размышляя: что же делать дальше?

Ситуация для меня складывалась очень сложно. С одной стороны, я дал обещание швейцарцам, они поверили в меня, поверили в то, что в России после 70 с лишним лет авторитаризма закон наконец-то может быть равным для всех. Как бы я выглядел перед ними и перед своей совестью, если бы не выполнил это обещание? Швейцарцы, кроме того, полагая, что это теперь наше общее дело, попросили меня собрать по этим двум фирмам информацию и для своей собственной дальнейшей работы, и я обещал им это сделать.

С другой стороны, была бы в России, что называется, «нормальная правовая ситуация», работал бы президент Ельцин действительно так, как и полагается президенту, — активно и решительно, а не проводил по полгода на больничной койке, уважал бы Закон с большой буквы, а не «крутил» им как хотел, я попросил бы его помочь мне создать полноценную российско-швейцарскую группу следователей, которая раскрутила бы это дело в полном объеме.

К сожалению, рассчитывать на такую поддержку я не мог.

Прошла неделя тяжелых раздумий, и я принял твердое и окончательное решение: надо начинать расследование. И если оно подтвердит самые худшие мои опасения, возбуждать против коррумпированных кремлевских чиновников уголовное дело.

Генеральный прокурор уже по своему положению не может один заниматься следствием. Каким бы оно ни было интересным и важным, у Генпрокурора всегда есть масса других дел, его задача — руководить, направлять, контролировать. Нужен был человек, которому я мог доверять абсолютно. Из множества своих сотрудников мне нужно было выбрать человека честного и высокопрофессионального, который скрытно и без особого шума смог бы взяться за это дело и провести предварительное расследование.

Вначале я решил отдать швейцарские документы Михаилу Катышеву, одному из наших наиболее принципиальных работников, моему заместителю по следствию. Я знал его давно, доверял как себе, да и дела такого рода были полностью в его компетенции. Единственное, что меня останавливало, — это то, что сам Катышев тогда был под плотным «колпаком» у власти. По нашей терминологии, его усиленно «прессовали», пытаясь любыми способами подставить, дискредитировать. Тогдашний премьер Черномырдин лично просил убрать его с работы, настолько он «достал» правительство, олигархов и администрацию президента. Премьер был сильно встревожен его расследованием по Национальному резервному банку, где фигурантами проходили Александр Лебедев, один из руководителей Национального резервного банка, и Андрей Костин, председатель правления Внешторгбанка России. Еще больший гнев премьер-министра вызвало следствие, начатое Катышевым по первому заместителю министра финансов Андрею Вавилову, который, по нашим данным, был автором и исполнителем многих сомнительных финансовых схем. Черномырдин не без основания предполагал, что во всех этих расследованиях Катышев играет первую скрипку, и был резко против него настроен. Давление на Михаила Борисовича продолжилось и после того, как Черномырдина сменил на его посту Кириенко.

Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что если передам полученные из Швейцарии материалы Катышеву, и его люди начнут заниматься столь деликатной темой, я подставлю его под еще больший удар и его «съедят» окончательно.

Поэтому я вызвал к себе Александра Яковлевича Мыцикова, моего советника, с которым меня связывали добрые отношения еще со студенческих времен. Прокурорский генерал, он много занимался следствием, был когда-то заместителем прокурора Омской области, затем начальником управления в Генпрокуратуре. Пригласив к себе в кабинет, я передал Александру Яковлевичу из рук в руки присланные из Швейцарии документы, предупредил о строгой конфиденциальности дела и попросил провести проверку. Фактически Мыциков стал первым человеком, с которым я поделился полученной мною «горячей» информацией. Я попросил его сразу же засекретить все имеющиеся материалы и запретил показывать их даже техническому персоналу. Правда, о содержании швейцарских документов кроме нас двоих знал еще один человек — переводчица. Но Мыциков достаточно жестко с ней побеседовал, и она обещала никому ничего не рассказывать.

Мы обсудили с Мыциковым ситуацию и возможный ход дела. Я предложил ему:

— Давай начнем с того, что напишем запросы.

Вдвоем мы набросали тексты запросов в МВД, ФСБ, ФСО и еще в целый ряд основных российских структур. Все эти запросы готовились без конкретных фамилий — вместо них на бумаге оставлялось пустое место. Когда же свежеотпечатанный запрос поступал от машинистки, Мыциков сам вписывал в текст нужные фамилии.

Ни из МВД, ни из ФСБ мы ничего конкретного не получили…

Тогда я решил воспользоваться, так сказать, личными, неформальными отношениями. Среди нового руководства ФСБ близких связей у меня ни с кем не было, а вот в МВД я был в хороших отношениях с начальником российского бюро Интерпола Владимиром Овчинским. Напрямую сказать ему о сути дела я, конечно, не мог, поэтому схитрил.

— Владимир Семенович, — сказал я ему, — мне от швейцарцев информация пришла о фирме «Мабетекс». Вроде бы они ее в Интерпол тоже запустить хотят. Не посмотрите, что у вас есть на эту тему?

Владимир Овчинский подошел к моей просьбе также неформально. Презрев обычную в таких случаях бюрократию, он вскоре сообщил мне об одном удивительном случае. В 1997 году некий швейцарский господин по имени Беджет Пакколи, а также его брат Ахрим прилетели на принадлежащем им частном самолете в Россию. Приземлились они на правительственном аэродроме «Внуково-2.» Не проходя никакой таможни, они поехали в город, но были остановлены работниками милиции. У них обнаружили огромную сумму незадекларированных денег — многие тысячи долларов США. Естественно, их сразу же задержали, составили протокол, стали разбираться. Вдруг в районном отделении милиции, куда их доставили, раздался телефонный звонок. Говоривший представился первым заместителем Бородина Савченко. В не терпящей возражений форме он приказал немедленно отпустить обоих Пакколи, причем вместе с деньгами.

— Эти люди работают с Управлением делами президента, — разъяснил он «нерадивым» милиционерам.

Начальник милиции естественно и благоразумно решил для себя, что лучше ему, от греха подальше, с кремлевскими «генералами» не связываться, и сразу же отпустил задержанных на все четыре стороны. По российскому законодательству факт контрабанды валюты должен был быть обязательно запротоколирован, а все материалы дела переданы для проведения расследования с участием таможенников. Ничего этого сделано не было. Материалы быстро и тихо прикрыли, но по чьему-то недосмотру документы о незаконном ввозе денег не уничтожили.

Так эти важнейшие документы оказались в руках Овчинского (а потом и в моих). Было проведено формальное служебное расследование. Стрелочника нашли сразу — какого-то милиционера, которому в свое время приказали закрыть дело. Его «строго» наказали.

Кстати, информацией о задержании Пакколи с большой суммой денег заинтересовались не только мы: на Б. Пакколи пришел официальный запрос также из германского бюро Интерпола, и российское бюро Интерпола так же, как и мне, переслало туда всю имевшуюся у него информацию. Тот факт, что немцы проводили собственное расследование деятельности Пакколи, был нам на руку. Мы очень боялись утечки информации, что, дескать, Генеральная прокуратура «копает» под Кремль. Поэтому, узнав, что материал о валютной контрабанде братьев Пакколи уже «гуляет» по Интерполу, мы без шума взяли его оттуда и приобщили к нашему расследованию.

Проделали мы все это максимально аккуратно и скрытно. И все же, думаю, это был тот самый момент, когда в Кремль ушла первая тревожная информация: кто-то интересуется Пакколи и его компанией.

* * *

Забегу несколько вперед. Не раз позднее меня обвиняли, что дело о «Мабетексе» было возбуждено с серьезным процессуальным нарушением — дескать, не была перед этим проведена так называемая доследственная проверка. Да неправда все это! Уже один наш запрос в российское бюро Интерпола говорит об обратном — формально подтверждается факт проводимой нами доследственной проверки. А ведь мы посылали еще массу запросов в ФСБ, ФСО, МВД и другие интересующие нас организации. Конечно, процессуально я должен был дать письменное указание на ее проведение, написать на официальном бланке: «Провести доследственную проверку в порядке статьи 109 УПК РСФСР». Но, как вы понимаете, в условиях секретности, в которой мы в те дни работали, сделать это было никак нельзя, мы бы сразу себя раскрыли. Тем не менее по характеру всех тех действий, которые мы тогда проводили, это была реальная и полноценная доследственная проверка. К слову, и сам Уголовно-процессуальный кодекс позволяет возбудить уголовное дело и без проведения доследственной проверки. Поэтому нарушения законодательства я здесь не вижу никакого.

* * *

Но вернемся в год 1998-й. Проверка шла, мы рассылали запросы. А я тем временем размышлял над ситуацией. Конечно, какие-то «убойные» факты мы уже имели. Но их явно было недостаточно для возбуждения уголовного дела. Ну, везли братья Пакколи деньги, а что дальше? Есть у нас на руках документы из Швейцарии, а как их проверить? Нужно было что-то еще…

Вскоре мы поняли, что без возбуждения уголовного дела с мертвой точки не сдвинуться. Конечно, нам очень хотелось провести выемку документов в швейцарской штаб-квартире «Мабетекса». Мы подготовили международное поручение, для надежности я послал его в Швейцарию не почтой, а отправил туда Мыцикова. Довез-то он это поручение без проблем, но госпожа дель Понте выполнить нашу просьбу отказалась. Как выяснилось, по швейцарскому законодательству, пока уголовное дело не будет возбуждено здесь, в России, провести какие-то следственные мероприятия в Швейцарии было невозможно.

После того как я получил из-за границы «горячие» документы, время от времени мы с Карлой дель Понте переговаривались по телефону, информируя друг друга о ходе дела. В конце концов мы пришли к выводу, что мне надо снова ехать в Швейцарию: Карла обещала снабдить нас новой информацией, которая могла вдохнуть в притормозившееся расследование свежую струю. Но в организации такой поездки была одна сложность. Спланировать ее надо было так, чтобы не привлечь ничьего внимания. Тем более что, будучи лицом государственным, визиты такого рода я должен был хоть и формально, но в обязательном порядке согласовывать с президентом.

И вновь пришлось пуститься на маленькую хитрость. К тому времени у меня была запланирована официальная поездка в Париж, и я решил совместить одну поездку с другой. Я написал Ельцину бумагу, что собираюсь во Францию, нанести ответный визит недавно приезжавшему в Россию тамошнему Генеральному прокурору, и был без промедления отпущен.

Еще одно небольшое отступление, снова на «телефонную» тему. К тому времени мы с Карлой беседовали по телефону достаточно часто, как минимум пару раз в месяц. Как выяснилось позднее, разговоры эти стали одной из самых моих больших ошибок. Точнее, не сами телефонные беседы, а то, что я не предупредил свою собеседницу о суровых российских реалиях, об «особенностях» российского телефонного общения.

Честно говоря, мне даже было как-то неудобно, стыдно говорить ей о том, что в нашей стране могут прослушиваться телефонные переговоры даже Генерального прокурора. Чтобы не быть голословным, приведу такой пример: беседуя по правительственной, абсолютно закрытой, кодируемой связи, я не раз чувствовал, как в трубке вдруг резко падало напряжение и начиналось непонятное, еле уловимое ухом шуршание — кто-то подсоединился. Несколько раз я говорил об этом Крапивину и Старовойтову, руководителям ФАПСИ и ФСО, но они отнекивались и переводили мой вопрос в шутку. Да что я? Помню, в одном из своих интервью даже премьер-министр Виктор Черномырдин признался, что подозревает, что его телефоны прослушиваются. Более того, как-то в приватной со мной беседе Черномырдин признался, что сам Ельцин, Президент России, опасается того же. Как говорится, выше уже только Бог… Остается только вспомнить тотальную слежку сталинской эпохи и посетовать, что и сегодня мы ушли от нее не на очень далекое расстояние.

Дело осложнялось еще и тем, что даже мы, прокуроры, не знали всех закрытых, по сути, секретных инструкций, в содержание которых был посвящен очень узкий круг людей. А не зная, что в них написано, как с ними бороться?

Главная же проблема состояла в том, что, опять же по законодательству, прокуратура не имела право осуществлять надзор за оперативно-розыскной деятельностью спецслужб. Позднее я сумел добиться весьма существенных поправок к закону, но, не имея мощной поддержки президента и других власть имущих, до конца довести дело не смог. Реально поставить под контроль выходящую за рамки закона деятельность спецслужб при проведении оперативно-технических мероприятий, заставить их отказаться от порочной практики «подслушивать» всех и в любое время без законных на то оснований, к сожалению, мне тогда так и не удалось.

Конечно, я не мог рассказать обо всем этом Карле. Сам я, наученный нашей горькой действительностью, естественно, ничего лишнего ей по телефону не говорил: лишь согласовывал даты, может быть, делал какие-то намеки. Она же, как правило, беседуя по телефону, всю информацию выкладывала как на духу — со всеми фамилиями и фактами, то, о чем открыто говорить было ну никак нельзя.

Воспаление легких скосило меня буквально за пару дней до запланированного в Париж вылета. Врачи потребовали, чтобы я лег в больницу. Никакие мои доводы о том, что мне необходимо уехать, они не принимали: понимаем, дескать, — Париж, Елисейские Поля, Монмартр… Но здоровье-то тоже беречь надо… А у меня в голове и мыслей о Париже нет — одна Швейцария…

Короче, я их все же уломал. Нагрузили меня эскулапы в дорогу всякими препаратами, пилюлями, и я поехал. Остановился в нашем парижском посольстве, нанес ответный визит французскому Генпрокурору Бержелену. Должен был встретиться с находящимся в эмиграции бывшим мэром Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком, но не сложилось. Под конец визита дал несколько интервью и уехал. В общем, как я и предполагал, — обычная поездка.

Пробыв в Париже запланированные три дня, на обратном пути я завернул в Женеву.

Встретить меня Карла сама не смогла, но прислала свой бронированный лимузин. К слову сказать, на тот момент она была единственным охраняемым государственным служащим Швейцарии. Такого бронированного авто и охраны не было даже у швейцарского президента.

Как и в прошлый раз, остановился я в российском посольстве, у Степанова. Помню, беседуя со мной, он, как бы сетуя, промолвил:

— Сколько же денег наших в Швейцарии крутится… Какие темные дела проворачиваются…

Уже позднее, зная многие детали дела «Мабетекса», я понял, что в душе у этого высокого и приятного в общении человека шла нелегкая нравственная борьба. Как патриот, государственник, он, конечно, искренне переживал все то, что творилось с нелегальным вывозом в Швейцарию капиталов из России, говорил об этом с болью. Наверняка он обладал по этому вопросу обширнейшей информацией, но делиться ею со мной, естественно, не собирался. Дочь его, как я уже говорил, работала в компании у Пакколи. Уверен, что Степанов знал о многих его махинациях, завязанных на Кремле. Но ни мне, ни кому бы то ни было еще рассказать об этом не пожелал. Тем не менее я не в претензии. Человек попал в нелегкую житейскую ситуацию. Я чувствовал, что помогал он мне как мог, но откровенного разговора у меня с послом, к сожалению, так и не получилось.

Главный свидетель обвинения

Уже первая встреча с госпожой дель Понте (а было их несколько) показала, что приехал я в Швейцарию отнюдь не напрасно. Не тратя времени, она сразу приступила к цели моего визита.

— Господин Скуратов, — сказала она, как и прежде, пытливо глядя прямо в глаза, — я хотела бы познакомить вас с главным свидетелем по делу «Мабетекса».

Утром следующего дня я встретился в ее кабинете с молодым человеком приятной внешности. Звали его Филипп Туровер.

Первое, что бросилось в глаза, — это хорошие манеры и прекрасное знание русского языка. Как рассказал сам Филипп, родился он в Советском Союзе. Его отец был испанцем — из тех испанских детей, которых в тридцатые годы, спасая от войны, переправили в СССР. Здесь он вырос, стал одним из крупнейших экспертов в области испанского языка и литературы, познакомился с русской женщиной, будущей матерью Филиппа. Кстати, полностью фамилия Туровера звучит как Туровер-Чудинова. Второй частью фамилии он отдал дань уважения своей матери. Ну а странное для русского уха «женское» окончание для Испании вполне допустимо, если учесть, что тройные-десятерные по длине имена обычны для католиков. Удивительно другое. Девичья фамилия супруги Павла Бородина — главного оппонента Туровера — тоже Чудинова. Честно говоря, я был этим совпадением просто поражен. Да, от судьбы действительно не уйдешь: главным обвинителем стал однофамилец…

Отказавшись от российского гражданства, Филипп Туровер в 1983 году уехал в Испанию, на родину отца. Здесь он получил блестящее экономическое и правовое образование, свободно общался на шести языках. Вернулся в Россию, кажется, в начале 90-х годов, работал в Москве представителем известного швейцарского «Banco del Gottardo».

В присутствии Карлы Туровер рассказал мне просто фантастические вещи.

Работая в московском представительстве швейцарского банка, Филипп был в курсе проведения многих финансовых операций. Он стал свидетелем попыток КПСС отрегулировать работу с финансами через счета в различных зарубежных, а также отечественных коммерческих банковских структурах типа «Финист Банка», СБС и других. Коммунисты были уверены, предполагали, что их партия будет жить и работать всегда и при любых условиях, даже в условиях нелегальных, в подполье. Деньги записывались на доверенных лиц.

Уже потом, когда КПСС окончательно разрушилась, кое-кто из этих людей, как я узнал, записанные на них многомиллионные суммы вернуть отказался.

Застал он и период так называемой «первой волны коррупции», известной, к примеру, махинациями с чеками «Урожай», когда «в никуда» исчезли колоссальные деньги, выделенные государством для поддержки сельского хозяйства. Туровер был в курсе всех деталей заключения крайне невыгодного для России договора со швейцарской фирмой «Noga». Документы контракта были составлены так, что именно государство (то есть Россия) выступало в сделке в качестве юридической стороны, что подкрепил своей подписью тогдашний первый вице-премьер Геннадий Кулик.

В результате наша страна была вынуждена отвечать по сделке любым принадлежащим ей имуществом (выставкой музейных картин, самолетами, парусной яхтой…), которое владелец фирмы Noga с маниакальным упорством пытался арестовывать то в одной, то в другой стране.

Ну и конечно, сам «Banco del Gottardo». Популярность этого банка и доверие к нему в России были столь велики, что он даже собирался организовать у себя что-то вроде «Клуба кредиторов российской экономики». Естественно, Туровер был в курсе практически всех проходящих через банк финансовых потоков, большинства проворачиваемых этим банком в России дел.

Но главное состояло в том, что Филипп Туровер отличался необыкновенной скрупулезностью, чрезвычайной дотошностью и экстраординарной педантичностью. Он делал копии едва ли не всех проходящих через него финансовых документов. Собранный им за годы работы в Banco del Gottardo уникальный по своей значимости и величине архив занимал несколько десятков битком набитых папками объемистых коробок. Именно этот архив и стал основой для проведенного швейцарцами полицейского расследования, результаты которого Карла дель Понте и выслала в адрес российской Генеральной прокуратуры.

* * *

Не вдаваясь в детали, Туровер рассказал мне, как действует механизм мошенничества. Схема была классической. При заключении подрядов на реконструкцию Кремля «Мабетекс», возглавляемый Беджетом Пакколи, намеренно завышал объемы работ и их общую стоимость. Договор подписывался без предварительно составленной сметы. После этого «Мабетекс» нанимал субподрядчиков, выплачивая им намного меньше зафиксированных на бумаге цифр. Затем производился так называемый «откат». Дельта — разница между реальной стоимостью проделанной работы и той, что записана в документе, — делилась, и солидная ее часть возвращалась тем, кто в свое время обеспечил Пакколи эти супервыгодные подряды. Причем обеспечены они были «Мабетексу» практически без обычного в таких случаях конкурса-тендера, то есть вне конкуренции.

Любая стройка — хороший способ украсть деньги. А реконструкция Кремля — это была очень большая стройка. Как поведал Туровер, руководитель секции русских клиентов «Banco del Gottardo» Франко Фенини рассказал ему, что сам видел, как перед очередным отъездом в Москву Беджет Пакколи брал с собой огромное количество наличных денег и драгоценностей, которые впоследствии передавал в Управлении делами Президента «нужным людям». Были и другие факты…

Я был потрясен услышанным. Одно было абсолютно ясно: дело можно двигать вперед — оно того стоит. Но рассказ Туровера, пусть и чрезвычайно интересный, являлся на тот момент не более чем просто рассказом, так сказать, светской беседой. Как превратить его в документ, который можно подшить к делу?

Не особо надеясь на успех, я спросил у Филиппа:

— Как часто вы бываете в Москве?

Тот ответил, что регулярно и проводит там иногда довольно длительное время.

— Готовы ли вы прийти к нам в Генеральную прокуратуру и дать официальные свидетельские показания, причем по всей форме, с предупреждением об ответственности за дачу ложных показаний?

Не знаю, возможно Туровер мысленно уже давно ждал этого вопроса, потому что ответил на него он практически не раздумывая, быстро и недвусмысленно:

— Да, я готов.

Я поблагодарил его за сотрудничество, оставил свои телефоны. Мы договорились, что уже на следующей неделе он приедет в Москву и сразу же встретится со мной и Мыциковым.

Туровер ушел, а мы с Карлой обсудили еще некоторые моменты. Один из них был технический, но очень для меня важный: как мы будем обмениваться информацией и прокурорскими запросами по интересующим нас обоих вопросам?

Надо сказать, что по приезде в Женеву я сразу почувствовал, что посла Степанова моя странная «женевская остановка» сильно заинтриговала. Но я решил, что будет правильнее в курс дела его не вводить. Где-то я, может быть, не доверял ему, но скорее меня беспокоил другой, связанный с нашим российским посольством вопрос. Дело в том, что многие запросы — по уже упоминавшемуся Александру Лебедеву, Владимиру Потанину — отправлялись дипломатической почтой. Наша швейцарская миссия небольшая, и естественно, в самом посольстве запросы эти видели и читали многие, если не все. Буквально уже на следующий день следовал звонок в Россию, и о содержании письма становилось известно его непосредственному «герою». Не хочу обижать огульно всех сотрудников российского посольства в Швейцарии: бесспорно, там работало и работает много честных людей, которые искренне согласились бы помочь мне. Но мы с госпожой дель Понте все же не хотели рисковать и поэтому решили перейти к прямому обмену информацией, через собственных курьеров — из рук в руки.

Напоследок моя собеседница передала мне еще несколько интересных документов по «Мабетексу», и мы расстались. Я вернулся в посольство и стал готовиться к отъезду домой.

Ближе к вечеру дель Понте, видимо, желая хоть как-то скрасить мои тягостные ощущения от информации, полученной от нее и Туровера, прислала за мной свой автомобиль, и я получил возможность немного отдохнуть, совершив небольшую экскурсию в Альпы. То ли от нервного перевозбуждения, то ли от чистого горного воздуха, но именно в этот вечер я почувствовал, что мучившая до поездки болезнь меня уже больше не беспокоит.

На следующее утро, полностью удовлетворенный результатами поездки, я вылетел в Москву.

Туровер не обманул меня. Ровно через неделю он позвонил в прокуратуру. Я немедленно вызвал к себе Мыцикова. Мы назначили время, и Филипп с немецкой пунктуальностью, не опоздав ни на минуту, пришел к нам. Мыциков по всей форме официально допросил его и оформил беседу протоколом. Мы договорились с Туровером общаться и дальше, поскольку этот чрезвычайно информированный во всех отношениях человек был для нашего следствия очень полезен: несколько раз он подсказывал нам выходы из кажущихся в тот момент тупиковыми ситуаций.

«Banco del Gottardo» был в центре многих событий, происходящих в последние годы в России, на него были завязаны наши многочисленные коммерческие и финансовые структуры. Популярность банка, как я уже говорил, была очень велика. В качестве сотрудника банка Туроверу приходилось общаться со многими клиентами. Из-за русского происхождения его считали «своим», его знали, ему доверяли.

Беджет Пакколи держал в «Banco del Gottardo» свои деньги, проводил через него финансовые трансакции. В этом же банке открывали счета и многие российские высокопоставленные чиновники — их насчитывалось не менее ста человек.

Почему же Туровер решил «сдать» швейцарской прокуратуре едва ли не весь российский истеблишмент? Дело здесь запутанное и темное. Как я понял, другой сотрудник «Banco del Gottardo», Франко Фенини, который также давал показания швейцарской прокуратуре и даже какое-то время находился под арестом, рассорился с Филиппом из-за денег. Дело в том, что и Фенини, и Туровер отвечали в банке за российское направление. Но Туровер был, как говорится, ближе к деньгам: со стороны банка он участвовал во многих финансовых операциях россиян и получал за это неплохие проценты. На каком-то этапе Фенини почувствовал себя обделенным и начал Туровера шантажировать. Это послужило, так сказать, отправным толчком. Туровер подал против Фенини иск и, чтобы получить в этой борьбе какие-то преимущества и выиграть дело, начал активно сотрудничать со швейцарской прокуратурой.

Почему Туровер делал копии со всех проходящих через него более-менее интересных документов? Тоже вопрос, как говорится, на засыпку. Может, хобби у него было такое, может, еще чего — в душу-то не залезешь. В недрах наших правоохранительных органов было и другое, не лишенное логики объяснение: Туровер, дескать, выполнял задания спецслужб западных стран и именно по их указанию и собирал компромат на высокопоставленных российских чиновников. И что вся эта заваруха, начавшаяся с Беджета Пакколи и его «Мабетекса» и перекинувшаяся впоследствии на Бородина и иже с ним, не что иное, как блестящая операция западных спецслужб по дискредитации и без того подорванного в глазах мирового сообщества имиджа российских руководителей.

Так это или нет — не знаю. Но бесспорно, российские чиновники дали все основания для того, чтобы ими занялись правоохранительные органы, как отечественные, так и зарубежные. Что же касается Филиппа Туровер-Чудинова, то он — личность своеобразная и неординарная. В нем уживались как талант, так и авантюризм, широта — и мелочность: он мог прогулять большие деньги в ресторане и одновременно не платить месяцами за квартиру.

Правильно ли будет сказать, что именно Туровер положил начало делу «Мабетекса»? Наверное, нет. Даже из тех, самых первых присланных из Швейцарии материалов следует, что полиция Германии и Швейцарии, а также налоговая гвардия Италии уже давно следили за Беджетом Пакколи, подозревая его в отмывании денег. Они взяли его «на контроль» и до поры до времени не трогали его.

Здесь надо учесть, что психология западноевропейского гражданина, в частности швейцарца, коренным образом отличается от психологии россиянина и его менталитета. Закон там не просто уважают, он возведен до уровня какого-то фетиша. К примеру, я бы не посоветовал вам после одиннадцати вечера шуметь даже в собственной квартире. Соседи не придут, как у нас, предупреждать и ругаться, а с ходу вызовут полицию. Швейцарец считает своим долгом, если увидит неправильно припаркованную машину, сразу же доложить об этом нарушении в полицию. Стоит ли говорить, что люди там никогда не переходят дорогу на красный свет светофора…

Поэтому, когда через банковские счета Пакколи вдруг пошли огромные обороты денег, им сразу же заинтересовались в местной полиции — откуда дровишки-то? Пакколи не арестовали, но где-то в своих блокнотах «галочку» поставили: дескать, что-то тут не так, надо разобраться. Начали проводиться чисто профилактические мероприятия, следили потихонечку, отслеживали. А тут и Туровер со своим архивом поспел к месту. Конечно, в архиве Туровера хранились документы и на других россиян. Но на их фоне управляющий делами российского президента Павел Бородин бесспорно выделялся — и близостью к Кремлю, и масштабом проворачиваемых сделок.

Еще один интересный вопрос: почему швейцарская прокуратура вдруг воспылала таким вниманием к России и нашим, в общем-то, внутренним проблемам — мошенничеству, коррупции?

Оказывается, с точки зрения Швейцарии, проблемы эти не только российские. По большому счету до нас им дела нет. Швейцария — страна чрезвычайно прагматичная и в первую очередь защищает свои собственные интересы. Денег в швейцарских банках более чем достаточно. И будет там на 5–10 российских миллиардов долларов больше или меньше — роли особой не играет, эти суммы для Швейцарии, одной из богатейших стран мира, не принципиальны.

Я спросил у Карлы дель Понте, не волнует ли ее тот факт, что раскрывая «русские» счета, они рискуют потерять тысячи потенциальных клиентов?

Ответ ее был очень прост: все это не имеет значения — главное, чтобы деньги, хранящиеся в наших банках, не были грязными.

Да, швейцарцы в какой-то степени теряют свой веками складывавшийся имидж, испаряется миф, что швейцарские банки самые надежные и тайну своих клиентов не выдают. Но сегодня они четко понимают: не делай они этого — и будущее их страны, их детей незавидно.

Сначала в страну приходят и оседают большие деньги сомнительного происхождения. Что последует дальше? После этого человек, у которого в банке на счету появились эти деньги, решает, что неплохо было бы за ними приехать и даже слегка потратить: он пытается легализоваться, то есть купить в Швейцарии недвижимость. Но по закону иностранец не имеет права купить здесь землю или дом. Тогда он начинает договариваться о фиктивном оформлении недвижимости на какого-то подставного швейцарца. Потом, если это получается, иностранцу уже хочется получить гражданство или вид на жительство. Это сложно, и он начинает давать взятки.

С этого момента начинается постепенное развращение и коррумпирование швейцарского государственного аппарата, его чиновников — явление для законопослушной страны чрезвычайно опасное.

Купив за деньги и недвижимость, и гражданство, владелец денег наконец-то переезжает в Швейцарию на постоянное жительство. Причем отнюдь не один. За ним наверняка потянутся его компаньоны, другие члены мафиозных групп. Сначала, как в случае с «Мабетексом», это владельцы грязных денег от строительных подрядов. Потом это будут люди, «заработавшие» грязные деньги на наркотиках, игорном бизнесе, торговле оружием.

Причем Россией здесь не ограничится. Следом за нашими деньгами в маленькую Швейцарию потекут грязные деньги с Украины, из Китая и так далее — список может быть сколь угодно длинным. Точно так же вслед за деньгами приедут их хозяева — бандиты. И вот все эти «бизнесмены» начнут делить новый для них рынок: давать взятки, вкладывать свои деньги в легальный бизнес, в недвижимость, пытаясь отмыть их. Начнутся разборки, убийства…

Стань этот весьма недалекий от фантастики сценарий реальностью — и из добропорядочного, процветающего бюргерского государства Швейцария превратится в проблемную страну, зараженную вирусом коррупции, мафии и террора.

Какой же порядочный человек после этого доверится их банкам? И вообще, нужна ли такая атмосфера самим швейцарцам?

Именно поэтому Швейцария так упорно боролась с казавшимся ей преступником россиянином Сергеем Михайловым, закрывая ему въезд в страну. Именно поэтому, увидев, какие обороты с Россией имеет «Мабетекс», а также уровень российских чиновников, замешанных в его махинациях, швейцарская прокуратура всполошилась. Она начала скрупулезно фиксировать, кто приезжал к Пакколи, кто заходил в «Мабетекс». Более того, швейцарская прокуратура передала нам списки и попросила выяснить, связаны ли все эти люди с российским криминалитетом или нет?

Неприкрытый интерес швейцарцев к России мне был вполне понятен. Он назревал все последние годы, когда из России в Европу хлынули тысячи наших соотечественников, многие из которых делали это далеко не с туристическими намерениями. Российские деньги уже начали серьезно беспокоить европейцев. Я думаю, что дальновидной и мудрой политике швейцарцев по профилактике проникновения в страну зарубежного криминалитета нам стоило бы не только позавидовать, но и поучиться.

Архив Туровера

Изучив показания Туровера, мы поняли, что подошли к очень серьезному, можно сказать, переломному в этой работе этапу. Наступила необходимость произвести выемку интересующих нас документов. Но, не заведя уголовного дела, сделать это было по закону невозможно. 8 октября 1998 года я решил подстраховаться и особым распоряжением наделил своего советника А. Мыцикова специальными полномочиями по проведению процессуальных действий. Перед этим мы официально возбудили дело по «Мабетексу», надзор за которым я взял лично на себя.

Но оставалась еще одна сложность. В России существует единая система учета уголовных дел, и находится она в ведении МВД. Каждому делу там присваивается свой учетный номер. Зарегистрируй мы это дело официально — огласки не избежать: моментально все бы раскрылось. Вновь нас выручили все те же «неформальные связи». По моей просьбе Мыциков попросил, не говоря зачем, зарезервировать для нас один учетный номер в Управлении по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры России. Естественно, возражать ему никто не стал, хотя известный интерес коллеги проявили.

После возбуждения уголовного дела Мыциков и я вновь встретились с Туровером, и тот по нашей просьбе передал нам большую часть своего архива. Сделал он это не второпях, а очень тщательно, описав в подробностях содержимое буквально каждой папки. Документов было очень много. Согласно акту выемки — 49 папок, в которых находилось 4919 страниц архивных документов, датированных 1992–1998 годами. Принимали мы папки у меня в кабинете, и они заняли практически всю поверхность моего далеко не маленьких размеров стола. Много времени у нас ушло и на то, чтобы рассортировать их, разложить по темам, а также выбрать приоритетные для дальнейшей работы.

В папке № 1 на 29 листах находилась переписка с Марийским машиностроительным заводом; папка № 15 под заголовком «Антей» содержала 31 страницу; папка № 27–243 стрницы под общим заголовком «Документы Марий Эл». Как пояснил Туровер, эти официальные документы подтверждали попытки продажи за рубеж совершенно секретного зенитно-ракетного комплекса «С-300В». Как показывали бумаги, к этим попыткам продажи имели прямое отношение как глава администрации Марий Эл, так и один из тогдашних вице-премьеров, курировавший оборону, а также и кое-кто повыше. Папка № 12 (134 страницы) и папка № 33 (164 страницы) содержали постановления правительства и другие закрытые документы.

Туровер объяснил, что основу этой подборки составляют уникальные секретные постановления правительства. К примеру, там имелось особо засекреченное постановление, дающее квоту на ввоз и транзит через территорию России некоторых наркотических веществ. В одном из пунктов этого постановления стоял кокаин, причем в очень большом количестве. Но кокаин — это продукт, потребляемый только наркоманами, медицине он не нужен. Во всех странах мира путь кокаина только один — на уничтожение. В России же были разрешены ввоз и дальнейший транзит кокаина. Еще одна квота позволяла «Сибнефти», а точнее, Березовскому и Абрамовичу экспортировать 3 миллиона тонн нефти, причем без всяких акцизов. Иными словами, одним росчерком пера этим двум деятелям было подарено что-то около 30 миллионов долларов.

Там же, в архиве, имелась и целая пачка официальных бумаг, связанных со скандалом со швейцарской компанией Noga, которых, по словам Туровера, было побольше, чем по «Мабетексу», да и суммы там фигурировали покрупнее, а также огромное количество других документов.

Информации было столько, что уже после беглого просмотра туроверовских материалов я сразу дал поручение провести доследственную проверку в отношении одного из работников администрации президента, высокопоставленного сотрудника МИДа.

Просмотрев материалы Туровера, я принял решение возбудить дело и по фирме «Noga», хотя с момента подписания того самого, невыгодного для российского государства, договора минуло уже более шести лет. Причем глава этой компании господин Гаон после предварительных с ним переговоров был готов дать показания, кому из российских государственных чиновников он в свое время давал взятки. Возбудив это дело, мы могли оспорить решение Стокгольмского арбитражного суда, вынесенное в пользу «Noga». Забегая вперед, могу с уверенностью сказать, что, если бы мы доказали (а предпосылки для этого у нас все были), что наши чиновники, подписывая соглашение, действовали незаконно, России не пришлось бы переживать столь неприятные и даже позорные для нее минуты ареста ее собственности за границей.

Нашел я в полученном архиве и информацию о счетах многих российских сановников, открытых ими в зарубежных банках. Большинство из этих счетов существуют там, кстати, и до сих пор, и, полагаю, с нынешним подходом прокуратуры к проблемам подобного рода вряд ли их хозяева когда-либо будут объясняться перед следователем, откуда у чиновника со скромной зарплатой появился за границей счет на многие миллионы долларов.

Наибольший интерес для нас представляла папка № 3 — «Переписка с Управлением делами Президента России», 24 страницы, а также примыкающие к ней по тематике папка № 39 — «Клуб Тотардо»», 151 страница, и папка № 41 — «Финансовые документы», содержащая 365 страниц. Именно здесь и находился полный комплект документов по «Мабетексу», на основании которых мы и возбудили уголовное дело — контракты, акты, денежные проводки и прочее.

Имея на руках такие документы, шум можно было поднимать большой. Но обнародуй я все эти факты — непременно раскрыл бы в этом случае и свой источник. Рисковать столь крупным делом, как «Мабетекс», ради других, явно уступающих ему по масштабности и значимости, мне не хотелось. Поэтому часть информации я отдал на проверку, часть отложил для дополнительного расследования. Те же материалы Туровера, которые, с нашей точки зрения, еще не были готовы для серьезной работы и требовали тщательной доследственной проверки, как, например, сделка по Марийскому машиностроительному заводу, связанная с новейшим российским оружием, мы решили основательно изучить.

Здесь, наверное, необходимо сделать небольшое отступление и объяснить читателю очень важный момент: почему я все же решился заняться расследованием дела «Мабетекса»? Почему, понимая, к каким катастрофическим последствиям оно может привести (и привело!), я не послушался уже тогда буквально кричащего в моем сознании чувства самосохранения и не запрятал это даже не горячее, а раскаленное дело в самый дальний угол моего генпрокурорского сейфа?

Итак, с формальной стороны, принимая решение о возбуждении дела «Мабетекса», я исходил из буквы закона. Сомнений, возбуждать его или нет, после возвращения из Швейцарии и встречи с Туровером у меня не было. С другой стороны, я действовал достаточно прагматично, поскольку все же где-то впереди у меня брезжила надежда, что ситуация в стране нормализуется. С приходом Примакова надежда эта стала перерастать в уверенность, поскольку он сумел создать предпосылки для политических гарантий реальной работы правоохранительных органов по громким делам. Как выяснилось впоследствии, созданных гарантий все же оказалось недостаточно, но движение в эту сторону, тем не менее, было Примаковым сделано.

Начиная работу по делу «Мабетекса», я также исходил из своего внутреннего убеждения и правосознания, что закон все же в России существует и его обязаны соблюдать все без исключения. Это не пустые слова — так меня учили в вузе, так, став доктором наук, профессором, учил своих студентов и я сам.

Пусть не поймет меня читатель превратно, но, как ни парадоксально, двигало мною еще и чувство самосохранения. Но это было беспокойство не за поставленную под удар карьеру, а за свою репутацию и доброе имя. Представим себе, что я все поступившие из Швейцарии факты скрыл, запрятал куда-то «под сукно», подальше от чужих глаз. Все в жизни течет… На мое место пришел бы новый Генеральный прокурор. И вот он обнаруживает эти документы… И что бы он сказал, увидев их?

— А почему это Скуратов не начал расследование, скрыл факты? Это злоупотребление служебными полномочиями. Пусть теперь отвечает за свой проступок перед законом!

Ведь действия прокурора (как, впрочем, и судьи) прописаны законом чрезвычайно строго. Процессуально они существуют в очень жестких рамках, чрезвычайно формализованы и не дают особого простора для фантазии. Прокурор в своей работе — далеко не свободный художник и обязан отвечать за каждое свое слово.

Чтобы не быть голословным, приведу такой пример. Когда на меня начались гонения и было возбуждено уголовное дело, следователи подняли все поручения, которые я давал и подписывал в течение последних трех с половиной лет моей работы. А это, между прочим, тысячи документов. Искали любой компромат, любое несоответствие, ошибку… Не нашли. Это был тот случай, когда я абсолютно не волновался, поскольку знал, что ни к одному из подписанных мною документов придраться невозможно.

Возбуждая дело «Мабетекса», я также понимал, что рано или поздно, скрывай их под сукном или нет, но ставшие известными мне факты все равно выплеснутся если не у нас, то где-то на Западе. И тогда множество вопросов придут уже оттуда, и на все надо будет отвечать. И как бы я после этого смотрел в глаза хотя бы той же Карле дель Понте? Она-то знала, какими фактическими материалами я располагаю.

* * *

Задним числом могу сказать, что тогда недооценил те силы, которые будут мне противостоять. Но как я мог предположить, что в деле окажется замешанным такая супермощная сила, как сам президент? Конечно, я предполагал, что Бородиным дело не закончится, что будут еще какие-то крупные, связанные с Кремлем фигуры. Но что кривая вынесет на такой вираж?.. Нет, настолько далеко мои фантазии в момент возбуждения дела «Мабетекса» не залетали.

Трудная доля прокурорская… Да, я претерпел массированный «накат», травлю и унижения, меня пытались раздавить, уничтожить. Но правовая позиция у меня была железная, непоколебимая. Поэтому позднее, уже когда появились свидетельствующие против президента и его семьи документы, я дело не затормозил и следствие не свернул, хотя возможности для этого имел абсолютно все, а продолжал его наращивать. Не хочется хвалить себя, но, говоря откровенно, возбудить в те дни уголовное дело против чиновника такого уровня, как Бородин, было отчаянным поступком даже для Генерального прокурора страны. Это был открытый вызов Кремлю. Уверен, история еще расставит все по своим местам и дело «Мабетекса» не забудется уже тем, что стало одним из важнейших факторов, заставивших Ельцина уйти в отставку раньше срока.

Еще одним важным моментом стало то, что я, по сути, создал важный прецедент: впервые в стране было возбуждено дело против чиновника столь высокого ранга, а также впервые прокуратура пыталась разобраться в противоправности поступков действующего президента. Это был шаг, говорящий о становлении в России по-настоящему независимой прокуратуры.

Возбуждая это дело, я боролся даже не против каких-то конкретных персонажей, а против всего душащего нашу страну коррумпированного чиновничества, против людей, готовых ради своей корысти на любое преступление. Уже в разгар гонений на меня, столкнувшись как-то на одном из мероприятий с моими недругами, я откровенно сказал им:

— Пусть вы уберете меня, но тому решению, которое вы примете без меня, надавив на расследование и незаконно прекратив дело, никто не поверит.

Забегая вперед, скажу, что так оно, собственно, и получилось: дело Бородина у нас незаконно прекратили, в Швейцарии же его худо-бедно довели до вынесения наказания. А ведь оно могло стать образцом сотрудничества наших стран в борьбе с коррупцией.

Я искренне убежден, что и арест Бородина, и полное прекращение возбужденного против меня уголовного дела наглядно показали, кто на самом деле был прав. А ведь меня разве что рентгеном не просвечивали: искали за рубежом мои банковские счета, а также моих родственников, шикарные особняки и квартиры. Та же госпожа дель Понте ни на минуту не поверила развернувшемуся вокруг меня скандалу. Она звонила мне в больницу, когда я там лежал, отказывалась вести переговоры с кем бы то ни было, кроме меня, когда приехала в Россию во второй раз. А ведь скандал тогда был в самом разгаре, и ей открыто говорили, что со Скуратовым ей лучше не встречаться.

Почему же Карла и другие представители закона Швейцарии уверены в моем честном имени? Почему Карла приехала в Россию на встречу со мной уже тогда, когда я был скомпрометирован, и не верила ничьим увещеваниям? Потому, что она знала истинные мотивы того, почему меня начали травить, какой убийственной силы документами я располагаю.

Но об этом чуть позже.

* * *

Итак, учетный номер для дела «Мабетекса» нами получен, и Мыциков обрел для ведения следствия все необходимые полномочия. Сразу же на повестке дня встал вопрос о широкой выемке документов. Но прежде чем сделать это, необходимо было доложить Ельцину, поскольку речь шла о его непосредственном подчиненном. Могла возникнуть очень серьезная проблема, учитывая импульсивный характер президента и его многолетние дружеские отношения с Бородиным.

На дворе стоял хмурый и слякотный октябрь. Как раз в это время руководителя президентской администрации Валентина Юмашева заменил Бордюжа. Я неплохо знал их обоих. Бордюжа, на мой взгляд, представлял собой достаточно крепкого середнячка, и, честно говоря, у меня были вполне обоснованные сомнения: а потянет ли он на таком сложном посту при практически не работающем президенте? В сравнении с ним Юмашев был намного сильнее. К тому же, если, к примеру, Березовский и Волошин (а это люди, столь же близкие к Ельцину, как и Юмашев) по натуре — законченные циники, то Валентин Юмашев, будучи человеком этой «стаи», все же был еще способен сопереживать и сочувствовать.

Никогда не любил политику. Но, став Генеральным прокурором, я вдруг понял, что в отношениях с сильными мира сего политические нюансы играют едва ли не главную роль. То, что можно сказать одному, ни в коем случае нельзя говорить другому, и наоборот. Я прекрасно понимал, что если бы Юмашев остался на своем посту, то через него можно было бы выйти на Ельцина с предложением о продолжении расследования. Тогда мне казалось, что роль президента в сравнении с остальными фигурантами расследуемого дела совершенно незначительная. Более того, она была просто опосредованная, поскольку за валом и грузом навалившихся дел Ельцин мог просто просмотреть махинации своего управляющего делами. Все это можно было понять и, наверное, простить. Однако мы обязаны были по полной программе «раскрутить» всех остальных, в первую очередь Бородина. Но… Пришел Бордюжа, и о наших планах сразу же пришлось забыть.

Не раз меня обвиняли позднее в том, что я якобы копил на Бородина и других сановников Кремля какой-то компромат, чтобы потом использовать его в своих корыстных целях. Нет, компромата я никакого не копил, более того, действуя строго в рамках закона, пытался о ходе расследования поставить в известность высших должностных лиц страны.

Сделать это, как ни странно, оказалось очень непросто.

Имея на руках швейцарские материалы, я несколько раз записывался для доклада к президенту. Но Ельцин болел, мои встречи с ним переносились. И тогда я поехал к Примакову.

Я ехал к премьер-министру и думал, что в данный момент вряд ли нашелся бы человек, который захотел мне хоть в чем-то позавидовать. Мы начали тогда проверку Центрального банка. Вся банковская элита во главе с Дубининым мгновенно ополчилась на меня. Солиднее банкиров найти людей непросто. Уже одних этих соперников мне вполне хватило бы, чтобы побороться. Но было еще одно уголовное дело, «покруче» этого. Мы начали расследование махинаций в крупнейшей российской авиакомпании «Аэрофлот», где основным фигурантом по делу проходил могущественный Борис Березовский, «серый кардинал» президента. Как показывало расследование, он прокручивал деньги «Аэрофлота» во все тех же швейцарских банках. Честно говоря, Борис Абрамович один стоил всех наших банкиров вместе взятых.

Плюс к тому времени уже всплыла информация на дочерей Ельцина, что они играли на рынке ГКО. И это притом, что Татьяна в те дни уже была государственной служащей, советником президента. За несколько дней до объявления августовского дефолта, обрушившего российский рынок государственных облигаций, Чубайс «по дружбе» сообщил ей эту важнейшую и секретную информацию. Буквально за день до намечавшихся событий Татьяна Дьяченко, ее сестра Елена и некоторые другие высокопоставленные кремлевские чиновники успели поменять в банках все свои ГКО на твердую валюту, что было злоупотреблением властью в чистейшем виде. Скрывать эту информацию от премьера я тоже не имел права.

А тут еще «Мабетекс»… Все эти дела тяжелыми глыбами стояли передо мной — поистине неподъемная ноша.

О каждом из этих дел я расскажу на страницах этой книги поподробнее, а пока вернусь к встрече с Примаковым.

Премьер-министр принял меня без проволочек.

Ничего не скрывая, я рассказал Примакову и о Татьяне, и о Чубайсе. Рассказал о вице-премьере Серове, о всех шести заместителях министра финансов, о высокопоставленных работниках Центробанка, которые также играли на рынке ГКО и успели за день до дефолта обменять свои уже ставшие бумажками облигации на полновесные доллары.

Смотрю, Примаков помрачнел. А когда я ему сообщил о Бородине с «Мабетексом», он просто изменился в лице. Где-то в глубине души я его понимал: положение его в те дни уже было нестабильным, под атаками всемогущего Березовского кресло под премьером уже начало качаться.

Мы решили, что я как можно быстрее должен проинформировать о Бородине самого президента, но действовать необходимо с максимальной осторожностью. Как мне показалось, Примаков так до конца и не поверил в причастность Бородина к махинациям и, чтобы не обидеть кремлевского завхоза голословными обвинениями, посоветовал разобраться в деле более тщательно.

Вернувшись от Примакова, я попросил Мыцикова подготовить международные поручения в Женеву с просьбой провести обыск в «Banco del Gottardo» и швейцарской штаб-квартире «Мабетекса».

Глава 3. СКЕЛЕТЫ ИЗ КРЕМЛЕВСКИХ ШКАФОВ

На стройке века

Обновленный Кремль сегодня притягивает к себе толпы туристов со всех стран. Реконструированные, а фактически заново воссозданные, залы поражают своей красотой и величием. Запись на экскурсию в Большой Кремлевский дворец ведется на полгода вперед. Стоимость билета — одна из самых высоких, если не самая высокая в нашей стране. Но это никого не смущает. ЮНЕСКО признало ремонт Московского Кремля самой масштабной реконструкцией XX столетия, значит, есть на что посмотреть.

Тем удивительнее, что об этой «стройке века» известно довольно мало. Особенно о ее первом этапе — ремонте 1-го и 14-го корпусов Кремля. Даже отчеты аудиторов Счетной палаты, проверявших бухгалтерские книги кремлевских ремонтников, оказались засекреченными. Видимо, полученные ревизорами сведения представляли собой государственную тайну.

Я много раз бывал в залах Большого Кремлевского дворца — и до реконструкции, и после нее. Перемены, конечно, произошли там разительные. Могу признаться, что столь бьющей в глаза роскоши отделки я не видел ни в одной стране мира. А уж поверьте, я за свою жизнь поездил по свету достаточно.

Интересное исследование провели журналисты столичной «Общей газеты». Результаты, а точнее, то, что получилось из кремлевской реконструкции и как она проводилась, они опубликовали на страницах газеты.

Заняться ремонтом Кремля, как пишут журналисты, Борис Ельцин решил в конце 1993 года — сразу после обстрела парламента и принятия новой Конституции. Руководители страны справедливо решили, что состояние и внутреннее убранство кремлевских покоев никак не отвечает амбициям нового хозяина. Ну разве к лицу Борису Ельцину принимать иностранных гостей, опасаясь, что с потолка Георгиевского зала вот-вот начнет сыпаться штукатурка? А что прикажете делать с советской символикой, которая, в отличие от результатов реформ, бросается в глаза на каждом шагу? Не краской же ее в самом деле замазывать.

Художественную концепцию предстоящих работ, по свидетельству Бородина, Борис Николаевич сформулировал так: «Чтобы было державно». Подчиненные не сразу поняли замысел главы государства, и первый проект реконструкции был отвергнут как «убогий и нерусский».

Тогда Бородин собрал команду художников и архитекторов и отправился по самым знаменитым дворцам-музеям России и мира — перенимать опыт. «Я все смотрел — и Версаль, и Фонтенбло, и Букингемский дворец, — вспоминал Пал Палыч. — Но ничто мне не нравилось, а после осмотра папского дворца в Ватикане я так прямо и сказал: чистенько, но бедненько. Из этих поездок я вынес убеждение, что нужно как можно больше использовать натуральных материалов, мрамора, редких древесных пород, металлов».

У специалистов-реставраторов такой подход вызвал только горькую улыбку.

«Исторические памятники, подобные Кремлю, восстанавливать можно только так, как было изначально, не лучше и не хуже, не богаче и не беднее», — заявил директор Центральных научно-реставрационных проектных мастерских Министерства культуры России Татьяна Каменева, чьи сотрудники и проводили большую часть работ в Большом Кремлевском дворце.

Но, как говорится, «хозяин — барин». Если заказчик сказал, чтобы было «державно» и «не бедненько», значит, так и должно быть. Когда в 1994–1996 годах ремонтировали 1-й и 14-й корпуса Кремля, экспертов из Министерства культуры к фронту работ просто не подпустили. Марафет в этих палатах наводили скорее по понятиям, чем по науке. Перелицованный Сенат (1-й корпус) имел уже мало общего с тем, что в 1776 году спроектировал Матвей Казаков. Сенатские клерки некогда сидели в небольших, скромно обставленных помещениях, единственным украшением которых была орнаментальная живопись на стенах и на сводах. Бородинские же мастера творили в стиле ампир, не считаясь со средствами. О роскоши отремонтированных покоев можно судить по расходам на закупку мебели: сумма одного из контрактов, обнаруженных швейцарскими сыщиками, составляла чудовищную цифру в 90 миллионов долларов. Впрочем, о том, куда на самом деле ушла большая часть этих денег, мы поговорим немного позднее.

Чтобы удовлетворить президентскую прихоть, в бывшем Сенате выломали все перегородки, сняли все своды потолков, оконные проемы, паркет. Мебель, служившую Сталину, Молотову и Кагановичу, распродали, музейную квартиру Ленина перевезли в Горки. В сохранности оставили только фасад, изнутри же это фактически новое строение. Все оно выдержано в трех тонах: первый этаж — синий, второй — бордово-красный, третий — салатный. Внизу расположился «центр управления страной», уровень технической оснащенности которого, по мнению Бородина, «на порядок выше, чем в американском Белом доме». Второй этаж — представительский: зал для приемов, выставка российских орденов и медалей, небольшой театр. На третьем этаже, по замыслу проектировщиков, президент должен проводить встречи с главами государств. Там же расположился парадный кабинет со знаменитым малахитовым письменным прибором и малахитовым камином.

Ельцин лично контролировал ход ремонтных работ и неоднократно посещал объект особой важности. Пока заканчивали обустройство бывшего Сената, президентские покои размещались в 14-м корпусе. Несмотря на временный характер резиденции, ее делали не менее роскошно. Главными достопримечательностями корпуса стали представительский кабинет президента, выдержанный в зеленых тонах и разделенный надвое декоративной аркой, синий рабочий кабинет, золотистая комната отдыха, украшенная Казанской иконой Богоматери (подарок Патриарха), а также три зала — для заседаний Президентского совета, для рабочих встреч и для аудиенции «тет-а-тет».

Подбором картин и всеми художественно-прикладными работами заведовал один из самых знаменитых российских художников Илья Глазунов.

Павел Бородин сетовал, что, несмотря на потраченные миллионы долларов, многие отремонтированные помещения в этих кремлевских корпусах пустовали — не хватало средств, чтобы обставить их надлежащим образом. Сотрудники Федеральной службы охраны жаловались, что в конце 1995 года им задержали зарплату. По одной из кремлевских легенд, у президентских охранников спросили, согласятся ли они получить свое жалование попозже, чтобы управделами смогло сперва расплатиться со строителями. В ответ кремлевские гвардейцы все как один заявили, что готовы еще долго сидеть без зарплаты — лишь бы великая стройка не знала простоев.

* * *

Ремонт двух корпусов был лишь разминкой перед главной работой — реконструкцией Большого Кремлевского дворца. К этому делу в президентской администрации постарались подойти со всей основательностью. Была создана специальная комиссия Министерства культуры во главе с профессором Подъяпольским. Восстанавливать дворец решили в строгом соответствии с оригиналом — точно так, как его задумал и отстроил в 1839 году Константин Тон.

Для начала решили реконструировать два зала, которые больше всего пострадали, — Андреевский, он же Тронный, и Александровский. После 1918 года здание многократно перестраивалось. Сначала с фасада сняли двуглавых орлов и щиты с гербами. Потом над западной террасой появилась уродливая пристройка. Апофеозом надругательства стала так называемая реставрация дворца в 1932–1934 годах, когда были уничтожены Андреевский и Александровский залы, собор Спаса на Бору и знаменитое Красное крыльцо. Примечательно, что эти работы поручили тогда заключенным тюрем. Использование рабского труда обитателей ГУЛАГа было в те годы обычным явлением: с их участием было осуществлено большинство из крупномасштабных строек того времени — Московский метрополитен, Беломорско-Балтийский канал и так далее. Руководимые архитектором Ивановым-Щицем, зеки снесли стену, разделявшую два зала перегородку, ликвидировали почти все колонны, встроили огромный балкон, изменили планировку пола, приподняв его к задним рядам. Из парадных помещений сделали зал заседаний, на месте Красного крыльца построили столовую.

Единственное, что уцелело из старого комплекса, — это Георгиевский зал. Однажды члены Политбюро, собравшиеся на очередное заседание, обнаружили на полу здоровенный кусок лепнины, который вполне мог стоить жизни двум-трем видным деятелям. В 60-е годы редкий наборный паркет был полностью уничтожен выпускниками военных академий, лихо гарцевавшими по нему со своими дамами. Тогда, в 1962-м, Георгиевский зал и другие помещения дворца на скорую руку отремонтировали, и с тех пор нога реставратора никогда не вступала в дворцовые покои. В лучшем случае вызывали слесарей-сантехников и ремонтную бригаду. А руководителям страны, принимавшим в Георгиевском зале иностранные делегации, только и оставалось, что подозрительно коситься на потолок.

Можно себе представить, что решение о полной реставрации Большого Кремлевского дворца далось нелегко. Работы требовали вложения огромных средств. В то же время средств требовали шахтеры, учителя и прочие бюджетники. Но перед всем миром нельзя ударить в грязь лицом, особенно после завершения работ в парадной резиденции Ельцина — в Сенате.

Поэтому в конце 90-х стали действовать в обратном порядке: срезали балкон, вернули пол в горизонтальное положение, вновь возвели перегородку в зале.

До последней реконструкции все «архитектурные излишества» Большого Кремлевского дворца были фальшивыми, намалеванными на фанерных перегородках — в виде фальшдверей, фальш-окон и так далее. «Вместе с тоннами фанеры реставраторы выносили из этого зала фальшь советской эпохи с ее рисованным на холсте всенародным счастьем», — писала одна из официальных газет. Подразумевалось, что теперь все излишества должны быть подлинными — такими, как в царские времена. Так оно и стало: только на позолоту ушло более 50 килограммов чистого золота. Любое отклонение от подлинника считалось браком и комиссией отвергалось.

Так, с ходу были забракованы первые образцы настенной ткани, которые прислали итальянцы. Не устроили реставраторов и итальянские люстры, выполненные для Андреевского зала: их якобы плохо прочеканили, детали выточили не совсем точно. Увидев присланное из-за границы, профессор Подъяпольский сказал Бородину, что работу с такими люстрами не примет. И хотя сроки очень поджимали, Бородин с ним согласился, и там же, в Италии, были заказаны новые люстры. На робкий вопрос: «А не лучше ли было бы все то же самое, но намного дешевле, сделать в России, благо и мастера для этого у нас есть прекрасные», — был дан предельно четкий ответ: «Раз кредит взят в Европе, то и заказы размещать надо там».

Итальянский мастер, который отвечал за лепнину, так боялся, что лепщики что-нибудь напутают, что пять ночей спал прямо на полу Андреевского зала. Кстати, ему в Москве так понравилось, что после сдачи объекта он на родину не вернулся.

Паркет для Большого Кремлевского дворца тоже делали на родине Микеланджело. Выполняли его в строгом соответствии с чертежами XIX века, ни на йоту не отступив от рисунка царских времен. С помощью специалистов по древесине определили, что для полной идентичности необходимы 23 породы дерева. Их свозили со всего света, в том числе и из Африки. Окна для дворца изготавливали в Германии, колокола для башенных часов отливали в Голландии — в Королевской колокололитейной компании. Над самими часами около года корпели специалисты НИИ Часпрома.

Как искали чертежи — это отдельный вопрос. Перерыли все что можно, пока наконец в архиве английской королевы не обнаружили старый проект. Оказалось, что чертежи Большого Кремлевского дворца были некогда подарены англичанам самим Николаем I.

Всего в работах по реставрации участвовало 99 фирм. В горячие предпусковые дни стройплощадка напоминала муравейник. Одновременно здесь трудилось 2,5 тысячи человек, работали день и ночь, в три смены. Кое-что приходилось переделывать, и не по одному разу. Долго, например, не получались двуглавые орлы, закрепленные на фасаде здания взамен морально устаревшей надписи «СССР». Мастера, отлившие орлов из меди, предлагали сохранить естественный цвет металла. Когда повесили первого орла, комиссия отправилась на противоположный берег Москвы-реки — взглянуть, как это смотрится издалека. Орел с этого расстояния был похож на черного паука, сползающего с крыши. Мастерам приказали перекрасить державных птиц в цвет «дикого камня».

О масштабах реставрационных работ говорят следующие цифры: в Андреевском и Александровском залах заново восстановлено более полутора тысяч квадратных метров наборного художественного паркета, обито шелком 662 квадратных метра, по сохранившимся эскизам сделано 79 бронзовых люстр и бра. Не говоря уже о ювелирной работе, где были задействованы лучшие реставрационные коллективы Москвы и Санкт-Петербурга.

* * *

До революции в Андреевском зале стояли три трона: для царя, его супруги и вдовствующей императрицы. Их разыскивали по всей стране: один царский трон обнаружился в Петергофе, а два других — также неподалеку от Санкт-Петербурга, в Гатчине. Несмотря на всю свою влиятельность, Пал Пальну так и не удалось вырвать эти сокровища из цепких рук питерских музейщиков. Пришлось делать копии. После того как троны установили на старое место, стали думать, кого на них сажать. Но так ничего и не придумали — в день инаугурации Путина их на всякий случай задрапировали.

* * *

Примерная оценка стоимости реставрации Кремля — более 700 миллионов долларов… Оправдывая эти колоссальные затраты, Бородин выразился примерно так: вот, говорят, страна в нищете, а вы, мол, тратите такие деньги. Но это же Россия, великая держава. Люди будут вспоминать тут прошлое и верить, что мы справимся с проблемами.

Когда же президенту США Биллу Клинтону и канцлеру ФРГ Гельмуту Колю показали отреставрированный Екатерининский зал Кремля, у канцлера вырвалось: «И эти люди еще просят у нас денег?!».

Подрядчики по Кремлю

Так что же это за компании — «Мабетекс» и «Мерката трейдинг»? Откуда они появились на земле русской и почему оказались втянутыми в стремительно разворачивающийся коррупционный скандал?

Начать, я думаю, нужно с истории компании «Мабетекс» и ее главы Беджета Пакколи.

Пакколи родился в 1951 году в небольшой деревеньке в Косове. Вырос в бедной семье, где кроме него росло еще восемь детей. Отец Беджета был простым деревенским гончаром — лепил тарелки и чашки. Но у парня, видимо, душа не лежала к семейной профессии. Семнадцатилетним без гроша в кармане он отправился на заработки в Германию, в Гамбург, где, как писал албанский журнал «Клан», ночью работал, а днем посещал лекции в университете.

Трудно сказать, когда судьба свела Пакколи с Максом Гуггаксом, владельцем швейцарской фирмы «Интерпластика». Но, по словам самого Беджета, именно этот человек стал его учителем на всю жизнь. Талантливым учеником оказался и сам Беджет.

Первый мастер-класс Гуггакс дал своему подопечному еще в 1973 году, во времена «холодной войны». Взвесив все «за» и «против», Гуггакс решил «пробить» подряд на строительство завода шарниров для мебели по ту сторону «железного занавеса», в коммунистическом СССР. Подряд стоил 43 миллиона швейцарских франков, и было ясно, что заполучить его будет не так-то просто. Но, к великому удивлению швейцарца, на «подмазку» нужным людям у него ушло всего… несколько десятков тысяч рублей — коррумпированность в России тогда только начинала делать свои первые шаги. Деньги выплачивались порциями директору будущего мебельного комбината.

Дело в итоге выгорело, но два года спустя одного из курьеров, который вез «взяточные», повязали в Москве сотрудники КГБ. Директора злополучного завода немедленно арестовали и вскоре расстреляли. Гуггаксу же запретили въезд в СССР.

Но мотор уже набрал обороты, и эта неудача нисколько не помешала предприимчивому швейцарцу заполучить новый выгодный подряд — на строительство завода стиральных машин на Урале. К тому времени Пакколи уже был правой рукой шефа, его главным поверенным всех секретов фирмы. О степени доверия говорит тот факт, что в 1977 году Беджет становится полноправным, вместе с Гуггаксом, совладельцем «Интерпластики» — прообраза «Мабетекса».

Уже не раз приносившая компаньонам многомиллионные дивиденды система взяток продолжала совершенствоваться. Поскольку выезд за «железный занавес» для Гуггакса был прикрыт, деловые встречи с советскими партнерами проходили где-нибудь в Швейцарии, так сказать, на нейтральной территории. Естественно, фирма оплачивала и проживание гостей в шикарном отеле, и развлечения, и многотысячные, «на десерт», подарки. Нередко наезжали в офис «Интерпластики» и сотрудники советского торгпредства в Берне, увозя после приятных расслаблений навязчивые подарки гостеприимных хозяев: швейцарские наручные часы, фотоаппараты и видеомагнитофоны.

Старания молодого махинатора и его учителя даром не прошли: вскоре русские друзья, которых они столь старательно подкармливали, стали получать у себя на родине высокие посты и должности. Перед «Интерпластикой» замаячили самые радужные перспективы — за рекордно короткое время компания сумела получить заказы на 200 миллионов франков.

* * *

Вскоре Пакколи решается на рискованный шаг. Он уходит от Гуггакса и открывает свое собственное дело. Так в июне 1990 года возник «Мабетекс». Согласно легенде, Пакколи с трудом собрал тогда необходимые 100 тысяч франков для образования начального капитала.

Зарегистрирована фирма была в Лугано, и уже через несколько лет она заняла одно из первых мест среди строительных компаний Швейцарии и примерно 70-е в Европе.

Одним из первых проектов «Мабетекса» в России стало подписание крупного контракта с директором огромного промышленно-добывающего комплекса в районе Старого Оскопа, что в 700 километрах от Москвы. Затем было строительство в 1993 году по правительственному заказу крупного молочного завода в Якутске. К слову, это дело курировал Виктор Столповских, шеф московского филиала фирмы, ставший впоследствии главой другой интересующей нас компании «Мерката Трейдинг» и получивший известность в качестве одного из «казначеев» кремлевской «семьи».

Именно тогда произошло знакомство главы «Мабетекса» с тогдашним мэром Якутска Павлом Бородиным. Знакомство это вскоре было упрочено новым, успешно выполненным Пакколи заказом — строительством в Якутске детского реабилитационного центра. Уже тогда, говорят, обсуждение хода строительства мэром Якутска и главою «Мабетекса» зачастую велось в очень непринужденной обстановке.

Не могу утверждать, но к тому времени, наверное, отношения Пакколи и его российских партнеров стали «очень» близкими: еще в 1992 году в Берне, как подтвердили швейцарские юристы, против Пакколи было возбуждено уголовное дело «по обвинению в отмывании денег и недобросовестном предпринимательстве». Дело это касалось финансовых махинаций якутских чиновников, связанных с Пакколи по бизнесу. Именно тогда в офисе «Мабетекса» был произведен полномасштабный обыск, после которого бернские следователи передали заведенное на Пакколи уголовное дело в кантон Тичино.

В 1993 году Бородин становится главой Управления делами Президента России, и в его руках сосредоточиваются все имущественные дела «Империи Кремль». Пакколи начинает получать один контракт за другим: в 1993 году — обновление интерьеров Белого дома в Москве, в 1994 — Совета Федерации, в 1995 — Государственной думы, наконец, в 1995–1996 годах — работы в Кремле…

В те дни около Бородина крутилось много подрядчиков, а выбрал он именно Пакколи. И вовсе не дружба со времен Якутска здесь причиной. Просто Пакколи сумел оттеснить всех.

Годовой оборот «Мабетекса» достиг тогда 1,5 миллиардов долларов. У него уже было 18 филиалов, 800 постоянных и 6000 временных сотрудников, разбросанных по всему миру. Постепенно определилась и своеобразная специализация «Мабетекса» — строительство правительственных резиденций: в Китае, Монголии, Иране, Ираке, странах СНГ. Место же России в производственных объемах «Мабетекса» дошло к середине 90-х, по словам Беджета Пакколи, до 20–30 %, а по иным данным — до 60 %.

Как утверждают эксперты, столь резкое увеличение «русского сектора» основывалось на возможности Пакколи «стимулировать» российских работодателей к предоставлению «Мабетексу» самых лучших подрядов.

Ни для кого не является секретом, что в строительстве широко практикуется система выплаты заказчикам так называемых «комиссионных». Проще говоря, той фирме, которая собирается разместить крупный строительный заказ, полагаются определенные, и совсем немалые, деньги. В строительной терминологии такие комиссионные называются «откатом», в юридической — «взяткой». В деньгах это выражается от 15 до 20 % от стоимости заказа. Если учесть, что сумма «российского» подряда оценивается порядка 600 миллионов долларов, то комиссионные должны были составить около 120 миллионов.

Механизм отката был прост: Пакколи брал основной подряд и нанимал рабочих, а большую часть денег уводил за кордон. В них были включены и его немалый доход, и отчисления в «откат». Правда, факт «отката» россиянам Пакколи категорически отрицает, но поверить в то, что кремлевские чиновники взяли да подарили «Мабетексу» эти деньги, просто невозможно. Не думаю, что можно найти хоть одного человека, кто способен поверить в такую добропорядочность. К тому же многие факты были установлены и доказаны документально.

Так или иначе, но когда Бородин стал главным завхозом Кремля, тендер на реконструкцию этого самого знаменитого в России исторического комплекса выиграл именно «Мабетекс». Злые языки уже тогда говорили, что конкурс этот был не более чем фикцией, что победитель в тендере был известен заранее. И не только в этом тендере…

Заказы на выполнение самых лакомых строительных фантазий российских чиновников посыпались на «Мабетекс» как из рога изобилия. Среди них — контракт на ремонт Белого дома после октябрьского путча, обустройство зданий Государственной думы и Совета Федерации, реконструкция поместий Ельцина «Шуйская Чупа» и «Волжский утес». Меблировка «Бочарова ручья» в Сочи, реконструкция правительственного аэропорта «Внуково-2», гостиницы «Золотое кольцо» (бывшего «Белграда»), резиденции Ельцина в Красноярске, где тот встречал японского «друга Рю».

С подачи Кремля Пакколи захватил в свою орбиту и Казахстан, где он получил исключительно выгодные подряды на строительство самых престижных административных зданий новой столицы Астаны.

Сам же Пакколи то ли за «ударный труд», то ли в благодарность за щедрые комиссионные получил из рук Ельцина, с которым встречался и до, и после этого, диплом и звание Заслуженного строителя России.

* * *

А теперь объясните, почему реконструкцией святыни Руси — Кремля — занимался косовский албанец, иностранец? Я не шовинист, но почему иностранец должен лучше россиян разбираться, как отреставрировать наш Кремль? А мы, обладая тысячелетней культурой, имея прекрасных специалистов, не нашли другой фигуры, чтобы выполнить эту работу?

Как получилось, что именно при реконструкции Большого Кремлевского дворца произошла столь масштабная утрата народных денег? Почему пропали деньги в ходе реконструкции Счетной палаты Российской Федерации — органа, который должен контролировать законность расходования средств федерального бюджета? Вот это поражает! Что это — показатель маразма и разложения нашей страны? Деградации нашей власти? Ее продажности?.. Очень не хотелось так думать, но факты-то говорили совсем об ином.

Другой компанией, сыгравшей ключевую роль в деле «Мабетекса», стала «Мерката Трейдинг», что в переводе с итальянского и английского означает «Торговля-торговля». Учреждена она была в 1994 году Виктором Столповских, занимавшим в то время пост вице-президента компании «Мабетекс», и Агимом Джинали, доверенным лицом президента «Мабетекса» Беджета Пакколи. Новая фирма, пользуясь связями в Москве, прибрала к рукам контракты, заключенные «Мабетексом», и даже помещение московского представительства. «С тех пор у меня нет и не может быть никаких отношений ни со Столповских, ни с Джинали», — заявлял тогда Пакколи.

Действительно, как только игра пошла по-крупному, деньги потекли уже не через «Мабетекс», а через «Мерката Трейдинг», через Столповских, а не Пакколи. Причем было их намного больше, чем проходило в свое время через «Мабетекс». Складывалось впечатление, что как будто кошка пробежала между главным кремлевским подрядчиком и управляющим президентским хозяйством: отношения Бородина с Пакколи начали к тому времени резко сворачиваться.

Почему это произошло? Я вижу этому два объяснения.

Возможно, на каком-то этапе Пакколи вдруг почувствовал, что скрытый поток уплывающих из России через его фирму денег настолько расширился, что может утопить и его самого. Поэтому он благоразумно ввел в игру новую, подставную единицу — «Мерката Трейдинг», а сам тихонько отошел в сторону.

Но, честно говоря, более правдоподобно смотрится второе объяснение.

Как мне кажется, инициатива здесь исходила уже не от Пакколи, а от всесильного Управляющего делами Президента. Судя по всему, в отношениях со швейцарцами наступил такой момент, когда появилась серьезная необходимость для перераспределения за границей уже не десятков, а сотен миллионов «российских» долларов. Пакколи такую деликатную задачу Пал Палыч доверить уже не мог.

Поэтому взамен «Мабетекса» им была выбрана компания, идеально подходящая для предстоящих непростых задач. Во-первых, она вышла из недр самого «Мабетекса» и ее руководство было в курсе всех его дел. Но главным в выборе Бородина оказалось «во-вторых»: «Мерката Трейдинг» возглавлялась его соотечественниками — Виктором Столповских и… собственным зятем Андреем Силецким. Здесь Столповских имел перед своим бывшим шефом неоспоримое преимущество: муж дочери Бородина Екатерины открывал к «телу» управделами самый широкий доступ.

Как читатель прекрасно понимает, Бородину наверняка было проще договориться с ними, чем хоть и со старым знакомым, но все равно чужим ему Пакколи. Тем более что и у «Мабетекса», и у «Мерката Трейдинг» оказался один и тот же управляющий — Карло Малер. Более того, тот же управляющий оказался и у компании «Мерката Сигас», дела которой изучались в рамках другого швейцарского уголовного дела, где фигурирует Виталий Кириллов, президент «МЭС». Именно на счета «Мерката Сигас» и переводились многие миллионы долларов, полученные от продажи нефти, о чем я обязательно расскажу чуть позже.

К этой версии тесно примыкает еще одна, исходящая из близких отношений Столповских с тогдашним премьер-министром Виктором Черномырдиным.

Помню, во время летнего отпуска мы с Черномырдиным встретились в Сочи. Отношения у меня с ним всегда были очень неплохими. И вот как-то, сидя на пляже я, сам не знаю почему, спросил:

— Виктор Степанович, а не знали вы такого — Столповских?

Он никак на мой вопрос и эту фамилию не среагировал, и я больше эту тему не поднимал. Но уже к тому времени я прекрасно знал, что Столповских — земляк Черномырдина, тоже из Оренбурга, что они отлично друг друга знают. Думаю, Столповских свои связи с Черномырдиным наверняка использовал, и не один раз. Как-то он и сам об этом проговорился, сознавшись в интервью газете «Совершенно секретно», что вместе с Бородиным просил Черномырдина увеличить для оплаты кремлевских работ и без того немалую квоту на продажу нефти.

Так вот, на каком-то этапе была произведена замена кремлевского генподрядчика: Пакколи был оттеснен на второй план, а Столповских с «Меркатой» выдвинулся вперед.

О том, что «Мерката Трейдинг», заменив «Мабетекс», стала выполнять по сути функции генерального подрядчика Управления делами Президента, подтверждают по крайней мере два документа.

В списке государственной комиссии по приемке работ в Кремле, утвержденной в соответствии с указом Ельцина в 1998 году, фигурирует имя единственного представителя от строительных фирм, участвовавших в реконструкции Кремля. Это Виктор Степанович Столповских, президент «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг».

Во втором официальном документе — в распоряжении президента Ельцина от 13 августа 1998 года «Об образовании государственной комиссии по приемке в эксплуатацию здания Счетной палаты Российской Федерации» — приводится длинный список фамилий, возглавляет который Павел Бородин, а на десятом месте — Столповских. Так что во второй половине 90-х годов генеральным подрядчиком суперпроектов Управления делами Президента была именно эта фирма.

Как и Пакколи, Столповских заключил ряд очень выгодных контрактов: уже 23 августа 1996 года он подписывает два договора с администрацией Кремля на реставрацию Большого Кремлевского дворца и здания Счетной палаты России. Чуть позже к этим двум суперконтрактам был присоединен и третий — на реконструкцию «борта № 1» — президентского самолета Ил-96–300.

Крупнейшим из этих подрядов от Кремля, полученных тезкой известного всем Виктора Степановича, стала реставрация непосредственно Кремлевских палат. Сумма, заработанная фирмой Столповских на этом подряде, колеблется, по разным оценкам, от 1 до 2,5 миллиардов долларов.

Почувствовав, видимо, в тот момент запах паленого, Столповских использовал реставрацию Московского Кремля как элемент раскрутки своего движения «Сыны России» и себя самого. Движение это было зарегистрировано 13 января 1998 года под № 3606. Видимо, уже тогда Столповских предвидел грядущие потрясения и лихорадочно создавал для себя отходные варианты, одним из которых традиционно в России для крупных дельцов являются выборы в Госдуму с последующей депутатской неприкосновенностью. Однако потрясения прошли стороной, и «Сыны России» Виктору Столповских не понадобились.

Сразу же после «реставрации Кремля» Столповских приобрел в кантоне Тичино за 8 миллионов долларов роскошный дворец под названием «Вилла Амброзетти». Согласно публикациям в справочниках, только три виллы в кантоне удостоились чести быть упомянутыми в них благодаря своей роскоши. Первая, самая дорогая, принадлежит семье Кампари, владеющей одноименной маркой знаменитого вермута. Третья, под названием «Вилла Фаворите», является собственностью немецкого магната барона фон Тиссена — одного из богатейших людей мира. А вторая по роскоши и цене и есть «Вилла Амброзетти», купленная Столповских.

Как признается ее новый владелец, он «в ней живет», там же у него, так сказать, «не выходя из дома», рабочий офис его фирмы «Мерката Трейдинг».

Напоследок — маленький штрих биографии Столповских, о котором по Оренбургу среди сведущих людей до сих пор ходят легенды.

Как-то раз Виктор Столповских решил устроить конкурс красоты. Разослал приглашения всем девушкам… у кого родители были состоятельными людьми. Красота девушки организаторов не интересовала, главной была толщина бумажника папы. Большинство пап решили порадовать своих чад: дали деньги на платное участие в конкурсе. Столповских привез девушек на автобусе к морю, показал в кабаке своим друзьям (не бесплатно, конечно), вручил девочкам безделушки и отправил домой. Конкурс состоялся: организатор заработал и на друзьях, и на папах-лопухах. Как считали все, кто знал об этой акции Столповских, идея была великолепна.

Три источника коррупции

За громкими именами, всплывающими в деле «Мабетекса», едва не потерялся чуть ли не главный по важности вопрос: откуда, собственно говоря, брались деньги на реконструкцию Кремля? Ведь такой статьи в бюджете страны предусмотрено не было. Откуда появились те самые «крутые» миллионы долларов, которыми Управление делами Президента оплатило услуги швейцарцев?

До поры до времени вопрос этот, во всяком случае у нас, в России, практически никого не интересовал: отремонтировали Кремль — и слава Богу! Мало кто у нас обратил внимание и на сообщение из Швейцарии, промелькнувшее в газетах в начале весны 1999 года. В нем говорилось, что помимо офиса «Мабетекса» люди Карлы дель Понте произвели выемки документов и в других компаниях. Что это за «другие компании»?

Одной из них стала компания, имевшая российскую принадлежность и неброское, без особых претензий, имя: АО «МЭС» — акционерное общество «Международное экономическое сотрудничество». Именно в ее роскошном швейцарском офисе, построенном, к слову сказать, все тем же «Мабетексом», и была произведена выемка. Этот российский нефтетрейдер и спецэкспортер, как выяснилось, и продавал за границу миллионы тонн нефти для проектов Павла Бородина, главным из которых была реконструкция объектов Кремля.

Однако очень уж странной оказалась эта компания. Начнем с того, что учредителями ее стали в 1990 году некая фирма «Феникс» (60 %), Московская патриархия (20 %) и племенной завод «Слободской» (20 %). Согласитесь, уж больно экзотичным смотрится такое соседство. Однако кто говорил, что в объединении усилий Патриархии с племзаводом обязательно должен быть какой-то криминал? Возглавил удивительное АО бывший преподаватель МАИ Виталий Кириллов.

А удивляться здесь было чему. Вот наиболее яркие эпизоды из жизни «МЭС» в 1992–1997 годах:

— Первые полмиллиона тонн нефти «МЭС» поставило на Кубу в рамках межправительственного соглашения «Нефть в обмен на сахар». МЭС поручен возврат долгов развивающихся стран (Китай, Турция, Пакистан, Индонезия, Вьетнам).

В 1994 году «МЭС» становится одним из учредителей Российского союза нефтеэкспортеров (идеологом создания Союза и его первым президентом стал тогдашний министр внешнеэкономических связей России Олег Давыдов, которого Генпрокуратура подозревала позднее в коррупции).

В 1995 году АО из мелкого соучредителя вдруг превращается в полноправного владельца дышащего на ладан Российского банка реконструкции и развития (РБРР). Год спустя РБРР стал уполномоченным банком Государственного таможенного комитета и оживает на деньгах таможни.

В 1995 году распоряжением правительства «МЭС» получает 2 миллиона тонн нефти «под реконструкцию Кремля».

В 1996 году эта квота выросла уже до 4,5 миллионов тонн (более 700 миллионов долларов).

В 1996 году АО «МЭС» стало участником программы ООН, по которой зажатому экономической блокадой Ираку разрешили продавать нефть и получать взамен гуманитарные товары. Знающие люди вначале мечтательно закатывают глаза, а потом рассказывают, как легко и безнаказанно можно на этих сделках обдурить сразу и Ирак, и Россию, и ООН впридачу.

* * *

Своеобразным путем к вершинам бизнеса шел и шеф «МЭС» Виталий Кириллов. Еще в 1986 году он попал под суд по статье «мошенничество». Тогда он под различными предлогами получил от 17 человек 63 700 рублей — фантастическую для тех дней сумму, — а отдавать не захотел, но судом был оправдан ввиду отсутствия «злых намерений» не отдавать позаимствованные деньги. Из-за некоторых странных особенностей реализации бесследно пропал почти миллион тонн нашей нефти из отправленных на Кубу по контракту «Нефть в обмен на сахар». Триста тысяч нашлись, но установить, куда и благодаря кому исчезли остальные 700 тысяч, так и не удалось.

Еще позже Кириллов взял кредит в 24 миллиона долларов у ОНЭКСИМ-банка. Стоит ли говорить, что деньги в банк не вернулись. К изумлению очень многих, начиная с 1993 года, за рекордный с момента рождения срок, «МЭС» превратилось из никому не известной маленькой фирмы в спецэкспортера стратегически важных ресурсов страны — сырой нефти и нефтепродуктов, цветных и черных металлов. Только за два года объем операций с нефтью у нее вырос с 200 тысяч до почти 10 миллионов тонн в год. По словам самого Кириллова, в 1995 году «МЭС» экспортировало 8,5 % всей российской нефти и нефтепродуктов, а годовой оборот компании подбирался к 2 миллиардам долларов США.

Право на экспорт нефти просто так и абы кому не дают сейчас, не давали и тогда. Стреляли крупных нефтеторговцев чуть ли не ежемесячно, страшной была в этой среде и коррупция. Попасть в число спецэкспортеров — это было равносильно причислению к сонму олимпийских богов со всей их атрибутикой.

А теперь постарайтесь припомнить хотя бы одного из своих знакомых из «бывших преподавателей», сумевших самостоятельно сделать столь блистательную карьеру в бизнесе. Удалось? То-то же…

Кто ответит на простой вопрос: как такая специфическая организация, как племенной завод, сумела внедриться на нефтяной рынок, куда «чужакам» дорога заказана просто по определению?

Тем не менее ответ на эти вопросы все же есть. Он выражается в двух фамилиях — Олег Давыдов, бывший министр внешнеэкономических связей, и бывший премьер-министр Виктор Черномырдин.

Свою дружбу с Олегом Давыдовым и Виктором Черномырдиным шеф «МЭС» никогда и не скрывал. Припоминаю историю, о которой проговорился в одном из интервью вице-президент «МЭС» Валерий Агеев. Как-то Виктор Степанович пытался помочь Виталию Кириллову купить 48,9 % акций второго по величине банка Италии — Banco di Roma. Вопрос рассматривался на специальном заседании итальянского парламента, потому что иностранцам по итальянскому законодательству можно приобрести не более 15 % акций. История закончилась ничем, хотя Кириллов даже просил аудиенции у премьер-министра Италии.

В 1998 году компанию срочно «модернизировали», введя в состав ее учредителей Ассоциацию финансово-промышленных групп России…

Однако вернемся к делу «Мабетекс», а точнее — к особым отношениям Бородина и «МЭС».

Когда вокруг Бородина начали сгущаться тучи и он понял, что за деньги от продажи нефти могут и спросить, он обвинил АО «МЭС» в том, что часть денег от экспорта нефти пропала, и даже обратился с иском в арбитражный суд. Размер исчезнувших сумм разные эксперты оценивали по-разному — от 40 до 400 миллионов долларов. Такой разброс цифр связан, во-первых, с крайней противоречивостью информации, большая часть которой оказалась строго засекреченной; а во-вторых — уж больно по сложным, подозрительно сложным схемам шло финансирование кремлевской реконструкции: с привлечением кредитов, залогами, векселями…

У всякого нормального человека, знакомого с реалиями современной жизни, вне сомнения уже возникло несколько вопросов. Как получилось, что Кириллов — человек, далекий от нефтяной промышленности, — смог прорваться в крайне узкий круг спецэкспортеров? Почему его фирма АО «МЭС», несмотря на все связанные с ней скандалы, снова и снова получала важные и прибыльные государственные заказы? И наконец, кто за Кирилловым стоит?

Масштаб деятельности Кириллова был таков, что он неизбежно должен был попасть в поле зрения правоохранительных органов других стран. Так оно и случилось. Основную часть экспорта нефти «МЭС» осуществляло в Швейцарию — немудрено, что именно в одном из женевских банков и обнаружились счета Кириллова. Сразу же в Швейцарии по делу «МЭС» было возбуждено следствие. Были заморожены десятки миллионов долларов, а под подозрением в отмывании денег оказалось практически все руководство компании. Объективно дело «Бородин — «Мабетекс»» и дело «МЭС» нужно было объединять в одно — это было бы и правильно, и логично. Ведь если разобраться, «Мабетекс» являлся лишь каналом для отмывания денег.

Куда важнее понять, откуда взялись эти сотни миллионов долларов.

* * *

О том, как начиналось финансирование кремлевской реконструкции, рассказал в интервью «Общей газете» один из бывших руководителей российского Министерства экономики:

— Приходит Пал Палыч и говорит: «Мне нужно в общей сложности 10 триллионов рублей» (тогда — около 2 миллиардов долларов. — Прим. авт.). Я говорю: «Пал Палыч, вы понимаете, что если я вставлю эти цифры в бюджет, а у нас вся инвестиционная программа составляет 5 триллионов, то никакая Дума это не пропустит, будет скандал». — «Ну тогда дай мне пять миллионов тонн нефти». Я согласился — куда денешься!

Конвертировать нефтяные квоты в доллары и было поручено доверенному спецэкспортеру АО «МЭС». О размере полученной выручки от этой операции история умалчивает. Известно лишь, что, по оценкам экспертов, «МЭС» перекачало за бугор даже не 5, а 8 миллионов тонн нефтепродуктов.

Как предполагает женевский следователь Даниэль Дево, речь здесь может идти о сумме, зашкаливающей за 1,5 миллиарда долларов США. Порядка 200 миллионов из них, согласно документам, было потрачено на реконструкцию Кремля. Куда делись остальные — вот вопрос.

Популярная российская газета «Совершенно секретно» сумела провести собственное журналистское расследование скрытого движения этих многомиллионных нефтяных и денежных потоков.

Как выяснилось, в свое время Виктор Черномырдин подписал три распоряжения: в мае 1995 года —№ 635-р, 16 января 1996 года — № 51 и 25 сентября 1996 года — № 1448. Все эти распоряжения премьера по экспорту нефти не попали ни в один из официальных сборников по законодательству. Попросту говоря, они были «засекречены». Именно эти секретные распоряжения и легализовали вывоз нефти, которая формально к Указу Президента от 1996 года «О восстановлении исторического облика Большого Кремлевского дворца» не имела никакого отношения. Именно по этим распоряжениям было вывезено около 8 миллионов тонн нефтепродуктов.

Где-то в 1999 году, давая интервью французской газете «Монд», Бородин утверждал, что «МЭС» не имело никакого отношения к реконструкции Кремля, объясняя, что это АО экспортировало нефть «вообще», под некое «финансирование федеральных органов власти». На самом же деле все три своих распоряжения Черномырдин подписывал по настойчивой просьбе Бородина. Доказательством тому служит личное письмо Бородина, с которым тот обратился к премьеру и которое начиналось с объясняющей многое фразы:

«В связи с необходимостью осуществления Управлением делами Президента Российской Федерации ряда программ реконструкции объектов Московского Кремля Управление делами Президента РФ совместно с АО «Международное экономическое сотрудничество» (АО «МЭС») реализует Распоряжение Правительства Российской Федерации от 15 мая 1995 года № 635-р, осуществляя экспорт 2 миллионов тонн нефти с последующим перечислением прибыли на финансирование вышеупомянутой программы…»

Как выяснилось, согласно официальным нефтяным изданиям и информационным агентствам, «МЭС» не смогло в полном объеме экспортировать те 2 миллиона тонн нефти. По действовавшим тогда правилам это лишало бы его квоты спецэкспортера. Однако в своем послании Бородин (по другой информации — Стол-повских) просит у Черномырдина еще 4,5 миллиона тонн. Причем, утверждает он в письме, компанией «МЭС» «отработана и успешно реализуется схема экспортных поставок нефти, позволяющая с наибольшей эффективностью формировать инвестиционный фонд для финансирования данной программы».

Причем никаких следов «инвестиционного фонда» журналистам, как они ни старались, найти так и не удалось. Возможно, Бородин подразумевал под «фондом» «Мабетекс» или «Мерката Трейдинг», но это только догадка.

Так почему же Бородину понадобилось скрывать, что распоряжения Черномырдина по экспорту нефти имели прямое отношение к реконструкции Кремля?

Вопрос этот очень важный. Как полагают журналисты, и я полностью разделяю их точку зрения, скорее всего Бородин уже тогда знал, что деньги от продажи нефти не поступят на счета Минфина, а останутся за границей. Никто в этом случае, вероятнее всего, вопросы задавать не станет, а Минфин будет молчать. Тем более что официально, согласно указу Ельцина, проекты Управления делами Президента по ремонту Кремлевского дворца финансировались из швейцарского кредита. А текущие расходы на строительные работы все равно покрывались бы из государственного кармана. Так, собственно, все это впоследствии и произошло.

* * *

Несколько слов о кредитах.

Нефтяной схемой финансирования Пал Палыч не удовлетворился. Поэтому «кремлевские» проекты Управления делами Президента имели кроме нефтяного еще несколько источников финансирования. Одним из них стали швейцарские кредиты, «организованные» президентом «Мерката» Виктором Столповских. Самое занимательное здесь то, что оба источника не дополняли, а дублировали друг друга. В отличие от «нефтяного», «засекреченного» денежного ручья именно швейцарские кредиты стали официальной версией финансирования «кремлевского» проекта.

Согласно редакции 1996 года уже упоминавшегося указа Ельцина «О восстановлении исторического облика Большого Кремлевского дворца», сумма кредита, который управлению Бородина разрешалось взять у «финансово-кредитных организаций Великобритании и Швейцарии», должна была составлять 312 миллионов долларов. В том же указе президент дал распоряжение правительству обеспечить привлечение этого кредита под гарантию Министерства финансов РФ. Кроме этого все, что импортировалось под реконструкцию Кремля, по указанию Ельцина освобождалось от таможенных платежей. Чуть позднее еще 180 миллионов долларов было получено и на реконструкцию Счетной палаты.

Дальше — еще интереснее. Под эти кредиты Управление делами Президента выпустило специальные векселя. Но, как уже упоминалось, гарантировались эти кредиты Министерством финансов, иными словами — Российским государством. Так вот, в первоначальной редакции указа от августа 1994 года нет никакого упоминания о западном кредите. Речь там шла о «лимитах государственных капитальных вложений и финансовых ресурсах». Эти лимиты предполагалось перечислить на специальные счета Главного управления охраны. Именно это управление должно было стать генеральным заказчиком. Генеральным подрядчиком в этой версии указа значилась «Государственная корпорация «Транстрой»».

Но кого-то все это не устроило. Завертелись скрытые механизмы, и через полтора года появилась новая, уже знакомая нам редакция указа, согласно которой генеральным подрядчиком становится уже Управление делами Президента. Именно ему и предназначался лакомый кредит в «западных банках».

Совершенно естественно, из новой редакции указа исчезли все слова как насчет «лимитов», так и насчет экспорта нефти под строительные проекты Управления делами Президента. Исчезло из текста и упоминание о генеральном подрядчике — «Государственной корпорации «Транстрой»». В приложении к одной из последующих редакций Указа в качестве генподрядчика мы видим уже «Мерката Трейдинг», которая даже не является в полном смысле строительной компанией.

Еще несколько «занимательных» цифр. Как вы помните, сумма западного кредита, который позволялось получить Управлению делами Президента, должна была составлять 312 миллионов долларов. Именно эту сумму Бородин всегда и упоминал во всех своих интервью. На самом же деле Управление делами Президента выпустило векселей аж на 492 миллиона долларов — 492 векселя номиналом по 1 миллиону долларов. Обналичивала их в Европе все та же «Мерката Трейдинг». Как утверждают швейцарские следователи, возглавляющий «Меркату» Виктор Столповских с задачей справился почти на отлично: под столь солидный проект ему удалось выручить как минимум 450 миллионов долларов.

Иными словами, для финансирования реконструкции Кремля имелось в распоряжении как минимум три совершенно независимых источника на сотни миллионов долларов. С одной стороны — нефть, с другой — векселя, с третьей — иностранные кредиты. Один источник для личных карманов, два — для государственных нужд. Или наоборот?

Трудно утверждать, но скорее всего именно «нефтяной канал» финансирования стал главным источником для «личных карманов». Очень вероятно, что часть «нефтяного канала» использовалась для финансирования предвыборной кампании Бориса Ельцина в 1996 году, но это мои предположения, догадки…

По трем схемам — вексельной, кредитной и нефтяной — была получена сумма, намного превышающая сметную стоимость проекта. Тем не менее денег исчезло столь много, что оставшихся не хватило не только для продолжения реконструкции Большого Кремлевского дворца (а планировалось отреставрировать еще Екатерининский зал и Теремной дворец), но даже для расчета с Пакколи (в этом его претензии абсолютно справедливы), а также с рабочими за уже выполненные работы. Реставрационным мастерским Минкульта деньги задержали почти на год. В результате реставраторы получили зарплату уже после дефолта вчетверо полегчавшими рублями.

Десяткам иногородних рабочих и вовсе не заплатили. В ноябре 1998 года обманутые строители из Молдавии, Таджикистана, Туркмении, Украины и Югославии провели акцию протеста на Васильевском спуске, что рядом с Кремлем и Красной площадью. В руках у них были плакаты с лозунгами: «Защитите наши права», «Кремль — место для порядочных людей», «Мошенники уже в Кремле». Не знаю, добились ли они справедливости, но больше их вблизи Красной площади не видели. Возможно, за отсутствием постоянной регистрации в Москве их просто выслали вон.

Однако вернемся к делам нефтяным. В 1999 году Минфин официальным письмом заверил Генпрокуратуру, что у них нет ни одного отчета по экспорту нефти для проектов Управления делами Президента. Этих отчетов не было и раньше. В конце 1997 года, когда «МЭС» по распоряжению правительства уже вывезло за кордон несколько миллионов тонн нефтепродуктов, Минфин в ответ на очередное требование Бородина выделить ему еще денег ответил официальным письмом. В нем вежливыми словами Бородину объяснили, что Управление делами уже получило из бюджета сотни миллионов долларов. Более того, оно наверняка получит этих долларов еще. Но было бы неплохо также и отчитаться если не перед народом, то хотя бы перед отдельными его представителями за нефть и прибыль от ее экспорта.

Заканчивалось это письмо так: «После получения отчета РАО «МЭС» Управление делами Президента Российской Федерации дополнительно рассмотрит возможность выделения оставшихся средств на основании Указа Президента Российской Федерации от 14.08.97 года № 880 путем проведения расчетов в особом порядке».

Все это означало, что Бородин, мягко говоря, искренне заблуждался, когда в своих многочисленных интервью утверждал, что не потратил на реконструкцию Кремля «ни копейки народных денег». Именно народные деньги, из государственного бюджета, и тратились на все эти проекты.

Означало это и то, что ни в 1997 году, ни в последующие годы Министерство финансов РФ не имело официальной информации о том, куда, кому и по какой цене компания «МЭС» экспортировала выделенную ей нефть. Из чего и возникает вполне закономерный вопрос: где же деньги от проданной нефти?

А тем временем швейцарские следователи искали «следы» связи между РАО «МЭС» и «Мабетексом». И нашли их…

Еще в 1995 году в одном из самых фешенебельных районов Женевы «МЭС» открыло офис организации с вполне привлекательным названием «Фонд русской культурной инициативы». Не знаю, как там насчет культурных инициатив, но уже с марта 1998 года им заинтересовались правоохранительные органы Женевы и даже заблокировали банковские счета фонда — более 200 миллионов франков, полагая, что эти немалые деньги были отмыты при участии швейцарских посредников.

Руководителем фонда оказался некий швейцарский подданный Серж Фафален, одновременно являвшийся директором компании «Сефилен СА», впоследствии переименованной в «Авирекс СА».

И вот, как пишет «Совершенно секретно», поместившая на своих страницах результаты швейцарского расследования, «здесь начинается самое интересное». Согласно официальной информации, основные объемы нефти РАО «МЭС» экспортировало в Швейцарию. Но если заглянуть в список ее покупателей, то станет совершенно очевидно, что «МЭС» продавало нефть… самой себе, точнее, своим подставным компаниям. Особенно среди них выделялись три — «Сигас интернешнл Лтд», «Савас ойл интернешнл» и, как вы уже догадываетесь, известная нам «Авирекс СА».

Более того, счет «Авирекс СА» был открыт в «Объединенном Европейском банке», распорядителем же по этому счету являлся сам президент РАО «МЭС» — уже небезызвестный нам Виталий Кириллов. Еще одна занимательная деталь: банк этот интересен своими финансовыми потоками российского происхождения и тем, что по крайней мере один из его руководителей был ближайшим партнером крупного торговца нефтепродуктами Владимира Миссюрина по кличке Зверь. Впрочем, торговцем его назвать достаточно сложно, поскольку в основном он занимался нефтяным рэкетом. В 1994 году его расстреляли из автоматов российские киллеры. Шуму было много.

Вторая компания, «Савас ойл», была зарегистрирована в Женеве и входила в международную группу «Савас» со штаб-квартирой в Риме. Связи с «МЭС» эта группа имела самые тесные. В Риме «Савас» возглавлял русский эмигрант Слава Сайцев, фигурировавший вместе с Кирилловым в качестве возможного подозреваемого в женевском уголовном деле, связанном с «МЭС». Директором женевского отделения «Савас» являлся Морис Тейлор, управляющий компанией Виталия Кириллова. Было у «Савас» представительство и в Москве. Руководил им некий Евгений Фесенко, глава московской компании «Мэско» — одной из ключевых экспортных компаний «МЭС».

Но самая интересная компания третья — «Сигас интернешнл», тесно связанная финансовыми потоками с «Савас». По сути, «Сигас» — это целая группа компаний. Одной из основных в этой группе была «Мерката Сигас», зарегистрированная в Тичино по тому же адресу, что и «Мерката Трейдинг». Швейцарские следователи без труда выяснили, что «Мерката Сигас» — ни что иное, как предыдущее название «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг», возглавляемой Виктором Столповских и зятем Бородина Андреем Силецким, ставшим вице-президентом компании именно в разгар экспорта нефти по квотам, полученным под реконструкцию Кремля.

Ну а чтобы окончательно развеять все сомнения, приведу еще один любопытный факт. В указе Ельцина 1996 года о реконструкции Кремля в списке членов рабочей группы Столповских назван именно как президент «Мерката Сигас». Зато в распоряжении Ельцина от 13 августа 1998 года «Об образовании государственной комиссии по приемке в эксплуатацию здания Счетной палаты Российской Федерации» приводится другой список, в котором Столповских уже фигурирует как президент «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг». И в том, и в другом списке Бородин присутствует, естественно, в качестве Управляющего делами Президента.

Круг людей, тесно связанных с махинациями с нефтью и строительными подрядами, замкнулся. Что нам, собственно, и требовалось доказать.

Как отмываются «комиссионные»

После того как выяснилось, откуда появились деньги, настало время разобраться и с тем, каким образом часть (и далеко не самая маленькая) этих многомиллионных сумм уплывала на Запад, где, проделав замысловатый путь по разным офшорным счетам, оседала на вполне определенных счетах конкретных высокопоставленных российских чиновников.

Прокурор кантона Женева Бернар Бертосса в интервью одной из самых респектабельных газет Швейцарии — «Neue Zuercher Zeitung» — сказал, что у швейцарской прокуратуры достаточно оснований, чтобы выдвинуть против Бородина обвинение. Как он подчеркнул, всего следователи нащупали «более 62 отмытых миллионов долларов, из которых свыше 25 миллионов попали на счета, к которым у Бородина имелся доступ».

Естественно, денег на этих счетах сегодня уже нет. Почувствовав опасность, хозяева перевели их в более «спокойные» страны и банки. Впрочем, как говорил Бертосса, «если господин Бородин предоставит нам доказательства того, что он перевел эти деньги в общественную российскую кассу, тогда все это дело выглядит иначе».

Достаточно материалов для того, чтобы уличить бывшего Управляющего делами Президента РФ во взятке от фирмы «Мерката Трейдинг», накопилось и у следователя Даниэля Дево, долгое время занимавшегося этим делом. По мнению швейцарского журнала «Facts», опубликовавшего статью с характерным названием «Деньги текли потоком», Дево сумел точно просчитать схему, по которой давались взятки и уходили налево деньги, выделенные на реконструкцию кремлевских палат.

10 июля 2000 года в Россию было послано ходатайство о юридической помощи. В нем Дево скрупулезно расписал все обнаруженные им трансакции. За себя говорит и название этого судебного поручения швейцарцев — «Comission rogatoire», под актовым номером РР/4880/1999 — «Бородин и соучастники».

Этот документ, текст которого ввел в шоковое состояние многих кремлевских небожителей, честное слово, стоит рассмотреть подробнее.

* * *

Самое начало этого поручения представляет собой констатационную часть.

«В рамках предварительного следствия по уголовному делу, — пишет господин Дево, — открытому в Женеве прокурором господином Бернаром Бертосса, вследствие обыска, произведенного Генеральным прокурором Швейцарской Конфедерации Карлой дель Понте в помещениях компании «Мабетекс проджект энд Инжиниринг СА» в январе 1999 года, было обнаружено в банке UBS четыре банковских счета, принадлежащих господам Павлу Бородину, Олегу Сосковцу и Андрею Силецкому». Далее Дево отмечает, что следственные органы Швейцарии подозревают как самого Бородина, так и тринадцать других фигурантов дела в отмывании денег и участии в преступной организации. «Собранные документы, — пишет Дево, — позволяют предположить, что упомянутые лица использовали швейцарскую банковскую систему для сокрытия средств, полученных незаконным путем в результате совершения преступления на территории Российской Федерации».

Судебное поручение Даниэля Дево объемно: оно сопровождалось 39 иллюстрирующими его приложениями. Но наибольший интерес в этом многостраничном поручении представляет приложение № 3 — «схема движения комиссионных», где Дево перечислил инкриминируемые «Бородину и соучастникам» незаконные финансовые операции. Эта схема, полностью опубликованная в журнале «Facts» и некоторых российских газетах, наглядно иллюстрирует, как и в чей карман уходила, по версии следствия, часть государственных средств, выделенных на реконструкцию Большого Кремлевского дворца, здания Счетной палаты и ряда других объектов в российской столице. Особо в приложении № 3 следователь выделил ключевую роль владельца и президента «Мерката Трейдинг» Виктора Столповских, на арест которого к тому времени уже был выдан международный ордер. Думаю, не стоит напоминать, что именно эта фирма являлась в свое время распорядителем кремлевских подрядов.

«Господин Виктор Столповских, российский гражданин, проживающий в швейцарском кантоне Тичино, бывший глава представительства «Мабетекс» в Москве (1992–1994), — пишет Дево, — становится владельцем швейцарской фирмы «Мерката Трейдинг»…»

Именно эта фирма получила три подряда от кремлевской администрации: на переоборудование президентского самолета, на реконструкцию Кремля и Счетной палаты в Москве. Напомню, что приблизительная общая стоимость этих работ составила почти 500 миллионов долларов США.

А теперь внимательно вчитайтесь в строки, написанные Дево, помня при этом, что термин «комиссионные», по сути, означает «взятка»: «Следствие установило, что из 62,52 миллионов долларов США, перечисленных за контракты между компанией «Мерката» и Управделами Президента РФ, семья г-на Павла Бородина получила по крайней мере 25 609 978 долларов США. Эта сумма представляет собой примерно 41 % из выплаченных за контракты № 136 и № 137 комиссионных…»

Напомню, что контракт № 136 был подписан на реконструкцию Большого Кремлевского дворца, а № 137 — на реконструкцию Центральной Счетной палаты в Москве. Что же касается термина «семья г-на Бородина», то в него швейцарцы включили Павла Бородина, его дочь Екатерину Силецкую и зятя Андрея Силецкого.

Павел Бородин был единственным, кто обладал правом подписи на документах по финансовым обязательствам Российской Федерации. Конечно, понятие «комиссионные», которые предназначаются посреднику, — явление при заключении всевозможных сделок, вплоть до государственного уровня, абсолютно нормальное и естественное. Но как правило, они редко когда превышают, будем так говорить, «разумные пределы допустимого», то есть 1–3 %. Бородин же оценил свое расположение к мало кому известному Столповских и его «Меркате» в колоссальную сумму: 62,52 миллиона долларов — сорок с лишним процентов! Чем же приглянулся молодой бизнесмен всемогущему управделами? Тем, что 25,6 миллиона из них он должен был вернуть обратно, на счета самого Бородина. Почему именно он? Да потому, что в 1995 году Столповских выкупил «Мерката Трейдинг» не с кем иным, а на пару с зятем Бородина Андреем Силецким и был, судя по всему, лицом для Павла Бородина далеко не посторонним, а, наоборот, проверенным и хорошо знакомым.

Это условие являлось обязательным, поскольку деликатность дела состояла в том, что осуществить операцию надо было так, чтобы эти деньги исчезли бесследно. Для этого Бородину и понадобился некто, кто с гарантией согласился бы выполнить эту грязную работу. Столповских оказался кстати. Он без проблем организовал канал переводов денежных средств на указанные управделами президента счета.

* * *

По мнению Даниэля Дево, схема откачки комиссионных за границу и размещения их на счетах Бородина выглядит следующим образом.

Как выяснили швейцарские следователи, перед заключением контрактов между Управлением делами Президента и «Мерката Трейдинг» владелец последней, Виктор Столповских, выкупил компанию «Lightstar Low Voltage Systems Ltd.», зарегистрированную в офшоре на острове Мэн. Именно через эту фирму и будут впоследствии прокачиваться комиссионные. Затем между «Лайтстар» и «Меркатой» 29 мая 1996 года и 2 октября 1997 года заключаются два договора, по которым «Лайтстар» «благодаря своим связям и своей работе в России» позволяет фирме «Мерката» заключить контракты с Управделами Президента России на реконструкцию Кремля и здания Счетной палаты на сумму 492 миллиона долларов.

Именно на эту сумму и были удачно проведены четыре различных транша в рамках операции по отмыванию 62 миллионов долларов комиссионных.

Для того чтобы оправдать перевод таких огромных сумм из истощенных московских банков на остров Мэн, Бородин и Столповских изобретают «договор на обслуживание», заключенный 23 августа 1996 года между «Мерката» и «Лайтстар» (напоминаю, что обе компании принадлежат одному человеку — Виктору Столповских).

По этому договору «Мерката», получившая от Российской Федерации через государственный Внешторгбанк в качестве гарантий за выполнение работ около 500 миллионов долларов в виде простых векселей, обязалась перечислить определенный процент от этой суммы на счет «Лайтстар». Дево пишет: «В соответствии с этим договором «Лайтстар» становится посредником «Мерката» при заключении и финансировании контрактов по реконструкции Кремля и Счетной палаты в Москве…».

Прокуратуре Женевы удалось проследить движение комиссионных со счета на счет. Зрелище это со всех сторон любопытное.

13 марта 1997 года «Мерката» перечислила «Лаитстар» (счет № 012 018 701 360 в банке «Мидланд Банк» на острове Мэн) 21 миллион долларов из перечисленного Управделами Президента России первого транша в 150 миллионов долларов. На следующий день «Лаитстар» переводит 11,6 миллиона долларов на счет № 632 684 в банке UBS в Женеве, принадлежащий кипрской компании «Зофос Энтерпрайзиз». Владелец этой структуры — Виктор Бондаренко, хозяин и председатель совета директоров издательского дома «Паспорт Интернешнл». Еще несколько слов об этапах большого пути бородинских капиталов. Через пару дней, 17 марта, «Зофос» перечисляет 10 миллионов долларов кипрской «Сомос Инвестментс». Фирма принадлежит гражданину России Павлу Павловичу Бородину.

До сих пор было известно, что в материалах расследования фигурируют лишь две компании — «Мерката Трейдинг» и «Мабетекс». Но вот, как видите, появилась и третья — издательский дом «Паспорт Интернешнл». Ее владельца, гражданина США Виктора Бондаренко, швейцарцы подозревают в том, что он, став еще одним посредником в этом деле, вместе с Павлом Бородиным занимался отмыванием денег.

Родился Бондаренко в апреле 1950 года в Харькове. Окончил Высшее военно-инженерное танковое училище. В 1978 году эмигрировал в Израиль. Оттуда переехал в США, где вскоре получил гражданство. Там он основал корпорацию «Зигзаг венчер груп», которая и сегодня занимается издательской деятельностью. В России основал девять изданий: «Паспорт в новый мир», «Автошоп», «Материнство», каталог «Оружие России» и другие. О его связях с политической элитой красноречиво говорит тот факт, что в выходных данных журнала «Военный парад» фигурировали в свое время фамилии первого вице-премьера Олега Сосковца, вице-премьеров Александра Шохина и Олега Давыдова. Говорят, у Бондаренко в свое время был даже пропуск в Кремль.

Но вернемся к обнаруженным швейцарской прокуратурой криминальным денежным проводкам. 7 октября 1997 года «Мерката» перечисляет фирме «Лайтстар» еще 18 миллионов долларов комиссионных из полученного от Управделами второго транша. 20 октября 13 миллионов из них вновь переводятся из «Лайтстар» в фирму «Зофос» все того же Бондаренко, которая сразу же переправляет 4,5 миллиона долларов «Сомосу» Бородина.

14 ноября 1997 года «Мерката» переводит в «Лайтстар» еще 11,5 миллиона долларов. Семь из них «Лайтстар» переводит новой компании Виктора Бондаренко «Бершер Энтерпрайзиз». Та перечисляет их на счет зарегистрированного в Панаме фонда «Амадеус Фаундейшн». Кому принадлежит «Амадеус»? Правильно, господину Бородину. Не забыты и родственники. Последний из найденных следствием переводов датирован 22 июля 1998 года. В этот день «Мерката» перечислила «Лайтстар» 11,7 миллиона, 9 из них ушло в фирму «Бершер», принадлежащую Бондаренко, откуда 5 миллионов переводятся лихтенштейнскому фонду «Торнтон Фаундейшн». Владельцем этого фонда оказывается дочь Павла Бородина Екатерина Силецкая. Причем живет Катя, как стало известно следствию, отнюдь не в Союзе Беларуси и России, а в США, в штате Коннектикут, в Гринвиче — месте, где селятся очень богатые люди.

Еще одно интересное лицо, принимавшее непосредственное участие во всей этой афере, — женевский адвокат Грегори Коннор, являющийся по совместительству управляющим «Лайтстар». Именно этот человек, имя которого швейцарцы долгое время держали в секрете, являлся тем доверенным лицом Столповских, кто непосредственно «нарезал» и распределял куски от 62-миллионного торта, оказавшегося в распоряжении «Лайтстар».

В итоге, полагали в Швейцарии, от контрактов на реставрацию Кремля и Счетной палаты Бородин и члены его семьи получили комиссионные в размере 25,6 миллиона долларов, или 41 %. Господин Столповских получил за свое посредничество 18 %, или 11,1 миллиона долларов. Сыгравший во всех этих трансакциях роль еще одного посредника Виктор Бондаренко и его жена Равида Мингалеева «довольствовались» такими же 18 %. Другие участвовавшие в этом деле персонажи типа Виталия Машицкого получили разные — от 7,5 миллиона до 50 тысяч долларов — суммы, видимо определяющие долю их непосредственного участия.

Возмутившись публикацией в российской прессе выдержек из упомянутого международного поручения, в частности, найдя в приложении № 3 свою фамилию, Столповских громогласно пообещал подать в суд на все эти газеты — «Коммерсантъ», «Сегодня». «Московский комсомолец». В качестве «вещдока», доказывающего полную невиновность своего клиента, адвокат Столповских Борис Кузнецов пообещал представить в суд официальный документ, полученный от заместителя Генпрокурора РФ Василия Колмогорова.

Бумага эта стоит того, чтобы ее процитировать. В ней, по словам Кузнецова, значится, что в процессе исполнения международно-следственного поручения Генпрокуратура «не установила признаков какого-либо уголовного преступления, дающих основание для возбуждения уголовного дела и привлечения в качестве обвиняемого кого-либо из должностных лиц или государственных служащих России и руководителей швейцарской фирмы «Мерката Трейдинг» в связи с заключением и реализацией указанных контрактов». Нет, Генпрокуратура ни в коей мере не опровергает факты, представленные Дево в своем поручении. Сделать это просто невозможно, поскольку текст швейцарского поручения под номером РР/4880/1999 был подкреплен копиями договоров, учредительных и банковских документов. Заместитель Генпрокурора России заявляет лишь, что в сообщенной Дево информации «нет никакого криминала». Иными словами, получение «семьей Бородина» без малого 26 миллионов долларов «комиссионных» Колмогоров посчитал абсолютно законным. Хотя даже в отечественном Уголовном кодексе такого рода «комиссионные» обычно называются «взяткой».

К слову, в присланном Дево международном поручении речь идет лишь об одном из эпизодов «Кремлингейта», значит, общий объем сделок между Управлением делами Президента и его зарубежными подрядчиками был намного больше. По моим подсчетам, он мог составлять до 3 миллиардов долларов США.

Самолет президента

Государственная транспортная компания «Россия» уже почти 50 лет обслуживает первых лиц нашей страны. До 1956 года Сталин, Хрущев и их приближенные летали только на военных самолетах. Затем спецавиацию было решено сделать гражданской.

В «Аэрофлоте» был создан Авиаотряд особого назначения — две эскадрильи Ил-14, базирующиеся во Внукове. Сюда отбирали летчиков со всего СССР. Помимо членов советского руководства пилоты отряда перевозили глав зарубежных государств во время их пребывания в нашей стране и выполняли особые задания правительства. К примеру, они доставили в Москву Юрия Гагарина после его полета в космос.

В 1993 году авиаотряд был преобразован в ГТК «Россия». Парк самолетов в нем состоит приблизительно из 40 самолетов и вертолетов, обслуживают их около 2 тысяч человек. Главный лайнер, с российским флагом на борту, на котором обычно и летает президент, — модернизированный Ил-96–300.

Осенью 1995 года Управление делами Президента передало контракт на переоснащение президентского самолета уже знакомой нам «МТ Мерката Трейдинг и Инжиниринг» во главе с Виктором Столповских.

В 1996 году все тот же Павел Бородин полетел в Швейцарию на завод всемирно известной компании «Jet Aviation», где делают салоны для президентов и королей. Там при содействии «Мерката Трейдинг и Инжиниринг» 8 января 1996 года Пал Палыч заказал роскошный двухэтажный салон для российского президента. История с самолетом весьма интересна, поскольку здесь пересеклись несколько обстоятельств того времени. Во-первых, к тому моменту в полное распоряжение Управления делами Президента была передана авиационная компания «Россия», занимающаяся обслуживанием первых лиц государства. Во-вторых, Международный промышленный банк нашел для Управления делами Президента иностранный кредит на 1 миллиард долларов США, предназначенный, как сказано в официальном сообщении Межпромбанка, «для обновления парка самолетов правительственной авиакомпании».

Здесь остается только вспомнить, что вице-президент Межпромбанка Элеонора Раздорская является по совместительству директором британской компании, в совет которой входил также Питер Берлин, основатель известной по делу «Bank of New-York» фирмы «Вепех», историю которой я расскажу в главе о «Рашен-гейте». Именно Межпромбанк и стал главным кредитором Управления делами Президента. Обслуживал он и привлеченные Управлением под гарантии Минфина кредиты иностранных банков, в том числе и для финансирования реконструкции Кремля. Эти факты газете «Ведомости» подтвердил представитель Межпромбанка Денис Смирнов. И наконец, третье обстоятельство, наверное самое важное. Суть его в том, что два первых обстоятельства явно принесли немалую пользу лицам, непосредственно связанным с Павлом Бородиным. Дело в том, что часть денег от этого миллиардного кредита получила и «Мерката Трейдинг».

* * *

Не прошло и года, как гигантский авиалайнер Ил-96–300 был превращен в летающий супергоспиталь. В нем разместились современный реанимационный центр, две спальни, душевые кабины, зал для совещаний, кабинет и другие специальные помещения для Ельцина и его свиты.

Рассчитанный в стандартном варианте на 235 мест, после переделки Ил-96–300 стал вмещать не более 35–40 человек — ближайшее окружение президента, обслуживающий персонал и охрану. Ходили едва ли не легенды, во сколько обошелся государству этот самолет, а точнее, его переоборудование и отделка. Самый «дорогой» российский художник Илья Глазунов, привлеченный к проекту вместе со своим сыном, не назвал даже приблизительную сумму, выплаченную за изготовленные им эскизы роскошной внутренней отделки лайнера. Так, в интервью газете «Совершенно секретно» хозяин «Меркаты» Виктор Столповских упомянул вначале о «тридцати с лишним миллионах», но потом уточнил, что работы обошлись в 36 миллионов. Затем следователь Дево обнаружил финансовые документы «Меркаты», согласно которым стоимость работ уже возрастала до 40 миллионов.

Эта же цифра содержалась и в акте проверки Внешторгбанка Счетной палатой — с учетом всех накруток — 40 миллионов долларов. И это при всем при том, что стоимость аналогичного Ил-96–300, подготовленного к продаже для другой известной зарубежной авиакомпании, с учетом всех переделок, замены всего оборудования вплоть до унитазов, технического оснащения и многого другого составляла примерно 30 миллионов долларов.

Обратите внимание: это цена не только отделки лайнера, в эту сумму вошла и стоимость… самого самолета.

Вскоре выяснилось, что при «официальной» стоимости начинки президентского лайнера в 40 миллионов долларов швейцарскому субподрядчику, выполнившему все работы, было перечислено лишь 13 миллионов. К такому выводу пришел женевский следователь Даниэль Дево, изучив изъятые в ходе обысков документы и проанализировав движение капиталов по некоторым счетам.

Куда же подевались оставшиеся почти 27 миллионов долларов?

Как сообщил Дево, в основе «дела о президентском самолете» лежат показания Агима Джинали, албанца из Косово, который был одним из руководителей компании «Мабетекс». В 1994 году он вышел из «Мабетекса» вместе с Виктором Столповских и стал правой рукой последнего в «Меркате», пока не разорвал с ним отношений в 1998 году. Продолжив «копать» дальше, Дево нашел документы, согласно которым 10 из 27 миллионов Столповских оставил себе, остальные пошли на «подкормку» высокопоставленных деятелей. В общем, сюжет с «бортом № 1» в точности повторил историю с получением «Меркатой» и «Мабетексом» контракта на реконструкцию Большого Кремлевского дворца. В обоих случаях конечными получателями «отката» оказались практически одни и те же люди.

Глава 4. КРИТИЧЕСКАЯ МАССА

Кремль недоволен

Вплоть до начала 1996 года мои отношения с властью можно было назвать вполне нейтральными. Все поменялось в дни предвыборной президентской гонки. Стало проявляться недовольство власти моей деятельностью.

Первой из причин для такого недовольства оказалась пресловутая чубайсовская картонная коробка из-под бумаги для ксерокса с более чем полумиллионом наличных долларов, обнаруженная в дни второй предвыборной кампании Ельцина. Мне намекали тогда, чтобы я сразу же арестовал Коржакова и Барсукова, — я этого не сделал. Чубайс утверждал, что вся эта история — провокация КГБ.

Однако следствие показало, что деньги были самыми что ни на есть реальными. Сторонники Чубайса настаивали, чтобы я прекратил следствие. Но я продолжал расследование, и мы сумели обнаружить много интересной информации по поводу финансирования президентской кампании. Вскоре следствие имело довольно точное представление, сколько денег было потрачено на президентскую кампанию, кто ее финансировал, как и откуда деньги приходили.

В официальных финансовых отчетах вся эта информация отражена, естественно, не была. Для нормальной судебной власти этих фактов было бы вполне достаточно, чтобы признать выборы недействительными и оспорить результаты победы Ельцина. Но это для нормальной страны, не для нашей.

Свое недовольство Кремль проявлял и по поводу моих действий в отношении Березовского. Это сейчас Березовский не в фаворе, а тогда он был в пике своей силы и имел неограниченные возможности: с ним заигрывал Путин, он «съел» Ковалева. В те дни Березовский делал в стране все, что хотел. Возбудить против него дело было таким же поступком, как и начать расследование против Бородина.

Я понимал это, но дело «Андава» — «Аэрофлот», по которому одним из главных героев проходил Березовский, все же возбудил. Тогда же я принял решение об аресте Березовского и заключении его под стражу.

Очень мощная волна противодействия покатилась на меня и со стороны Центрального банка. Недовольным моими попытками оспорить законность его назначения на пост руководителя РАО «ЕЭС» был Чубайс. Готовил я иски и о непризнании законной сделки по нефтяной компании «Сибнефть» — продаже на залоговом аукционе 51 % ее акций. Тем самым я настроил против себя и Абрамовича — тоже не последнего в стране человека.

Я чувствовал, что был для многих костью в горле. Однако решающим моментом на чаше весов, перевесившим зыбкое равновесие между мною и Кремлем, стало возбуждение дела «Мабетекса». Начав расследование по «Мабетексу», я сделал своими врагами все Управление делами Президента — мощнейшую структуру во главе с Бородиным, самого президента и его дочерей. Против меня выступила не только практически вся пресловутая «семья», все ее ударные силы, но и весь президентский аппарат во главе с самим Ельциным — фактически вся государственная машина.

Недовольных мною оказалось слишком много.

Я думаю, моим основным просчетом стало то, что я допустил образование так называемой критической массы врагов. Мой тыл — Совет Федерации (я не мог быть освобожден указом президента, как Ковалев или Куликов) — давал мне возможность чувствовать себя более-менее уверенно. Но мне этого запаса не хватило.

Если говорить откровенно, я не предполагал, что концентрация противостоящих мне сил окажется столь мощной.

* * *

Начиная борьбу с отечественной коррупционной верхушкой, мне надо было, наверное, избрать другую тактику: «воевать» не со всеми сразу, а сперва одно дело до конца довести, потом за следующее браться. С другой стороны, я не мог тянуть: дескать, закончим расследование по «Аэрофлоту», примемся за «Мабетекс». Я действовал, как процессуальная фигура — кто же знал, что наша страна окажется настолько криминализованной даже в самых верхах.

Продажные выборы 1996 года

В 1996 году Ельцин мог остаться у власти только двумя путями: либо силой, либо купив президентские выборы. Он предпочел купить.

Как утверждает Филипп Туровер, по опыту работы в московском представительстве «Banco del Gottardo» знавший много кремлевских секретов, в конце 1993 года Ельцин подписал секретный указ, предусматривающий создание особых финансовых фондов. Проще говоря, систему «черных касс» для финансирования политической деятельности Кремля. Министерствам и ведомствам, госпредприятиям, тем, кто имел отношение к промышленности и финансам, к экспорту или к кредитным ресурсам, предписывалось направлять часть финансовых потоков через компании, принадлежащие определенной группе лиц, через их счета в банках. При этом определенный процент должен был идти на финансирование политических кампаний.

Это было что-то вроде воровского «общака», но ориентированного не на помощь сидящим по зонам мелким сошкам, а на насущные потребности и надобности уголовников покруче, сидящих в Кремле и правящих государством.

В общем-то такая система существует и во многих других странах. Но не в таких масштабах. Масштаб увода «в тень» финансовых ресурсов превысил все разумные пределы. Вначале, как и было задумано, от финансовой реки отводился маленький «ручеек», пока после 1996 года кто-то не решил отвести в сторону всю «реку». Система перестала быть управляемой. Поскольку внутри того, что мы называем «семьей», постоянно шла борьба, круг людей, которые хотели иметь допуск к этой кормушке, постоянно расширялся. Разрушительный результат — кризис 1998 года.

Сколько стоила победа Ельцина на президентских выборах в 1996 году? Несмотря на то что Президента всея Руси давно уже проводили на пенсию, реальная цена его победы до сих пор не названа. Была вполне достоверная информация о договоренности конкурирующих сторон, Ельцина и Зюганова: вопросы, связанные с финансовыми делами, во взаимных обвинениях не поднимать. Потому что все реально понимали, что предусмотренного законом финансирования недостаточно для полноценной избирательной кампании.

Сказать могу одно: если все те многочисленные нарушения, которые были допущены Ельциным в ходе предвыборной кампании, поднять, итоги выборов 1996 года спокойно можно было ставить под сомнение.

* * *

Слухов — самых фантастических — было много. Так, в свое время редакция газеты «Версия» написала о попавшей к ним уникальной рукописи книги под названием «Опыт организации и проведения избирательной кампании Президента Российской Федерации в 1996 году». Ее авторский коллектив — персоны важные, имевшие прямое отношение к избирательному штабу Ельцина. Люди, передавшие редакции рукопись, рассказали, что все копии, за исключением единственной — этой, были уничтожены. Авторы хотели обнародовать «лишнюю» информацию. Но им не дали этого сделать.

Итак, согласно этому исследованию, в начале 1996 года за Ельцина отдали бы свой голос лишь 8 % россиян. Победа казалась невозможной. Тем не менее через полгода, во втором туре президентских выборов, за него проголосовали уже 54 % избирателей. Сколько же стоил каждый голос?

Официальная версия — предвыборная кампания обошлась в 14 миллиардов 400 миллионов рублей, что составляло по курсу того времени 2 миллиона 400 тысяч долларов. Примерно такую сумму по закону мог истратить на свою предвыборную кампанию каждый кандидат в президенты. Впрочем, этих денег не хватило бы даже на наружную рекламу. И хрестоматийная история с коробкой из-под ксерокса наглядно доказала, что законные два-три миллиона долларов — лишь верхушка айсберга и что большая часть предвыборных мероприятий оплачивалась такими же «коробками из-под ксерокса». То есть «черным налом», в долларах.

* * *

Как подсчитано авторами рукописи, предвыборная кампания Ельцина стоила стране от 700 миллионов до 4 миллиардов долларов. Последние цифры выглядят совсем уж нереальными. Но есть факты. Например, за первое полугодие 1996 года внешний долг России вырос на 4 миллиарда долларов, а внутренний — на 16 миллиардов. Странное совпадение, не правда ли?

Однако, по подсчетам «Новой газеты», только 24 из 170 предвыборных проектов ельцинской команды стоили порядка 193 миллионов долларов. Исходя даже из этого уже получается, что вся кампания обошлась далеко не в один миллиард долларов. Впрочем, объективности ради, не все бралось из нашего с вами кармана-бюджета.

Весной 1996 года в Кремле состоялась приснопамятная встреча олигархов, впоследствии названная «семибанкирщиной», после которой говорили о том, что Березовский обязал участников встречи скинуться по 5 миллионов долларов во имя борьбы с коммунизмом. То есть с Зюгановым — основным соперником Ельцина.

Деньги по регионам на избирательную кампанию Ельцина распределялись попросту «от фонаря». Принцип, по которому раздавались деньги, был один: численность населения. Регионы России поделили на две группы — более населенные и менее населенные. Ни принадлежность к «красному» поясу, ни настроения региональных властей в расчет не брали. В результате получилось, что «красный» Краснодарский край с населением 5 миллионов и нейтральная Калужская область с миллионом жителей получали одинаковые суммы.

Деньги, как вспоминают авторы «Опыта организации…», перевозились в обычных холщовых мешках в сопровождении охраны ФСБ. Официальную же сумму — 14,4 миллиарда рублей — не обналичивали и не вывозили из Москвы: этими деньгами по «безналу» оплачивали так называемые «мелкие расходы».

Львиная доля денег ушла на массированную телерекламу и всероссийские акции типа «Голосуй или проиграешь!» и «Ельцин — наш президент». Телереклама оплачивалась весьма своеобразно: меньшая часть средств переводилась по «безналу» из «белых» денег, а большая часть либо передавалась в «коробках из-под ксерокса», либо переводилась сложными путями на счета в швейцарских банках.

Наличные нигде не учитывались и не фиксировались. Провожая курьера куда-нибудь в Сибирь, штабисты с наличными фактически прощались. Никто за них не отчитывался. Неудивительно, что в неизданной книге появляются такие строки: «…значительная часть средств была потрачена не по прямому назначению (приобретение автомашин, дорогостоящих компьютеров, радиотелефонов, пейджеров, ксероксов, сотовых телефонов и т. д.), поскольку на саму избирательную кампанию потратить переведенные суммы было просто нереально, да и незачем».

Деньги делались даже на наглядной агитации — листовках, буклетах и так далее. На листовке указывался тираж 300 тысяч экземпляров, за который платили по «безналу», а реально печаталось несколько миллионов. Разница — в «коробке из-под ксерокса».

Любой разумный человек, которому довелось воочию наблюдать вакханалию «демократического» переизбрания Ельцина на второй президентский срок, прекрасно понимал, что чубайсовские коробки и сумки с нигде не учтенными миллионами долларов в те дни растаскивались десятками. И последующая катастрофическая ситуация в экономике с ее немым угрюмым вопросом: «Кто виноват?» неизбежно заставит нас еще не раз возвращаться к набегу орды, опустошившему Россию под девизом: «Голосуй или проиграешь!».

Власть только в силу того, что она власть, вывернула наизнанку госказну, а все, что в ней было, спустила на две главные цели: подкуп и одурачивание. Сами президентские консультанты и эксперты признавали, что ставка в кампании Ельцина делалась на доведение его рейтинга от «нулевого» до «проходного» за счет необходимого финансового обеспечения.

В это «обеспечение» ухнули миллиарды долларов, данных «под выборы» Международным валютным фондом. В нем, как в черной дыре, исчезли миллиарды долларов западных займов и намного большие суммы, собранные по стране в обмен на пресловутые долговые бумаги ГКО.

Неожиданное подтверждение этому я получил у одного очень близкого к «семье» чиновника, как-то не в меру разоткровенничавшегося. Он рассказал мне, что под ельцинские выборы в Италии был взят кредит в 1,5–2 миллиарда долларов. Все эти огромные деньги должны были создать видимость улучшения ситуации в стране накануне выборов. Но расходовались они во время предвыборной кампании скрыто. Приезжал, к примеру, Ельцин в какую-то область, и тут же решались все вопросы с дотациями, выплачивались зарплаты, которые не выдавались до этого месяцами, ремонтировались школы, дороги, строились или достраивались дома и магазины. Таким образом сразу убивалось несколько зайцев: область реально получала какую-то помощь, успокаивались волнения, а Ельцина начинали после этого превозносить как отца родного, благодетеля и спасителя.

Был взят кредит в 1 миллиард долларов, в частности, в Германии. Куда они ушли — неясно. Я не исключаю, что существует взаимосвязь между скандалом, стоившим бывшему канцлеру Гельмуту Колю места председателя партии — таинственными 100 миллионами долларов, которые получила откуда-то возглавляемая им ХДС/ХСС, — и тем кредитом, который был дан России. Есть версия, что эти 100 миллионов стали так называемым «откатом» Колю в благодарность за предоставленный кредит.

Реально бороться с перехлестом денег не было никакой возможности. Начни я полномасштабное следствие, на следующий день я был бы уже без работы. Более того, боясь реставрации коммунизма, Запад закрыл глаза на все финансовые и прочие нарушения. Благодаря его попустительству Ельцин и стал тем самым «царем грубым и развращенным», которого так скоро узнал весь мир. Это потом его стали клеймить и разоблачать, но тогда, в 1996 году, был проигнорирован даже обстоятельный доклад ЦРУ Белому дому о коррупции в России.

Чтобы дать некоторое представление о затратах на ельцинскую избирательную кампанию, забегу в своем повествовании немного вперед. 19 июня 1996 года у одной из проходных Белого дома были задержаны Лисовский и Евстафьев — два активиста ельцинского штаба — с картонной коробкой, в которой находилось 539 тысяч долларов! Но самое интересное, оказывается, произошло за день до этого.

Получив официальное разрешение на негласный обыск, сотрудники Службы безопасности Президента вскрыли в Доме Правительства кабинет 2–17, принадлежащий заместителю Министра финансов России Герману Кузнецову, по имевшейся информации, — одному из главных распорядителей «черной кассы». Улов оперативников оказался чрезвычайно любопытным и богатым. Помимо 1,5 миллионов долларов наличными в сейфе финансиста были найдены уникальные документы. Вплоть до середины сентября 1996 года о них мало кто знал и скорее всего и не узнал бы, если бы не случайность.

Принес их в прокуратуру начальник отдела Службы безопасности Президента Валерий Стрелецкий, тот самый, который задерживал Лисовского и Евстафьева, а до этого руководил негласным обыском в кабинете 2–17 Белого дома. Как объяснил оперативник, с найденных в сейфе финансовых документов он снял ксерокопии, содержание которых стало известно лишь ограниченному числу людей, включая Коржакова. Но Коржакова через несколько дней уволили, вместе с ним потерял работу и полковник Стрелецкий. Пропуска на все государственные объекты у него сразу же отняли, поэтому он не смог забрать из Белого дома даже свои личные вещи. Среди них остались и документы, спрятанные в старом кожаном портфеле. Только в сентябре Стрелецкому вернули его вещи, включая и портфель. С огромным удивлением он обнаружил там никем не тронутые бумаги, которые немедленно принес в прокуратуру.

Сенсационность их была еще и в том, что, по имеющейся у меня информации, сразу же после замены Коржакова на посту начальника ельцинской охраны бумаги, связанные с событиями 19 июня 1996 года и предвыборными махинациями президентского штаба, начали усиленно уничтожаться.

Так что за тайны обнаружил Валерий Стрелецкий у замминистра в сейфе?

Все документы условно можно разделить на два пакета. В первый входила целая кипа платежных поручений для перевода денег в офшорные банки на Багамах, в США и Прибалтике. На большинстве из этих счетов стояла стандартная цифра 5 миллионов долларов и надпись: «За полиграфические услуги».

Если же учесть, что найденные платежные документы охватывали совсем небольшой срок, а общая сумма переведенных по ним денег составляла приблизительно 120 миллионов долларов, легко можно предположить, что только через этот сейф за время выборов «прошло», судя по всему, не меньше миллиарда долларов.

Здесь нужно сделать небольшое пояснение. Как правило, чтобы избежать огласки, а тем паче встречи с налоговым инспектором, все расчеты в предвыборном штабе производились наличными. Поэтому такие банки, как «МЕНАТЕП», «Альфа», «ОНЭКСИМ», «Российский кредит» и целый ряд других, переводили деньги по безналичному расчету в западные банки.

Пройдя целую цепочку трансакций и вполне «отмывшись», эти деньги возвращались уже в виде тугих пачек наличных долларов. Причем если вывозилось, к примеру, 20 миллионов, обратно в Россию могло возвратиться всего лишь 3–4. Остальные оседали на собственных счетах отдельных высокопоставленных граждан.

Уже эти документы неопровержимо доказывали, что в березовско-чубайсовской половине предвыборного штаба Ельцина происходит вопиющее нарушение закона, гигантский перерасход денег.

* * *

Еще интереснее оказалось содержимое второго пакета.

Это были агитационные проекты, датируемые до 21 мая. — несколько списков почти что на двадцати страницах. Включали они буквально все, что только могло прийти на ум чубайсовским пиарщикам.

7 миллионов долларов получил молодежный проект «Голосуй или проиграешь!», 22 миллиона — реклама на телевидении, радио и в газетах, 120 тысяч долларов получил Сергей Шахрай за вовремя написанную книгу «Пятьдесят семь вопросов Президенту России», полмиллиона — оскароносный кинорежиссер Никита Михалков за рекламные ролики. Отдельными строками были проплачены услуги телекомпании НТВ — 78 миллионов долларов и ОРТ — 169 миллионов долларов.

Не повезло парашютной экспедиции на Северный полюс, кадетскому балу в Москве, акции «Сто миллионов деревьев» и Ассоциации байкеров. В предвыборном штабе посчитали, что на должном уровне прославить добродетели престарелого президента не смогут ни бесшабашные мотоциклисты, ни юные танцоры, ни высаженные на благо подданных тысячи деревьев — в деньгах этим проектам было отказано. Зато за солидные деньги была издана книга с интригующим названием «Волки не питаются травой» и наложены резолюции «Утверждено. Оплачено» на вливания в Партию любителей пива (ну это понятно!) и Российскую шахматную федерацию (это, наверное, в довесок к пивной кружке). Со всем вниманием штабистами рассматривались поддержка лечебно-спиритических сеансов небезызвестного Алана Чумака, проведение соревнования по картингу и совсем уже несуразное — фестиваль «За честные (придумать же такое!) выборы».

Щедрой рукой оплачивались все, кто был замечен хотя бы в доброжелательном взгляде на портрет Ельцина. Полмиллиона долларов получил фонд «Согласие» Рыбкина, несколько сотен тысяч у. е. — объединение «Женщины России», солидные суммы перепали Крестьянской партии, Российскому фонду милосердия и здоровья, Российскому воинскому братству и мало кому известной партии «ДВР».

Только в одном из полученных от Стрелецкого списков мы насчитали 125 подобных позиций, а списков таких было несколько. Причем, как помнит читатель, документы эти датировались концом мая 1996 года, то есть основные пропагандистские расходы, пришедшиеся на июнь, остались вне поля нашего зрения.

* * *

Был ли это главный финансовый поток, спрятанный от посторонних глаз, в котором разносились по тайным адресатам миллионы долларов в коробках и сумках, выяснить нам так и не удалось. При помощи грандиозного обмана российского народа президентом вновь был избран едва держащийся на ногах Борис Ельцин.

Финансирование ельцинского прихода к власти имело совершенно удивительные, если не экзотические, источники. Одна из ниточек совершенно случайно потянулась в… далекую Анголу. Как стало известно, почти два года женевская прокуратура расследовала аферу по продаже государственного долга Анголы России в 1996 году, сразу прозванную журналистами «Ангола-гейт». В женевских банках в связи с этим было блокировано около миллиарда долларов; почти столько же, как считают следователи, разошлось по счетам высокопоставленных российских и ангольских чиновников.

Швейцарская газета «Ле Темпе» со ссылкой на следствие сообщила, что наряду с неким французским торговцем оружием главными действующими лицами операции были один из близких Ельцину олигархов, банкир Виталий Малкин и миллиардер Аркадий Гайдамак, скрывавшийся в Израиле от французского ордера на арест. Переговоры вел тогдашний замминистра финансов Андрей Вавилов, который, как указывает газета, так «умело» провел переговоры, что Россия вместо 5 миллиардов долларов получила 1,5 миллиарда. Могу добавить, что это не единственный «успех» Андрея Вавилова на поприще выбивания зарубежных долгов. Кроме махинаций «Анголагейт» ему предъявляются претензии российской прокуратурой и Центробанком и в связи с потерей для государства сотен миллионов долларов при выкупе долгов Украины и Индии.

Однако вернемся к «Анголагейт». Как утверждает «Ле Темпе», минуя российский бюджет, эти деньги пошли прямиком на предвыборную кампанию Бориса Ельцина.

Коробка из-под ксерокса

История с финансированием президентских выборов 1996 года по сути, единственный случай, когда я поддался давлению Кремля.

Известно, что предвыборная кампания — это самая хорошая возможность украсть деньги. А ельцинские выборы 1996 года проходили с нарушениями, с запредельным финансированием, за которое никто и нигде не отчитывался.

Наверное, с коробки из-под ксерокса все и началось. Недовольство тем, что творилось вокруг меня, накапливалось постепенно. А тут оно выплеснулось… Фактически это был мой первый крупный конфликт с Кремлем, когда я пытался открыто пойти поперек его воли. Именно тогда я напрямую столкнулся с «семьей» и понял, насколько пагубны ее действия для страны.

Но для начала хочу привести выдержку из статьи в журнале «Профиль»:

«Юрий Скуратов вошел в роскошно отделанный предшественником генпрокурорский кабинет под всеобщие аплодисменты. А далее его вел почти безошибочный инстинкт самосохранения.

Как красиво он выпутался из труднейшей истории со знаменитой «коробкой из-под ксерокса», в которой лежали неучтенные 500 с лишним тысяч долларов! Несмотря на риск и давление, он возбудил дело, но в тяжкий предвыборный час попридержал у себя в «долгом ящике»: по официальной версии — чтобы не допустить утечки следственной тайны, в действительности же — прислушавшись к телефонному звонку президентского помощника Виктора Илюшина (если верить сенсационной расшифровке беседы «трех штабистов», опубликованной в «Московском комсомольце»). Спустя много месяцев, когда реальная опасность для действующих лиц уже миновала, Скуратов извлек слегка запылившееся дело из своего стола, дал ему ход и, демонстрируя независимость, пригрозил целому ряду высоких персон допросами.

Тут-то он едва не допустил ошибку. Сам президент Ельцин устроил Скуратову публичный разнос перед телекамерами: почему, дескать, «опытный прокурор, а вдруг стал хромать?!». Юрий Ильич, правда, любит рассказывать в узком кругу, что Борис Николаевич затем дважды перед ним извинялся — один раз сам, а потом еще раз, уже через помощника. Правда, этих извинений не слышал никто, а высочайший гнев изливался принародно. Но Скуратов на всякий случай «дело о коробке» потихоньку закрыл «за отсутствием состава преступления…»».

Попробую рассказать, как все было на самом деле.

Как уже отмечалось, ни одна избирательная кампания реально не укладывается в те финансовые рамки, которые ей определил Центризбирком. Тогда, в 1996 году, в период президентских перевыборов, чего стоили хотя бы концерты звезд эстрады в поддержку Ельцина! Ведь всем надо платить, платить немало, и платить наличными — «черный нал» потому и черный, что его не проведешь ни по каким документам.

И вот тут встает проблема доставки денег. Миллион долларов не перевезешь в кармане. Миллион долларов — это кейс, набитый деньгами, примерно такой, какие любят показывать в американских триллерах. Что если обнаружат эти доллары в кейсе на каком-нибудь досмотре — в аэропорту, например, или при входе в офис? Проблему доставки наличности команда поддержки Ельцина решила с помощью президентской охраны. Это было блестящее по простоте решение. Готов поспорить с кем угодно: вряд ли найдется оригинал, который решился бы спросить у вооруженного до зубов двухметрового президентского охранника, что он несет в неприметном черном кейсе. А может быть, там знаменитое на весь мир устройство с красной «ядерной кнопкой»?

Система доставки наличности у Коржакова была отлажена и отработана безукоризненно, она сбоев не давала и, наверное, и не дала бы. Если бы… не развернувшаяся в предвыборном ельцинском штабе борьба за влияние.

Для тех, кто уже подзабыл, о чем речь, напомню.

На избирательную кампанию Ельцина работали параллельно фактически две враждующие между собой группировки. Первоначально начальниками штаба, руководившего всей предвыборной кампанией президента, был первый вице-премьер Олег Сосковец и близкие ему Коржаков и Барсуков. Работу эту они делали как умели, но, видимо, умения этого им не хватало, поскольку упор по старинке они сделали на административный ресурс — губернаторов, глав районов и так далее. То, что работало раньше, в 1996 году сработать уже не могло. Дело пошло не шибко хорошо, и вскоре окружение Ельцина почувствовало, что штаб не справляется. Первым забил тревогу Черномырдин, который был не в очень хороших отношениях с Сосковцом; его активно поддержал мэр Москвы Юрий Лужков.

Понимая, что штаб Сосковца не справляется, Ельцин быстро переориентировался и сделал ставку на Черномырдина, Лужкова и Илюшина. «Аналитическую группу» внутри этой новой команды возглавил Чубайс, который вскоре фактически стал руководить всей предвыборной кампанией президента. Себе в помощники молодой «отец российской приватизации» привлек столь же энергичных и молодых, как и он сам, бизнесменов, политологов, политиков. Все финансово-экономические вопросы кампании в своих руках сосредоточил вездесущий Березовский.

Штаб начал потихоньку переливаться в другую сторону, причем темп этот все ускорялся.

В отличие от коммунистов, не имевших столь гигантских денег, широкого доступа к телевидению и работавших поэтому по старинке, ельцинская команда развернула беспрецедентную по масштабам пропагандистскую кампанию. Президент каждый день появлялся едва ли не на всех каналах телевидения, почтовые ящики были забиты листовками с его портретами, миллионы писем с просьбой голосовать за Ельцина были разосланы ветеранам, в его поддержку выступали ведущие артисты страны, а еще вчера отчаянно критиковавшие ельцинскую политику газеты сегодня захлебывались в посвященных Ельцину хвалебных статьях.

Вся эта кампания требовала денег, огромных денег.

* * *

Ельцинская «черная касса» работала в те дни без передыха. Проблема состояла не в том, где добыть деньги: их было достаточно. Это были и иностранные кредиты, и вливания тысяч российских бизнесменов, привлеченных обещаниями Чубайса, что все траты вернутся сторицей (что впоследствии и случилось). Как вспоминает Коржаков, в своих кремлевских апартаментах Татьяна и Березовский устроили встречу Ельцина с банкирами. Там были еще Юмашев и Бородин, больше никого не пустили. Даже охрану.

На встрече банкиры скинулись по 5 миллионов долларов на выборы, а взамен попросили гарантий по переделу собственности. Произошел обычный торг. «Честная» Таня и «честный» Борис Николаевич продали Россию…

Потанин, к примеру, получил в благодарность контроль над «Норильским никелем», который только за год приносил прибыль более 2 миллиардов долларов. В довесок тот же Потанин получил «Связьинвест», Березовский и Абрамович — «Сибнефть». Огромные льготы для своего банка получил Смоленский и так далее. Эта лотерея для любого из бизнесменов, вложившихся в предвыборную кампанию Ельцина, стала поистине беспроигрышной. Доставка денег, как правило наличных долларов, как я уже говорил выше, была решена еще командой Сосковца. Обязанность эту взяла на себя служба Коржакова, решив проблему просто и эффективно. Более-менее был налажен и контроль за расходованием далеко не малых сумм денег.

Все поменялось с приходом команды Чубайса. Многократно опробованный канал доставки денег из-за подконтрольности Коржакову устраивать их перестал сразу. Параллельно с офицерами Службы безопасности Президента у них стала «работать» своя, собственная служба доставки.

Говоря канцелярским языком, «дело о коробке» состоит из нескольких разных эпизодов, пластов. Во-первых, это собственно коробка с деньгами, обстоятельства ее выноса и так далее. Во-вторых, те нарушения, которые следствие обнаружило в финансировании предвыборной кампании Ельцина. И в-третьих, обнаруженные следствием бумаги Фонда защиты частной собственности, который через компанию «Монтес Аури» обогащал Чубайса на рынке ГКО.

Как уже отмечалось, началось все с того, что 19 июня 1996 года, в самый разгар ельцинской избирательной кампании, два известных члена его команды, Аркадий Евстафьев и Сергей Лисовский, были задержаны при попытке вынести из Белого дома 538 тысяч долларов.

Лисовский и Евстафьев (первый — верный друг Анатолия Чубайса, второй — тоже свой для него человек) отвечали за «концертную» часть проекта «Голосуй или проиграешь!», и им нужны были доллары. Частично деньги предполагалось раздать артистам, ну и себя тоже не обидеть — выборы вообще самое благодатное время для воровства. Эти почти 539 тысяч долларов — деньги известного банка, одного из основных финансовых «спонсоров» команды Ельцина, — были привезены в кабинет Германа Кузнецова, замминистра финансов России, и оттуда должны были начать свое перераспределительное движение по частным карманам. Задержал их начальник отдела Службы безопасности Президента Валерий Стрелецкий. Как все это происходило, читатель уже частично знает. Но лучше обратиться к «первоисточникам», — к бывшему начальнику президентской охраны Коржакову.

«За неделю до задержания Лисовского и Евстафьева, — пишет он в газете «Стрингер», — Ельцин лично от меня потребовал немедленно разобраться с разворовыванием предвыборных средств. Собственноручно наложил резолюцию на мою докладную. В то время в мои обязанности члена Совета выборной кампании входил контроль за расходованием финансов.

Накануне задержания, 18 июня, мы ночью вскрыли сейф в кабинете Кузнецова. Там было 1,5 миллиона долларов. Сутки кабинет находился под наблюдением. Никто, кроме Кузнецова, в него не заходил. А после задержания выяснилось, что кроме 539 тысяч в коробке из-под бумаги для ксерокса в сейфе ничего не осталось. Как Кузнецов умудрился вынести полтора миллиона долларов, до сих пор не знаю. Не дали до конца разобраться».

12 июля 1996 года против Евстафьева и Лисовского было возбуждено уголовное дело…

Ниточки от «черного нала» привели к Чубайсу, но его самого трудно было привлечь к ответственности: Анатолий Борисович всегда вел себя крайне осторожно. Да, Евстафьев — его человек, Лисовский — его друг, все это знали, и по этому поводу поднялся шум. Казалось бы, Коржаков, Сосковец и Барсуков получили в руки стопроцентный козырь: с президентского благословения задерживают с поличным вороватых сотрудников штаба Чубайса. Вороватых потому, что вынесли-то они 539 тысяч, а расписку оставили совсем на другую сумму — клочок бумаги с надписью от руки: «500 000 у.е. Лисовский».

Но они не учли, что их соперники тоже были неплохими шахматистами.

Коржаков поднял шум, но он не был заинтересован в скандале. Чубайс и «семья» это мгновенно поняли и сразу же аналогичный скандал закатили сами — дескать, провокация спецслужб, происки Коржакова и Барсукова. Раздались крики «Выборы под угрозой!».

Не обратил внимания Коржаков и на то, что команда Чубайса очень активно использовала дочь Ельцина Татьяну, которая ненавидела Коржакова и рьяно выступала перед отцом против него. Но главное, чего не учел Коржаков, было то, что Ельцин уже сделал для себя выбор в пользу Чубайса и его команды.

Так из минуса очень элегантно был сделан большой плюс.

Сопровождалось все это отвратительным враньем. Помните, как лгал загнанный журналистами в угол Чубайс: дескать, не было никакой коробки с деньгами, это все провокация КГБ. Честно говоря, до этого момента я относился к Чубайсу достаточно уважительно. После той пресс-конференции авторитет его в моих (да и не только) глазах упал ниже некуда: представить себе, как можно находиться в публичной политике, занимать высокие посты и лгать столь неприкрыто, практически на весь мир, было очень сложно.

Было сделано все, чтобы максимально «накрутить» Ельцина. В конце концов Ельцин был поставлен перед выбором: или уходит команда Коржакова, или говорит «до свидания» предвыборный экипаж Чубайса, а с ним и всякая надежда на переизбрание. Жажда власти взяла верх над одиннадцатью годами дружбы: президент немедленно уволил и Барсукова, и Коржакова, почти члена семьи, крестного его внука… Ну а дело стали аккуратно «заминать».

Что тогда удалось сделать в обстановке такой шумихи?

Как вспоминает Коржаков, уже в ту самую ночь, когда были задержаны Лисовский и Евстафьев, ему позвонила Татьяна Дьяченко и в ультимативной форме предложила отпустить обоих, а о происшествии забыть. Коржаков отказался. Тогда «семья» потребовала ареста Барсукова и Коржакова, но Генпрокуратура этого не допустила. Была попытка и меня заставить подтвердить слова Чубайса, сказанные им на пресс-конференции, что вообще никакой коробки не было, что все это кагебэшная провокация. Я отказался.

Отказался и стал вести независимое расследование.

Мы установили, что коробка была, что выносили ее именно Евстафьев и Лисовский, что это были деньги, которые шли на предвыборную кампанию, что Коржаков с Барсуковым действовали в рамках закона, и если уж привлекать кого-то к ответственности, то совсем не их…

Попутно выяснили, что Чубайс, Евстафьев и прочие создали структуру с романтическим названием «Монтес Аури», то есть «Горы золота», которая получила через созданный для этого Фонд защиты частной собственности беспроцентный кредит в 14 миллиардов рублей от банка «СБС-Агро». С помощью сложных операций на эти деньги были куплены ГКО, которые с большим «наваром» вскоре продали. Кредит после этого отдали, а «навар» положили в карман. Так, незапланированно, мы узнали, что Чубайс активно играет на рынке ГКО, а за его большие доходы приходится расплачиваться бюджетными деньгами.

Игроки ГКО получали колоссальные проценты: вкладывая в облигации 1 миллион долларов, уже через полгода они, практически ничего не делая, не ударив палец о палец, получали «навар» порядка 300 тысяч. Эта машина по деланью денег контролировалась узкой и сплоченной группой финансистов, где Чубайс играл первую скрипку. Конечно, на рынке ГКО могли играть все, но беспроигрышные правила знали единицы. Именно те 780 российских чиновников — игроков ГКО — и подтолкнули страну к августовскому дефолту.

Более подробно об этих «финансовых играх» я еще расскажу. Пока же лишь с горечью отмечу, что несоразмерные здравому смыслу, но формально легальные доходы этой финансовой верхушки фактически гробили страну, в которой они сами же проживали.

Как дальше развивались события? Давление на меня идет. Нам противодействовали вся государственная машина, пресса, Министерство финансов, весь аппарат президента, а затем и сам президент: Татьяна Дьяченко так сумела «обработать» отца, что его отношение ко мне резко ухудшилось, а претензии к Генпрокуратуре стали откровенно необъективными. Помните обошедшую страну картинку по телевизору, когда Ельцин сидел и принародно отчитывал меня за плохую работу? Почему он обрушил на меня этот поток бессвязных и бездоказательных обвинений? Истинная причина заключалась в том, что я не прекращал дело по коробке. А они очень боялись этого. Боялись, что кто-то дрогнет, даст показания, что-то вскроется — и посыплется вся порочная система финансирования президентских выборов.

Затем «удружила» Дума. Мы возбудили дело о нарушении правил валютных операций. По старому кодексу, если ты рассчитываешься валютой, тебя можно было сразу сажать за решетку. Если бы мы доказали, что доллары в коробке предназначены для оплаты работы артистов, — это был бы состав преступления. Но в 1997 году Государственная дума поспешно приняла новый Уголовный кодекс РФ. По новому кодексу эта статья декриминализировалась, а закон, смягчающий ответственность, всегда имеет обратную силу. Поэтому «валютная составляющая» преступления сразу же потеряла свою силу. Тогда мы переквалифицировали обвинение в «хищение в особо крупных размерах». Но требовалось установить, чьи деньги были украдены. И тут мы столкнулись с тем, что от этих денег отказались все. Мы попытались установить происхождение долларов по банковской упаковке, но Центробанк запросы Генпрокуратуры проигнорировал. Установить, чьи это деньги, в юридическом порядке было невозможно. Не встретили мы также поддержки ни в силовых структурах, ни в Думе.

Это был настоящий саботаж. Апофеозом его стал приход ко мне в кабинет опытнейшего следователя Чуглазова, которому я поручил вести это дело. Чуглазова, на которого вообще нельзя было оказать какое-либо давление со стороны, и все это знали. И вот железный Чуглазов приходит ко мне и спрашивает: «Что делать? Ни на один запрос ответа не пришло. Нет помощи ни от МВД, ни от ФСБ, ни от Министерства финансов — ни от кого!».

Поработала «семья» как следует и над фигурантами дела. Сначала и Евстафьев, и другие свидетели дали показания, но потом дружно от них отказались, ссылаясь на 51 статью Конституции РФ, — с ними провели соответствующие беседы. Ельцин к тому времени победил на выборах, и нашим «подопечным», судя по всему, сказали: посмотрите, что стало с Коржаковым, Барсуковым… Вам нечего бояться, президент не сдает своих людей, «дело о коробке» благополучно будет похоронено. Все — после этого они уже никаких показаний не давали.

В народе же «дело о коробке» вызвало нечто вроде досады. Казалось бы, все ясно: вот деньги, вот те, кто их выносил… Почему же никто не наказан?

Вокруг же начали шептаться: вот, Скуратову не удалось разобраться…

…Да, посмотрел бы я, как справился бы кто-то другой с такой ситуацией! Я даже сейчас удивляюсь, как я из всего этого сумел выйти без особых потерь. Ведь я же должен был и лицо свое «сохранить», и сделать так, чтобы невиновные люди (Барсуков и Коржаков) не пострадали.

Как только Ельцин вновь был избран президентом, обстановка вокруг следствия о вынесенных в коробке долларах сразу же стала складываться все более и более угрожающе.

А дальше произошло то, о чем я уже писал. Следствие оказалось полностью заблокированным. Началось беспрецедентное, массированное, просто неприличное давление на следователей, на прокуратуру, на меня…

В конце концов я пришел к горькому выводу, что еще немного — и это расследование станет для меня скорее всего последним. Либо я остаюсь на посту Генерального прокурора, а следователи на своих местах, либо нас в самое ближайшее время заменит кто-нибудь более послушный. Поняв, что бороться бесполезно, следователи прекратили дело. Конечно, я знал, что прекращено дело было по формальной причине (декриминализация валютной статьи), что состав преступления был налицо, но тем не менее с их решением согласился. Это был мой сознательный, но вынужденный выбор, поскольку я ясно понимал: обстоятельства, к сожалению, складываются так, что выиграть этот эпизод нам не удастся.

Сейчас я думаю — все ли возможности тогда были использованы, чтобы довести дело до конца? Может быть, надо было в ответ на противодействие самому провести демарш — что-то вроде демонстративного ухода в отставку? Я — профессор, доктор наук, человек научного склада. Поэтому уход из Генпрокуратуры меня нисколько не пугал и особо в смысле карьеры не волновал.

Конечно, расследованию это вряд ли помогло бы, а вот прокуратуру я бы «подставил» — ведь работа тогда только-только стала налаживаться. Я отчетливо понимал, что за мной стояла целая система, тысячи людей, судьбы которых во многом зависели от меня.

После тяжелого раздумья я пришел к решению, что предавать их своей отставкой не имею права.

* * *

Да, с коробкой «семья» меня додавила: нужно было, наконец, решать: либо после такого наката я пишу прошение об отставке и ухожу еще в 1997 году, либо остаюсь и это дело прекращаю.

Я пошел на компромисс, я уступил…

Не могу еще раз не отвлечься, в данном случае — на цитату из книги Б. Ельцина «Президентский марафон»: «В дальнейшем проверка показала: состава преступления в действиях Лисовского и Евстафьева… не было. Все обвинения оказались необоснованными».

Все это — ложь. Ельцин даже словом не обмолвился в книге о сути обвинения, намеренно нигде не написал о фабуле дела. То, как было на самом деле, читатель теперь знает.

* * *

А деньги из коробки, все 539 тысяч долларов США, так и остались бесхозными. Дескать, «я — не я, и коробка не моя!». Александр Коржаков, коль уж не нашлось у них хозяина, шутливо предлагал оформить все эти тысячи как клад и получить положенные по закону 25 процентов вознаграждения. Но решение пришло другое: по просьбе Комитета Госдумы по охране детства и материнства мы отдали всю эту сумму на нужды людей. Деньги ушли на хорошее дело, мы проконтролировали.

Игры с деньгами

Главный банк в России, как известно, — Центральный. Центробанк (ЦБ) влияет на денежную политику России, на курс валют, на торги, где рубль либо поднимается, либо безнадежно падает.

К тому моменту, когда к руководству ЦБ пришел Сергей Дубинин, у Генпрокуратуры с этой организацией сложились довольно неплохие отношения. И для нас, и для банка больным был вопрос об экономической преступности: мы провели несколько совместных заседаний и заключили в итоге договор о взаимодействии. Нам важны были сведения о подозрительных сделках; отследить их можно было только с помощью Центрального банка, самостоятельно прокуратура сделать это не могла — не было у нас тогда такого права (оно появилось намного позже). Центробанк пошел нам навстречу.

Прошло немного времени, и Счетная палата решила проверить ЦБ. Дубинин заупрямился. Любая проверка — вещь неприятная, ну а поскольку у нас с банком к тому времени установились достаточно тесные отношения, мы попросили Счетную палату с проверкой повременить: ко мне в Генпрокуратуру приехал ее руководитель Хачим Кармоков, и мы вместе с Дубининым втроем кое-как утрясли этот вопрос.

Все кардинально поменялось после 17 августа 1998 года, когда Центральный банк не справился с главной своей обязанностью — поддержанием курса рубля.

Рубль рухнул стремительно, обвально, обесценившись на три четверти, будто и не было у него никаких подпорок в виде валютных вливаний Центробанка. Инфляция же, напротив, взлетела в поднебесье. Мигом обнищали сотни тысяч, миллионы людей, прекратил свое существование средний класс, стремительно был потерян кредит доверия на Западе.

В докладе «Российский путь к коррупции» американскому конгрессу председатель комитета по политике Кристофер Кокс так описывает случившуюся в августе трагедию:

«Кульминацией… стал август 1998-го, когда Россия объявила дефолт, а девальвация рубля привела к тотальному национальному экономическому коллапсу. По всем показателям катастрофа была хуже американской депрессии в 1929 году.

Катастрофа началась 17 августа 1998 года и сразу же распространилась по всей России. Миллионы обычных мужчин и женщин, которые вложили свои деньги в российские банки, потеряли все… Когда пыль улеглась, рубль и вместе с ним накопления каждого русского за всю жизнь потеряли 75 % стоимости…

Разорение российской экономики было куда хуже, чем то, что испытала Америка во времена Великой депрессии…

Экономический коллапс 1998 года также ускорил углубляющиеся социальные патологии в России. Численность населения России, и без того падающая с 1992 года, стала уменьшаться с огромной скоростью, катастрофически увеличилось количество абортов… Ухудшение экономических условий привело к росту алкоголизма — этой хронической проблемы России. Как никогда пышно расцвела наркомания. Скачок в потреблении наркотиков привел к увеличению количества ВИЧ-инфицированных, из которых в России 90 % — наркоманы…»

Вначале Государственная дума, а следом за нею и Совет Федерации обратились в Генеральную прокуратуру России с просьбой проверить обстоятельства финансовой катастрофы: как это могло произойти, — а заодно проверить и Центробанк. Была создана специальная группа, в которую помимо представителей Генпрокуратуры вошли специалисты из МВД и Министерства финансов. Проверка началась.

Уже первые дни проверки показали, что Центробанком и Минфином России были допущены крупные просчеты в финансовой политике. Плюс, конечно же, неработающая экономика.

Как показала сухая статистика, в 1993 году внутренний государственный долг составлял 16 миллиардов рублей. В конце 1998 года, всего через пять лет, он вырос в сорок семь с лишним раз (!) и составил 755,9 миллиарда рублей.

Уже через некоторое время стало ясно, что одной из главных причин обвала рубля и плачевного состояния российских финансов стала деятельность ЦБ и Министерства финансов на рынке ГКО — ценных бумаг, именуемых «государственными краткосрочными облигациями».

Как показала наша прокурорская проверка, а затем и работа специальной комиссии Совета Федерации, сама разработка финансового рынка ГКО была сделана с большими просчетами. Рынок ценных бумаг есть в любой стране, но доходами от них можно распорядиться по-разному.

Обычно полученные за облигации деньги вкладывают в угасающую промышленность, сельское хозяйство. Те оживают, отвечают на денежное вливание появлением продукции, которая в конце концов приносит прибыль — гасятся долги, делается задел на будущее.

В России все не так. Вырученные за ГКО деньги в основном проедались, обогащали игроков на этом рынке, а также пошли в карман чиновников, для которых рынок ГКО казался рулеткой. Только рулетка эта для них была беспроигрышной: каждая облигация приносила игрокам к концу года просто нереальные по западным меркам прибыли.

Объясню подробнее. При формировании российского рынка ценных бумаг было совершено несколько основных ошибок. Первая ошибка — стратегическая. ГКО, как уже говорилось, в своем большинстве были краткосрочными. Они выходили сроком на несколько месяцев, то есть не успеешь обернуться — уже надо платить.

Кроме этого ГКО были высокодоходными.

Центробанк не регулировал доходы, и они вырастали до размеров просто астрономических — до 60 % а иногда и более при нормальном доходе по ценным бумагам 4–5 %. Не только для России — для любого государства эта задача просто нереальная: найти в такие короткие сроки средства для выплаты столь высоких дивидендов.

Вторая ошибка оказалась тактической. Примерьте ситуацию на себя: если вы получаете в короткие сроки гигантские доходы от спекуляций на финансовом рынке, то у вас вряд ли появится желание вложить свои деньги, скажем, в промышленность или заняться высокими технологиями — там такие прибыли столь легко не получишь. Да и получишь ли вообще…

Поэтому все свободные деньги, до 70 % западных инвестиций, о которых трубили как о победе наших политиков на мировой арене, шли не в реальный сектор отечественной экономики, а в виртуальный — на игры все с теми же облигациями ГКО.

В ходе расследования выяснилось, что уже к декабрю 1997 года доходов от размещения новых ГКО стало поступать меньше, нежели расходов на обслуживание старых. Например, от новых доходов — миллиард, а выплата по старым — полтора миллиарда. То есть уже к декабрю стало ясно: финансовый рынок скоро рухнет.

Но, к удивлению экспертов, вместо пожарных мер по укреплению финансового рынка произошло нечто противоположное: были сняты ограничения для нерезидентов, то есть иностранцев, и вскоре треть всех ценных бумаг оказалась в их руках.

Это была третья ошибка наших финансистов, благодаря которой иностранцы выкачали из России огромнейшие деньги. Ценные бумаги продавались по цене, составляющей 50–60 % от номинала, платить же за них через два-три месяца государству приходилось уже все 100 % плюс купонный доход.

Сей уникальный документ под названием «Концепция развития рынка ценных бумаг в Российской Федерации» был утвержден самим президентом Ельциным. Самое активное участие в разработке «ценной» бумаги принимал господин Чубайс. Эта созданная государством финансовая пирамида была максимально выгодна как чиновникам, активно набивавшим свои карманы, так и иностранцам.

Если же говорить о «концепции», то ошибочность ее сегодня уже не вызывает никакого сомнения. Она предусматривала четыре этапа, реализация каждого из которых с гарантированной неизбежностью приводила к кризису, а в конечном итоге к тому, что российский рынок ценных бумаг обрушился. С благословения, еще раз повторю, президента Ельцина.

Так, например, промежуточный обвал рубля, когда доллар поднялся сразу на 54 пункта, произошел 28 октября 1997 года и совпал с очередным этапом реализации схемы, утвержденной в «Концепции развития рынка ценных бумаг». Третий этап, опять-таки с подачи Чубайса, укрепившего позиции иностранцев на рынке, совпал со снижением эффективности внутренних заимствований и повышением доходности ГКО. То есть чем больше брали, тем меньше денег попадало в карман государства. В декабре 1997 года стоимость обслуживания этого рынка превысила валовые поступления от продажи бумаг ГКО, и организаторам этой акции «пришлось» залезть в карман страны и взять оттуда 600 миллиардов рублей!

Довершил развал четвертый этап, который стартовал 1 января 1998 года. Он снял все ограничения на вывоз иностранцами доходов от ГКО. Вместо притока капиталов в Россию мы получили сильнейший отток: все деньги вывезли, национальная валюта обесценилась, и рынок ГКО обвалился целиком. Произошло это, как известно, 17 августа 1998 года.

С января 1998 года рынок ГКО стал открыто спекулятивным, не было уже никаких систем сдержек и противовесов, имущество России закладывалось в «ломбард», и на эти деньги покупались ценные бумаги, которые потом в одно мгновение превратились в ничто, в разносимую ветром пыль.

Но ни Центральный банк, ни Министерство финансов палец о палец не ударили, чтобы предотвратить беду. Хотя времени для этого было предостаточно — почти целый год!

Более того, Центробанк, предвидя неминуемый конец беспроигрышной лотереи, принялся сам отчаянно играть на рынке ГКО — это вместо того, чтобы в преддверии краха скупать ценные бумаги и выводить их из оборота. Хотя статья 3 Федерального закона «О Центральном банке Российской Федерации (Банке России)» абсолютно четко указывала, что «получение прибыли не является целью деятельности Банка России».

Играл ЦБ России на бирже увлеченно и преступно. К тому времени он владел уже почти третью всех ГКО, регулярно предъявлял их к оплате, получая многопроцентные дивиденды. Доходило до анекдотов: был случай, когда Минфин вовремя не заплатил проценты, — так Центробанк от возмущения сразу же заблокировал счета Минфина!

Но самым интересным оказалось то, что Центробанк, пользуясь своими уникальными возможностями, ухитрялся покупать ГКО не на реальные, а на виртуальные деньги. Ведь эмиссия денег была в его руках — новые банкноты можно было печатать только с его санкции. А можно и не печатать, а запускать в оборот по безналичному расчету… Так Центробанк и делал: на эмиссионные деньги покупал ГКО, потом предъявлял их к оплате — и получал реальные деньги из бюджета.

Добывание денег из «ничего» испокон веку тревожило воображение многих ученых и людей просто предприимчивых. В Средние века алхимики искали философский камень, способный преобразовывать металлы в золото. Российский Центробанк и лично Сергей Дубинин, не тратясь на научные изыскания, с блеском решили для себя эту задачу: на «ничего» (эмиссионные деньги) покупалось «ничего» (ГКО), а потом это «ничего» предъявлялось к оплате и давало реальную кругленькую сумму.

* * *

Играли на рынке ГКО и физические лица — многие тысячи людей. В принципе явление это обыденное для любой страны. Но Россия, как это ни прискорбно, имела и здесь свою, «особенную стать». Почувствовав запах денег — огромных, шальных, — в финансовые игры активно включились (что категорически запрещено законом) высшие чиновники государства. Началось их сомнительное обогащение, поскольку сами же они и устанавливали условия игры, неведомые для непосвященных. Игра поэтому превращалась для них в беспроигрышную. Доходы от ГКО эти господа получали очень неплохие, и чем выше они становились, тем более тощим становился государственный карман. Остановить их, разгулявшихся на дармовщину, не могло даже чувство самосохранения. Только обвал…

И он не преминул случиться. Но за десять дней до катастрофы, перед самым крахом, ЦБ взял и «сбросил» большую часть имевшихся у него ГКО. То есть добавил паники и ускорил тем самым падение рубля.

Что это — уголовное деяние или элементарная безграмотность, за которую должны отвечать руководители Центробанка — Дубинин и подобные ему, — должно было выяснить следствие. Хотя, на мой взгляд, за это должно отвечать не только тогдашнее руководство Центробанка, но и чиновники рангом пониже, те, кто совмещал государственную службу с коммерческой деятельностью, что, как известно, категорически запрещено законом. А эти люди были и государственными чиновниками, и спекулянтами, и игроками одновременно.

В ходе проверки было возбуждено три уголовных дела. Первое связано с непорядками, скажем так, в системе представительских расходов. Дубинин, например, мог расходовать по своему усмотрению пятнадцать тысяч долларов ежемесячно. Оплачивался любой его чих. Первые заместители председателя ЦБ — по десять тысяч долларов, просто замы — по семь с половиной тысяч. Это очень неплохая прибавка к зарплате, которую владельцы представительских кредитных карточек так и воспринимали. Тысячи долларов могли тратить ежемесячно помощники, начальники департаментов и так далее. И это в нищей стране с голодающими окраинами, упавшей экономикой и безработным населением… Пир во время чумы!

Понятно, что за ужин в ресторане с делегацией банкиров директор банка не должен платить из своего кармана. Но представительские деньги — как командировочные, в конце месяца изволь представить отчет: на что, где и как израсходовал. Да и суммы этих представительских явно были завышены.

Второе уголовное дело было возбуждено по поводу того, что Центральный банк, прежде всего работники валютного департамента, выдавал задним числом коммерческим и частным финансовым структурам разрешения на проведение валютных операций. Валюта уходила из страны, растворяясь за рубежом, как в тумане, а разрешение на это им давалось спустя полтора-два года. За этими вопиющими фактами, естественно, стояли сильнейшие злоупотребления, которые просто потрясли нас — такие вещи можно было совершать только при полном попустительстве со стороны руководства ЦБ.

И третье уголовное дело, самое перспективное, — это дело, связанное с операциями физических лиц на рынке ГКО.

На межбанковской валютной бирже мы изъяли колоссальную по объему базу данных. Чтобы обработать эту базу, отделить, так сказать, зерна от шелухи, нужен был мощный компьютер со специальной программой. Этим делом занялся наш сотрудник Анатолий Паламарчук. Он сразу почувствовал, что за операциями на рынке ГКО стоят какие-то очень внушительные фигуры. Иначе бы рынок ГКО не работал в ущерб интересам страны. Государственный бюджет нес колоссальные потери, тем не менее рынок ГКО работал и явно был для кого-то настоящей кормушкой. Ведь убыточные аукционы можно и нужно было не проводить, их надо было закрывать, но их проводили! И хорошо на том зарабатывали.

Вскоре компьютер начал выуживать из длинного 45-тысячного списка знакомые всем фамилии.

Всего мы обнаружили в этом списке 780 государственных чиновников, которые не имели права играть ни в какие коммерческие игры. Причем со стороны многих из них выявились факты мелкого жульничества. Кое-кто не называл свою фамилию, ограничиваясь инициалами, другие же изменяли в своей фамилии одну-две буквы.

Кто же эти люди? Известный всем Анатолий Чубайс, Вице-премьер Серов, Министр иностранных дел Козырев — этот играл с особым азартом и вкладывал в ГКО огромные суммы, — Министр образования и науки Тихонов, заместители Председателя Центробанка Алексашенко и Можаров, едва ли не все заместители Министра финансов, первый заместитель Министра обороны Михайлов и многие другие. Среди активных игроков оказались Гайдар и обе дочери президента, Татьяна и Елена. Но если Елена может играть в такие игры — она не является госслужащей, то Татьяна — советник президента…

Чем еще были привлекательны доходы, получаемые от игр в ГКО? Они не облагались налогами. Токарь со своей скромной зарплаты платил налоги, учитель платил, даже пенсионер и тот платил, а разжиревшие игроки рынка ГКО не платили. Ну не нонсенс ли?

Возникли и другие вопросы к игрокам. Первое: не служили ли ценные бумаги ГКО неким средством отмывания грязных денег? Ведь любой игрок мог сказать: «Я заработал на рынке ГКО значительные суммы…».

А на самом деле эти деньги — ворованные. Пойди докажи теперь, что это так.

Так оно и оказалось: наряду с чиновниками, с Чубайсами и Гайдарами на рынке ГКО играли и преступные авторитеты, и олигархи, и теневые магнаты нефтяного рынка, и «воры в законе» — это мы выяснили точно, фамилии в прокуратуре есть. Стало понятно, что рынок ГКО превратился в большую стиральную машину для отмывания грязных денег.

Второе: нас интересовали вопросы, связанные с так называемой инсайдерской информацией — как проводить конкурсы, на каких условиях. Все это ведь собирается в руках, скажем, того же Чубайса, курировавшего финансовый блок в правительстве, который потом дает команды на покупку и продажу ценных бумаг, знает все условия вплоть до самых мелких деталей. И сам же играет…

Чубайс, например, отрицал, что он играл в ГКО, будучи первым вице-премьером. 7 сентября 1999 года он распространил официальное заявление, в котором опровергал все те обвинения в махинациях с ГКО, которые я против него выдвинул. «Занимая официальные государственные посты, я не проводил никаких операций на рынке ГКО», — объявил он на всю страну. Я, честно говоря, вначале даже засомневался: может, действительно он не играл? Уточнил у оперативных работников, те подтвердили — играл!

Разве Чубайс, имея на руках такую информацию, мог когда-нибудь проиграть? Или позволить проиграть своим друзьям и знакомым? Он всегда мог позвонить кому-нибудь из них и сказать: купи бумаги ГКО — не пожалеешь! На один рубль «наваришь» два. Или наоборот: не делай никаких покупок — проиграешь!

Или бывший министр иностранных дел Козырев, который оперировал на этом рынке миллиардами рублей. Когда возникла его фамилия, начал, как и Чубайс, возмущаться: не играл, мол… навет! Играл! Еще как играл! Операции-то все расписаны, они все остались в компьютерном банке данных! Как и операции Гайдара и других игроков. Эти люди, имея в своих друзьях Чубайса, вполне могли воспользоваться предоставленной им инсайдерской информацией.

Когда пришли расшифровки первых фамилий — Козырева, Чубайса, дочерей Ельцина, — я рассказал о них тогдашнему премьеру Примакову. Премьер был возмущен и озадачен. Но, как человек мудрый и рассудительный, решил все тщательно перепроверить, а затем уже делать оргвыводы. По материалам расследования мы подготовили обстоятельную справку и направили ее Примакову. Тот занял позицию невмешательства: не защищал и не критиковал Центробанк. Видимо, это было связано с предоставлением России траншей МВФ.

Одновременно я подготовил и бумагу, адресованную президенту. Записка попала к Бордюже; тот, прочитав ее, сказал, что такая записка очень даже нужна, но потом резко поменял свою точку зрения. Я узнал, что он встретился с Геращенко и тот уговорил его не показывать справку Ельцину.

* * *

Тем временем в Генпрокуратуру поступил запрос из Госдумы по поводу аудиторской проверки Центробанка, и я написал письмо, где рассказал о многом, что вскрылось в ЦБ. Однако после того как стало известно, что о результатах аудита Счетной палаты знают в Госдуме, меня сразу обвинили, что я, дескать, огласил некие тайны Центробанка. Но я подписал это письмо совершенно осознанно: я видел, какая борьба идет вокруг, и понимал, что в любой момент могу потерять рычаги управления прокуратурой и тогда уже — все! — никто ничего не узнает. Тем более что на Совете безопасности этот вопрос рассматривать никто не собирался: вначале мое предложение сделать это было горячо поддержано, но вскоре так же категорически отклонено.

* * *

Но кое на какие вопросы мы ответить смогли. В первую очередь на вопрос, касающийся престижа нашей страны, — о дефолте.

Вспомним, Россию неожиданно взяли и объявили нищей, раздели ее перед всем миром. Вы думаете, этот вопрос обсуждался на заседании правительства? Нет, не обсуждался. На заседании Совета Федерации? Ничего подобного. На заседании Совета безопасности? Отнюдь. Может быть, о нем говорили в Госдуме? Нет, не говорили.

Тогда кто же принял решение объявить великую державу на весь мир неплатежеспособной, нищей? Просто собрались несколько человек, едва ли ни где-то на кухне, поговорили немного, поухмылялись — и объявили: «Дефолту быть!».

Имена этих людей Россия должна знать:

Сергей Дубинин — глава Центрального банка Российской Федерации;

Сергей Кириенко — Председатель Правительства РФ;

Михаил Задорнов — Министр финансов РФ;

Сергей Алексашенко — первый зам. Председателя Центрального банка;

Анатолий Чубайс — эксперт Правительства РФ;

Егор Гайдар — эксперт Правительства РФ.

Большего унижения России за многие века, по-моему, не было. Понадобились значительные усилия Примакова и его правительства, чтобы хоть как-то выправить ситуацию.

Не могу не отметить самую негативную роль, постепенно переросшую в активное сопротивление действиям Генпрокуратуры, руководителя ЦБ Дубинина — ему очень хотелось спустить наше расследование по ЦБ на тормозах. Более того, он боялся сесть в тюрьму, почему-то считал, что я хочу его посадить. Я же полагал, что главное — извлечь из случившегося уроки, сделать все, чтобы такое больше не повторилось, вернуть деньги людям…

Дело дошло до того, что любое мое выступление по телевидению или в прессе сопровождалось контрвыступлением Дубинина.

К борьбе Дубинина против Генпрокуратуры активно подключились члены кремлевской «семьи»: Чубайс, Татьяна Дьяченко и в первую очередь Березовский.

По правде говоря, у Дубинина с Березовским серьезный повод для беспокойства был — швейцарская компания «Андава». Создана «Андава» была лично Березовским, зарегистрирована в Швейцарии, через нее проходило до 80 % денег зарубежных представительств Аэрофлота. А представительств этих у Аэрофлота ни много ни мало — 152. Самому Аэрофлоту от собственных валютных поступлений перепадали крохи — Березовский обгладывал их до косточек. Лицензии, дающей право на вывоз валютной выручки из России, у «Андавы» не было, и долгое время она работала фактически незаконно. Дубинин задним числом такую лицензию выдал, легализовав тем самым все предыдущие нарушения компании. Дело было подсудным, и Дубинин с Березовским это прекрасно понимали.

А дальше можно рассказать целую повесть о том, как главный олигарх страны обещал главному российскому банкиру убрать Генерального прокурора. Слава Богу, не совсем убрать, а только с должности.

На почве борьбы с прокуратурой и нелюбви ко мне между Дубининым и Березовским произошла настоящая смычка: как сообщили мне оперативники, в Швейцарии состоялась их встреча, где активно обсуждался вопрос о моем отстранении с поста Генпрокурора.

Так, в газете «Московский комсомолец» был опубликован текст перехваченного телефонного разговора (который состоялся за три дня до моего отстранения), где Дубинин жаловался Березовскому, что люди из прокуратуры слишком близко подобрались к нему. Олигарх как мог успокоил банкира:

Не бойтесь, Скуратова скоро не будет. Дни его сочтены.

Но он, насколько я знаю, собирается по-другому себя повести. Не подавать заявления, — засомневался Дубинин.

— Не будет подавать заявления — создаст для себя колоссальную проблему, — со знанием дела подытожил Березовский.

Зафиксирован был и другой разговор Березовского — с Шабдурасуловым, который без обиняков сказал магнату:

— У прокуратуры имеются очень серьезные претензии к Центральному банку…

Ответ же Березовского был прям и конкретен: забудем про распри, про грехи, какие имеются за Центробанком — это второстепенное, главное сейчас — это Скуратов. Скуратова нужно убрать как можно быстрее!

Моей же целью на тот момент было довести дело Центробанка до логического конца. Но в результате подковерной борьбы все наши усилия были сведены на нет. Так ничем эта проверка и не закончилась. Обидно!

* * *

В ту пору мучительно решался вопрос о выделении России очередного транша МВФ, и на Генпрокуратуру давили буквально со всех сторон. Напирали в основном на патриотические чувства, дескать, расследование, устанавливающее меру вины Центробанка в кризисе, ставит под сомнение порядочность этого учреждения, а это чревато тем, что если Генпрокуратура и дальше будет продолжать эту линию, то Россия вообще не получит от Запада ни траншей, ни кредитов. Это был еще один классический пример бессилия закона перед нашими жизненными реалиями.

Как это все чаще происходит в России, Закон проиграл Более того, меня попытались заставить сделать заявление — специально для МВФ, — что прокуратура не нашла в деятельности Центрального банка никаких нарушений.

Сделать такое заявление (а пойти на это от меня требовали Волошин и Дубинин) я отказался.

Последняя деталь: едва приступив к исполнению обязанностей Генпрокурора, Чайка такое письмо подписал незамедлительно.

Как ограбить «Аэрофлот»

Очень громко в рамках наших расследований стал развиваться скандал с Борисом Березовским и связанной с ним целой чередой фирм: «Аэрофлот» — «Андава» — «Форюс». Совпал он по времени с «Мабетексом», и материалов набралось на девять томов. С первых же дней скандалу этому суждено было стать громким. Еще бы — у государственной компании умыкнули без малого 600 миллионов бесследно исчезнувших долларов. Это расследование стало международным, совместным российско-швейцарским. Несмотря на препятствия, которые чинили адвокаты «Андавы», следователям удалось заполучить документы этой фирмы. В них шла речь о финансовой деятельности трех перечисленных выше фирм: русского «Аэрофлота» и швейцарских «Андавы» и «Форюса». Документов было изъято столько, что для их перевозки понадобился грузовик, а в прокуратуре Швейцарии для их хранения пришлось отвести целую комнату.

По ходу расследования были вскрыты и заморожены счета Березовского и руководителей «Аэрофлота» Глушкова и Красненкера на общую сумму 70 миллионов долларов. Встал вопрос о возврате этих денег в Россию.

Видя, что следствие в России буксует, швейцарцы возбудили дело по отмыванию денег и сами назначили параллельное расследование. И не только в отношении «Андавы» и «Форюса», но и в отношении «Мабетекса». Это стало неким способом давления на российскую прокуратуру, которую после моего отстранения возглавили вначале Чайка, а потом Устинов. Наши коллеги из Швейцарии дали понять, что если российская прокуратура не доведет это дело до конца, то его доведет швейцарская сторона.

По данным швейцарцев, из Аэрофлота в «Андаву» и «Форюс» было перекачано сотни миллионов (!) долларов. А из «Форюса» и «Андавы», по версии следствия, деньги уже переводились по цепочке на личные счета Березовского или на счета принадлежавших ему фирм.

На Западе с этими аферами какое-то время связывали и зятя Ельцина Окулова, генерального директора Аэрофлота. Но, как впоследствии выяснилось, Окулов к ним оказался непричастен.

Началось дело «Аэрофлота» с публикаций двух журналистских расследований: в «Общей газете» — «Аэрофлот держит «черную кассу» в Лозанне» — ив «Московском комсомольце» — «Почему слоны не летают».

Как показывает российская практика, если в бизнесе мало политики, то это малый бизнес.

Большой бизнес — это большая политика. Каждый из проектов Березовского подтверждает эту истину — практически все они набирали силу благодаря поддержке в кремлевских кабинетах.

Примером умело рассчитанных политических ходов для реализации экономических задач может служить история с внедрением в крупнейшую российскую авиакомпанию «Аэрофлот».

Захват контроля над финансами потенциально прибыльных предприятий — любимое занятие Бориса Березовского: тут ему равных нет. Разумеется, мимо такой гигантской валютной кормушки, как «Аэрофлот», пройти спокойно он не мог никак!

Борьба за установление контроля над российским национальным авиаперевозчиком началась где-то осенью 1995 года. Здесь был использован новый вариант борьбы за потенциальную собственность — не через покупку контрольного пакета акций, а путем расстановки «своих» кадров на руководящие посты. Так, уже в середине ноября первым заместителем гендиректора «Аэрофлота» по финансам и коммерции стал Самат Жабоев — правая рука Березовского в «ЛогоВАЗе».

Но это назначение лишь завершало сложную комбинацию с назначением на пост руководителя главной авиационной компании страны маршала Евгения Шапошникова, состоявшееся при живейшем участии Березовского. Будучи формально генеральным директором, маршал на самом деле мало что решал сам, а в основном только подписывал документы, подготовленные командой Березовского. Присутствие главы «ЛогоВАЗа» ощущалось и при назначении на пост нового директора аэропорта «Шереметьево» Василия Акпорисова…

Березовский методично продолжал «внедрять» в «Аэрофлот» своих людей. Так, там оказались не только Шапошников и Жабоев, но и Красненкер, Глушков и другие деятели, через которых Березовский мог без особых проблем контролировать финансовые потоки компании.

Через некоторое время в Швейцарии была создана и зарегистрирована также подконтрольная Борису Абрамовичу фирма «Андава». Многие уважаемые швейцарские банки были бы счастливы открыть у себя счет «Аэрофлота» и позаботиться о кредитах. Однако деньги «Аэрофлота» сконцентрировались не самостоятельно, а на счету малоизвестной и малоуважаемой «Андавы» со штатом в несколько человек, но с широкими правами распоряжаться гигантскими средствами одной из крупнейших в мире авиакомпаний. Поначалу одним из владельцев «Андавы» (кроме Березовского и Глушкова) была действительно серьезная фирма — «Андрэ», и люди Березовского это особенно рекламировали, рассказывая всем о ее безупречной репутации. Но в «Андрэ» скоро поняли, с чем и кем имеют дело, и стремительно покинули как контору Березовского, так и «Андаву». Вскоре «Андава» обросла, как коралл моллюсками, дочерними фирмами и фирмочками: «Форюс», «Андава групп» и так далее. «Детки» располагались по обе стороны границы — как на Западе, так и в Москве.

* * *

Как только Глушков стал руководить финансами авиакомпании, ее счета перевели в АвтоВАЗбанк в Тольятти. А когда со временем тот чуть не рухнул — в Объединенный банк, учредителем которого были структуры Березовского и Глушкова, а председателем совета банка — сам Борис Абрамович.

Под финансовым руководством Глушкова и Красненкера «Аэрофлот» вдруг стал заключать миллиардные контракты с транспортными фирмами (хотя у компании был собственный автопарк) и не менее удивительные договоры с рекламными конторами, выплачивая, к примеру, за красивую надпись на автобусе до 400 тысяч долларов. Все эти фирмы контролировались Глушковым, а полученные от них деньги поступали также на контролируемые им счета.

Схема получения прибыли была проста: с подачи Глушкова Шапошников подписал приказ о том, что до 80 % валютной выручки, поступающей от представительств «Аэрофлота» в 152 государствах мира, должно концентрироваться не в Москве, а на счетах «Андавы» в Швейцарии. Причем делалось все это еще до официального разрешения Центробанка, что уже само по себе являлось грубейшим нарушением закона. Позднее, 5 мая 1997 года, Дубинин дал такое разрешение, так сказать, задним числом. Именно поэтому председатель Центробанка и встревожился столь сильно, когда прокуратура вплотную заинтересовалась деятельностью «Андавы».

Вообще-то, как показала в своем журналистском расследовании «Новая газета», Аэрофлот вынужден был, согласно разработанному Березовским и Глушковым плану, раскошеливаться как минимум четыре раза.

Во-первых, только в качестве комиссионных за обслуживание компании «Андава» получила 11 миллионов долларов, которые ушли на частные счета. Ну а поскольку Глушков был владельцем «Андавы» и заправлял финансами в «Аэрофлоте», то взаимных претензий у этих организаций не могло возникнуть по определению.

«Аэрофлоту» надо было оплачивать лизинг самолетов, но «Андава» не давала денег напрямую. Для этого в Москве была организована фирма под названием ФОК (Финансовая объединенная корпорация) во главе с неким Романом Шейниным, а представителем от «Аэрофлота» в ней был определен с окладом 25 тысяч долларов все тот же Николай Глушков, один из учредителей «ЛогоВАЗа», владелец «Андавы» и новый первый заместитель генерального директора «Аэрофлота». С этой фирмой был заключен договор на обеспечение кредитов. Так «Аэрофлот платил второй раз.

Конечно, денег у ФОК не было, поэтому деньги из «Андавы» переводились на счета некоей близкой Глушкову фирмы «Гренджланд», та выдавала их ФОК или другой такой же «детке», а эти фирмы, в свою очередь, финансировали… «Аэрофлот» в кредит под определенные проценты, достигающие иногда до трети ссуживаемой суммы. Получилось, что национальный авиаперевозчик кредитовал сам себя, а проценты с кредитов шли в карман Березовскому — классическая схема добывания денег из воздуха. И «Аэрофлот» платил за получение своих же средств уже третий раз.

Ну и наконец, «Аэрофлот» под финансовым руководством Глушкова — большого друга «Андавы» и ФОК — частенько забывал выплачивать вовремя проценты. Возникали гигантские штрафы, и Аэрофлот безропотно платил Березовскому уже в четвертый раз.

Когда в Швейцарии допрашивали местных предпринимателей, так или иначе связанных с этой схемой, они, потупив глаза, отвечали, что не виноваты в тупости русских бизнесменов. Наивные швейцарцы не понимали, что эта «тупость» позволяла выкачивать из «Аэрофлота» миллиарды.

Всего же, как установили следователи, с весны 1996 по осень 1997 года через «Андаву» прошло более 252 миллионов долларов. Часть средств, как утверждает Генпрокуратура, переводилась на личные счета Глушкова, Красненкера, Крыжевскои в швейцарском банке «Креди Сюисс».

Другая компания Березовского под названием «Форюс» занималась транзитными платежами — за возможность западным авиалайнерам пролетать над территорией России, — «наварив» на этом только в 1997 году почти 285 миллионов долларов.

Этим, однако, все не ограничивалось. Были и другие схемы. Нужно ли топливо «Аэрофлоту»? Нужно! Техническое обслуживание самолетов проводить необходимо? Конечно! Контактировать с западными компаниями нужно? Без сомнения! У «Аэрофлота» множество связей, и все их надо поддерживать.

И тогда новые руководители заключили договор все с той же «Андавой» — якобы отныне она должна взять на себя функции расчетно-финансового центра. А за обслуживание «Андава», естественно, получала от «Аэрофлота» большие деньги, хотя ее услуги зачастую существовали только на бумаге.

Также на бумаге «Андава» и ее дочерние ответвления оказывали «Аэрофлоту» правовую и маркетинговую поддержку, получая за все это сумму в долларах, исчисляемую цифрами с семью нулями.

Всего только по делу «Андава» — «Аэрофлот» было обнаружено около 80 тайных (и замороженных) счетов Березовского и более 800 шифрованных счетов, через которые из касс «Аэрофлота» «списывалось» порядка 200 миллионов долларов ежегодно.

В общем, структура, созданная Березовским, действовала по принципу обычного паразита. Все эти «договоры», по которым оказывались мнимые услуги, — фиговые листки, прикрывающие громадные денежные обороты, приносящие доход отнюдь не государству. «Аэрофлоту» без «Андавы» можно было запросто обойтись, а вот Березовскому — нет. Именно через «Андаву» перенаправлялись все денежные ручейки, реки и потоки на личные счета Березовского и его людей.

Понятно, что налоги с этих денежных потоков не платились. В налоговых декларациях за 1996 год никто из руководителей «Аэрофлота» и словом не обмолвился, что имеет какое-либо отношение к деятельности «Андавы».

После маршала Шапошникова «Аэрофлот» возглавил зять Ельцина Валерий Окулов. Разобравшись, что есть что, он попытался очистить «Аэрофлот» от фирм-паразитов. Так дело «Андава» — «Аэрофлот» для семьи Ельцина стало как бы совсем личным, внутрисемейным. Татьяна была на стороне Березовского, а Елена — на стороне своего мужа. Отношения между сестрами и их семьями, говорят, после этого заметно напряглись…

* * *

Когда мы возбудили дело по «Андаве», я написал письмо президенту и встретился с Окуловым. Последний прекрасно понимал создавшуюся ситуацию, но также понимал и то, что реально контролировать «Аэрофлот» ему будет очень трудно. То есть даже зять президента, несмотря на фактически семейные отношения с главой государства, сомневался, сможет ли он справиться с Борисом Березовским!

На той встрече Окулов сказал мне, что вообще-то идея Березовского не пустая, что концентрация средств нужна, но делать все это надо было совсем по-другому. Во-первых, договоры заключать не с такой «левой» компанией, как «Андава», которая не имела ни особого статуса, ни опыта работы. Во-вторых, надо было проводить реорганизацию в самом «Аэрофлоте», чтобы действительно создать реальный финансовый центр, который позволил бы уменьшить накладные расходы, дал возможность платить за реальные услуги, а не за вымышленные. В-третьих, не должно быть такой грабительской системы кредитов. Если это деньги «Аэрофлота» (а так оно и есть на самом деле), то он не только не должен платить проценты «Андаве» или любой другой подобной ей фирме — он сам имеет полное право требовать с фирмы проценты за предоставление крупных оборотных средств.

Несколько слов о том, какой вес имел в те дни Березовский. Без всяких сомнений его можно было назвать настоящим вершителем судеб. С ним заигрывали министры и многочисленные чиновники… Много раз говорил о проблеме Березовского на своих совещаниях премьер-министр Евгений Примаков. Министр внутренних дел Степашин, как мне показалось, откровенно боялся его. Не реализовывались материалы по Березовскому и в ФСБ России.

Разобраться в документах по «Аэрофлоту» я поручил некоему Сергееву. Он неоправданно долго проверял их и в конце концов принес докладную записку, из которой следовало, что в действиях Березовского состава преступления не усматривается и исходя из этого выносится постановление об отказе в возбуждении в отношении его уголовного дела. Позднее я выяснил, что данное незаконное решение пролоббировали управделами прокуратуры Назир Хапсироков и правая рука Бориса Березовского Бадри Патаркацишвили.

Я возмутился, затребовал все шесть томов материалов доследственной проверки и ночью сам их внимательно изучил. После этого я подготовил поручение, в которой категорически не согласился с первоначальными выводами Сергеева и отменил постановление об отказе в возбуждении уголовного дела. Я написал, что необходимо еще раз провести тщательную доследственную проверку и решить вопрос о возбуждении уголовного дела.

Материалы были переданы Виктору Курдаеву, прокурору Управления по надзору за следствием в органах прокуратуры. Перед самым новым 1998 годом мне на стол легло заключение, подписанное В. Курдаевым.

Помимо многочисленных финансовых нарушений по линии «Аэрофлота» и его «дочек» он обнаружил то, на что до него никто не обращал внимания. Как писал В. Курдаев, «по сообщению Государственной налоговой службы РФ, Глушков Н. декларацию о доходах не подавал, а… Березовский Б. предоставил декларацию о доходах за 1996–1997 годы, в которой не отражены суммы дивидендов от швейцарской фирмы «Андава»».

Обнаружил Виктор Курдаев и то, что Березовский, «будучи заместителем Секретаря Совета безопасности, в нарушение Федерального закона «Об основах государственной службы в Российской Федерации» состоял в руководстве многих коммерческих организаций. Сведений о передаче им находящихся в его собственности пакетов акций в уставном капитале этих компаний в доверительное управление под гарантию государства не имеется»…

Налицо явный состав преступления, что давало нам возможность возбудить уголовное дело против (в чем мы были уверены) главного лица дела «Аэрофлота» — Бориса Березовского. 19 января 1999 года мы приняли решение не только возбудить уголовное дело о хищении средств государственной авиакомпании «Аэрофлот», но и арестовать его вдохновителя — Бориса Абрамовича Березовского.

Но… информация об этом как-то просочилась за стены Генеральной прокуратуры.

Узнав о возможном аресте, Березовский срочно задержал свой вылет из Киева в Москву; одновременно бешено закрутились запущенные «семьей» кремлевские жернова, и… через десять дней я был вызван в кабинет Бордюжи для ознакомления с похождениями «человека, похожего на Генерального прокурора». Уже после моего отстранения от должности Генпрокурора адвокаты Березовского принялись бомбардировать суды исками, обвиняя российскую прокуратуру во всех смертных грехах, но всякий раз получали обоснованный юридический отпор.

Тогда Березовский всполошился не на шутку и стал предпринимать самые активные усилия, чтобы выкрутить руки Чайке и спустить дело на тормозах. Когда встал вопрос об очередном продлении сроков следствия, Березовский обратился к Чайке — пора, мол, это дело закрывать. Чайка же, прекрасно понимая все последствия, сделать это отказался. Тогда Чайку вызвал к себе «на ковер» Волошин и постарался надавить на него. Чайка, надо отдать ему должное, устоял и здесь. Реакции Кремля долго ждать не пришлось: вскоре Чайке было предложено покинуть Генпрокуратуру, его заменил Устинов.

Дело «Андава» — «Аэрофлот» долгое время находилось в суде. Но… без Березовского. Следователи заморозили счета «Андавы» и «Форюса», а также сумели проследить всю цепочку, по которой следовали деньги, — очень длинную цепочку. Я бы не удивился, если бы последним звеном этой цепи оказались личные счета самого Березовского. Что это так, сомнений уже не вызывало, поскольку оказался битым главный козырь Березовского — что он, дескать, в штатах «Аэрофлота» не состоял, ни одной акции не приобрел.

А ведь с самого начала, представьте себе, казалось, что Березовский не лукавит.

Как выяснил следователь Николай Волков, который стал вести дело «Аэрофлота», Березовский приватизировал финансовые потоки «Аэрофлота» и того же АвтоВАЗа, не потратив ни цента ни на скупку акций, ни на инвестирование. Придуманную Березовским и уже знакомую читателю схему («Андава» — «Гренджланд» — ФОК — «Аэрофлот») Волков назвал едва не гениальной. Вскоре Волков сделал еще одно открытие. Толчком послужили два документа, поступившие из Берна буквально накануне его увольнения. Согласно первому, 936 акций «Андавы» приобретены Борисом Березовским, второму — 839 акций прикупил Николай Глушков. И на тебе: ни в первом, ни во втором документах нет подписей покупателей — ни Березовского, ни Глушкова. Вместо них расписался некий Ханс Питер Йени, член административного совета все тех же компаний «Андава» и «Форюс». Сюрприз? И вдруг в одной из 20 коробок с документами из Берна Волков увидел долгожданное: нотариально заверенную подпись господина Йени и подтверждение, что он действует в интересах Бориса Березовского и Николая Глушкова.

Этот эпизод мог стать одним из ключевых. Но…

Надо сказать, что к тому моменту дело «Аэрофлота» усилиями Волкова уверенно шло к победному для следствия завершению. Вновь в поступавших в прокуратуру документах все чаще стала появляться фамилия Березовского. Но шансов закончить свою работу у Волкова не было. Стало понятно, что реакция «семьи» не заставит себя долго ждать: уже через две недели после возвращения из очередной поездки в Швейцарию, в августе 2000 года, Николай Волков в пожарном порядке был уволен.

* * *

Несколько слов о самом следователе — Николае Волкове. Так же, как и я, он — выпускник Свердловского юридического института, долгое время работал в МВД. По рекомендации Катышева мы пригласили его в Генпрокуратуру, поскольку нам был нужен хороший следователь, разбирающийся в экономике, — именно экономические проблемы были специализацией Волкова.

Это очень отзывчивый, доверчивый, немного провинциальный человек. Мы ему дали небольшую служебную двухкомнатную квартиру. Тем не менее он очень комплексовал, страдал от своей бытовой неустроенности. Почувствовав это, Хапсироков с подачи Бородина мгновенно сыграл на этой слабости, предложив ему роскошную квартиру бывшего ельцинского врача Акчурина. Преподнесено это было в такой форме, что Волков, ничего не подозревая, согласился. Единственная ошибка, но… капкан уже захлопнулся. После этого правая рука Березовского Бадри Патаркацишвили и Хапсироков, не церемонясь, додавили его в деле «Андава» — «Аэрофлот». Волков был вынужден прекратить дело в отношении Березовского, продолжая его по всем другим оставшимся фигурантам.

Несмотря ни на что, я Волкова отношу к числу тех специалистов, кто всегда имел свою собственную позицию по любому вопросу, кто старался во всем руководствоваться законом. Этот следователь — личность. Как профессионал он зарекомендовал себя настолько хорошо, что в Швейцарии, где ему доверяли практически безоговорочно, он получал не только материалы по «Андаве» — «Аэрофлоту», но и по «Мабетексу».

* * *

После увольнения Волкова российское расследование дела «Аэрофлота» шло, как говорится, ни шатко ни валко и только недавно перешло в свою финальную плоскость. Дело это очень сильно политизировано, Березовский находится за границей, и все понимают, что следствие вряд ли его когда-либо получит.

По сути, незаконно выведя Березовского на первоначальном этапе из процесса, его организаторы превратили это громкое дело в нечто заурядное. Чтобы как-то довести его до конца, Генеральная прокуратура предъявила обвинение заместителю гендиректора ОАО «Аэрофлот» Николаю Глушкову, заместителю по коммерции и рекламе Александру Красненкеру, главному бухгалтеру авиакомпании Лидии Крыжевской. Всего семь человек. Забегая вперед, скажу, что спешка здесь была явная и очевидная: тот же Волков не сомневался, что даже при несменяемости следователя о результатах расследования можно было бы говорить не раньше чем через два-три года.

Ну а чтобы уж совсем чувствовать себя спокойно, Генпрокуратура решила подстраховаться. Логика, полагаю, у прокуроров была такова: пока еще неведомо, будет ли арестован Березовский, а какая же группа без главаря? Глушков? Красненкер? Жидковато, не тянут.

И тут на тебе: поздним вечером 11 апреля находящегося на лечении в гематологическом центре Глушкова вдруг «ловят» при попытке к бегству. В организации побега обвинили Бадри Патаркацишвили — правую руку Березовского. И это при том, что еще за день до «побега» Глушков беспрепятственно был отпущен врачами ночевать домой и утром спокойно вернулся обратно в больницу. Действительно ли он решил податься в бега, или вся эта едва ли не киношная сцена была подстроена спецслужбами — результат один и тот же, прокуратуре выгодный. Хоть один фигурант, оказавшись в эпицентре скандала, разом выделился среди остальных и оказался привязанным к делу уже двумя статьями.

Следствие по делу «Аэрофлота» насчитывает почти 130 томов. Представшим перед судом топ-менеджерам компании инкриминировались мошенничество в крупном размере и невозвращение из-за границы средств в иностранной валюте. Ущерб — более 252 миллионов долларов. Глушкову, разумеется, пристегнули статью за побег, а Патаркацишвили объявили в федеральный розыск.

И вот в середине марта 2004 года, после почти двухлетнего разбирательства, суд наконец вынес приговор. Оглашение приговора с небольшими перерывами на обед и отдых продолжалось почти шесть часов. Как и ожидалось, гора родила мышь. Все обвиняемые хоть и были признаны виновными, но в тюрьму никто не сел. Более того, суд снял с Николая Глушкова, Александра Красненкера и Лидии Крыжевской обвинения «в хищении путем мошенничества», заменив их на более мягкую статью «превышение полномочий». В результате Глушкову зачли срок, который он уже отсидел под следствием и во время суда, других же освободили от наказания по амнистии…

Как читатель уже догадался, об ответственности Березовского за организацию преступного сообщества, о том, что дело без основного организатора преступной группы — все равно что свадьба без жениха, абсолютно неполноценно, на заседаниях в московском суде за эти годы практически никто и не вспомнил.

Ситуация была исправлена лишь в 2008 году, когда Березовский был осужден заочно, практически «задним числом». Но скандал вокруг него был настолько политизирован, что эффект от этого запоздалого решения стал практически нулевым.

Глава 5. СЕМЬЯ ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

Тучи сгущаются

Где-то с середины декабря меня не покидало гнетущее и тягостное ощущение, что вокруг потихоньку образуется глухой вакуум, начинает плестись обволакивающая и липкая паутина. И предательская мысль, что где-то все же произошел досадный «прокол» и информация о нашем расследовании вышла наружу, все чаще начала меня тревожить.

Отношения мои с Кремлем и без того нельзя было назвать идеальными — все время приходилось балансировать, как на канате. Да тут еще новогодние праздники подоспели…

Новый год — домашний праздник. И лучше всего его встречать с семьей, ну в крайнем случае — в компании с хорошими друзьями. Однако издавна, едва ли не со сталинских времен, в нашей стране существовала традиция, когда руководители государства, правительства, выдающиеся ученые, военачальники, деятели культуры, труда, спорта — короче, все те, кто составляет цвет и гордость нашей Родины, в канун нового года собирались в Кремле за большим банкетным столом и, провожая год минувший и встречая новый, как бы подводили итог. Помимо хорошего отдыха (а банкет всегда сопровождался отличным концертом) такая встреча давала прекрасную возможность пообщаться с коллегами по государственной службе в неформальной обстановке, а также познакомиться с интересными людьми. В этот день в Кремлевском дворце можно было встретить знаменитую балерину и героя-космонавта, известных бизнесменов и убеленных сединами ветеранов Великой Отечественной войны, чинных дипломатов и крикливых депутатов Государственной думы. Люди подходят друг к другу, беседуют, поднимают бокалы с шампанским… Хорошая традиция!

Обычно это торжество устраивают московские городские власти. Они же и рассылают всем гостям, включая президента, членов правительства и иных государственных деятелей, красочные приглашения. Так было и на этот раз. Получил приглашение и я. Но к этому времени начали обостряться отношения между мэром Москвы Лужковым, человеком очень энергичным и независимым, и президентом Ельциным. Могу сказать, что Лужков как натура цельная и крепкая мне сильно импонировал. Это настоящий хозяин города — прекрасный хозяйственник и, что также важно, неплохой политик. В последнее время он много критиковал политический курс Ельцина и даже создал что-то вроде оппозиционной партии, которая сразу же стала достаточно популярной в народе. Его уважали, и поэтому незадолго до новогодних торжеств, встретившись с ним на каком-то официальном мероприятии, я сказал ему:

— Чувствую, скоро у меня наступят тяжелые времена, начинаю раскручивать очень серьезные дела. Мне может понадобиться Ваша поддержка.

Лужков не стал вдаваться в подробности, расспрашивать, что за уголовные дела я веду и кто в них фигурирует, а лишь одобрительно кивнул и дал слово, если нужно, поддержать меня.

Судя по всему, конфликт между Ельциным и Лужковым зашел настолько далеко, что случилось беспрецедентное: кажется, впервые за все время празднования этих новогодних торжеств президент отказался посетить их. Это было как сигнал: «Кто не со мной, тот против меня». Узнав, что «хозяин» на новогодние торжества идти не собирается, практически все представители силовых структур — министр обороны, руководители МВД и ФСБ и другие, — как по команде, сославшись на нездоровье и занятость, также остались дома. Из высших руководителей государства явились лишь Примаков и председатель верхней палаты парламента Егор Строев.

Что сложится такая ситуация, я знал заранее, поскольку уже за день до начала торжества у нас в прокуратуре прошел слух что ни президент, ни верные ему силовики на эту новогоднюю встречу не приедут. Но я также понимал, что праздник этот устраивает не лично Лужков, а город, Москва. И можно как угодно относиться к самому Лужкову, но к городу, где ты живешь неуважительно относиться нельзя.

Я пошел на этот новогодний вечер, потому что не мог поступить по-иному. И был единственным из силовиков (а прокуратура бесспорно, относится к российским силовым структурам), который там был. Для Ельцина и его окружения, думаю, это мое «неповиновение» было расценено как вызов. Кремлевская верхушка посчитала: Скуратов свой выбор сделал.

* * *

Что это так, я почувствовал сразу же после новогодних выходных. Президент как будто перестал меня замечать. Мелкий штрих, но впервые он не поздравил меня с наступившим новым годом. Есть такая традиционная форма поздравления — новогодняя открытка. Обычно такую открытку — большую, красочную — президент рассылал по списку всем более-менее видным государственным чиновникам. В этот раз от президента поздравления не было. Все поздравили, а он — нет! В принципе такого просто не должно было быть. А если то, чего «не должно» быть, случилось, то причина, значит, была очень веская. И причину эту я хорошо понимал.

Тем не менее я не оставлял надежды на встречу с президентом, поговорить с Ельциным «с глазу на глаз» надо было обязательно: накопилось много дел, решение которых не терпело отлагательства. По крайней мере, я должен был рассказать ему то, что уже знал от меня Примаков. Но встречи все не было и не было. Много позднее Бордюжа, отвечая на вопрос следователя: «Как Ельцин относился к Скуратову?», прояснил, почему это так происходило:

— Относился в принципе нормально, но каждый раз, когда я вставлял его фамилию в повестку дня для встречи с ним, президент постоянно ее вычеркивал.

К слову, это была традиционная схема борьбы Кремля с неугодными ему людьми: вначале чиновник «отлучался» от президента и, оказавшись в своеобразном вакууме, начинал нервничать, метаться и делать ошибки. Как только этих ошибок становилось много и они перевешивали какую-то «критическую массу», «провинившегося», прицепившись к чему-либо более-менее существенному, безжалостно убирали.

Моя очередная встреча с президентом планировалась на декабрь 1998 года. Я к ней готовился: вполне возможно, там зашел бы разговор и о моей отставке. Внутренне я к этому был уже готов. Но вскоре мне объявили, что встреча не состоится и в декабре: президент срочно ложится в больницу.

Поскольку я уже физически ощущал, как сгущаются тучи над моей головой, то, сознаюсь, это сообщение я воспринял с облегчением.

Где-то 17–18 января ко мне зашел Хапсироков, наш управделами. Он плотно закрыл за собой дверь и, подойдя совсем вплотную, сказал:

— Юрий Ильич, у меня есть конфиденциальная информация. Я точно знаю, что на вас собран большой компромат. Поэтому, пока его не обнародовали, вам надо из Генпрокуратуры уходить.

Интересная ситуация. Хапсироков в Генпрокуратуре был всего-навсего главным завхозом. И хотя про себя, любимого, он обычно говорил: «Я, конечно, не первое лицо в Генпрокуратуре, но и не второе…», — даже такое высокое самомнение все-таки не позволяло ему вот так, совершенно бесцеремонно, предлагать своему непосредственному начальнику добровольно распрощаться со своим креслом. Было в этой его фразе что-то беспардонно кремлевское.

И хотя внутри у меня все клокотало, я ответил достаточно спокойно:

Ничего противоправного я не совершал, поэтому ни о какой толстой папке компромата на меня и речи быть не может. Я сейчас провожу очень важные и принципиальные расследования. Поэтому я буду продолжать работать как и прежде. И уходить я никуда не буду. И не собираюсь.

Жаль, Юрий Ильич, очень жаль. — Хапсироков вздохнул. — Последствия могут быть очень для вас неприятными.

Кто вам сказал о компромате?

Большие люди под большим секретом. И если я проболтаюсь, кто они, мне несдобровать.

В общем, «отфутболил» я его тогда, но понял, что вокруг меня начинает затеваться что-то нехорошее и серьезное. На душе стало гадко и противно. Судя по всему, Хапсироков передал мои слова тем, кто его посылал. Позже я узнал, что в этой истории замешан Бадри Патаркацишвили, правая рука Березовского. То, что Хапсироков был кем-то подослан и действовал в чьих-то интересах, было ясно как день. Это подтвердилось данными, снятыми уже на следующий день с подслушивающих устройств (наблюдение велось, кстати, абсолютно легально). Человеку, телефон которого находился на прослушивании, позвонил Дубинин и в беседе с ним сказал, что, дескать, Скуратову предлагают уйти, но тот пока сопротивляется и уходить не хочет. Откуда они узнали об этом? Откуда сведения? Кроме Хапсирокова, информацию о моем решении не увольняться не мог знать никто, так как на эту тему я разговаривал только с ним.

Мои мысли получили подтверждение и в двух других информациях, также при прослушивании телефонных переговоров в рамках одного из уголовных дел. В первой из них заместитель Госдумы от «Яблока» Юрьев в беседе с человеком, чей телефон стоял на прослушивании, четко сказал:

— Скуратова скоро не будет, его уберут.

Во втором телефонном разговоре, о котором я уще упоминал ранее, участвовали Дубинин и Березовский, где Березовский со знанием дела очень твердо сказал:

— Через два-три дня Скуратова не будет.

Были и еще кое-какие сигналы, этакие приметы надвигающейся грозы. По линии Совета Федерации состоялась конференция по вопросам федерализма, на которой мне было предложено выступить с докладом. Я выступил, а когда все закончилось, подошел к Егору Строеву и во время беседы как бы невзначай сказал:

— Егор Семенович, затылком чувствую: вокруг меня заваривается какая-то неприятная каша.

Он не стал опровергать, произнес коротко и совершенно определенно:

— Да, это так. Мы с Примаковым это знаем, потому и решили поддержать вас и предоставили на конференции слово в числе первых.

Еще одна оперативная информация, подтверждающая мои опасения, была особенно неприятна. Татьяна Дьяченко, дочь Ельцина, обронила в разговоре с кем-то небрежно:

— Скуратова будем снимать.

Это было особенно обидно: Дьяченко хоть и дочь президента, но всего лишь дочь.

Тучи надо мной продолжали сгущаться, а тревога ощущалась иногда настолько зримо, что ее «можно было потрогать руками». Держаться в ровном состоянии становилось все труднее. И когда я окончательно понял, что обвал все-таки произойдет, сказал жене:

— Лена, хочу предупредить тебя: у нас могут наступить плохие времена. Мы возбудили уголовное дело по Березовскому и ряд других опасных для власти дел. Березовский, конечно, нажмет на все рычаги и сделает все возможное, чтобы уничтожить меня.

Война будут нешуточная.

Как я уже потом понял, правильно я поступил, что вовремя предупредил жену. Не дай Бог, события обрушатся на нее, как лавина с крутой горы. А так она могла более спокойно принять на себя неожиданный удар.

26 января по дороге на работу я вдруг услышал по радио информацию, что за день до этого в Швейцарии Генеральный прокурор Карла дель Понте лично участвовала в обыске и изъятии документов из офиса строительной компании «Мабетекс». Я сразу понял, что этот обыск был проведен по посланным мной поручениям. Как говорилось в радиосообщении, из «Мабетекса» следователи вывезли несколько грузовиков документов. Честно говоря, я этой информации обрадовался: ну, думаю, наконец-то дело покатилось вперед. Если подозрения будут подкреплены фактами, нашим коррупционерам не открутиться.

Но радость моя оказалась преждевременной. Проведя обыск, Карла совершила единственную, но очень большую ошибку. Вместо того чтобы показать Беджету Пакколи лишь выписку из моего ходатайства об оказании правовой помощи, она без всякой задней мысли вручила ему полный текст моего запроса, отпечатанного на английском, французском и русском языках, на основании которого, собственно, и проводился этот обыск. А в этом поручении, естественно, самым подробным образом была расписана вся наша версия, указаны фамилии подозреваемых, список фирм и так далее и тому подобное. Пакколи сразу понял, какой важности документ попал ему в руки, и тут же переправил его в Москву. Ну а в Москве с ним, естественно, ознакомились как Бородин, так и другие персонажи этого дела. И все забегали как мыши.

Известие из Швейцарии, как я понял впоследствии, резко ускорило ход событий. Более того, судя по всему, именно тогда и была окончательно решена моя участь. Как говорится, все заинтересованные лица — уж не знаю, порознь или все вместе, — немедленно помчались к Самому и заявили: «Скуратов работает против вас, всенародно избранного президента». Ответной реакции долго ждать не пришлось…

Уже 1 февраля меня пригласил к себе Бордюжа. Сговорились, что в шестнадцать ноль-ноль я буду в его кабинете.

Повесил трубку на рычаг, почувствовал — что-то больно вонзилось в сердце. Так стало одиноко, будто очутился посреди огромной пустыни, где гуляет множество ветров, и все они стремятся сбить с ног, засыпать песком.

Неурочный вызов в Кремль, к главе ельцинской администрации, ничего хорошего не предвещал.

Я кожей вдруг почувствовал — надо ждать недоброго. А что могло быть доброго, если я 8 января возбудил дело против Березовского! Все газеты поведали сотни раз о том, что Березовский является и кормильцем, и поильцем, и кошельком «семьи», и предупреждали недвусмысленно: трогать кошелек столь высокой «семьи» опасно.

Вспомнился еще один вещий разговор, состоявшийся у меня 30 января с писателем Анатолием Безугловым. Была суббота. Я, как обычно, работал у себя в кабинете на Большой Дмитровке. Безуглова я знал давно, иногда он заходил ко мне и мы обменивались мнениями по разным вопросам. Так и в тот день я невольно разоткровенничался: не вдаваясь в детали дел и не называя имен, я вкратце рассказал ему об антикоррупционной политике Генпрокуратуры.

Безуглов, как мне показалось вначале, слушал рассеянно, но вдруг совершенно неожиданно сказал:

— Юрий Ильич, вы подошли к такой черте, когда у вас есть два варианта поведения: либо вы становитесь национальным героем, продолжая то, что делаете сейчас, либо… Вы посягнули на святая святых тех, кто нами правит, — на содержимое их кармана.

В общем, либо вы прорываетесь, как в бою, вперед, либо вас освобождают от должности и смешивают с грязью.

Если бы он знал, сколь близки к истине были эти его слова!

Кремлевский шантаж

Первое, что Бордюжа спросил у меня, когда я вошел к нему в кабинет, было:

— Что с Березовским?

Вопросу я не удивился, поскольку по поводу Березовского незадолго до этого я написал письмо Ельцину и передал его через того же Бордюжу.

— Я вряд ли смогу увидеть президента в ближайшее время, — сказал я ему тогда. — Но не проинформировать его об этом деле не могу, поскольку речь здесь идет не только о Березовском, но и об «Аэрофлоте». А Окулов, глава «Аэрофлота», как известно, является зятем президента.

Бордюжа письмо Ельцину, естественно, передал. Поэтому вопроса о Березовском я ждал и ответил спокойно: «Дело находится в стадии расследования,» — а затем коротко изложил, как оно проходит.

И тут Бордюжа задал второй вопрос, совершенно для меня неожиданный:

— А что с «Мабетексом»?

Я удивился: откуда Бордюжа знает о «Мабетексе»? Это же пока не обнародовано. Значит, точно утечка информации.

— Дело серьезное, — сказал я, — и очень неприятное. Слишком много в нем непростых моментов — замараны наши высшие чиновники. Особенно в документах, которые передала нам швейцарская сторона. Дело пока в стадии расследования.

У Бордюжи сделалось такое лицо, будто воротник смертельно сдавил ему шею.

— Мне принесли тут один видеоматериал, — проговорил он с видимым трудом, — давайте посмотрим его вместе.

Бордюжа взял в руку лежавший перед ним пульт и нажал на кнопку пуска. Замерцал экран телевизора, стоящего неподалеку от стола. Зашуршала пленка ленты уже вложенной в магнитофон кассеты…

И тут я вспомнил свою недавнюю встречу с Главным военным прокурором Юрием Деминым. Тот рассказал мне о своем разговоре с первым заместителем директора ФСБ Виктором Зориным. Так вот, услышав мое имя, генерал Зорин недовольно поморщился:

— Напрасно Скуратов высовывается, у нас есть пленка… — и, не договорив фразы, замолчал.

Недовольство Зорина в принципе мне было понятно: он дружил с первым заместителем министра финансов Петровым, а последнего мы арестовали за взяточничество. Что же касается пленки, то я даже не подозревал, что это такое, и поэтому попросил Демина:

— Прошу тебя, поговори при случае с Зориным насчет пленки предметно, вдруг что-нибудь прояснится?

Демин поговорить пообещал, но, видимо, разговора с Зориным у него так и не получилось.

Неужели это и есть та самая пленка, о которой Зорин говорил Демину? И тут на экране я увидел человека, похожего на меня, и двух голых девиц — те самые кадры, которые потом обсуждала вся страна.

Я был ошарашен, потрясен. Одновременно было какое-то странное и горькое ощущение, когда от неверия и бессилия останавливается сердце — неужели можно так грубо, так бесцеремонно действовать?

Я посмотрел на Бордюжу. Он был спокоен. На его лице лежала печать какой-то бесстрастности и отрешенности очень усталого человека.

Невольно, каким-то вторым, совершенно отстраненным сознанием отметил про себя: а ведь дядя, который снят на видеопленке, действительно очень похож на меня…

Конечно, и расследование о махинациях в Центробанке, и коробка от ксерокса с полумиллионом долларов нарушали спокойствие многих очень влиятельных людей. Но на то, чтобы стать толчком для скандала с пленкой, эти дела никак «не тянули». А вот материалы по «Мабетексу» — это в точку. Уж слишком могущественные люди оказались втянутыми в его орбиту. Ну а когда одними из главных действующих лиц этого дела стали сам президент Ельцин и его дочери, Кремль начал действовать. Причем торопясь и не разбираясь в средствах. Недаром Бордюжа сразу же «прокололся», назвав имя «грешной» фирмы. А ведь никто, кроме меня да еще нескольких человек, кому я полностью доверял, ничего о нашем расследовании знать не мог.

Еще одним заинтересованным лицом мог стать все тот же Березовский. Уж он-то постарается кадры из этого гнусного ролика запустить в принадлежащие ему газеты, прокрутить по телевизионным каналам — и все, «успех» обеспечен.

И как ты потом ни оправдывайся, что это, мол, не я, что показ подобных пленок — непроверенных, оскорбительных, порочащих, как принято говорить, честь и достоинство, — уголовно наказуем — все это будет гласом вопиющего в пустыне.

* * *

Состояние ошарашенности сменилось у меня чувством некоей усталости, безразличия — да пошли вы все! — но с этим состоянием надо было бороться. Надо было взять себя в руки. Хорошо, что я жену успел предупредить о надвигающейся беде.

— Все ясно, — сказал я. — И что дальше?

А ведь пленка сделана здорово. И смонтирована профессионально. И голос на видеоряд наложен такой, что очень точно повторяет мои интонации. Да, наверное, немало денег стоило сфабриковать такую пленку. У нас ведь всегда так: обгадят человека, а когда окажется, что человек, заснятый на пленке, ничего общего со Скуратовым не имеет, все равно останется шлейф отрицательной молвы. Виноват человек, не виноват, но на всякий случай надо держаться от него подальше: а вдруг все же виноват?..

— Вы понимаете, Юрий Ильич, — нерешительно начал Бордюжа, — в этой ситуации… вы в таком виде… Вам надо подать заявпение, пока скандал не разгорелся и не вышел наружу.

Да, это был настоящий и неприкрытый шантаж. В книгах я читал о таком, но даже в самых своих страшных снах не мог предположить, что сам стану его объектом. Внимательно посмотрев на Бордюжу, я спросил у него:

— Для чего вы все это делаете?

— Я даже не знаю, как себя вести, Юрий Ильич, — сказал Бордюжа, — какие слова подобрать для этого момента, но я хорошо знаком с настроением президента… И повторяю, в этой ситуации вам лучше уйти.

— Конечно, я без работы не останусь, свет клином на прокуратуре не сошелся. В конце концов, я — профессор, доктор наук, без дела не пропаду, на хлеб себе и своей семье заработаю.

— Заявление пишите в Совет Федерации на имя Егора Строева.

Я действовал почти автоматически. Придвинул к себе протянутый Бордюжей лист бумаги, достал из кармана ручку.

— Какую причину отставки указывать?

Мне показалось, что в глазах у Бордюжи мелькнуло что-то сочувственное. Конечно, существует одна неписаная истина: если начальство отказывается с тобой работать, надо уходить. Иначе это уже не работа, пользы она никому не принесет, поскольку останутся от нее одни лишь склоки. С другой стороны, из-за чего уходить-то? Только из-за того, что этого захотел пусть даже и президент? А что еще обиднее — его дочь?

Было такое ощущение, что все это не со мной происходит, а с кем-то другим. Я просто наблюдаю это со стороны и очень сочувствую человеку, который находится на моем месте.

В принципе до меня доходили слухи, что на руководящие должности, особенно в силовые структуры, берут только тех людей, на которых есть компромат, — так ими управлять легче. Слухи об этом у меня всегда вызывали недоверчивую улыбку: не может этого быть — меня же Генпрокурором назначили! Ан нет, все здесь по схеме: не получилось одно, так вон какую гнусную пленку, чтобы я не брыкался, состряпали…

— Я думаю, что указывать надо «по состоянию здоровья», — сказал Бордюжа.

Интересно, кто же в это поверит? Пару дней назад я выступал по телевидению, был вроде бы жив-здоров — и нате-с! Впрочем, все равно работать противно. Жалко только прокуратуру, жаль годы, потраченные на то, чтобы сделать в ней все как надо, — ночами ведь не спал, думал, как лучше наладить работу. Лучше бы, сидя в институте, написал пару книг.

— По состоянию здоровья так по состоянию здоровья, — пробормотал я и в следующий миг выругал себя: ведь сдаюсь без боя, поднимаю руки перед беззаконием.

— Да, по состоянию здоровья, — подтвердил Бордюжа.

Тут, несмотря на всю безысходность ситуации, я обозлился:

— Николай Николаевич, простите, а откуда у вас взялась эта кассета?

— Да на столе у себя нашел, в конверте. Не знаю, кто положил.

* * *

Вот он — еще один прокол, еще одна неприкрытая ложь. Это как же понимать: кто-то неизвестный прокрался в охраняемый Кремль, затем в еще более охраняемый административный корпус, затем в закрытый кабинет начальника президентской администрации и, как гранату, подбросил там пакет с видеокассетой? Какой-то абсурд на фоне проходного двора!

Уже позднее, давая показания следователю, Бордюжа сознался, что кассету ему передал начальник его канцелярии. Я же думаю, что здесь не обошлось без Ельцина и его окружения. Почему? Да потому, что Бордюжа по своему складу и характеру, тем более находясь на таком посту, никогда и ничего бы не предпринял сам, по личной своей инициативе, без указания и инструкций свыше. А выше его был только президент.

Невидящими глазами я перечитал только что написанное свое заявление и подписал его. Но прежде чем передать его Бордюже, вдруг вспомнил о грядущей итоговой коллегии Генпрокуратуры и своем отчетном докладе, к которому я тщательно готовился. Провести коллегию, которая планировалась через два дня, для меня было очень важно: я должен был выступить там с большим отчетом, в котором подводил итог работы Генпрокуратуры, на нее должны были съехаться мои коллеги со всей страны.

— Николай Николаевич, у нас 3 февраля будет итоговая коллегия. Я там должен выступить с докладом. Дайте мне провести коллегию, после этого я уйду. Это и в интересах системы. Ведь нонсенс же, если на коллегии не будет Генерального прокурора.

Бордюжа, словно бы обдумывая ответ, немного подумал, потом жестко сказал:

— Те люди, которые добиваются вашего ухода, ждать не будут, — они запустят кассету на телевидение. Тогда скандал неминуем.

Не раз потом я прокручивал в голове все детали этой беседы и с каждым разом все больше видел бьющие в глаза нестыковки. Если уж ты говоришь, что не знаешь, от кого пленка, то откуда такая точная информация, что эти люди будут делать, об их позиции? Почему, к примеру, Бордюжа затеял этот разговор именно 1 февраля, за 2 дня до коллегии? Не иначе как прорежиссировал кто-то из тех, кто хорошо знал внутреннюю кухню Генпрокуратуры, может быть даже кто-то из моих заместителей. Ведь понятно, что проведи я эту коллегию, и уход мой выглядел бы очень уж нелогичным: вроде бы все хорошо было, а тут — взял да ушел…

— Хорошо, вот вам мое заявление, — я отдал листок бумаги Бордюже, — итоговую коллегию проведет мой первый заместитель Чайка. А я тем временем лягу в больницу.

Бордюжа одобрительно кивнул. Там же, чтобы расставить уже все точки, я написал вторую бумагу на имя Строева: «Прошу рассмотреть заявление в мое отсутствие». Подписался и поставил дату: «1 февраля 1999 года».

Атака компроматов

Не помню, как я приехал к себе на Большую Дмитровку, в здание Генпрокуратуры. Первым делом вызвал к себе Чайку, своего заместителя.

— Юрий Яковлевич, я что-то неважно себя чувствую. Возможно, сегодня лягу в больницу. Доклад на итоговой коллегии придется делать тебе.

После того как Чайка ушел, я вызвал Розанова. Поскольку Александра Александровича я знал лучше всех и дольше всех, то решил поговорить с ним без утайки. Сказал, что произошло нечто чрезвычайное.

— Александр Александрович, меня начинают шантажировать.

Делается это методами, с которыми никто из нас еще никогда не сталкивался.

Я вкратце рассказал ему о встрече с Бордюжей, о пленке, о заявлении. У Розанова даже лицо изменилось — то ли от неожиданности, то ли от страха, то ли еще от чего-то; так и сидел — молча, ни разу не перебив.

— Давай сделаем так: соберемся и поедем в «Истру». Ты, я, Демин, Чайка, в общем, все близкие мне люди. Там нам никто не помешает все обтолковать и разобраться в обстановке.

Розанов понимающе кивнул и вышел. Через какое-то время он вернулся и сообщил понуро:

— Демин против. Резко против. И вообще он говорит: «Вы что делаете? Разве вы не понимаете, что все мы сейчас находимся под колпаком? Любой наш сбор сейчас воспримут как факт антигосударственной деятельности… Собираться нельзя!».

Но в этом же нет ничего противозаконного! — мне вдруг стало противно.

И тут я невольно подумал: а не вызвал ли Демина к себе Бордюжа или кто-то из кремлевской администрации? С чего бы обычно тихому и послушному Демину так воинственно противиться? На душе стало совсем тоскливо: раз так все складывается, придется мне ложиться в ЦКБ.

Я позвонил своему лечащему врачу Ивановой и сказал ей:

— Наталья Всеволодовна, я неважно себя чувствую, хотел бы лечь в больницу.

Вечером я приехал в Архангельское, на дачу, и там, отбросив в сторону все эмоции, постарался проанализировать ситуацию. Ведь когда шла беседа с Бордюжей, когда крутилась пленка, моему внутреннему состоянию вряд ли кто мог позавидовать — любой, окажись на моем месте, запросто потерял бы способность соображать, в этом я уверен твердо; не очень соображал и я. Мне просто хотелось, чтобы все это побыстрее закончилось.

Одно было понятно: состоялся, скажем так, показательный сеанс шантажа. Один из его участников известен — Бордюжа. Но волю он исполнял не свою — да Бордюжа и сам этого не скрывал, — чужую волю. Ответ я уже себе дал: за спиной Бордюжи стояли силы покрупнее. Скорее всего — Березовский. Но только ли он?

И тут меня как молнией ударило: дело «Мабетекса» — вот где ответ! Я вспомнил звонок Карлы дель Понте, сделанный ею по простому городскому телефону. Наивная, могла ли она предположить, что телефон Генерального прокурора великой державы могут прослушивать! А то, что было именно так, в этом у меня сомнений уже не было. О разговоре сразу же доложили если не самому президенту, то как минимум Татьяне Дьяченко и Бородину.

Теперь все становилось на свои места и выстраивалось в логическую цепочку: дело «Мабетекса» хотят замять, а меня просто убирают как человека, который «непонятлив до удивления» и не хочет исправляться. Пленка же, сфабрикованная, смонтированная, склеенная — обычный инструмент шантажа, а Бордюжа — простой соучастник преступления.

Та ночь у меня выдалась бессонной, я так и не смог заснуть до самого утра.

Утром я сказал жене:

— Лена, похоже, началось… Помнишь, я тебя предупреждал? Против меня раскручивается грязная провокация.

— Уже? — недоверчиво спросила жена.

— Уже. Держись, Лена! И будь, пожалуйста, мужественной!

Легко произносить эти слова, когда над тобой не висит беда, но можете представить, каково было в те минуты мне и моей жене? Пока это касалось только нас двоих, но через несколько дней это будет касаться всего моего дома, всей семьи.

Ну что мне могла ответить жена? Да и каких слов я ждал в тот момент? Мне было ее ужасно жалко: ведь я понимал, что в разгорающемся скандале ей наверняка будет еще тяжелее, чем мне.

Я стал собираться в больницу, взял с собой необходимые вещи, спортивный костюм, вызвал машину. Бессонная ночь подтолкнула меня к одному решению: надо встретиться с Бордюжей еще раз.

По дороге, прямо из машины — на часах было восемь утра, — я позвонил ему в кабинет. Бордюжа находился на месте.

— Подъезжайте! — коротко сказал он.

Николай Николаевич, — сказал я ему в кабинете, — то, что вы совершаете, — преступление, для которого предусмотрена специальная статья Уголовного кодекса. Независимо от того, каким способом была состряпана эта пленка, — это особая статья и подлинность пленки надо еще доказывать. Вы добиваетесь моего отстранения от должности и тем самым покрываете или, точнее, пытаетесь скрыть преступников. Делу о коррупции, в частности делу, связанному с «Мабетексом», дан законный ход. Я говорю это специально, чтобы вы это знали.

Юрий Ильич, поздно, — сказал мне Бордюжа. — Ваше заявление президент уже подписал. Так что я советую вам спокойно, без лишних движений уйти.

В тот момент я еще не был готов к борьбе, сопротивление внутри меня только зрело, и нужно было какое-то время, чтобы оно сформировалось окончательно. Честно говоря, я даже не предполагал, что президент подпишет заявление «втемную», не вызвав меня, не переговорив, не узнав, как все было на самом деле. Не думал я, что с чиновником такого ранга, как действующий Генеральный прокурор, могут обойтись так непорядочно, как это сделал Ельцин: даже не позвонив, не спросив, в чем дело, он просто вычеркнул меня… А я, наивный, считал, что нас связывают не только добрые служебные, но и добрые личные отношения.

Это был еще один удар. Позже, приехав в больницу, я понял, что президент с этими людьми — Березовским, Бородиным, Татьяной Дьяченко — заодно. И надежда на то, что президент «поймет» и «разберется по справедливости», умерла едва родившись. Нет, не будет он этого делать — своя рубаха, как говорится, к телу ближе. Слишком уж «жареной» оказалась у меня в руках информация, чтобы позволить ей выйти наружу. Слишком уж близко я подобрался к их тайнам, чтобы позволить мне и дальше «раскручивать» компрометирующее Кремль дело.

Чтобы как-то отвлечься, я попытался переключить свои мысли на завтрашний день. 3 февраля в Генпрокуратуре должна была состояться коллегия. Как она пройдет, как воспримут главного докладчика Чайку? Ведь съедутся прокуроры со всей России, и это не простые прокуроры — юридическая элита, блестящие практики, известнейшие имена. Не подведет ли Чайка?

Вечером меня ожидал еще один удар. По телевизору объявили — официально, с портретом на заставке: «Генеральный прокурор Скуратов подал заявление об отставке. Сегодня он госпитализирован в Центральную клиническую больницу».

Это был удар, что называется, ниже пояса, подлый и безжалостный. Не только по мне лично, но и по всей прокурорской системе. Ведь в Москву уже съехались мои коллеги со всей страны, сейчас они прослушали это сообщение…

Без ложной скромности скажу, что с моим приходом прокуратура наконец-то начала становиться на ноги, поверила в свои силы. Все знали, что есть Генеральный прокурор Скуратов (а я лично побывал более чем в тридцати регионах страны), знали, что есть лидер. И прокуратура работала на лидера. И вот — все перечеркнуто в одно мгновение. Честно говоря, хотелось плакать, хотя совсем не мужское это занятие — плакать. Но что было в тот момент, то было.

Бордюжа и тут обманул меня, пообещав, что до того как пройдет коллегия, ни одно слово о происходящем в средства массовой информации не просочится. Ну да Бог ему судья!

В прокуратуре, как мне потом рассказывали, царило не то что уныние — некое непонимание. Чайка прочитал доклад, обсуждение было скомкано…

Тем временем события развивались по нарастающей. Как и следовало ожидать, зашевелились журналисты: первым позвонил Швыдкой — руководитель ВГТРК, одного из главных российских телеканалов, позвонил известный политический обозреватель Сванидзе, многие другие. К моему огромному удивлению, приехал Бородин — сияя доброжелательной улыбкой, излучая что-то еще, чему названия нет, — пытался выяснить ситуацию с моим настроением и планами. Приезжали Степашин и многие другие.

Позвонил Евгений Примаков. Человек умный, информированный, сам проработавший много лет в спецслужбах, он прекрасно понимал, что телефон прослушивается, поэтому не стал особенно распространяться и вести длительные душеспасительные беседы. Он сказал:

— Юрий Ильич, надеюсь, вы не подумали, что я сдал вас?

— Нет!

— Вот и правильно, выздоравливайте!

Звонок премьера поддержал меня, премьер (тогда еще премьер) дал понять, что он со мной.

Пока я лежал в «кремлевке», вопрос о моей отставке был внесен на рассмотрение Совета Федерации. Неожиданно для Кремля Совет Федерации рассматривать вопрос без присутствия Скуратова отказался: заочно такие вопросы не решаются.

Стало ясно, что Совет Федерации хочет серьезно во всем разобраться и вряд ли вот так, «втемную», сдаст меня.

Я внимательно прочитал стенограмму того заседания. Неожиданно нехорошо задело высказывание Егора Строева.

Кто-то из зала произнес:

— Да Скуратов же болеет! Как можно рассматривать вопрос, когда человек болеет?

Строев не замедлил парировать:

— Он здоровее нас с вами!

А ведь Егор Семенович ни разу мне не позвонил, не поинтересовался, как я себя чувствую… Состояние же мое действительно было очень даже неважным: из-за постоянного нервного напряжения у меня во сне начало останавливаться дыхание, я будто давился костью, казалось, что останавливается и сердце. От страха, что действительно умру, за ночь просыпался раз 20–30. Было тяжело.

Вечером ко мне приехал Владимир Макаров, заместитель руководителя администрации президента:

— Напишите еще одно заявление об отставке.

Перед его приездом, кстати, позвонил Бордюжа и без предисловий попросил сделать то же самое. Звонил и Путин, тогда еще руководитель ФСБ. Путин был, конечно, в курсе игры, которую вела «семья», и соответственно держал равнение на кремлевский холм. Он сочувственно сказал:

— В печати уже появилось сообщение насчет пленки… это стало известным, Юрий Ильич, увы… Говорят, что и на меня есть подобная пленка… Так он дал мне понять, что чем раньше я уйду, тем будет лучше для всех. И вообще лучше бы без шума…

Звонки Бордюжи и Путина были этакой предварительной артиллерийской обработкой, которая всегда проводится перед любым наступлением. Как только появился Макаров, я понял: наступление началось!

— Членов Совета Федерации я знаю хорошо: к ним придется идти и объясняться. В Совете Федерации народ сидит серьезный, заочно они меня не отпустят. Заявление я больше писать не буду — решительно сказал я Макарову.

Именно в тот момент я твердо решил бороться. Бороться до конца! Ну почему я должен уступать? Ведь не я нарушаю закон, а они… Они! Все-таки я юрист, и не самый последний юрист в России… Неужели меня эта публика сломает?

Утром мне сказали, что меня по телефону разыскивает Строев. Раз разыскивает — значит, припекло. Да и зол я был на него в ту минуту… Попросил передать, что нахожусь на процедурах, и ушел на эти самые процедуры. Звонил он мне, судя по всему, неспроста: в Кремле поняли, что запланированный сценарий неожиданно дает сбой. Так оно и оказалось.

В тот же день губернатор Магаданской области Цветков вновь поднял на Совете Федерации вопрос о моей отставке: чего, мол, человека поднимать с постели и вызывать на заседание? Он болеет — и пусть себе болеет… Давайте удовлетворим его заявление, освободим — и дело с концом. Но Совет Федерации от такого предложения категорически отказался.

Начался этап изнурительной, тяжелой и длительной борьбы.

Первыми начали нагнетать обстановку СМИ — наши родные средства массовой информации. Можете представить, как оживилась их работа, когда прошел слух о моей отставке и я лег в больницу! Надо отдать должное: никто из них — ни одна газета, ни один телеканал, ни один журналист — не поверили, что причиной моего ухода стала болезнь.

Помню, Светлана Сорокина, комментируя новости на телеканале НТВ, сказала: Скуратов, мол, только что побывал на передаче «Герой дня», был полон сил, ничто не предвещало болезни — и вдруг… Нет, причина здесь в другом, не в болезни!

Подметили журналисты и такой факт: сразу же после моего отъезда в больницу прокуратура произвела несколько решительных акций. Совместно со спецгруппой «Альфа» были произведены обыски в «Сибнефти», в скандально известном частном охранном предприятии «Атолл» — родном детище Березовского, напичканном самой современной техникой, позволявшей прослушивать всех кого угодно, включая семью президента; был арестован бывший министр юстиции Валентин Ковалев… Обыски были произведены и в ряде организаций, сотрудничавших с «Аэрофлотом».

Некоторые газеты, в частности «Сегодня», сразу же высказали версию, что я специально устранился от решительных действий, свалив все на своего заместителя Катышева. Вывод, что «Скуратов увяз в политическом болоте», сделала и газета «Слово». Юрий Ильич, написала она, свалил все дела на Катышева и, судя по всему, не осмелившись пойти против Березовского, открытому конфликту с ним предпочел уход с политической арены.

Ложная версия: я ни на секунду не устранялся от работы, хотя и лежал в больнице. Обыски же все эти были запланированы у нас давно: со мной или без меня — они все равно бы состоялись.

Впрочем, версия, что я бездействовал, свалил все дела на Катышева, а прокуратура вопреки мне начала активно работать, долго не продержалась. Не получив ни одного подтверждения, она быстро умерла.

5 февраля «Комсомольская правда» предположила, что Скуратова сняли из-за того, что он оказался плохим политиком. Газета выдвинула две свои версии. Первая: Скуратов работал слабо, неэффективно, многие дела при нем застряли на мертвой точке; вторая: Скуратов, наоборот, начал копать слишком глубоко и залез в запретную зону. Действия Генпрокурора стали представлять опасность для «семьи» и ближайшего окружения президента.

Как ни странно, но вторая версия стала появляться все чаще и чаще и шла вразрез с точкой зрения тех кремлевских чиновников, которые пытались скомпрометировать меня в печати. Вообще, люди, которые «работали» над моей отставкой, прекрасно понимали, какое значение имеют СМИ, как всемогущ любой компромат, произнесенный или показанный с экрана телевизора, и усилия были приложены для этого колоссальные. Не брезговали они и неприкрытой ложью, действуя по принципу: чем абсурднее информация, тем скорее в нее поверят.

Примером такой откровенной лжи можно назвать статью в той же «Комсомольской правде» от 17 февраля 1999 года. В ней говорилось о просочившихся в редакцию слухах о якобы гуляющей по администрации президента анонимке, согласно которой Скуратов обвиняется в потворстве неким финансовым расточителям, затратившим почти полмиллиона долларов на оплату поездок руководителей КПРФ с семьями во Францию, Англию, Австралию, Швейцарию и другие экзотические страны. Что в афере этой замешан не только сам Генпрокурор, но и его сын.

Большей чуши в своей жизни мне читать не приходилось. К чести «Комсомолки», газета в конце публикации сделала небольшую приписку: «Верны ли эти факты или налицо очередная «деза», подброшенная в Кремль некими силами, заинтересованными в том, чтобы Скуратов был отстранен от должности? Вероятно, объективный ответ на этот вопрос могут дать лишь правоохранительные органы. Но само появление безымянной «записки» (читай — анонимки), ставшей катализатором решения президента по Скуратову, в очередной раз демонстрирует масштабы той грязи и нечистоплотности, которые сегодня царят в российских властных структурах».

Уже через три дня «Комсомольская правда» откровенно сообщила, что кремлевская записка — это еще цветочки по сравнению с порочащими меня материалами, которые в массовом количестве начали забрасывать и в «Комсомолку», и в ряд других газет. «Столько всевозможной мерзости не выдавалось на-гора, пожалуй, еще ни на одного госдеятеля». Вскоре я узнал, что для моей дискредитации создан специальный штаб, который решал, как действовать дальше, прорабатывал ходы, варианты, формулы поведения… Противостоять этому штабу было непросто, поскольку для достижения своей цели они использовали любые средства и способы.

17 февраля 1999 года очередная версия моей отставки появилась в Интернете в США и по электронной почте была передана всем крупным российским газетам. Хочу процитировать ее наиболее занимательные пассажи.

«Внезапная отставка Генпрокурора Скуратова продолжает порождать многочисленные версии, которые в основном связывают с интригами в высших эшелонах политической власти или финансовыми злоупотреблениями. Однако, как стало известно из конфиденциальных источников, близких к руководству Генпрокуратуры, причина отставки генпрокурора на самом деле более прозаична и связана с очередным сексуально-«банным» скандалом.

По информации тех же источников, Юрий Ильич имеет одну личную слабость — любит позволить себе отдохнуть от напряженного труда в компании представительниц прекрасного пола. Установлено, что в свое время на Полянке, в доме, где располагаются ресторан и торговый дом «Эльдорадо», «Уникомбанком» была снята квартира, которая использовалась для эксклюзивного отдыха как банкиров, так и высокопоставленных госчиновников. Квартира была оборудована видеотехникой для скрытой видеосъемки. Как-то Скуратов провел там вечер с «девушками по вызову». Организатором вечеринки и негласным режиссером видеозаписи являлся родственник банкира Егиазаряна (бывшего главы «Уникомбанка»).

Впоследствии об этом был проинформирован начальник управления делами Генпрокуратуры Хапсироков, с которым Егиазарян поддерживал тесные личные и деловые отношения. Так же ему были переданы на хранение копии видеозаписей… В последнее время отношения Скуратова и Хапсирокова явно обострились, и Генпрокурор наконец-то решился на открытые действия.

В этой связи управделами Генпрокуратуры передал видеопленки… управделами президента Бородину. К коммерческой деятельности Бородина и его ближайших родственников правоохранительные органы и Генпрокуратура проявляли повышенный интерес, поэтому он воспользовался случаем и доложил о пленке президенту, который якобы лично ознакомился с ее содержанием. После этого участь Скуратова была решена. Не исключается, что компрометирующие Скуратова видеозаписи могут быть реализованы через СМИ. Кстати, гостем в квартире на Полянке был не только Скуратов. Как утверждают информированные источники, там отметился в свое время и нынешний директор ФСБ Путин». В чем особенность этой бумаги? Она была вброшена в игру в качестве «главного калибра», когда стало ясно, что вопрос о моей отставке в Совете Федерации не проходит.

Квартирный вопрос

Как показывает практика, «квартирный» вопрос в «войне компроматов» является одним из наиболее «перспективных» и «выигрышных».

Обусловлено это в первую очередь тем, что факт получения квартиры и ее использования практически не требует доказывания. Нужно лишь высказать сомнение в законности и обоснованности получения квартиры, обозначить ее цену (при этом возможны любые манипуляции за счет разницы балансовой и рыночной стоимости), показать затраты на отделку, оборудование, реконструкцию или ремонт. И безотказный еще со времен СССР «компромат», уже «уничтоживший» не одного чиновника, готов. Не являются обязательными судебные разбирательства — достаточно «выпустить» информацию в прессу. Да еще с приведением копий каких-либо платежных документов с цифрами «покруче». Никто не будет разбираться, подлинные документы или нет, — лишь бы цифры были внушительные…

* * *

Тяжелое идеологическое наступление продолжило еще одно «исследование», опубликованное где-то в марте в «Новой газете», которая, как ни странно, до того момента относилась ко мне вполне лояльно. Еще до ночного показа видеопленки по телевидению некто Кузнецов, адвокат, обслуживающий Управление делами президента, разослал в разные СМИ письма. К ним он приложил копии документов, повествующих о якобы моих махинациях с квартирами, о шикарном коттедже на Рублевке, о том, что квартиры эти я обставил роскошной мебелью, купленной на деньги Управления делами Президента, и так далее. Все эти сведения тут же стали активно использоваться для моей дискредитации и компрометации. Сразу же была опубликована статья под заголовком «Как они подбирались к Генпрокурору», в которой были даны удивительные цифры и нарисована некая картина того, как меня «облагодетельствовал» все тот же Хапсироков.

Цитирую: «Покупка квартиры Генерального прокурора — 2 205 456 рублей (приблизительно 360 тысяч долларов). Отделка и мебель — 1 931 085 рублей (320 тысяч долларов). Коттедж на Рублевке — 2 533 050 рублей (420 тысяч долларов). Еще маленькая квартира для родителей. Все вместе — приблизительно 1 160 000 долларов США».

Этот пасквиль настолько возмутил меня, что как только я вышел из больницы и появился на работе, сразу же дал поручение Розанову провести проверку по публикации в «Новой газете».

Но уже без расследования в глаза сразу бросилось то, что за рамки закона выходили даже действия самого Кузнецова. Почему Кузнецов, собирая по заказу (думаю, щедро проплаченному) весь этот псевдокомпромат, вел, по сути, оперативно-розыскную деятельность, не имея на то никаких полномочий, — грубое нарушение закона, адвокат такими делами заниматься не имеет права!

* * *

В ответ на запрос Розанова редакция «Новой газеты» выслала объемную пачку документов, среди которых была платежка на коттедж, построенный на Рублевке, на 420 тысяч долларов, оплата мебели и всевозможных «штукенций» на 320 тысяч и так далее и тому подобное.

Удивлению моему не было границ! Хотелось бы мне увидеть этот коттедж на престижнейшем Рублевском шоссе, построенный лично для меня. Но у меня никогда и никаких коттеджей не было! Ни-ко-гда! Ни-ка-ких! Дальше — мебель. Ее для своей квартиры я покупал на свои собственные деньги, помню даже магазины. Что же касается ремонта, то, переезжая из благоустроенной трехкомнатной квартиры в новую четырехкомнатную, я вдруг обнаружил, что в ней нет ни сантехники, ни ручек на окнах, ни кранов — ничего. Поэтому я сказал, что в голые стены въезжать не буду. В конце концов, по своему положению в российской государственной иерархии я был человеком далеко не последним: у себя дома я принимал членов зарубежных правительств, генеральных прокуроров многих стран. И тогда была сделана доводка квартиры до стандартного уровня.

Я посмотрел документы: сколько там было истрачено? Не 320 тысяч долларов, а около 80! Конечно, с точки зрения обывателя, это тоже немалая цифра, но согласитесь: она в четыре раза меньше, чем указанная в статье, и для ремонта большой и престижной квартиры вполне приемлемая!

Другое, что я сделал, — написал письмо Волошину, который возглавил комиссию по проверке моей нравственности, где попросил проверить полученные мной из газеты материалы. К чести Волошина, он вскоре прислал в Комиссию по борьбе с коррупцией Совета Федерации справку, где говорилось, что опубликованная в «Новой газете» информация не подтвердилась. Единственное «нарушение», которое было обнаружено, — что при обмене старой квартиры на новую я получил доход и с этого дохода не уплатил налоги. В приписке было сказано, что факты проверялись Главным контрольным и правовым управлением администрации Президента.

Это была чистая правда — не уплатил… Только Волошин, судя по всему, не знал, что сразу после переезда я обратился в налоговую инспекцию, где попросил внести ясность: должен ли я при заполнении декларации платить налог с разницы в стоимости квартир или нет? Мне был дан официальный ответ, что действующим на тот день законодательством такой налог не предусмотрен. Занимался по моей просьбе этим вопросом мой помощник по особым поручениям Игорь Белоусов, на допросе все подтвердивший. Придраться было не к чему.

Что касается присланных из газеты платежек, то следствие позднее выяснило, что в большинстве своем они оказались фальшивыми. Но никто так до сих пор и не разобрался, кем же они были подделаны, по чьему указанию, кто приказал разослать их в десятки газет и журналов? То, что к этому причастен «адвокат» Кузнецов, — очевидно. Но кто был кукловодом?

Вопрос, кто был заказчиком этой акции, интересовал меня очень сильно. Ведь откуда-то эти документы появились: Бородин или еще кто, но кто-то их Кузнецову вручил, кто-то же эту провокацию разработал? Напомню, эти же документы лежали и в папке у Ельцина, когда мы с ним встречались в ЦКБ 18 марта (эту встречу, как помнит читатель, я описывал в самом начале книги). Их же мне позднее показывал Путин.

При внимательном ознакомлении с присланными из газеты бумагами стали понятны и ответы на вопросы: «Кто пустил в оборот все эти документы?» и «Почему это было сделано?». По чьему-то недосмотру среди разосланных Кузнецовым бумаг находился и ответ швейцарского следователя Жака Дюкри на запрос швейцарского адвоката Бородина. Сотрудник швейцарской прокуратуры докладывал, что никакого дела в отношении «Мабетекса» в Швейцарии не возбуждалось. Но позвольте! Какое отношение имеет дело «Мабетекса» к упоминавшимся в документах квартирам, мебели и особнякам? Да никакого! Кроме одного: именно из-за «Мабетекса» вся эта каша и была заварена. А главное заинтересованное лицо в развале этого дела — «семья».

Что же касается ответа Жака Дюкри, то написал он истинную правду: никакого дела на то время Швейцария по «Мабетексу» не возбуждала. Это сделали мы — российская Генеральная прокуратура, и на основании именно нашего запроса швейцарские коллеги и производили у себя в Женеве и Лозанне столь взволновавшие Кремль обыски.

Насчет мебели истина до конца так и не выяснилась. Основу документов Кузнецова (кстати, нынешнего беглеца от правосудия, находящегося в США) составляли платежки. Наряду с «правильными» платежками о «доводке» квартиры до приемлемой кондиции, абсолютно законной, там были платежки с такими же реквизитами, но, как мне сказали неофициально, — липовые. Так вот, я до конца не уверен, а липовые ли они? То, что я мебель покупал за свои деньги, — это точно. И то, что коттеджа на Рублевке за счет Управления делами не приобретал, — это факт. Но я не исключаю, что деньги, которые мне приписывают, действительно были. Только их не потратили на то, на что они были якобы выделены, а прикарманили. То есть на бумаге все это существовало и было выписано на меня, но на самом деле кем-то украдено, присвоено. До конца этот нюанс так и не был расследован…

Размышления о пленке. Бордюжа

Немалую роль в начавшейся против меня борьбе сыграли Хапсироков и Бордюжа. Особых иллюзий по поводу человеческих качеств первого из них я не питал, но вот участие во всем этом Бордюжи меня очень огорчило. Этот человек мне поначалу откровенно импонировал. То, что он пошел на откровенную провокацию, стало для меня неприятной неожиданностью.

Бордюжа очень долго «вилял» на допросах. В первый раз он выдвинул вообще абсурдную версию, что пленку он нашел у себя на столе. Представьте себе: в Кремле кто-то что-то подбрасывает. Представили? Вот и я тоже никак не могу этого представить.

Но даже если и предположить, что такое все же случилось, в первую очередь Бордюжа должен был подумать о правовой стороне дела. А правовая сторона вопроса состояла в том, откуда взялась эта пленка? Насколько она достоверна и какие цели ставят перед собой люди, которые эту пленку тебе «подбросили»? Насколько все законно?

Он должен был посмотреть в Конституцию России. Даже если исходить из того, что эта пленка меня касается (или не касается), идет ли речь о Скуратове или о другом человеке, в любом случае эту пленку пытались идентифицировать со мной. Говоря юридическим языком, в любом случае речь шла о «разглашении мнимых или подлинных обстоятельств» моей личной жизни. Когда говорят, что вот, дескать, Скуратов все на личную жизнь напирает… А коли так, не значит ли это, что я признаю правдивость заснятого на этой пленке? Да ни в коем случае! Я не признавал и не признаю, что увиденное миллионами телезрителей на ночных экранах своих телевизоров — эпизод из моей жизни. Нет и еще раз нет!

Обстоятельства личной жизни — те, что на пленке, или любые другие — могут быть подлинными, но они также могут быть и мнимыми. Это означает, что, несмотря на то что на пленке заснят другой человек, ее содержимое идентифицируется именно со мной и ни с кем другим! Поэтому Бордюжа, получив пленку, в первую очередь должен был бы спросить: при каких обстоятельствах она получена и насколько законна эта запись?

В Конституции России прописаны нормы, касающиеся тайны частной жизни человека и его личной неприкосновенности, и указано, что распространять такую информацию без его разрешения нельзя. Есть нормы, устанавливающие ответственность за сбор такой информации.

Как лицо официальное Бордюжа должен был соблюсти хотя бы видимость законности! Как человек, пусть даже элементарно знакомый с юридической наукой, Бордюжа не имел права публично распространять изображенное на пленке. При любых обстоятельствах ее содержание уже само по себе является грубейшим вмешательством в интимные подробности личной жизни человека. И здесь нет разницы, идет ли речь обо мне или о ком-то другом — это все равно, что (да простят меня за сравнение) делать видеосъемку человека, сидящего на унитазе.

Бордюжа, если бы он действовал по закону и кодексу офицерской чести, должен был либо уничтожить анонимную видеопленку, либо позвонить мне и сообщить, что, дескать, принесли вот такую пакость. Но как соблюдать закон, если цели преследуются совсем другие?

Бордюжа ничего этого не сделал. Как человек, как военный он, с моей точки зрения, этим поступком себя дискредитировал.

И в первую очередь тем, что согласился участвовать в этой провокации. Проще говоря, выполнил заказ «семьи». Не знаю, осознал ли он свою ошибку…

Наверное, все же что-то понял, поскольку начал юлить, лгать. Как я уже сказал, на первом допросе он «признался», что нашел пленку на столе. Потом, поняв абсурдность своего заявления, — кто же может подкинуть пленку главе президентской администрации? — признался, что получил ее от начальника собственного секретариата. Следствие, кстати, так и не удосужилось допросить этого человека… Ну а позднее, в кулуарных разговорах, в беседе с одним из знакомых мне людей, Бордюжа честно сознался, что пленку ему вручил сам Ельцин. Вот это уже было, как говорится, ближе к истине.

Я убежден, что Бордюжа не тот человек, который взял бы на себя такое серьезное решение, как шантаж Генпрокурора и попытку его освобождения от должности, — он действовал с санкции и благословения Ельцина. Лишним подтверждением тому служит тот факт, с какой быстротой было подписано мое заявление об уходе: в 16 часов мы с Бордюжей встретились, около 17.30 разошлись, а рано утром, когда я к нему приехал еще раз, Ельцин уже заявление подписал. Ясно, что президент этого заявления ждал с нетерпением.

То, что Бордюжа способен говорить неправду, я убедился еще раз после того, как мне на глаза попалось его интервью газете «Московские новости» (№ 47, 2000 г.). Речь здесь идет не о простой «забывчивости», а о достаточно принципиальной позиции, основанной на смеси достоверных и ложных фактов. Недаром же говорят: «Лучшие сорта лжи сделаны из полуправды».

Беседуя с журналистом, Бордюжа дофантазировался до того, что, дескать, я сразу же после просмотра в его кабинете видеопленки сознался, что видеокассета «моя» (очевидно, он хотел сказать другое — на ней запечатлен я). Что он чуть ли не обвинил меня в том, что я «прекращал под давлением какие-то дела»… Что тут говорить — ложь — она и есть ложь. На момент нашего разговора пленка не имела для Бордюжи существенного значения. Его интересовало совсем другое: что мне удалось выяснить по делу «Мабетекса»? Какая компрометирующая информация у меня есть на Бородина, чьим близким другом он был?

Но самой откровенной ложью в этом интервью было утверждение Бордюжи о том, что он «не предлагал» мне уйти с должности Генпрокурора. Получается, что он пригласил меня на чашечку чая?!

На самом же деле все было тщательно продумано и отрежиссировано. После того как я написал заявление на имя Ельцина, Бордюжа предложил мне еще одну «домашнюю заготовку» — написать письмо на имя Егора Строева с просьбой рассмотреть вопрос на Совете Федерации без моего участия. Это был тщательно спланированный и выверенный ход, который вполне мог бы пройти, если бы не «бдительность» членов Совета Федерации. Ну и напоследок Бордюжа задается вопросом: «Может, кто мне напомнит, какие Скуратов дела коррупционные раскрутил? Или представил сведения, как, пользуясь госпрограммами, обогащаются частные банки и коммерсанты, чьи фамилии у всех на слуху? Не помню такого».

Ну просто девичья память какая-то у руководителя президентской администрации. А как же расследованное и доведенное до суда дело Роскомдрагмета во главе с его председателем Бычковым? А дело председателя Госкомитета по статистике? Дело в отношении первого заместителя Министра внешнеэкономических связей Догаева? Дело первого заместителя Министра финансов РФ Петрова, незаконно прекращенное уже после моего отстранения? Дело губернатора Вологодской области Подгорного и губернатора Тульской области Севрюгина? Дело в отношении первого заместителя Министра обороны Кобеца? Дела банкиров Смоленского и Ангелевича, Министра юстиции Ковалева и многие другие? Мало разве? Наконец, нельзя забыть и дело в отношении Березовского, и угробленное во многом не без участия самого Бордюжи дело «Мабетекса»…

Интересно проследить и за переменой позиции Бордюжи в отношении материалов по дефолту 17 августа 1998 года и деятельности Центробанка. На коллегии МВД России в январе 1999 года я ему рассказал об этих материалах, и мы договорились о том, что причины и последствия дефолта целесообразно обсудить на заседании Совета безопасности. Бордюжа согласился. Но через месяц поменял свою позицию, вольно или невольно оказавшись в одном лагере с Дубининым и Березовским, категорически выступавшими тогда против каких бы то ни было расследований Генпрокуратуры и тем более рассмотрения этого вопроса на Совете безопасности.

Однако вернемся к тем драматичным для меня минутам.

Да, я подписал требуемое Бордюжей заявление. Сейчас я понимаю, что это было моей ошибкой. Единственное, чем я могу оправдать себя, — тем, что в тот момент меня подвел эффект неожиданности, то смятение, в котором я находился после просмотра этой гнусной видеозаписи. Я никогда не признавался, что мужчина, заснятый на пленке, — я. И утверждение Бордюжи о том, что я ему во всем сознался, высказанное им в интервью газете «Московские новости», — ложь. Ничего этого не было, здесь Бордюжа просто выгораживает себя.

Конечно, если бы у меня было побольше опыта, если бы я знал заранее, зачем меня вызывают, что за обвинения и какие «доказательства» мне будут предъявлены, разговор, естественно, я бы построил по-другому. Надо было вначале спросить: «Откуда у вас эта пленка? Если вы не ответите, я больше с вами разговаривать не намерен, сейчас же еду в прокуратуру и возбуждаю против вас, господин Бордюжа, уголовное дело по статье «клевета и шантаж»». Хотя может быть и хорошо, что я по такому пути не пошел, поскольку они сделали бы что-то другое — открыли бы где-нибудь за границей на мое имя фальшивый счет, и тогда меня реально взяли бы под стражу. Или, что еще хуже, воздействовали бы физически. Я всегда буду помнить, как выкидывали из прокуратуры Степанкова: для того чтобы он освободил кабинет Генпрокурора, приехала рота автоматчиков…

Но после драки кулаками не машут… Ведь человек на пленке действительно очень похож на меня. В те минуты я думал только о том, как на эту видеозапись отреагируют жена, семья, друзья… Ведь могут поверить пленке, не мне. А пока докажешь, что ты не верблюд, сколько времени пройдет? Перед глазами уже стоял скандал в СМИ, которые начнут трубить и раздувать ложь о моей причастности…

Говорить о том, что Скуратов проявил малодушие, сломался и написал заявление об уходе… Трудно, очень трудно, да и не хочется оправдываться. Представьте себя на моем месте и в такой же ситуации. Получилось?! Честно говоря, врагам такого не пожелаю. Скажу одно: стратегом мнить себя легко, а вы попробуйте провести бой сами.

То, что кремлевские власти применили такие недостойные методы, наглядно показало, что они почувствовали во мне реальную угрозу своему благополучию. На повестке дня встала жизненно важная проблема — судьбы президента, его дочерей и тех, кого мы привыкли называть «семьей». Да и не только эта, а еще одна проблема, поважнее, — будущее России. Этот вопрос был первостепенный и политический: либо мы начнем реально бороться с коррупцией и страна получит совершенно иной политический имидж, либо Россия так и останется в представлении цивилизованного мира страной коррумпированной и мафиозной.

К сожалению, Россия пошла по второму сценарию, и как следствие — желаемых иностранных инвестиций все нет, бизнес уходит… Кто же будет вкладывать деньги в бизнес, зная, что взяточничество здесь пронизывает все слои и структуры, вплоть до президентских?

Да, я имел определенную поддержку в обществе, но если честно — силы все равно были неравными. Я был если не единственным, то одним из очень немногих, кто открыто бросил Кремлю вызов. Но в целом общество не встало на мою защиту, не поддержало меня.

Я глубоко убежден: пока мы все не поймем, что без соблюдения твердых правил игры, именуемой Законом, начиная от дворника и кончая президентом, мы не сможем двигаться дальше, — беспредел будет продолжаться. Страна будет продолжать катиться в хаос и пучину беззакония.

* * *

Одним из мотивов, почему я, несмотря на всю эту травлю, решил бороться, было желание не дать загубить начатое расследование по «Мабетексу». В принципе именно на этой стадии, когда в курсе событий были единицы, а народ находился в полном неведении о кремлевских махинациях, дело можно было спустить на тормозах. О нем бы тут же забыли, так ничего толком и не узнав. Но к тому моменту довести дело «Мабетекса» до своего логического конца уже стало делом моей чести. Говорю об этом прямо, потому что я уже тогда знал то, чего не знал никто: одними из главных действующих лиц расследования являлись президент Ельцин и его семья.

Президентские карточки

Проведя 25 января обыск в швейцарском офисе «Мабетекса», уже через день Карла дель Понте позвонила мне в Москву. Она сказала, что обыск был очень результативным и что в ходе его изъяты документы, подтверждающие наличие у президента Ельцина, его жены Наины Иосифовны, дочерей Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой пластиковых кредитных карт. И все бы ничего — миллионы людей по всему свету имеют такие же карточки, — если бы не маленькое «но»: деньги на них поступали от небезызвестного уже нам Беджета Пакколи. Иными словами, использовали-то карточки, делая покупки в магазинах или получая какие-либо услуги, например в гостинице или в ресторане, члены семьи Ельцина, а оплачивал все эти многотысячные расходы из своего кармана Пакколи.

На юридическом языке все это расценивается как «признаки состава преступления».

— Господин Скуратов, — сказала мне тогда госпожа дель Понте, — мы изъяли документы, свидетельствующие, что за счет Паколли открыты кредитные карточки для президента и его дочерей Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой. Президент карточками почти не пользовался, дочери его — очень активно.

Не хочу кривить душой — для меня это известие стало настоящим шоком. Верить в это не хотелось. Хоть и с трудом, но я все же мог предположить, что Бородин был не в ладах с законом, что рыльце в пушку было еще у многих кремлевских небожителей. Но Ельцин?!! Президент, гарант Конституции, человек, имя которого для большинства из россиян олицетворяло потрясшие страну демократические преобразования, — и такое?!!

Но не верить Карле было глупо. Потухшим голосом я попросил ее как можно быстрее выслать мне обнаруженные документы и с грустью повесил трубку.

Уверен практически на сто процентов, что этот звонок госпожи дель Понте, сделанный по обычному телефону, был прослушан, о содержании его немедленно доложено кому следует. Там, наверху, поняли, что ситуация зашла слишком далеко и вот-вот выйдет из-под контроля. Отсюда мгновенная (не забывайте, прошло всего лишь два дня!) и жесткая реакция Кремля. Отсюда, собственно говоря, столь беспрецедентно грубый, беспардонно хамский и клеветнический «накат» на меня. Уж слишком высоки были ставки: раскрутись дело «Мабетекса» по полной программе, оно могло бы закончиться не только многочисленными и громкими увольнениями чиновников самого высокого ранга, но и президентским импичментом.

Хоть и был я готов ко всяким неожиданностям, но чтобы к такой… Нет, к этому я все-таки готов не был.

Неужели не только Пал Палыч, но и наш президент связан с «Мабетексом»? Во всем этом надо было разбираться. По нашим понятиям взятка — это преступление, по швейцарским же — человек, давший взятку, просто заносит ее в налоговую декларацию и преступлением это совсем не считается: взятка проходит по графе «комиссионные». Наверное, в условиях Швейцарии в этом есть определенный резон: фирмы конкурируют друг с другом, стремятся перехватить заказчика, заманивают его и так и эдак, потому взятка и считается там обычным «капиталистическим» явлением. Может, Ельцин вообще ничего не знает об этих кредитных карточках? Но то, что знали Татьяна и Елена, — это совершенно однозначно. И суммы, что были сняты с их карточек, — очень даже приличные. Весьма приличные…

* * *

А теперь представьте: разве вся эта грязь лежала бы в Швейцарии тихим грузом? Неужели Ельцин и иже с ним думали: вот уберем Скуратова куда подальше, заткнем ему рот — и все будет шито-крыто. Наивные. Ну подождала бы Карла какое-то время да и пустила бы всю информацию в прессу (что она, собственно говоря, узнав о провокации с пленкой, и сделала). Ей-то рот не закроешь. А вообще, были бы там, наверху, поумнее да подальновиднее, да разбирались бы в стратегии и тактике, на их месте меня не то что трогать — оберегать надо было. Дали бы нам довести дело до конца, разобраться в деталях. От этого только выигрыш стране был бы. Вина-то Ельцина, как мне кажется, больше косвенная. Карточкой он хотя и пользовался, но вполне мог не знать ее «происхождения». Хотя вопрос был не только в карточках…

Ну а с прочей компанией дело, конечно, по-иному повернулось бы. Не знаю, посадили бы мы их или нет — это уж суд решает, — но валюту, замороженную на найденных счетах (а это, между прочим, миллионы долларов), в Россию вернули бы обязательно. Да и сама страна выглядела бы в глазах всего мира совсем по-другому, престиж России намного поднялся бы. И наши граждане поверили бы, что и у нас можно справиться с любым чиновником-казнокрадом и что борьба с коррупцией ведется не на словах, а реальными делами.

* * *

Финансовое покрытие этих карточек, как сообщили швейцарские следователи, через Banco del Gottaro обеспечивала уже известная нам фирма «Мабетекс». Роль своеобразного «почтового ящика» для поступления счетов по расходам президента и его семьи сыграл магазин одежды «Ла Фен ди Масанье» в пригороде Лугано. Не стоило особого труда выяснить, что скромный этот магазинчик одежды принадлежал жене Франко Фенини, высокопоставленного сотрудника Banco del Gottaro, того самого, который некогда шантажировал Туровера. Как рассказал швейцарскому следствию сам Фенини, об этой деликатной услуге его попросил все тот же Пакколи.

Забегу вперед сразу на полгода. Уже на следующий день после моего осеннего выступления в Совете Федерации, где я публично высказался о возможной причастности президента к коррупции, пресс-служба Ельцина распространила по этому поводу свой комментарий. «Вчера с трибуны верхней палаты российского парламента Ю. Скуратовым в адрес Президента России были публично брошены беспрецедентные и лживые обвинения, — говорилось в заявлении пресс-службы. — Никаких зарубежных счетов президент России не открывал, и зарубежной собственности у него не было и нет».

Странная формулировка, если учесть, что о «счетах» и «собственности» ни я, ни сенаторы не говорили ни слова. Тут уж, как водится, «на воре и шапка горит». А вели мы тогда разговор о кредитных карточках, открытых, по информации швейцарской прокуратуры, на имя Бориса Ельцина, Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой в Швейцарии.

И тут же, едва ли не одновременно с заявлением ельцинского пресс-секретаря, появилось сообщение агентства «Ассошиэйтед пресс». Оно было абсолютно противоположным кремлевскому: представитель швейцарского Banco del Gottaro Марко Штройн подтвердил агентству, что банк действительно предоставлял в 1995 году свои гарантии для открытия «этих карт» — обычная практика, когда карточки открываются на иностранных граждан.

Еще один факт, косвенно подтверждающий скандальное сообщение: адвокат банка Паоло Барнаскони подал протест на ту часть моего выступления в Совете Федерации, где говорилось о кредитных карточках. Он обвинил меня в разглашении «документов банка, защищенных тайной следствия и банковской тайной». Стало быть, следуя нормальной логике, «лживые обвинения» верны, если по поводу их разглашения подается иск, не так ли?

Наличие кредитных карточек у кремлевской семьи подтвердил и Филипп Туровер. В интервью «Нью-Йорк Тайме» он сказал:

— У Ельцина была карточка «Америкэн экспресс», и суммы его покупок были чисто символическими. Вероятно, хозяин карточки просто упражнялся, «как это делается». Что же касается Елены Окуловой и Татьяны Дьяченко, то у них были «Еврокард», и покупки с их помощью делались крупные.

Согласно той распечатке покупок, которую переслали из Швейцарии в Генпрокуратуру, в общей сложности были израсходованы многие десятки тысяч долларов. Действительно, президент Ельцин не слишком злоупотреблял карточкой Пакколи. А дочки? Судя по счетам, они были куда менее бережливыми. Особенно Татьяна: как-то за один день она потратила 13 тысяч долларов!.. Не слишком ли для государственной служащей, пусть даже дочери президента? Намного меньше — Елена Окулова и Наина Ельцина.

* * *

Решив все же, что что-то нужно делать, как-то прореагировать на многочисленные газетные обвинения, Кремль бросил на амбразуру… Пакколи.

Отвечая на вопрос корреспондента газеты «Сегодня», глава «Мабетекса» сказал:

— Директор «Межпромбанка» Сергей Пугачев, для которого мы выполняли некоторые работы, в 1995 году обратился ко мне с просьбой, не могу ли я покрыть своими гарантиями карточки, которые он хочет эмитировать для некоторых своих клиентов. Никаких имен не упоминалось, и Пугачев не сказал, что речь идет о членах семьи президента. Я узнал об этом, лишь когда получил документы из банка. Очевидно, у Пугачева были какие-то свои интересы. Я со своей стороны был заинтересован в поддержании деловых связей с этим банком и дал согласие. Тем более что речь шла о предоставлении гарантий сроком на два месяца в размере всего 30 тысяч швейцарских франков по каждой карточке. По истечении срока эти деньги были разблокированы и вернулись на мой счет. О дальнейшей судьбе карточек мне ничего не известно.

Не хочу голословно утверждать, что Пакколи лжет. Хотя он всегда выгораживал Ельцина и его информация вряд ли может серьезно рассматриваться. Вполне возможно, что и Пугачев к нему обращался, и гарантии на два месяца он тоже давал. Но какое отношение все это имеет к тем пластиковым кредитным карточкам, о которых мы говорили выше, — не понимаю. А то, что это совершенно разные карточки, ясно как день.

В Кремле, наверное, тоже поняли, что с заявлением Пакколи они перемудрили. Поэтому вскоре в «Комсомольской правде» появилась заметка депутата Государственной думы Владимира Лисина. Да, подтверждает народный избранник, кредитные карточки существовали, но Пакколи никакого отношения к ним не имеет. Это все тот же «Межпромбанк» выдал в 1995 году семье президента карточки системы «Еврокард»/«Мастеркард», эмитированные «Banca della Svizzera Italiana». Возмещение же расходов по этим картам, как утверждал Лисин, происходило со счетов Ельцина в Сбербанке.

Какую только схему не придумаешь, чтобы помочь «семье»… Но если на самом деле все обстоит так просто, почему «семья» не объяснилась и не сняла все вопросы?

Сознаюсь, сам я этих карточек не видел, в руках не держал. Но их видел и держал в руках Чуглазов. Эмитированы они были, согласно присланным нам документам, в Швейцарии, а не в российском «Межпромбанке». Ежемесячные распечатки счетов опять же регулярно приходили не по месту жительства семейства Ельциных, а в маленький магазинчик жены Фенини в пригороде Лугано, с помощью которого они и были получены. Наконец, распечатки эти почтальон приносил не каких-то два месяца, о которых говорил Паколли, а три с лишним года. Все это подтвердила и Карла дель Понте, когда приезжала в Москву. Она четко пояснила, что речь идет о картах, обеспечиваемых деньгами Пакколи.

К этому могу добавить, что, в отличие от пластиковых карточек, копии счетов Татьяны в руках я держал. Это были те деньги, которые она потратила с 1995 по 1998 год, а потратила она более 100 тысяч долларов.

Бумаги эти любезно прислали к нам в Генпрокуратуру швейцарские коллеги. К «Межпромбанку» они не имеют никакого отношения…

Как уже отмечалось, Ельцин никак не реагировал на все появившиеся в прессе обвинения. А вскоре и пресс-секретарь президента Дмитрий Якушкин подтвердил, что президент не намерен публично отвечать на «ничем не подтвержденные» обвинения по так называемому делу «Мабетекса». При этом Д. Якушкин отметил, что, по его мнению, в данной кампании, нагнетаемой рядом СМИ, «искажен такой фундаментальный принцип права, как презумпция невиновности».

«Человек не обязан выходить на площадь, чтобы публично заявить, что он ни в чем не виноват», — сказал пресс-секретарь, отвечая на вопрос агентства «Интерфакс», заметив при этом, что «в конце XX века не следует возрождать методы инквизиции».

Конечно, никто и не отрицает, что существует такой фундаментальный принцип права, как презумпция невиновности. Но он совсем не исключает возможности проверки появившихся в СМИ сведений, в том числе и в рамках следствия по делу «Мабетекса».

Люди же ждали от Ельцина совершенно другого — они ждали опровержений. Ведь все его отговорки, что, дескать, не хочет он марать обо все это руки, — не больше чем детский лепет. Для серьезных людей это не аргумент.

Считаешь, что тебя оклеветали? Обратись в суд с иском о защите чести и достоинства, расставь все точки над «i», объяснись. А то что получается: про президента написали, а он молчит, словно язык проглотил. Почему не обращается в суд, хотя знает, что судебная система ему полностью подконтрольна? Не потому ли, что понимает, что на суде будут предъявлены факты?

Хотя нет, было один раз такое обращение из Администрации президента. Я уже упоминал, что в октябре 1999 года на заседании Совета Федерации рассказал о возможной причастности президента к коррупции. Сразу же начались голословные опровержения через ИТАР-ТАСС, а в Генпрокуратуру из Администрации президента поступило письмо с требованием разобраться и в случае чего возбудить против меня дело о клевете. Меня сразу же вызвали и спросили, на каком основании я сделал такое заявление. О том, что было дальше, я еще расскажу. Пока же только отмечу, что на основании моего ответа была проведена проверка и в возбуждении уголовного дела против меня Администрации президента было отказано.

В одном из своих заявлений бывший Президент РФ утверждал, что только он сам и Немцов не берут взяток. Однако как увязывается с утверждением Ельцина факт «подарка» Березовским дочери президента Татьяне автомобилей «Нива», а позже «Шевроле»? Об этом в ноябре 1996 года открыто написала «Новая газета», и после публикации никаких возражений и опровержений от «семьи» не последовало.

Как не вспомнить и освобождение Ельциным от занимаемых должностей Министра безопасности Баранникова и Министра внутренних дел Дунаева за то, что их жены совершили вояж за границу за счет предпринимателя Б. Бирштейна, который оплачивал их покупки и все прочие расходы. Но как же все это сочетается с многотысячными покупками женской половины семейства Ельциных, производимых по карточкам, обеспеченным швейцарцем Пакколи? Какой-то двойной стандарт получается…

Позднее в своей книге «Президентский марафон» Ельцин напишет, что его травили, обвиняли в том, чего никогда не было. Так докажи, что обвинения лживы. Ведь ни разу он предметно не опровергал приводимые в той же прессе факты, никогда не говорил: «Я и моя семья никогда не пользовались кредитными карточками, никаких счетов, открытых Бородиным в моих интересах, не было», и так далее. Вот чего ждали от него все окружающие. Это и есть предметный разговор.

Весть о коррупции в высших эшелонах Кремля настолько взволновала, если не потрясла, весь цивилизованный мир, что самый сильный его представитель того времени — американский президент Билл Клинтон, — презрев все приличия, пошел на беспрецедентный в истории мировой дипломатии шаг. Устав ожидать от Кремля какой-либо реакции на предъявленные Швейцарией обвинения, друг Билл в очередном телефонном разговоре с другом Борисом в лоб спросил: замешаны ли тот и его окружение в коррупционных скандалах? Как сообщил пожелавший остаться безымянным сотрудник Белого дома, Ельцин прямо не отрицал информации, касающейся кредитных карточек, а лишь дипломатично сказал, что «сообщения об этом не находят своего подтверждения».

А теперь вдумайтесь в этот диалог. Примиритесь с фактом: Ельцин не повесил трубку, когда Клинтон спросил его, не вор ли он. Такого унижения России еще не приходилось испытывать, наверное, за всю ее многовековую историю.

Глава 6. ПОРОЧНЫЙ КРУГ

«Семья»

Мне много раз задавали этот вопрос: что же это такое — «семья». Именно так, в кавычках, или с большой буквы, как раньше писали слово Политбюро. И всегда я отвечал, что «семья» — это ни что иное, как порочный способ политического управления страной, когда важнейшие вопросы управления государством решались «на кухне», дома, а не в служебных кабинетах. Входящие в «семью» персонажи время от времени менялись, но костяк — Татьяна Дьяченко, Валентин Юмашев, Борис Березовский, Роман Абрамович, позднее Александр Волошин и Владимир Путин — оставался неизменным.

Другими словами, «семья» — это ни что иное, как принимающий политические и прочие решения реальный центр власти. Когда государственные полномочия осуществляются не только и не столько самим президентом, сколько его ближайшим окружением. Когда для принятия важных государственных решений основным мерилом, главным, решающим обстоятельством являются интересы не государства, народа и страны, а узкого круга близких президенту людей, родственников, почти родственников типа Юмашева и людей, так сказать, второго круга. Именно «семья» добивалась нужных результатов выборов, оказывала давление на людей, лоббировала на всех уровнях свои интересы, назначала «своих» людей на должности.

Если говорить о причинах возникновения этого позорного и чисто российского по своей сути явления, они, как мне кажется, таковы: 1) главная — патологическое стремление Ельцина к власти; 2) подорванное здоровье президента; 3) отсутствие или уязвимость российских демократических институтов. В частности, не оказалось конституционных и политических гарантий, не оказалось таких политических противовесов, как самостоятельно действующий парламент, сильная судебная власть, разделение властей, которые в идеале должны были исключить формирование «семьи»; 4) слабость закона, правовых институтов и традиций.

Ельцин фактически встал над Конституцией. Вспомним, как он приказал расстрелять парламент, и никто ему ничего не сказал, не возразил…

* * *

Чтобы избежать изначальной путаницы, попробуем терминологически разделить понятие «семья». В одном случае этот термин употребляют для характеристики мафиозной системы властных взаимоотношений, в другом — для обозначения группы товарищей, эту систему взаимоотношений практикующих и наиболее близко стоящих у кормила власти.

Если во втором случае круг «товарищей» вполне определяем, то в первом запечатлеть «семейный» портрет практически невозможно, поскольку, как ни грустно это констатировать, сегодня мафиозная система взаимоотношений пронизывает все наше государство и бизнес-сообщество сверху донизу. Ее главный отличительный признак — постоянная конвертация власти в деньги. При этом обратного процесса, когда люди, сделавшие капитал, идут на работу в госаппарат и не воруют, как это принято в развитых странах, в России практически не существует. С помощью власти деньги отмываются. В основном в предвыборный период.

Говоря образным языком, «семья» — это даже не спрут, а паутина, которая покрыла собой ограниченное пространство под названием Россия и безграничные просторы офшорных зон. По паутине бегает множество пауков, которые в сытые времена мирно сосуществуют, а в голодные — пытаются пожрать друг друга.

* * *

Интересный анализ «семьи» дает газета «Стрингер». Согласно высказываниям этого специализирующегося на расследованиях издания, «семейный» портрет раннего периода правления Ельцина выглядел следующим образом. По левую руку от президента стояли Чубайс и взращенные им олигархи: Гусинский, Смоленский, Потанин, Авен и Березовский. А по правую группировались Коржаков, Сосковец, Бородин, Черномырдин и Барсуков.

«Левые» (именно так они себя тогда называли) на тот момент еще не были полноценными членами «семьи», в отличие от «правых». Но зато они лучше владели «семейным» принципом преобразования власти в собственность и деньги. Потому в итоге и победили.

В 1996 году панорама «семейной» фотографии изменилась: Коржакова на правом фланге сменил Березовский. И хотя принципиально схема осталась прежней, рокировка имела колоссальные последствия и для «семьи», и для всей страны.

Группировку «патриотов» возглавил выходец из «демократов». Сдерживающий фактор исчез, и «семья» стала стремительно коррумпироваться на всех уровнях.

Ранее всегда выступавшее консолидированно бизнес-сообщество России раскололось на два лагеря. Одна часть примкнула к Чубайсу, другая — к Березовскому.

Как только это произошло, в стране началась бесконечная череда банковских, информационных и металлургических войн.

Войны продолжались вплоть до ухода Ельцина в отставку. Увлекшись своими «богатырскими разборками» на политическом уровне, Чубайс и Березовский выпустили из рук реальные рычаги власти: собственность и финансы. А после ухода Ельцина выяснилось, что новому президенту ни Анатолий Борисович, ни Борис Абрамович по большому счету не нужны.

За это время под крылом двух «богатырей» выросли молодые олигархи, которые прекрасно обходятся без своих прародителей. Именно они сегодня и выходят на передний край в новом «семейном» интерьере.

Трагедия ельцинского времени заключалась в том, что механизм власти стал действовать в интересах узкой группы людей, «семьи», а не в интересах непосредственно государства. Обычно такая ситуация характерна для латиноамериканских банановых республик в моменты высшего накала коррупции. Но, как видим, в период правления Ельцина наша страна оказалась именно в таком положении.

«Семья» была удобна в качестве способа коллективного разворовывания государства, народного достояния — круговая порука входящих в нее чиновников и олигархов, а также использование полномочий президента и его бесконтрольность позволяли решать едва ли не все свои проблемы. Вспомним, как проходила в России приватизация. Специальный закон о приватизации был принят Верховным Советом РСФСР еще в 1991 году. Вместо ваучерной приватизации тогда предполагалась иная схема: акции предприятий должны были покупаться за счет средств, снятых со специально созданных приватизационных счетов. Президент под влиянием Чубайса и других членов «семьи» все это отменил и ввел «особый» порядок. Во-первых, он ввел ваучеры, которые большинство простых россиян просто не знали, как использовать. Но самое главное — приватизация наиболее лакомых кусков собственности типа «Сибнефти», «Норильского никеля» и других стала происходить по специальным указам Ельцина. Однако, поскольку слабой рукой президента уверенно водила «семья», вся эта приватизационная схема была построена ее основателями исключительно под себя. Изначально это была чисто коррупционная схема, плодами которой «семья» не преминула воспользоваться.

То, что Россией правила «семья», и привело к тому, что за десятилетие правления Ельцина ничего у нас путного так и не получилось. Демократические преобразования потерпели неудачу. Вольно или невольно Ельцин сформировал «семью» и какое-то время был ее символом. Трагедией же стало то, что на последнем этапе уже не он правил страной, не он был главным — на первый план вышли Татьяна и Березовский. Именно эта связка: Татьяна Дьяченко — Борис Березовский — и стала в конце концов основой «семьи», ее центровым узлом.

Я знаю, что, будучи в Свердловске, Ельцин никогда и никого из своих родственников к служебному столу не подпускал, все вопросы решал только сам — домашние всегда старались держаться от него на расстоянии, вернее, на дистанции держал он их. Тогда Татьяна была просто папиной дочкой, и понятие семьи Ельцина было естественным и привычным для любого из нас: мудрый глава, верная жена, любящие дочки… Но стоило Татьяне стать винтиком в государственной машине, как только она стала вникать в манящие властью государственные дела — мгновенно образовался порочный круг и сформировалась система. Милое для слуха слово извратилось, потеряло свой первоначальный смысл, обрядилось в кавычки…

Иная «семья» образовалась в 1996 году, в тот момент, когда Березовский внедрил Татьяну в окружение Ельцина, когда она вошла в штаб по переизбранию своего отца на новый срок.

Внедрив Татьяну непосредственно в Кремль, Березовский получил стопроцентный канал для донесения своих идей и проектов непосредственно до президента. Теперь это происходило без задержек, минуя всю знаменитую российскую бюрократию, и с самыми положительными рекомендациями. Причем Ельцин даже и не догадывался, чьи идеи он выслушивает. Как правило, Березовский, встречаясь с Татьяной, как бы между прочим размышлял о том, что в тот момент ему было необходимо, после чего Татьяна шла к отцу и делилась с ним услышанным. Ельцину же было удивительно, что его дочь по многим сложнейшим государственным вопросам высказывала на редкость ценные суждения и размышления. В конце концов наступил день, когда Татьяна, «семья» прочно стала управлять Ельциным, а заодно и… государством.

Своей дочке Ельцин доверял полностью. Татьяна в принципе могла при желании подписать у отца практически любую бумагу. Но вскоре она перестала быть «особым исключением». По состоянию здоровья воля Ельцина, его знаменитая осторожность оказались настолько сломленными, что уже едва ли не каждый допущенный к «телу» человек мог «уболтать» его на какую-то авантюру, подписать у него нужную бумагу. Чтобы не допустить этого, «семья» все информационные источники президента сузила до нескольких человек, из которых Татьяна Дьяченко стала главным. Борис Николаевич не мог уже работать так, как работал раньше. Постепенно вокруг президента возникла некая изоляция, пояс отчуждения, разорвать который с каждым разом становилось все труднее и труднее.

* * *

Виной всему, конечно же, было здоровье президента: не подведи оно, Ельцин никогда бы не допустил «семью» к рулю, в рубку управления государством.

Когда страною управляет человек в полуневменяемом состоянии — это катастрофа для государства. Но подписать нужную бумагу у президента — это полбеды. Ельцин стал неадекватно вести себя в самых неожиданных ситуациях. Уже были случаи — о них рассказал мне Павел Бородин — когда президент терял над собой контроль и погружался в состояние глубокой прострации. Он мог вдруг сказать Миронову, начальнику своей мед-службы: «Мы знаем друг друга уже 46 лет», хотя знакомы они были от силы лет пять, не больше, или при встрече с Черномырдиным твердить о каком-то сервизе, и никто не мог понять, что это за сервиз…

В своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката» бывший много лет начальником президентской охраны Коржаков рассказывал, как подписывал за своего либо больного, либо нетрезвого шефа важные государственные документы, давал определяющие судьбу России ответственные распоряжения. Вот так управляли страной…

Фактор «семьи» сказался и на борьбе с коррупцией — большинство моих предложений в этой области не получили у президента ни поддержки, ни какого-то движения. А ведь Генеральной прокуратурой была создана целая программа по борьбе с коррупцией, подготовлен закон о противодействии отмыванию доходов, нажитых преступным путем.

«Семья» очень искусно манипулировала встречами президента. Если ее члены хотели кого-то дискредитировать, организовать на попавшего в опалу «накат», они вмешивались в график президента: препятствовали организации встреч, не давали возможности объясниться с ним, высказать и отстоять свою точку зрения.

То, как это делается, я почувствовал, что называется, «на своей шкуре».

Последняя деловая встреча с Ельциным произошла у меня в Кремле в октябре 1998 года. Мы планировали — на этот раз с начальником Правового управления Администрации Президента Ореховым — провести разговор о Центральном банке. Было еще несколько серьезных вопросов, к которым я тщательно готовился, — их также надо было обязательно обсудить с президентом. В общем, в тот день нам предстояла напряженная работа.

Я зашел в кабинет, знакомый по многим телерепортажам, поздоровался, сел, как обычно, на стул справа от президента, почувствовав некий жар от телевизионных камер — в кабинете было полным-полно телекорреспондентов.

Ельцин, явно обращаясь к телекамерам и почти не видя меня, работая на публику, произнес:

— Давайте мы с вами спросим у Генерального прокурора: какие дела по коррупции, по убийствам он довел до суда? Какие громкие дела расследовал?

Вопросу я удивился, но виду не подал. Поскольку вся информация, связанная с работой прокуратуры, довольно плотно сидела в голове — этими вопросами приходилось заниматься постоянно, да и в интервью я отвечал на них едва ли не каждый день, — я начал невозмутимо перечислять дела, которые мы направили в суд, и те, что не без успеха расследуем, говорить, какие есть трудности. В общем, перечень оказался большой.

Ельцин не ожидал такого, он думал, что мне нечего будет сказать, и он распечет меня перед телекамерами. Президент удивился, как мне показалось, и тому, насколько я «сижу в материале», а главное — тому, что сделано немало. Единственное, что ему оставалось в этой ситуации, — сказать, что, дескать, прокуратура у нас работает неплохо, особых претензий у меня ни к ней, ни к Скуратову нет.

И — ни слова о Центральном банке, о вопросах, с которыми я к нему пришел. Такие «проколы» стали случаться все чаще и чаще после дела, связанного с «коробкой из-под ксерокса». Вывод отсюда мог быть только один: либо президент перестал доверять мне, либо его кто-то против меня все время настраивал.

Выйдя от президента, я сразу же направился к Орехову:

— Почему не удалось обсудить с президентом вопрос о Центробанке? Вы что, не подготовили его?

В ответ Орехов довольно мрачно сообщил, что президент был полностью подготовлен по Центробанку и все то, что произошло, для него самого такая же неожиданность, как и для меня.

Когда страною управляет человек в полуневменяемом состоянии — это катастрофа для государства. Но подписать нужную бумагу у президента — это полбеды. Ельцин стал неадекватно вести себя в самых неожиданных ситуациях. Уже были случаи — о них рассказал мне Павел Бородин — когда президент терял над собой контроль и погружался в состояние глубокой прострации. Он мог вдруг сказать Миронову, начальнику своей мед-службы: «Мы знаем друг друга уже 46 лет», хотя знакомы они были от силы лет пять, не больше, или при встрече с Черномырдиным твердить о каком-то сервизе, и никто не мог понять, что это за сервиз…

В своей книге «Борис Ельцин: от рассвета до заката» бывший много лет начальником президентской охраны Коржаков рассказывал, как подписывал за своего либо больного, либо нетрезвого шефа важные государственные документы, давал определяющие судьбу России ответственные распоряжения. Вот так управляли страной…

Фактор «семьи» сказался и на борьбе с коррупцией — большинство моих предложений в этой области не получили у президента ни поддержки, ни какого-то движения. А ведь Генеральной прокуратурой была создана целая программа по борьбе с коррупцией, подготовлен закон о противодействии отмыванию доходов, нажитых преступным путем.

* * *

«Семья» очень искусно манипулировала встречами президента. Если ее члены хотели кого-то дискредитировать, организовать на попавшего в опалу «накат», они вмешивались в график президента: препятствовали организации встреч, не давали возможности объясниться с ним, высказать и отстоять свою точку зрения.

То, как это делается, я почувствовал, что называется, «на своей шкуре».

Последняя деловая встреча с Ельциным произошла у меня в Кремле в октябре 1998 года. Мы планировали — на этот раз с начальником Правового управления Администрации Президента Ореховым — провести разговор о Центральном банке. Было еще Через пару дней ситуацию прояснил один из высокопоставленных и близких к президенту кремлевских чиновников.

— Все просто, — сказал он, — прямо перед вашей встречей в кабинет к президенту заглянула его дочь Татьяна…

Как рассказывал мне потом Коржаков, уже не один раз после прихода Татьяны Борисовны к отцу мнение последнего по тому или иному вопросу резко менялось, как менялись и выносимые на обсуждение проблемы.

* * *

Именно пресловутая коробка из-под ксерокса с полумиллионом долларов, предназначенных для предвыборной кампании президента, и стала причиной перемен в отношении ко мне со стороны Ельцина. Если бы я — в нарушение закона — сделал вид, что ничего не заметил, во всем пошел бы на поводу у «семьи», — у меня до сих пор были бы с президентом самые наилучшие отношения.

Рано или поздно, но тайное всегда становится явным. В приливе откровенности проговорился Валентин Юмашев, раскрыв имена тех, кто настроил против меня президента. Не отличающийся, в общем-то, болтливостью, он рассказал кому-то, что когда Ельцин сам впервые узнал о задержании с огромными деньгами выходивших из его предвыборного штаба людей, первой реакцией президента было:

Пусть прокуратура разберется с этим!..

Нам стоило огромных усилий убедить президента, что пускать это дело на самотек нельзя ни в коем случае, — сознался в том разговоре Юмашев.

«Нам» — это все тем же членам «семьи»: Юмашеву, Татьяне Дьяченко, Чубайсу, Березовскому.

Несколько ранее, во время другой известной встречи, «накрученный» своим ближним окружением, президент и устроил мне публичную разборку перед телекамерами.

Честно говоря, мне хотелось тогда на глазах у журналистов демонстративно встать и уйти. Но это было бы демаршем, а такой демарш совершенно ни к чему прокуратуре. Да и телевизионщики: уж они точно показали бы все, как обычно, однобоко — не в мою пользу. Даже в тот день практически все каналы показали только возмущенную речь Ельцина — и ни одного моего возражения, ни одного аргумента, хотя их было у меня тогда предостаточно.

Было противно. И я не вытерпел.

Когда телевизионщики ушли из кабинета, я сказал президенту:

— Борис Николаевич, у вас возникло недоверие ко мне после истории с коробкой из-под ксерокса — будто я возбудил уголовное дело на ровном месте. Так вот, я действовал по закону. И вы в этой ситуации не правы. Вы должны доверять и прокуратуре, и мне лично. Нас, конечно, есть за что критиковать, но только не за это.

Уже потом подумал: сомневаюсь, что эту неприятную для Ельцина сцену рискнул бы показать хоть один из наших телеканалов — да ни за что!

Позднее на разных приемах при большом стечении народа Татьяна трижды подходила ко мне с просьбой закрыть «дело о коробке», и всякий раз я отвечал отказом.

Не остался в стороне и Чубайс. Он обратил внимание на то, что иногда к нам в прокуратуру приходил Виктор Иванович Илюхин, между прочим, сам около 25 лет отдавший работе в прокурорских органах.

Вывод о его «влиянии» на проводимую нами политику был сделан мгновенно и сразу же доложен куда следует: Генпрокуратурой, мол, на самом деле руководит не Скуратов, а Илюхин. Президент прилюдно стал меня укорять в этом, и это было особенно обидно…

Да, действительно Илюхин много раз приходил к нам в Генпрокуратуру. Ну и что? Ведь он — председатель профильного думского комитета, он по должности обязан приходить чаще других. Мы с ним прекрасно сотрудничали и вдела чужого ведомства никогда не лезли.

Возможности «семьи» были огромны. Именно Татьяна Дьяченко, Борис Березовский и Валентин Юмашев добились назначения Волошина заместителем главы президентской администрации, убрав с этого места экономиста Александра Лившица. Именно они сделали все, чтобы осложнились отношения президента с Чубайсом и Малашенко.

В свое время по их же инициативе был смещен с поста премьер-министра Виктор Черномырдин и назначен Сергей Кириенко. Потом, правда, Борис Березовский убедил их в ошибочности выбора, и они попытались вернуть Черномырдина на прежнее место. Но увы, не вышло.

Став главой президентской администрации, Юмашев окончательно погрузил Кремль в интриги. О том, что происходит «за стеной», кто кого «подставил» и как «развел» (любимые слова Юмашева), регулярно сообщалось в СМИ. Никто из журналистов и в мыслях не допускал, что Юмашев руководит. Он «разруливал».

В «курилках» Кремля стали рассказывать анекдоты про дедушку Ельцина, называть администрацию «двором», а президента — «царем». Но это, в сущности, оказалось безобидными пустяками по сравнению с тем, что на самом деле творилось за кремлевскими стенами.

Валентин Юмашев первым озвучил слова об «особом порядке работы президента». Фактически администрация официально признала недееспособность Бориса Николаевича. Этот момент можно считать историческим — власть окончательно перешла к «семье». Теперь, чтобы сохранить себя и свои позиции, предстояло найти замену Ельцину…

* * *

Как часто мы забываем о том, что такое Россия, о какой уникальной и могучей стране идет речь. Насколько колоссальна от Запада до Востока наша родина, сколь богата она и каких правителей по своему масштабу должна в связи с этим иметь.

«Семья» же за рамки и уровень дрязг и мелочности так и не вышла. Люди, входившие в нее, так и не поняли своего предназначения, и не отдавали себе отчета, в какое сложное, революционно-переходное время им пришлось стать у руля великой страны, какую историческую ответственность они несут перед терпеливым народом. Если сдернуть покрывало, то ничего, кроме цинизма и стремления к корыстной выгоде, у этих людей не было и нет. Трагедия России в том, что именно таким людям удается прийти к власти и управлять огромной державой.

«Семья» во многом правила Россией и в первый срок путинского президентства. Как тут не вспомнить загадочную фразу Ельцина, сказанную перед инаугурацией Путина: «Мы еще с Владимиром Владимировичем поработаем вместе». Путин — достаточно самостоятельный человек, но у власти он вынужден был оставить большую часть ельцинской «семьи». Так, почти четыре года на посту главы президентской администрации «семье» удавалось сохранить одиозного Волошина. Это произошло несмотря на отчаянное сопротивление новой «питерской» команды в администрации, которая рассчитывала, что Путин все-таки сдержит обещание и проведет структурные преобразования в Кремле. В обойме остался Чубайс и многие другие…

«Семья» без особых сложностей сумела провести на должность Генпрокурора Владимира Устинова. Путин был готов назначить на этот важный пост своего друга и бывшего коллегу по работе в Санкт-Петербурге Дмитрия Козака. Однако, по сведениям различных источников, члены «семьи» побоялись, что он может стать слишком независимым. Документы на Козака уже были представлены в Совет Федерации. Но произошла утечка информации, и до половины второго ночи Путина обрабатывала «семья». Как написал на своих страницах американский Newsweek, Путину в конце концов позвонил сам Ельцин и попросил своего преемника назначить на пост Генпрокурора лояльного Владимира Устинова. Рано утром вместо документов на Козака в Совет Федерации поступили документы на Устинова (вопрос решился «по-семейному»), а Швейцария получила еще одно свидетельство того, что какие бы серьезные обвинения против бывших кремлевских деятелей она ни выдвигала, Москва и в дальнейшем не даст никого из «своих» в обиду. Да, выбросили из «семьи» Березовского, Гусинского, но это понятно: они не приняли новые правила, продиктованные командой Путина.

Вопрос о привилегиях был для уходящего в отставку Ельцина одним из самых актуальных и важных. По-человечески это понятно: за годы своего правления он натворил столько бед, что стоило серьезно опасаться за собственную судьбу. Но «семья» не могла бросить своего уходящего на отдых лидера: была составлена схема передачи власти, определенная договоренность между Ельциным и Путиным. В пакете этих соглашений вопрос о привилегиях являлся одним из центральных. Как показало дальнейшее развитие событий, это был крайне важный для Ельцина вопрос, и не случайно первым указом Владимира Путина, тогда еще исполняющего обязанности президента, стал Указ «О гарантиях Президенту Российской Федерации, прекратившему исполнение своих полномочий, и членам его семьи».

Чего тут только нет, в этом указе! И неприкосновенность, распространяющаяся не только на «самого», прекратившего исполнение своих полномочий, но и на занимаемые им «жилые и служебные помещения, используемые им транспортные средства, средства связи, принадлежащие ему документы и багаж, на его переписку». И пожизненное денежное содержание в размере 75 процентов оклада, и пожизненная государственная охрана плюс охрана членов семьи и сопровождающих его лиц…

Некоторые газеты не выдержали и задали язвительный вопрос: а как в данном случае писать слово «семья» — в кавычках или без?

Получалось, что указ о привилегиях вообще исключал возможность привлечения президента в отставке к какой-либо ответственности. Если с действующим президентом это еще можно было сделать через импичмент, то Ельцин в принципе не мог быть ни допрошен, ни обыскан. Как зонтик, указ укрывал от грядущих неприятностей не только его самого, но и проживающую с ним семью. Так, по указу нельзя производить обыск в резиденции Ельцина. Но там же живет и Татьяна, значит, и она автоматически подпадает под иммунитет. Ельцина нельзя допросить. В этом случае любое дело, где он мог проходить в качестве свидетеля, не имеет никаких перспектив.

Тут и пожизненное медицинское обслуживание бывшего президента и членов его семьи, и право на содержание за счет федерального бюджета аппарата помощников, а также «отдельного служебного помещения, оборудованного оргтехникой, средствами связи, в том числе правительственной связью», и пожизненное пользование одной из государственных дач (Ельцин избрал роскошную правительственную резиденцию «Горки-9»). И еще полным-полно различных благ для членов семьи бывшего президента после его кончины… Что-то я не слышал, чтобы подобные царские блага были даны кому-нибудь из «бывших» в Европе. «Друга Коля» в Германии вообще были готовы посадить на скамью подсудимых, несмотря на то что он для немцев — национальный герой.

Этот указ противоречил Конституции РФ, поскольку действующая Конституция РФ не предусматривала иммунитета для президента, ушедшего с занимаемой должности, а говорила только об иммунитете действующего президента, а также депутатов, членов Совета Федерации. Чтобы такой иммунитет появился в Конституции РФ, нужно было вносить поправки. Более того, эти вопросы следовало решать по меньшей мере законом, а не указом.

Грустно, что Путин начал свою политическую деятельность в новом качестве с такого сомнительного шага. Думаю, что он прекрасно понимал, почему такой указ должен был появиться — иначе ему не быть в Кремле.

С указом этим пытаются бороться до сих пор, но безуспешно. «Президент может бездельничать, злоупотреблять спиртными напитками, а страна вынуждена его терпеть до окончания срока его полномочий. А потом, даже признавая состав преступления в деятельности бывшего президента, государство обязано наградить его всеми льготами», — отмечал уже в 2004 году депутат-коммунист Виктор Илюхин, не в первый раз предлагавший лишить неприкосновенности бывшего президента России с тем, чтобы привлечь его к уголовной ответственности.

Под стать Указу о гарантиях оказалось и незаконное награждение Ельцина орденом «За заслуги перед Отечеством» первой степени — прямое нарушение статуса ордена, который предполагает награждение им только действующего президента. Показательно другое: сам факт вручения высшей награды России вызвал неожиданную реакцию даже у самого награжденного. Видимо, понимая, что он натворил со страной, Ельцин заявил, что его преемник, подписывая соответствующий указ, проявил мужество.

Прежде чем принимать такое решение, Путину не мешало бы ознакомиться с многотомным заключением специальной комиссии Государственной думы от 15 мая 1999 года. Там сформулированы признаки тяжких преступлений, совершенных Ельциным, когда он был Президентом РФ. Это — разрушение СССР, расстрел Верховного Совета РФ, развязывание войны в Чечне, развал российской армии, геноцид русского и других народов России…

Говоря юридическим языком, все эти деяния содержат признаки таких тяжких преступлений, как государственная измена, заговор с целью захвата власти, умышленное убийство при отягощающих обстоятельствах. Если все это учесть, то награждение Ельцина становится ни чем иным, как циничной насмешкой над самим понятием «заслуги перед отечеством». Фактически это награда за разгром великого государства и надругательство над здравым смыслом.

* * *

Что касается самого Ельцина, то если три года назад любимой темой российской политтусовки было отвратительное состояние его здоровья, сегодня все обсуждают фантастическое улучшение физического состояния экс-президента.

Я прекрасии номню, как Коржаков, если он оставлял Ельцина и уезжал по каким-то своим делам, регулярно куда-то звонил по телефону. Оказалось, что он все время связывался с врачами, контролируя, сделали они Ельцину укол или нет. Уколы делали очень часто, и становилось ясно, что без такой внешней подпитки президент жить уже не может.

Я сам был свидетелем того, как во время нашей встречи 18 марта 1999 года президент внезапно встал и вышел в соседнюю комнату, где ему сделали укол. Когда он вернулся, то выглядел бодрым и был более активным. Уже позднее прошла информация, что лекарство, которое регулярно вводили Ельцину, несмотря на совершенно безобидное название — «клеточный препарат», — абсолютно уникальное.

Изготовлялось лекарство из так называемого абортного материала — растертых в кашицу человеческих эмбрионов, то есть неродившихся ельцинских подданных. Его вводят шприцом прямо в живот, после чего пациент моментально чувствует прилив сил.

И все бы, наверное, хорошо: президент у нас один и его здоровье стоит такого дорогого лекарства, — если бы не одна деталь. Ни в одной цивилизованной стране мира официальная медицина не допускает использование человеческих эмбрионов, и единственное место, где этические проблемы (да и проблемы безопасности тоже — аборты у нас делают и больные СПИДом) никого не волнуют, — это Россия.

Не хотелось бы в эту информацию верить, но ее подтвердили журналистские расследования «Московского комсомольца» и других газет. Как писали репортеры, «произойди нечто подобное в другой стране, трудно даже себе представить, какой скандал разразился бы. Какими заголовками украсились бы газеты: «Неродившиеся младенцы для нужд Кремля…», «Глава государства питается плотью детей»»…

Не знаю, но одно время — либо после этих уколов, либо после поездки в Китай, где экс-президента наблюдали светила восточной медицины, — Ельцин чувствовал себя прекрасно. Он по-прежнему был глубоко убежден, что пользуется огромной популярностью у населения. При каждом своем выходе в свет Ельцин вел себя как народный трибун: вскидывал руки вверх, раскланивался. Того, что публика часто не аплодирует, а свистит, он просто не замечал. И лишь уход его из жизни завершил этот спектакль.

Конечно, за годы путинского президентства еще недавно опутывавший своими щупальцами весь российский госаппарат «старосемейный» клан начал быстро сдавать свои позиции. Сегодня из значимых фигур в новом правительстве с этой группой не связан уже практически никто.

Однако если говорить о чистой экономике, то здесь позиции «семьи» еще достаточно сильны. По оценкам международных банкиров, «семейный» клан хоть и теряет свои позиции, но по-прежнему контролирует сегодня до 20 % ВВП России. Он играет важную роль в нефтебизнесе, металлургии, автомобилестроении и многих других отраслях.

Ельцин же до самого конца оставался главным «ретранслятором» политической воли своего клана. Экс-президент с готовностью снимал трубку прямой связи с Путиным и без колебаний излагал тому свои пожелания. В большинстве случаев ельцинские просьбы выполнялись.

А что же «питерская команда» Путина? Именно она и отвоевала у «старого» ельцинского «семейства» вожделенные передовые позиции власти.

В первое время своего пребывания в высоких кабинетах привезенные Путиным варяги из «питерских чекистов» чувствовали себя сравнительно неуверенно. Но по прошествии четырех лет эти люди окончательно освоились, перехватив у старой команды в борьбе за политическое влияние большинство основных позиций.

Контролируя большую часть силовых структур страны, а также используя личную близость к президенту, «питерская команда» особой оригинальностью не отличается, ее методы борьбы довольно стандартны. Это — обработка президента, компромат, максимальное использование силовых органов.

Заложник власти

Я не кровожаден по отношению к Ельцину. Каким бы ни было мое к нему личное отношение, он был президентом, стоял на вершине власти, представлял перед всем миром Россию и наш народ. Есть определенные стандарты отношения граждан к своему президенту. Независимо от того, каким он был — хорошим или плохим, — на него должен распространяться определенный уровень почтения. Да, как человека его можно не уважать, но как Президента РФ — делать это надо.

Развал Советского Союза, расстрел Белого дома, война в Чечне, экономические кризисы… Этот печальный список можно продолжать еще долго. Но было бы неправдой и грубой натяжкой утверждать, что все это Ельцин сделал один, что он — единственная причина всех наших бед и несчастий. Положа руку на сердце, вспомним: это мы все терпели, закрывали глаза на многое, боялись дать отпор. Я сам, будучи Генпрокурором, голосовал на президентских выборах за Ельцина. И хотя голосование было тайным, я посчитал тогда, что, коль я работаю в одной с Ельциным команде, я обязан его поддержать своим голосом. Если я честный человек, то должен сделать только так. В ином случае, опять же как человек честный, я должен уйти…

* * *

Хочу напомнить о публикации социологического опроса в столичной газете «Московский комсомолец». В 2000 году сотрудники предложили своим читателям список из десяти человек под названием «Злой гений XX века», в который входили Сталин, Берия, Ленин и другие. Первое место занял Ельцин, набрав чудовищно много голосов — 38,8 %. Возможно, здесь верх взяли эмоции, но дыма без огня, как говорится, не бывает.

Президент России — фигура многогранная. За годы работы Генеральным прокурором я видел Президента Ельцина в разных ситуациях, что называется, на расстоянии вытянутой руки, когда человека можно и рассмотреть основательно, и понять, что он собой представляет. Я много общался с ним, много читал о нем, но до сих пор так и не уверен, что смог понять этого человека до конца. Очень уж противоречивая это фигура — бывший наш президент.

Для меня существуют два Ельцина, и я имел возможность наблюдать с близкого расстояния и того и другого. Первый Ельцин — это доброжелательный, приветливый, с теплым пожатием руки, с поддерживающими словами, которые, наверное, мог находить только он и никто больше. Второй Ельцин — человек, который все делает для того, чтобы удержаться у власти: патологически властолюбивый, болезненно реагирующий на любую критику, раздражительный… Очень разным бывал этот человек, и любой вызов к нему — ребус, который до встречи с ним разгадать невозможно.

Помню его в уютной семейной обстановке, когда мы вместе встречали новый, 1998 год.

На ту новогоднюю встречу Ельцин пригласил десять супружеских пар. Были Черномырдин, Куликов, Юмашев, Немцов с женами, а также дочери президента Татьяна и Елена с мужьями. Все шутили, радовались тому новому, что ждет нас в наступающем году.

— Давайте договоримся — в наступающем году работать дружно, вместе, душа в душу, не разлучаться, поддерживать друг друга, — предложил Ельцин, — а то, понимаете ли, надоела кадровая чехарда. Предлагаю за это выпить.

Хорошие слова, правильные, они понравились всем собравшимся. И никто из нас тогда не мог даже представить, что Куликов вскоре будет освобожден от должностей вице-премьера и министра внутренних дел, а Черномырдин уже через три месяца будет отправлен в отставку вместе со всеми своими замами и членами кабинета.

По иронии судьбы на том празднике я произнес тост за президентскую семью, за то, что она является надежным прикрытием человека номер один в нашей стране, оберегает его, создает условия для работы. За то, чтобы крепилась и сама семья президента, ведь ей приходится тоже нелегко: постоянный прессинг общественного внимания, отказ от многих простых человеческих радостей… Словом, обычный доброжелательный тост. Не думал я тогда, что вскоре теплое, святое слово «семья» станет нарицательным и будет олицетворять совсем иную истину и рождать иные чувства. Что именно эта, другая «семья» станет для России недоброй силой, во многом определяющей внутреннюю и внешнюю политику огромной страны. И не только политику. Злым роком стала она для судеб многих людей России. В том числе и для моей судьбы, до того времени вполне благополучной.

* * *

Видел я и другого президента — измученного, усталого, с подорванным от непомерного приема алкоголя здоровьем.

Та пора — предвыборная кампания лета 1996 года — досталась Ельцину очень тяжело. Он, уже хворый, с больным сердцем и хриплым дыханием, вынужден был ездить по городам и селам, веселить разных тинейджеров, отплясывать перед ними, неуклюже, по-медвежьи. Из последней своей поездки он вернулся едва дыша; сполз с самолетного трапа на землю и объявил членам предвыборного штаба, встречавшим его:

— Я сделал все, что мог, теперь дело за вами.

Губила президента тяга к спиртному. Для России выпивать стопку-другую перед ужином, не больше, — вещь обычная. Но такая норма не устраивала президента. Мне доводилось быть свидетелем того, как на одном из банкетов Ельцин учинил из-за выпивки омерзительный скандал. Мы отмечали один из юбилеев внутренних войск. Это были дни, когда Коржаков, зная о больном сердце президента, вообще запрещал наливать ему спиртное — ни грамма, ни капли, — и официанты не наливали. Поняв, что в рюмке не водка, а вода, президент, как бы это помягче сказать, рассердился. Лицо у него перекосилось, глаза налились кровью и, едва не схватив официанта за фрак, он громогласно зарычал:

— Ты чего мне не наливаешь? Не уважаешь всенародно избранного президента? Налей и оставь бутылку здесь!

Даже зная «слабость» президента, мы все были в шоке…

Не раз мы замечали, что президент проводит официальные встречи в «неадекватном» состоянии. Приведу небольшой фрагмент из сенсационных воспоминаний заместителя американского госсекретаря Строуба Тэлботта. В сентябре 1994 года США принимали Ельцина с официальным визитом. Тэлботт тогда был отправлен встречать российского президента в аэропорт. «Согласно протоколу, я должен был ехать в одном лимузине с Ельциным в резиденцию для почетных гостей Блэр-хауз. Но на взлетной полосе российский посол в Вашингтоне Юлий Воронцов отрывисто сказал мне: «Президент устал от полета и предпочел бы ехать с госпожой Ельциной». Моя версия по поводу причины этого была быстро подтверждена». Несмотря на все усилия телохранителей и жены, президент едва спустился с трапа.

Но худшее еще только предстояло. «Этим вечером в Блэр-хаузе Ельцин был мертвецки пьян и бродил по комнатам в нижнем белье. Потом он спустился вниз и стал приставать к агенту секретной службы… Вскоре Ельцин вновь появился внизу, требуя: «Пицца! Пицца!» Наконец телохранители твердо взяли его за локти…» Подобных случаев Тэлботт припоминает с десяток.

Да что Тэлботт? Все мы прекрасно помним дирижерские «упражнения» нетрезвого Ельцина с военным оркестром в Германии. Помним «Конфиденциальный меморандум» организатора поездки Ельцина в США Д. Гаррисона, где подробно описывалось, как наш президент, сойдя с трапа самолета в Балтиморе, на глазах у встречающей его американской делегации стал мочиться на заднее колесо самолета, как шокировал американцев приходом на лекции «в состоянии, не подходящем для появления на публике». Но то, что происходило в Кремле, наводило на мысль об элементарной человеческой деградации.

Деградации главы государства!

При всем при этом тяга к власти у него не пропадала, принимая иногда какие-то патологические очертания. Помню, намечалась встреча с белорусским президентом Лукашенко, и Черномырдин, видя немощность Ельцина, совершенно без задней мысли предложил:

— Может, я заменю вас, Борис Николаевич?

Ельцин мгновенно потяжелел лицом, в глазах у него появился беспокойный свинцовый блеск.

— Вначале я встречусь с ним, а уж потом — вы. Понятно?

* * *

В связи с тем, что значила для Ельцина власть, приходит на память история, свидетелем и участником которой мне пришлось стать самому.

Случилось это в один из воскресных дней 1996 года, еще до выборов. Меня неожиданно пригласили приехать в Кремль. Внезапно, в выходные дни… Значит, что-то произошло или происходит.

В Кремле перед кабинетом Ельцина увидел Ковалева, Министра юстиции.

— Президент настаивает на роспуске Думы, — сказал он.

— Г-господи! — невольно вырвалось у меня.

Я пытался его убедить, что делать этого нельзя, он — ни в какую. Так что будьте готовы к нелегкому разговору. Проект указа уже отпечатан и лежит у него на столе.

— Чья это инициатива?

— Сосковца.

Я не раз уже слышал от первого вице-премьера: что нам Дума! Тьфу! Разогнать ее пинком под зад — и дело с концом. Как руководитель предвыборного штаба Сосковец видел: президент не в форме, популярность его катастрофически падает, здоровье стало совсем слабым — победить на выборах у Ельцина практически шансов нет. Значит, вопрос о переизбрании шефа нужно решать какими-то другими путями.

Вот он и стал давить на президента: давайте перенесем выборы, Думу распустим! Все равно она — коммунистическая. Эта мысль и запала Ельцину в голову.

Тут меня позвали в кабинет.

— Юрий Ильич, я принял решение распустить Думу. Подскажите, какие для этого могут быть юридические основания? — спросил Ельцин.

— Распустить — значить разогнать, а это противозаконно. Об этом я и сказал — о том, что любое из подобранных для этого юридических оснований все равно будет антиконституционным.

Ельцин сидел с каменным выражением лица и как будто меня не слышал. Я понял, что мой ответ никакого значения не имеет — для себя он уже все решил заранее. Тогда я перевел разговор в политическую плоскость:

— На западе роспуска Думы не поймут. Да к тому же распустить ее — значит нарушить Конституцию.

Ни один из моих аргументов на президента так и не подействовал.

— Ваша позиция мне понятна, — прервал он меня, и мы с ним распрощались.

Вслед за мной в кабинет президента зашел министр внутренних дел Анатолий Куликов, а после него — Председатель Конституционного суда Владимир Туманов. К нашему огромному удивлению, каждому из вновь входящих Ельцин говорил, что все предыдущие посетители (в том числе и я) полностью согласились с его идеей разогнать Думу.

В тревожном, каком-то надломленном состоянии я уехал к себе в прокуратуру. Едва зашел в кабинет, раздался телефонный звонок от Анатолия Куликова. Тот взволнованно сказал, что роспуск Думы — это авантюра, которая приведет к непредсказуемым последствиям.

— Мы решили срочно вызвать Туманова и, собравшись у меня, еще раз обговорить нашу общую позицию, а потом вновь ехать к Ельцину.

Было понятно, что президенту вообще мало кто говорит правду — ни помощники, ни советники. Как воспринимаются его реформы, что говорят о нем… Это давняя болезнь российского чиновничества — замазывать глаза начальству, все подавать в розовых тонах.

Президент встретил нас настороженно, взгляд недобрый, исподлобья: ему не понравилось, что мы приехали без приглашения, да еще втроем. Хмуро кивнул, усадил нас в кресла.

— Ну?

Я начал первый. Привел, как мне показалось, все доводы из нашего законодательства: с разгоном Думы мы все только потеряем, ничего не приобретем.

Ельцин отрицательно покачал головой:

— Нет, вы меня не убедили.

Продолжил Куликов, который сказал, что, если после разгона Думы в стране начнутся волнения — а они начнутся точно, — у МВД просто не хватит ни сил, ни возможностей удержать ситуацию под контролем, и мир в России в один миг рухнет в тартарары.

Но Ельцин и на это ответил:

— Нет!

Такая же реакция президента ждала и Туманова.

Втроем мы зашли к Илюшину, у него находились Шахрай и Орехов. Все трое тоже были против роспуска Думы. Позвонили Черномырдину. Здесь нас ждал еще один сюрприз: Черномырдин сказал, что Ельцин, сообщив ему о своем намерении разогнать Думу, сослался на то, что все, кого он вызывал «на ковер», абсолютно все его решение поддерживают.

Наши возмущенные разъяснения придали Черномырдину решимости: он также был категорически против идеи президента.

Государственная дума начинает свою работу в 10 часов утра. Поэтому последнее совместное совещание перед ее роспуском президент назначил в Кремле едва ли не на рассвете — на шесть ноль-ноль. На этот ранний сбор я приглашен не был. Но по моей просьбе Куликов еще раз высказал президенту мои доводы. Против роспуска Думы выступили и остальные собравшиеся.

Судя по всему, Ельцин никак не ожидал от своих подчиненных такого массового отпора и в конце концов решил в этот день Думу не разгонять. Все облегченно вздохнули: ситуация в противном случае становилась настолько критической и непредсказуемой, что мог повториться 1993 год.

Что же касается меня, то я лишний раз убедился в том, что у президента никогда не было особого уважения ни к Конституции, ни к законам. Если в борьбе за собственную власть он был готов развязать в стране едва ли не гражданскую войну, законы для него мало что значили.

Борис Николаевич, конечно же, войдет в историю как политик, изменивший судьбу нашей страны. Но, к сожалению, этот властный человек по сути своей разрушитель, а не созидатель. В своей книге «Президентский марафон» Ельцин сам дает себе характеристику, причем на удивление объективную. Он описывает себя человеком, ломающим всякие перегородки, безоглядно идущим на любой конфликт, на любое обострение отношений. Не могу не согласиться с этими словами. Ельцин — по-своему масштабная и сильная фигура. Другое дело, что по природе он человек, для которого систематическая, рутинная работа абсолютно не подходит — она ему просто противопоказана. Его стихия — кризисы и катаклизмы. Вся жизнь его прошла в поисках противников, всю жизнь он с кем-то боролся. Это — человек-танк, человек-бульдозер, крушащий на своем пути все и вся. Такова его натура.

Но что хорошо для техники, для президента просто недопустимо, а для страны, управляемой таким президентом, — губительно.

* * *

Вспомним, с чего начинал Борис Николаевич. Он начинал с борьбы с привилегиями. И чем он закончил? Согласитесь: классический пример лицемерия!

Если начало его «царствования» было для России периодом надежд, то второй президентский срок стал временем жестоких разочарований. После выборов в 1996 году, когда деньги олигархов и западных государств принесли Ельцину победу, президент в силу своего физического состояния окончательно превратился в послушную куклу.

При Ельцине началось тотальное воровство. Освященное властью, оно стало опаснейшей болезнью нашего общества. Рыба, как известно, гниет с головы. Если удастся прекратить воровство в высших эшелонах власти, то появятся условия для того, чтобы искоренить его в целом.

Работать честно при Ельцине было невыгодно. Хорошо жили только те, кто растаскивал собственность, созданную упорным трудом многих поколений наших предков, и те, кто сидит на экспортных сырьевых потоках. Люди уже давно поняли, что при Ельцине настоящего успеха в бизнесе добивался только тот, кто научился жить по правилам воровской власти.

Если в советские времена (как бы их многие ни ругали) доходы от продажи нефти и газа, леса, металла шли в общую копилку, то теперь эти многомиллиардные суммы перетекают в западные банки на счета олигархов и коррумпированных чиновников. Политика ельцинских «реформ» была спланирована в интересах узкой группы приближенных к власти лиц.

Дело «Мабетекса», как я полагаю, подвело политический итог карьере Ельцина. Как сам бывший президент, так и его кремлевское окружение выглядят в контексте этого дела чрезвычайно неприглядно. Грустно говорить, но благодаря таким людям Россия за границей получила имидж коррумпированной и полумафиозной страны. Авторитет некогда великого государства оказался на международной арене напрочь подорванным: инвесторы рвут с Россией отношения, нас боятся, с нами не хотят иметь никаких дел. Чтобы не быть голословным, приведу фрагмент интервью Б. Бертосса итальянской газете «Corriere della Sera»:

— Я не думаю, что можно заниматься бизнесом в такой стране, как Россия, где судебные органы находятся в зависимости от политических властей. Кроме того, самыми коррумпированными являются именно административные и политические властные структуры. Обратите внимание: это не просто широко распространенное явление, это прочно установившееся правило. В большинстве случаев в ходе проводимых нами расследований мы сталкивались и сталкиваемся с фактами коррупции с участием высокопоставленных представителей административных и политических структур. Иными словами, если в стране невозможно обеспечить условия для свободной конкуренции, не стоит инвестировать ни франка из имеющихся у вас средств.

Очень хорошо помню встречу с президентом, состоявшуюся 5 августа 1996 года, уже после победы Ельцина в тяжелой предвыборной борьбе. На президентскую дачу в подмосковную Барвиху, где была назначена встреча, я приехал минут за 15 до аудиенции. Но, к моему удивлению, меня сразу же повели к Борису Николаевичу. У дверей я увидел Татьяну и супругу президента Наину Иосифовну. Лица встревоженные.

— Борис Николаевич чувствует себя неважно, — сказала Наина Иосифовна, — плохо спал. Постарайтесь его сильно не перегружать. Ладно?

Я пообещал. Тут же в разговор вмешалась Татьяна:

— Да, Юрий Ильич, закройте же наконец вопрос «о коробке из-под ксерокса» и… насчет Чубайса тоже. Это очень беспокоит и меня, и…

Она хотела сказать «и папу», но промолчала. Я прошел к президенту.

Ельцин стоял у стола. Медленно, как-то по-стариковски, боком, развернулся, подал мне руку.

— Поздравляю вас с победой на выборах, — сказал я.

Натужно улыбнувшись, он показал на стул.

Смотря на меня и как-то сквозь меня, Ельцин произнес, что его волнует сейчас один вопрос… Он взял папку, лежавшую на столе и, спотыкаясь, по слогам, безжизненным голосом прочитал надпись на обложке: «О неудовлетворительной реализации Указа Президента Российской Федерации о мерах по борьбе с фашизмом и другими проявлениями политического экстремизма». Он еле-еле справился с текстом, спотыкался, останавливался, глотал буквы… Половину слов просто не смог выговорить.

Невооруженным глазом было видно, что президент находится в плохой физической форме.

Я попытался объяснить, что именно по этому вопросу у нас дела обстоят совсем даже неплохо: на контроле у Генпрокуратуры находятся 37 уголовных дел, успешно идет расследование дел в Екатеринбурге, Москве, Санкт-Петербурге.

Ельцин меня практически не слушал. Когда я закончил, он как-то картинно, будто русский богатырь, подбоченился:

— Я не удовлетворен вашим докладом.

Что ж, он — президент, его право так говорить. С другой стороны, кто-то постоянно подсовывал ему эти бумаги, пытаясь из мухи раздуть слона и даже склоняя президента к неправовым действиям.

Так, на одной из встреч Ельцин прямо и без особых предисловий предложил мне «бартер»: он подписывает указ об освобождении от должности главного военного прокурора Паничева, а я в ответ возбуждаю уголовное дело против партии коммунистов, поскольку якобы прошла информация о создании в структурах этой партии неких вооруженных формирований. Я знал о неприязни Ельцина к коммунистам, его стремлении «задавить» их. Однако такое мог предложить какой-нибудь нечистый на руку человек, но никак не президент, гарант Конституции. Пахнуло каким-то базарным торгом. Не помню уже, под каким предлогом, но от «бартера» я тогда отказался.

Могло быть и другое объяснение недовольства президента — все та же «коробка из-под ксерокса». Я не согласовывал с ним недавнее возбуждение уголовного дела о «коробке», сделал это по своей инициативе. Это могло задеть самого президента и тех, кто стоял за его спиной. Вот и было решено одернуть меня, поставить, так сказать, на место.

— А теперь давайте ваши вопросы, — сказал президент.

Срочных вопросов для обсуждения было несколько, но, помня о просьбе Наины Иосифовны, я сказал, что могу обсудить их потом или по телефону. Ельцин отказался и потребовал продолжать. Но уже через несколько минут, когда, перейдя к конкретным делам, я начал говорить о «коробке», президент неожиданно тихим, но твердым голосом произнес:

— Может, хватит?

Я тут же свернул разговор, подарил только что выпущенную книгу об истории российской прокуратуры и собрался уходить. Он пытался взять мои бумаги, книгу, папку с «мерами по борьбе с фашизмом», сложить все в одну кучу, но не смог — у него сильно тряслись руки. В конце концов он все-таки собрался, встал и попрощался со мной.

Ехал я с аудиенции в задумчивости. Признаюсь, разговором и увиденным я был удручен, если не сказать — подавлен. Ведь до инаугурации президента, официального вступления его в должность, оставалось всего несколько дней…

Уже позднее я спросил у Краснова, помощника Ельцина по правовым делам, который готовил эту встречу: как папка с неподготовленным вопросом о фашистских проявлениях в России по явилась у Ельцина на столе? Тот ответил, что папку президенту не передавал и в полном неведении, кто это сделал.

Говоря откровенно, избрание Ельцина на второй срок в 1996 году — это трагедия и для самого президента, и для всей страны. Народ тогда обманули, сознательно и беспардонно. Даже если отбросить откровенное признание Коржакова, что Ельцин в первом туре был только третьим после Зюганова и Лебедя… Но поразмышляем о другом. Ведь когда Ельцин отплясывал на сцене, он всем своим видом показывал: «Я здоров! Я полон сил и энергии!». На самом же деле это было совсем не так. Близкое окружение президента прекрасно знало, что Ельцин сильно болен, что он физически не способен выполнять обязанности президента страны. То, что это именно так, стало ясно уже на процедуре инаугурации: Ельцину в этот ответственнейший день стало так плохо, что он едва держался на ногах, едва читал президентскую присягу. Фактически на следующий президентский срок мы избрали больного, немощного человека. Нас, избирателей, откровенно обманули. На Западе по этому поводу сразу же началось бы специальное расследование. В России же немощность президента, его неспособность полностью взять на себя руководство страной в конечном итоге породило то, что вскоре в открытую стало называться «семьей».

Еще раз повторюсь: Ельцин всегда был патологически охоч до власти. Узнав же о расследованиях, которые начала вести Генеральная прокуратура, он впервые почувствовал для себя реальную угрозу. Ведь его никогда в коррупции не обвиняли — здесь он всегда был чист. Все считали, что при многочисленных его недостатках как человек, как личность он — честен. Поэтому он перепугался.

Одним из главных достижений моей борьбы стало то, что благодаря делу «Мабетекса» Ельцин досрочно ушел со своего поста и издевательство над Россией было прекращено. Уход Ельцина в отставку — это мой главный жизненный результат.

Царевна

Так уж сложилось, что в нашей стране особый интерес проявляется почему-то именно к дочерям глав государства. Может быть, они сами давали для этого повод.

Смотрите — у Сталина было трое детей. Про старшего, Якова, особенно не говорили. Василий был известен своим пьянством и тем, что покровительствовал известным спортсменам, но особых сплетен вокруг его имени тоже не ходило. Зато Светлана с юности и до самого недавнего времени была отнюдь не в тени и не забыта ни народом, ни прессой. Ее многочисленные романы и браки, ее книги о времени и об отце, смена гражданства, возвращение в Союз, затем новый отъезд в Европу создали вокруг имени Светланы Аллилуевой некий скандальный ореол.

Имя дочери Леонида Брежнева Галины тоже не раз возникало в прессе и тоже в связи со скандалами, причем не столько политическими и светскими, сколько уголовными. В политических скандалах фигурировал муж Галины Юрий Чурбанов, а сама она стала героиней многочисленных публикаций о краже бриллиантов у знаменитой дрессировщицы.

Традиция жива, и спустя пару десятков лет имя дочери первого президента России Бориса Ельцина тоже мелькает в СМИ. Будучи одним из самых активных членов «семьи», Татьяна Дьяченко даже «удостоилась» попасть в число персонажей «Кукол» — сатирической программы с политическим уклоном. Тесно связана была Татьяна и с громкими делами о коррупции.

* * *

Пока Борис Ельцин был здоров и силен, он и близко никого из домашних к своей работе не подпускал. Ни в Свердловске, ни потом, в Москве, никто из семьи не участвовал в делах управления. Но все изменилось после избирательной кампании 1996 года.

Ельцинскую семью затягивали в паутину коррупции потихоньку, постепенно, шаг за шагом… И она в конце концов поддалась. Самой «податливой» оказалась младшая дочь президента, Татьяна. Думаю, она «сломалась» не сразу, не вдруг. Те, кто ее «обрабатывал», мастерски провели эту интригу. Сначала — поводы для встреч, приглашения отдохнуть, потом — предложения об услугах, вкрадчивые, ненавязчивые, льстивые. Ведь очень трудно удержаться, когда все перед тобой заискивают, — как же, дочь президента! А потом… А потом, оказывается, уже поздно.

Зная репутацию одного из главных «соблазнителей», Бориса Березовского, Татьяне следовало проявить больше осторожности, быть более разборчивой в выборе деловых партнеров и даже просто знакомых. Я в свое время пытался предупредить и ее, и Юмашева. Не знаю, дошло ли предупреждение или нет — в любом случае оно не помогло…

* * *

По характеру Татьяна похожа на Ельцина. Запомнилась она мне очень разной, неоднозначной. Познакомился я с ней в 1995 году, через некоторое время после моего назначения Генеральным прокурором. Случилось это на юбилее четы Коржаковых — при большом стечении друзей и знакомых они отмечали серебряную свадьбу. Именно тогда Наина Иосифовна, супруга Ельцина, и представила мне обеих своих дочерей. Мы поговорили с ними так, «ни о чем», — две симпатичные, мало чем выделяющиеся из веселящейся толпы женщины… Виделся я потом как с Татьяной, так и с Еленой и на официальных, и на неофициальных встречах, на всевозможных юбилеях и праздниках.

Еще тогда, при первой встрече, глядя на сестер Ельциных, я почувствовал между ними какое-то едва уловимое соперничество, соревнование за лидерство в семье президента.

Соперничество за влияние на отца Елена проиграла, по-моему, без боя. Но говоря о старшей дочери президента, могу сказать, что по сравнению со своей младшей сестрой она повела себя более мудро, более рассудительно. Очень приличный человек и Валерий Окулов, ее муж. Видимо, на поведении Елены сказалось и его мужское влияние.

* * *

Единственным серьезным каналом «внешнего воздействия» на Ельцина в те дни был Коржаков.

Но к этому времени на политическую арену России стремительно ворвалась олигархическая поросль — талантливая и абсолютно циничная (в этом смысле все они мало чем отличались друг от друга — Гусинский, Смоленский, Березовский…). Публика эта располагала огромными деньгами, и чтобы выгодно пристроить их, необходимы были близость к президенту, влияние на него. Ключевым звеном здесь, конечно, стали президентские выборы 1996 года. На их фоне и развернулась борьба за доступ к телу дряхлеющего Ельцина. Ну а поскольку президент все больше терял контроль над ситуацией и сам уже не мог полноценно управлять Россией, его стилем «деятельности» стало управление страной на основе тех сплетен, которые приносили ему «в клюве» допущенные до него счастливцы.

Вскоре олигархи поняли, что через Коржакова им ничего не «светит» — там прочные позиции занял Сосковец. И они начали искать…

Сразу стало понятно, что, несмотря на близость к президенту, Наина Иосифовна влиять на политику не может. Ельцин всегда болезненно воспринимал ее редкие попытки что-то ему посоветовать. Так тянулось еще со Свердловска. Постепенно сформировалось ее призвание — хранительница очага, любящая и заботливая жена.

Так далеко не на пустом месте возникла Татьяна, любимая дочка президента.

Поначалу даже речи не было о том, чтобы сравнивать Татьяну с Коржаковым — он ее вообще всерьез не воспринимал, подтрунивал над ней, а иногда в открытую издевался (чего стоит эпизод, когда Коржаков приказал не впускать в Кремль Татьяну в брючном костюме). Но вскоре наиболее прозорливым из олигархов стало понятно, что с ухудшением здоровья Ельцина влияние дочери на него будет усиливаться.

Идея использовать дочь президента как канал проникновения к главе страны была едва ли не последней возможностью изменить ход проигрываемой президентской гонки 1996 года. В то время Александр Коржаков практически монополизировал все каналы информации, которые шли к Ельцину. Он и Сосковец отвечали за проведение предвыборной кампании. Люди из Службы безопасности Президента сидели в особняках на Воробьевых горах и уже делили поступавшие от банкиров деньги. При этом не удалось даже собрать подписи за выдвижение Ельцина кандидатом. Организационная беспомощность вылилась в то, что Сосковец приказал не выплачивать железнодорожникам зарплату, пока они не подпишутся в пользу Бориса Николаевича.

Такая агитация вызвала возмущение даже у самого кандидата. К началу февраля финансистам стало ясно: деньги уходят бесполезно. Решено было все поменять и пригласить главным менеджером отставного Чубайса. Сам Анатолий Борисович на собраниях в поддержку Ельцина в лучшем случае получал место где-нибудь в бельэтаже, и вокруг него никто не садился — боялись гнева Коржакова. Дочь стала последней возможностью и для банкиров, и для самого президента. После первого собрания в поддержку Ельцина в Екатеринбурге, куда пригласили региональных функционеров, Татьяне Дьяченко показали трехчасовую запись скучнейшего собрания в лучших традициях конца 70-х. Сказали просто: «Видите, сколько здесь серых людей? С ними мы все проиграем».

А затем возникла блестящая идея — включить Татьяну в предвыборный штаб президента, и потом, когда выборы были выиграны, для нее специально придумали должность «советника президента по имиджу».

Как писал в марте 1997 года «Коммерсант дейли», «именно Юмашев привлек далекую от политики Дьяченко к работе в предвыборном штабе. Пришлось гениально уговаривать саму Татьяну. Потом ее маму. Потом папу. Потом к информации, поступающей из аналитической группы, стал прислушиваться президент. Потом — приглядываться к самой группе. Потом она стала называться предвыборным штабом. А потом… Зюганову стало катастрофически не хватать рейтинга».

В интервью газете «Коммерсант» Березовский вспоминает: «Это придумал Юмашев. Он позвонил мне в шесть часов утра и говорит: «У меня есть совершенно гениальная идея». И произносит только одно имя: «Таня». Я спросонья не вполне понял: «Что Таня?» Он отвечает: «Таня должна работать с нами в аналитической группе…» Идея действительно была гениальной, я тогда ее недооценил. Это открывало доступ информации к президенту. До выборов оставалось мало времени, и принимать решения надо было мгновенно. А эти решения мог принимать только президент. Поэтому нужны были оперативность и доверие к этому информационному каналу.

Вскоре Татьяна стала в новой команде ключевой фигурой.

К чести Татьяны надо сказать, что она гораздо тоньше чувствовала необходимость момента, чем Коржаков. Да и Ельцин, похоже, тоже перестал безоговорочно доверять начальнику собственной охраны, заподозрив его в желании продвинуть вперед Олега Сосковца. Поэтому информация, которая пошла по «семейному каналу», нашла адресата. Кому верить, если не любимой дочери?

Когда эта женщина стала фактически орудием в руках олигархов, все поменялось. В 1996 году как само собой разумеющееся она заняла кремлевские апартаменты Наины Иосифовны, куда входили рабочий кабинет, банкетный зал, буфет, кухня, парикмахерская и туалетная комната с ванной, а также — шикарные апартаменты на 11-м этаже в «Президент-отеле» на Якиманке. Татьяна присутствовала рядом и когда больного Ельцина после четырех инфарктов, как ученого медведя, возили по стране и заставляли танцевать буги-вуги. Борису Николаевичу хватило мужества, несмотря на болезнь, провести кампанию так, что ему мог позавидовать любой более здоровый конкурент. И если Коржаков рекомендовал президенту меньше перемещаться и хранить тупую значимость на лице, то именно Татьяна должна была решать противоположную задачу — уговаривать Ельцина быть раскованнее и выполнять рекомендации чубайсовского аналитического штаба. Она писала записки с указаниями, как себя вести, и незаметно передавала их Борису Николаевичу. Именно она уговорила отца станцевать твист в Волгограде. Именно она после этого получила выговор от «дяди Саши Коржакова», что, дескать, выставила отца на посмешище.

Один из доверенных людей Ельцина на выборах-96, рассказывая про поведение Татьяны Дьяченко, сказал, что она из гроба подняла бы отца, чтобы помахать электорату ручкой.

* * *

Окончательный раздел произошел во время истории с долларами в коробке из-под ксерокса. Именно Татьяна Дьяченко первая нашла Коржакова и потребовала объяснений. Сам Коржаков утверждает, что в это время над ухом «царевны» стоял «змий» Березовский, который настраивал президента против генерала. Хотя надо признать, что никакой Березовский не мог так настроить Ельцина против Коржакова, как это сделал сам Коржаков.

Впоследствии, когда Татьяна Борисовна, по сути, заменила Александра Васильевича как фаворита, стало очевидно, что Дьяченко вполне успешно справляется с этой ролью.

С момента отставки главы Службы безопасности Президента и начался взлет Татьяны Борисовны. В интервью журналу «Огонек» она говорила так: «Я просто холодела от мысли, что такой человек имеет огромные властные возможности». «Семья» фактически всех этих возможностей его и лишила. Татьяна ненавидела Коржакова, который бесцеремонно командовал ею, ревновала его к отцу. Как только она стала официально «работать» на папу, дни Коржакова при Ельцине были сочтены, а участь его решена…

После задержания Лисовского и Евстафьева на проходной Белого дома с долларами Татьяна всю ночь «обрабатывала» папу. Не давала ему спать. Утром злой на всю семью Ельцин подписал указ об увольнении Коржакова, Барсукова и Сосковца. С этого момента Таня превратилась в Татьяну Борисовну — «самого уволила».

* * *

Тем не менее полноценным политиком стать Татьяне Дьяченко так и не удалось. Как я уже говорил, олигархи просто-напросто «наняли» ее на четыре года на роль передаточного механизма. Все это время Таня старательно исполняла свои обязанности: вкладывала в уши папы мысли Березовского и Чубайса. При этом нельзя сказать, что Татьяна Борисовна испытывала какие-то иллюзии и не понимала своей роли. Вот как она ее сформулировала все в том же интервью «Огоньку»: «В 96-м в предвыборной кампании я была связующим звеном между мозговым штабом, аналитической группой и папой, без чего, наверное, все было бы намного сложнее. Тогда счет шел на минуты, и я считаю, моя помощь именно тогда была нужна». Татьяна была, как ни цинично звучит по отношению к женщине, инструментом, которым пользовались, к сожалению, не Примаков и другие здоровые силы общества, а такие «жуки», как Березовский и иже с ним.

Соблюдал бы Ельцин закон, назначения Татьяны советником президента не последовало бы: существовал порядок, не допускающий работы родственников в непосредственном подчинении одного другому. Но «своя рука — владыка»… Татьяна так объясняла журналистам эту деликатную ситуацию:

— Что до обвинения в семейственности, то я прекрасно знаю, что президент назначил меня не потому, что я такая умная и талантливая. Есть, вероятно, люди и умнее, и профессиональнее, но ему так удобнее.

* * *

В своей книге «Президентский марафон» Ельцин писал: «Нет механизмов, посредством которых Березовский мог бы оказывать влияние на президента». К сожалению, такой механизм был. Именно Татьяна оказалась тем рычагом, при помощи которого Березовский и другие члены «семьи» получили доступ к управлению Россией. Березовский фонтанировал нужными ему идеями, Татьяна взахлеб его слушала и при случае пересказывала их отцу. Тому лишь оставалось развести руками и порадоваться, насколько умной выросла его дочка. По словам Коржакова, он неоднократно был «свидетелем того, как Татьяна искусно пересказывает президенту кое-какие истории, которые ей в другое ухо нашептывал Березовский».

Так передаточным звеном Татьяна Борисовна и работала у президента, безоговорочно доверявшего ей, умело пользуясь при этом состоянием его здоровья. По сути, она стала основным центром политических решений. Она сделалась бесценной (во всех смыслах) в глазах всех, кто с ней общался, имея возможность круглосуточно воздействовать на президента, решить с ним практически любой вопрос. Это была уникальная роль: целый ряд указов Ельцин подписал во многом по просьбе своей дочки. А подпись президента дорогого стоит, причем в прямом смысле подчас миллиарды долларов — вспомним образование «Сибнефти» и последующую ее приватизацию, назначение на высокие посты Березовского…

Используя неограниченную, по сути, власть президента, допускавшиеся повсеместно грубейшие нарушения Конституции, люди, получившие возможность с помощью Татьяны манипулировать Ельциным, вскоре без проблем закрепились на самом верху отечественного финансового и политического олимпа.

Известна и стоимость ее услуг Березовскому. После выборов 1996 года в кабинет Татьяны Борисовны, как вспоминает Коржаков, ежемесячно, как по часам, приходил Роман Абрамович и приносил «дипломат» с деньгами — от 160 до 180 тысяч «зеленых».

Надо сказать, что «зарплату» свою она отрабатывала честно. В 1997 году, после кремлевской встречи Ельцина с Лукашенко в соседней комнате была найдена икона со специальным отверстием для подслушивающего «жучка». В эту комнату постоянно удалялась Татьяна Борисовна, когда к президенту приезжали высокопоставленные гости. Как уверяют бывшие работники охраны президента, установить «жучок» Татьяне Борисовне посоветовал Борис Абрамович: мол, мало ли чего папа наговорит. А Таня отдала приказ на «прослушку» тогдашнему руководителю Федеральной службы охраны Крапивину, который приказ и исполнил…

Волею судьбы Татьяна Дьяченко в течение почти четырех лет находилась в самом эпицентре кремлевской власти. Таким образом она уже прочно вошла в российскую историю. Феномен Татьяны интересен. Она очень неглупый человек, но, к сожалению, у нее не хватило жизненного опыта, настоящей мудрости, осторожности. Она не должна была, не имела права попадать под влияние Березовского. На свои многочисленные тусовки с обязательными Березовским, Юмашевым, Абрамовичем она, как правило, всегда отправлялась одна, без мужа. Как мужчина мужчину я его прекрасно понимаю — неудивительно, что брак их скоро распался. Ее постоянным кругом общения стала другая «семья» — в кавычках. И это при том, что, будучи уже лицом государственным, советником президента по имиджу, она обязана была по долгу службы встречаться и с Зюгановым, и с Жириновским, и с другими политиками, но, насколько я знаю, этого в рамках своей официальной работы она никогда не делала.

Газета «Московский комсомолец», ссылаясь на одного высокопоставленного чиновника, рассказала интересную историю.

В свое время у Гусинского и компании не было более близкого друга в Кремле, чем Татьяна Дьяченко. Именно она играла первую скрипку в лоббировании президентских указов о передаче НТВ четвертой кнопки и предоставлении ему статуса общефедерального канала. Однажды Черномырдин и Чубайс отказались поддержать одно крайне важное для «Моста» решение. Тогда Татьяна Борисовна взяла в руки необходимые бумаги и сама начала обходить кабинеты высших начальников. Отказать президентской дочери не смог никто. В результате Гусинский и его детище «Мост» сэкономили громадные деньги.

* * *

Помню одну из моих встреч с тогдашним премьером Примаковым. Я сказал ему: «Евгений Максимович, разве вы не видите, какую роль во всех делах играет Татьяна. Вы же политик, подумайте, может быть, исключительно ради интересов страны стоит наладить с ней более тесные отношения?». Он посмотрел на меня своими умными глазами и грустно сказал: «Я, конечно, все понимаю, что надо бы, но так противно…».

Понять интеллигентного Примакова легко. И роль здесь играли не только разница в возрасте и противозаконная, неправовая схема «семейного» правления. Морально премьер великой страны не мог заставить себя пойти на поклон к девчонке только из-за того, что она имеет влияние на своего отца-президента. Да, с позиций политической конъюнктуры такое общение было бы, наверное, для России полезным. И поступи так Примаков, наверняка поработал бы в качестве премьера подольше и польза стране от этого была бы значительнее. Но… Видимо, есть все же в человеке что-то такое, через что переступить бывает трудно, а может быть даже невозможно.

Нельзя забывать и о положительных моментах кремлевского присутствия «царской дочки». Проведенную Кремлем комбинацию по наследственной передаче власти от Ельцина к Путину трудно назвать триумфом демократических принципов. Однако планы, на полном серьезе обсуждавшиеся в президентской администрации — типа введения в стране чрезвычайного положения или переноса срока выборов, — уж поверьте мне, могли оказаться для России несравненно более опасными. В стенах президентского кабинета озвучивались и другие, не менее разрушительные для судьбы страны идеи. Не один раз, по рассказам кремлевских царедворцев, Ельцин рвался подписывать указ о запрете компартии и о выносе тела Ленина из Мавзолея…

Одним из немногих сдерживающих факторов, позволявших в Кремле хоть как-то «приглушать» необузданные порывы разбушевавшегося президента, была Татьяна. Так что если «царевна» решит когда-нибудь выложить все, то рассказы о том, каким чудом удавалось удерживать Ельцина от вредных для страны шагов, могут стать настоящими бестселлерами.

* * *

При личных встречах Татьяна всегда производила на меня очень приятное впечатление. Сдержанная, корректная, умеет себя держать в соответствии с обстановкой, как правило, никогда на людях не подчеркивала своего «влияния», своей причастности к принятию важных решений. Человеку непосвященному было непросто поверить, что именно эта неброско одетая женщина фактически являлась стержнем «семейного» кремлевского клана. По мнению экспертов, с весны 1996 года ее неформальное могущество «практически не знало границ»: в ее «активе» отставка не только Коржакова, но и Барсукова, Сосковца, Лебедя (позже она будет иметь отношение к любому мало-мальски заметному назначению или снятию с государственного поста).

Хорошо помню нашу последнюю с ней встречу. Это было в Кремле, 7 ноября, в День примирения и согласия. Я уже тогда чувствовал, что вокруг меня назревает что-то нехорошее, что против меня идет какая-то работа. Я подошел к ней и решительно сказал:

Татьяна Борисовна, если у вас есть ко мне какие-то вопросы, вы всегда можете подойти и поговорить. Как я чувствую, вопросы такие есть, а мне не хотелось бы, чтобы вы пользовались информацией со стороны.

Нет, что вы, — ответила она мне, не дрогнув ни одной мышцей лица, — все в порядке.

В самом начале этой главы я уже писал о тех скандалах, которыми полнились биографии дочерей наших бывших советских руководителей: Сталина, Брежнева… В этом неблаговидном занятии Татьяна Дьяченко, как мне кажется, обогнала их всех вместе взятых. Дочь первого российского президента оказалась напрямую замешанной в скандале с бумагами ГКО. Ее имя называлось среди высокопоставленных кремлевских чиновников, связанных с исчезновением 4,8 миллиарда долларов кредита МВФ 1998 года. Она активно участвовала в лоббировании компании «Сибнефть», в результате чего зарубежные счета ее тогдашнего мужа Алексея пополнились круглой суммой в 2,7 миллиона долларов. До сих пор так и осталось не развенчанным подозрение, что секретные валютные счета, открытые в одном из швейцарских банков на условные имена «Принцесса» и «Золушка», принадлежали Татьяне Дьяченко и ее родной сестре Елене Окуловой.

Сенсацией имя Татьяны Дьяченко прозвучало в российских и международных СМИ в связи с активным использованием ею кредитной пластиковой карточки, пополняемой деньгами главы «Мабетекса» Беджета Паколли.

Почему она считала себя вправе свободно располагать этой карточкой, этим счетом? Собственно, для того чтобы задать этот вопрос, Татьяну Борисовну и хотели видеть в прокуратуре. Ее объяснения для следствия на той стадии ведения дела были очень важны. Даже самые последние газеты и журналы писали тогда о кредитных карточках семьи Ельциных, все ждали каких-то логичных объяснений. Но никаких объяснений не последовало вообще. А молчание, как известно, знак согласия. В данном случае — с обвинением. Позднее, как мне стало известно, следователь Тамаев все же допросил Татьяну, однако публично, как и ее отец, она свою позицию так и не высказала.

Как я уже писал, Кремль, Борис Ельцин, Татьяна Дьяченко заняли в этой истории, на мой взгляд, неумную позицию — все замалчивать. Ведь обвинения были сделаны публично — значит, надо публично и отвечать, опровергать, подавать в суд в конце концов. Ничего этого не последовало. Даже юридический советник «Banco del Gottardo», и тот признался: «Через нас шло обесчение кредитных карточек семьи Ельцина деньгами», — но в Кремле словно оглохли.

Понимаю, что не совсем прилично считать деньги в чужом кармане. Но уверен, что это правило относится к тем случаям, когда деньги эти, сколь много или мало их ни было бы, заработаны честным, так сказать, праведным путем. Здесь ситуация, как мне кажется, несколько иная. Как пишет «Собеседник», состояние Татьяны Дьяченко, по некоторым оценкам, равно 180–200 миллионов долларов, включая недвижимость в Западной Европе. А теперь объясните: как, имея в качестве официального дохода только зарплату, пусть даже такой «непростой» высокопоставленный чиновник, пусть даже советник президента страны, мог заработать такие деньги?

Несколько слов о недвижимости.

О виллах и дачах в России и за ее пределами, купленных через подставных лиц и якобы принадлежащих президентской семье и Татьяне Дьяченко в частности, говорилось и писалось много, очень много. Занималась этим вопросом и Генпрокуратура. Но (сколько раз я уже произносил это грустное «но») моя вынужденная отставка не позволила довести до логического конца ни одно из затеянных нами расследований.

Поэтому не хочу быть голословным и ограничусь только тем, что было опубликовано на эту тему в российских и зарубежных средствах массовой информации.

Так, по сведениям Информационного центра «СПИК», весьма высока вероятность того, что в поселке Николина Гора Татьяне Дьяченко принадлежит купленный на подставное лицо особняк (участок № 15), построенный на месте бывшей дачи академика Александрова. Участок, ранее принадлежавший Управлению делами Президента, занимает три гектара леса и обнесен забором пятиметровой высоты. Это кирпичное ограждение с башенками местные жители уже окрестили «Кремлевской стеной». По свидетельству соседей и строителей, единственным высокопоставленным чиновником, посещавшим стройку, была Татьяна Дьяченко, активно дававшая распоряжения строителям.

Участок приобретен на имя Виктора Столповских. Площадь только одного из трех «особнячков», возведенных на территории поместья, составляет 815 кв. м. Согласно щиту, непродолжительное время висевшему у ворот стройки, возведением особняков занималась «Мерката Трейдинг» — фирма Виктора Столповских.

Еще одну зарубежную покупку, приписываемую Татьяне Дьяченко, нашли в Германии, в альпийском местечке Гармиш-Партенкирхен, расположенном в часе езды от Мюнхена. Замок Ляйхтеншлессель, скрытый от посторонних взоров густыми зарослями и вековыми деревьями, стоимостью порядка 8–10 миллионов долларов, судя по слухам, был куплен для бывшей президентской дочки Романом Абрамовичем.

О президентской недвижимости пишет английский журнал «Кантри лайф». Англичане предполагают, что роскошную виллу «Шато де ла Гарон», что на мысе Антиб на Французской Ривьере, приобрели Ельцины за 11 миллионов долларов США. По мнению экспертов, суета сотрудников Службы безопасности Президента РФ вокруг этого объекта наводит на мысль, что собственником «домика» является кто-то из членов «семьи». Прежняя владелица виллы баронесса Мария Норманн призналась, что покупатель «Шато де ла Гарон» — семья Президента России. Сами же Ельцины покупку виллы отрицают. Кстати, по соседству с апартаментами проживают брат греческого миллиардера Онассиса — Ставрос Ниарчос — и один из членов правительства Ливана. Так что и с соседями у «семьи» все в полном порядке.

Об этой вилле в те дни говорили и писали так много, что не выдержал даже обычно сдержанный депутат Государственной думы Юрий Щекочихин. В октябре 1999 года он опубликовал в «Новой газете» обращенное к Ельцину открытое письмо, в котором написал: «Во время пребывания во Франции в составе делегации Государственной думы мне вновь, как и много раз за последнее время, пришлось множество раз отвечать на вопросы о Семье (слово, которое сейчас пишется с большой буквы) и о том, каким имуществом Семья и вы в том числе располагаете за рубежом. Повышенный интерес к вам лично был еще вызван и тем, что как раз во время пребывания нашей делегации влиятельный французский журнал «Экспресс» опубликовал фотографию вашей виллы, расположенной вблизи Ниццы на Лазурном берегу — в Антибе».

Как и прежде, никакого ответа на это открытое письмо из аппарата президента не последовало…

* * *

В своей книге «Записки президента» Ельцин обрушивается на семейственность и прочие привилегии высокопоставленных партийцев. Но проходит всего 2–3 года, и мы видим, что его родная дочь Татьяна заняла должность советника по имиджу — один из самых высокооплачиваемых постов в Администрации Президента РФ. За счет госказны ей выплачивалась зарплата на уровне министерской.

Профессиональный уровень дочки президента, которая гордится тем, что до этого «никогда не работала на государственных должностях», вряд ли соответствует тому, чтобы после работы скромным программистом сразу взлететь на министерский уровень, тем более в качестве личного советника Президента России. Сама же Татьяна свои обязанности «помощника по имиджу» разъясняет весьма незатейливо: «Мне легче, чем кому-то другому, подойти и поправить папе галстук». В данном случае получается, что наблюдение пусть даже за президентским галстуком обходилось налогоплательщикам ежемесячно в приличную сумму, и в это же время Ельцин, ссылаясь на отсутствие денег в казне, лишает пенсий многих пенсионеров, которые умеют «галстуки поправлять» не хуже его дочки.

Еще один примечательный факт. В налоговой декларации за 1996 год «скромный» советник президента Татьяна Дьяченко указывает свой годовой доход, более чем в два раза (!) превышающий годовой доход тогдашнего премьер-министра России Виктора Черномырдина. Сравните цифры: Татьяна Дьяченко — 624 миллиона рублей, Виктор Черномырдин — 268 миллионов рублей (в старых ценах). «Удивительная страна Россия, — как писала одна из газет, — только здесь «обычный» советник по завязыванию галстуков зарабатывает в два раза больше, чем глава правительства. Наверное, очень уж качественное это было завязывание…»

Брак Татьяны с ельцинским биографом и бывшим руководителем президентской администрации Валентином Юмашевым хоть и ожидался, но все равно стал для отечественного бомонда сенсацией. Для этого любимая дочь экс-президента разошлась со своим экс-супругом Алексеем Дьяченко, отношения с которым, впрочем, уже давно были чистой формальностью. А Валентин Юмашев — с женой. Вскоре эти две самые влиятельные фигуры позднеельцинского периода российской истории, чья дружба переросла в нечто большее еще в 1999 году, официально сочетались законным браком.

И для Юмашева, и для Дьяченко этот брак стал третьим.

Слухи о том, что два члена президентской «семьи» могут на самом деле породниться, гуляли уже давно. Ведь в пору могущества Бориса Николаевича Юмашев и Дьяченко были почти неразлучны. Но в Кремле говорили, что это лишь «сложившаяся политическая пара». Тем не менее до самого последнего момента Ельцин ничего не знал о грядущем браке: все происходило в обстановке строжайшей секретности.

Как мне рассказывали, первоначальное отношение экс-президента к очередному браку дочери было весьма негативным. Но после того как 12 апреля 2002 года Татьяна сделала Ельцину подарок, преподнеся ему очередную внучку, все нормализовалось.

Сегодня Татьяна Борисовна, помимо того что заботится о маленькой дочке, директорствует в фонде Ельцина. Причем учреждение это существует не только на бумаге: фонд помогал финансировать церемонию вручения премии «Ника», нередко подбрасывает деньги неким детским учреждениям…

«Разводила»

Несколько слов хотелось бы сказать об Администрации Президента — своеобразном государстве в государстве.

За годы своего существования Администрация Президента, пройдя несколько этапов реформирования, из технического аппарата, обслуживающего главу государства, превратилась в самостоятельный центр административно-политической власти, стоящий над всей системой государственного управления России. Наряду с президентом, дополняя, а во времена Ельцина — «направляя и подменяя» его, администрация осуществляет жесткий контроль над всеми ветвями власти, органами государственной власти субъектов Федерации и местным самоуправлением.

Вес и влияние Администрации Президента возрастали постоянно. Особенно это стало заметно с приходом в аппарат администрации А. Чубайса, который быстро начал создавать жестко централизованную самостоятельную структуру. Вначале, объединив две главные должности — главы администрации и первого помощника, — Чубайс добился упразднения «опасной» должности первого помощника, обеспечив полный приоритет главы администрации, который имеет личный доступ к президенту. Следующим шагом было понижение статуса помощников президента, которые все более подчинялись непосредственно подразделениям Администрации Президента и все меньше имели возможностей для непосредственного выхода на главу государства. С уходом Г. Саттарова, Д. Рюрикова, Л. Суханова, а также А. Коржакова и других ближайших сподвижников президента институт президентских помощников практически перестал существовать.

Вскоре главой президентской администрации стал Валентин Юмашев, а Татьяна — советником своего отца. Приход В. Юмашева не остановил этих тенденций, поскольку созданный А. Чубайсом аппарат активно проводил их в жизнь, а самое главное — подобная роль президентской администрации полностью отвечала пожеланиям самого президента.

Более того, при В. Юмашеве вес и влияние Администрации Президента все более возрастали. Так, подготовку отставки правительства В. Черномырдина и формирование нового кабинета осуществляли именно Валентин Юмашев и его аппарат, что подчеркивает роль этого единственного, по существу, серьезного центра власти режима Б. Ельцина.

С Валентином Юмашевым у меня сложились хорошие отношения: он человек контактный, общаться с ним было всегда интересно. В мире, наверное, все переплетено: жил Юмашев на бывшей даче Хасбулатова, но вскоре переехал на другую. А вселиться на его дачу предложили мне.

Когда Юмашев стал главой администрации, мы встречались довольно часто. Его симпатия к Татьяне чувствовалась уже тогда.

* * *

Валентин — типичный «разводила», очень неглупый, но несколько закомплексованный, не всегда уверенный в себе человек. Его эмоциональность всегда импонировала мне: он был прост в общении, в отличие от окружающих его олигархов, мог проникнуться каким-то сочувствием. Умел скрывать и свои истинные чувства, но, впрочем, в Кремле это умели делать все. Надо отдать должное Валентину: он не держался за место руководителя президентской администрации. Будучи журналистом, человеком творческим, он вскоре начал откровенно тяготиться своей административной работой. Ведь это не просто — быть главой администрации президента. Каждый день — на работу, ежедневно — многочисленные вводные, разнообразнейшая информация, регулярные контакты с непростыми людьми. Да плюс принимать решения по ответственнейшим государственным вопросам вместо вечно болеющего шефа. Надо объяснять, «разруливать», часто врать… Поэтому за кресло свое он не держался, и уход его с поста уже через год не вызвал у меня удивления.

* * *

До сих пор никто точно не может сказать, кто именно привел Валентина Юмашева к Ельцину. Во всяком случае, Борис Николаевич воспринял раннего Юмашева просто как журналиста, нуждающегося в деньгах. В то время на заметках про опального Ельцина действительно можно было подзаработать.

Свою первую книгу «Исповедь на заданную тему», насколько мне известно, Ельцин уехал писать вместе с Валентином в Кировскую область. Там они жили в простом доме (без душа и туалета), и за полторы недели, лежа на сеновале с диктофоном или медленно прогуливаясь по лесу, Ельцин сам надиктовал Юмашеву практически весь текст. После выхода книги в свет уже никто из окружения Бориса Николаевича не задавался вопросом, кто такой Юмашев и что он делает.

Интересно было наблюдать, как развивались отношения между Юмашевым и дочерью Ельцина Татьяной Дьяченко.

Бытовало мнение, что Валентина как мужчину, Татьяна, в отличие от всех своих фаворитов, никогда не воспринимала. Ей нравились высокие, красивые представители сильного пола, а Валя был на полголовы ниже ее ростом. Но, несмотря на это, отношения у них с момента знакомства сложились нежные, можно даже сказать, трепетные. До появления мобильных телефонов, как утверждали знающие люди, они постоянно посылали друг другу сообщения на пейджер: «Жду твоего звонка на даче. Твоя Таня». «Приезжай ко мне на дачу. Валя».

Но если для Татьяны Юмашев был вначале чем-то вроде подружки, с которой можно было пооткровенничать, то Валентин президентскую дочку рассматривал с более прагматичных позиций. Полагаю, в начале своей карьеры Юмашев видел в Татьяне не более чем инструмент для вхождения во власть.

Уже после отставки, в спешке покидая кабинет главы президентской администрации, Юмашев забыл в своем сейфе бумаги, среди которых чиновники администрации обнаружили досье на Татьяну Борисовну. Досье попало в прессу.

Приведем лишь несколько цитат из него:

«…при подаче ей (Дьяченко) информации необходимо помнить — она несамостоятельна и полностью подконтрольна отцу. Татьяна сразу же начинает конфликтовать с Борисом Николаевичем и совершать «самостоятельные» поступки, которые ей нужно аккуратно подсказывать и поддерживать ее в стадии постоянной обиды на отца».

Или:

«…Татьяна Борисовна отличается властностью и расчетливостью… Она унаследовала тяжелый характер отца и привыкла командовать мужчинами. Этот комплекс необходимо использовать в сфере влияния».

Валентин Юмашев никогда не был бизнесменом в истинном значении этого слова. Тем не менее за короткий период он сумел стать реальным — долларовым — миллионером. Обладая превосходным чутьем на людей, умеющих делать деньги из воздуха, он без проблем сумел обратить большинство этих полезных контактов и связей в наличный капитал.

Фантазии и организаторских способностей для этого у Юмашева хватало всегда. Так, придумал он как-то открыть на Воробьевых горах престижнейший «президентский клуб». Убедил будущих членов клуба — Ельцина, Черномырдина, Коржакова, Барсукова, Тарпищева и других в том, как важно иметь неформальное место для встреч, где можно поплавать в бассейне, поиграть в теннис или бильярд, а потом за ужином, в тесном кругу, обсудить какие-то дела.

Все одобрили идею, сдали существенные членские взносы Валентину и начали посещать клуб. Взносы, кстати, бесследно исчезли, зато в клубе появился первый протеже Валентина Борис Березовский…

Другим приятелем-бизнесменом Юмашева был в тот период Борис Федоров, президент Национального фонда спорта. Валя часто приезжал к нему в гости в роскошный дом, где Федоров построил превосходный теннисный корт, наверное первый в стране, сделанный по высоким мировым стандартам. Чем чаще Валя играл там в теннис, тем настойчивее были его просьбы во время посещений президентского клуба: «Ну давайте дадим Федорову льготы по водке и табаку… Человек делает важное для России дело». Льготы, как известно, дали. Это принесло протеже Юмашева десятки миллионов долларов. Вероятно, не остался без своего процента и сам лоббист.

Но наиболее существенно личный счет Юмашева в лондонском банке «Барклай» пополнило знакомство с партнером Березовского по «Сибнефти» Романом Абрамовичем. Как они делали бизнес — тема отдельного разговора. Но именно тогда Валентин и Татьяна Дьяченко прозвали Абрамовича «кассиром». Именно на те времена и приходится приобретение ими дорогостоящих домов за границей.

* * *

Одна из идей Юмашева, самая прибыльная, воплощенная в жизнь, стоила, наверное, всех остальных. Это — вовлечение Татьяны Дьяченко в политику. Именно он привлек ее в 1996 году к работе в предвыборном штабе. Именно с ее помощью рвущиеся к политической власти олигархи получили прямой доступ к «телу» президента.

* * *

Помимо литературного поприща и бизнеса на контактах Юмашев также преуспел в многочисленных интригах. Один перечень имен и дат — кого, как и когда Валентин «развел» — займет несколько страниц. Кое-какие примеры читатель, думаю, уже нашел в одной из предыдущих глав этой книги. Главный же итог «творчества» Юмашева для страны оказался катастрофическим: власть в России фактически перешла от немощного президента в алчные руки окружающего его «семейства».

* * *

Теперь уже супруги Юмашевы, как известно, долгое время числились помощниками на общественных началах руководителя кремлевской администрации, то есть Волошина. Эти удостоверения давали им право беспрепятственного прохода в Кремль. Некогда у Татьяны Борисовны был в первом кремлевском корпусе уютный кабинет, но, говорят, Путин после своего «воцарения» захотел лишних людей из Кремля убрать. Еще одним раздражающим фактором стало то, что на личную (!) машину Дьяченко руководитель Федеральной службы охраны выписал постоянный пропуск для проезда на кремлевскую территорию. Но за Татьяну Борисовну вступился все тот же Волошин, и в итоге «прописки» она не лишилась.

В двух шагах от офиса Волошина имел свой кабинет и Валентин Юмашев. Выполняя функции «политического директора» семейного клана Ельцина, он, по словам экспертов, долгое время «разводил» трения между различными флангами ельцинской семьи, между семьей и Кремлем, семьей и региональными лидерами.

Как мне рассказывали, в президентской резиденции он появлялся в своей привычной униформе: в джинсах и свитере. В путинском Кремле это смотрелось дико…

Непотопляемый Стальевич

Как писали многие газеты, Александр Волошин — человек почти без биографии. Родился он в Москве и в детстве слыл то ли хулиганом, то ли клоуном и фигляром. Известна история, как Саша Волошин, поспорив с друзьями на 10 копеек, проехался в метро босым.

Женился очень рано, в 18 лет, сразу после окончания школы. Жил бедно, в коммунальной квартире, и на этой почве в итоге с первой женой развелся. Институтские сокурсники Сани вспоминают, как он однажды сокрушался, опустив по ошибке в разменный автомат в метро полтинник вместо двадцати копеек…

В общем, ничего особенного. Обычная биография обычного человека.

Тем не менее о прошлом экс-шефа президентской администрации Александра Волошина уже сложено немало легенд. Его называют «кошельком» «кошелька» президентской семьи Бориса Березовского, близко связанным с криминальными элементами Отари Квантришвили и Япончиком, пособником чеченских боевиков, с которыми он якобы тайно встречался на Лазурном берегу Франции аккурат перед басаевским вторжением в Дагестан… Правда ли это?

Окончив Московский институт инженеров транспорта, Волошин с 1978 по 1983 год доблестно трудился в качестве помощника машиниста электровоза, параллельно возглавляя ячейку ВЛКСМ на станции «Москва-Сортировочная». С 1986 по 1992 годработал в отделе конъюнктуры во Всесоюзном научно-исследовательском конъюнктурном институте (ВНИКИ). Тогда же, будучи государственным служащим, он начал оказывать различным организациям информационное содействие в экспорте автомобильной продукции. Конечно же, на коммерческой основе. Тогда-то Александр Стальевич и познакомился с главой автомобильного альянса «АВВА» Борисом Абрамовичем Березовским, став впоследствии его близким партнером по бизнесу.

После сближения с Березовским карьера бывшего помощника машиниста взметнулась ввысь, как сверхзвуковой самолет: в ноябре 1997 года Волошин был назначен помощником руководителя Администрации Президента Юмашева по экономическим вопросам. 12 сентября 1998 года он становится заместителем руководителя кремлевской администрации и вскоре занимает пост главы этого ведомства. Мечта сбылась — он вошел в главную «семью» России на правах одного из лидеров.

Александр Стальевич Волошин никогда не играл первую скрипку. Он не скупал за бесценок нефтяные компании, не приватизировал «Газпром» и РАО «ЕЭС». Он всегда помогал в этом многотрудном деле другим, оставаясь в тени. В начале своей предпринимательской карьеры Александр Стальевич чуть не скатился в обыкновенный криминал.

В 1991 году Волошин учреждает АО со странной аббревиатурой «АКМ» («Анализ, консультации и маркетинг») и на паях с ассоциацией «XXI век», возглавляемой «крестным отцом» московской мафии Отари Квантришвили, создает внешнеэкономическую ассоциацию «Интер-Экочернобыль». По утверждению интернет-сайта flb.ru, «Интер-Экочернобыль» в 1992 году оказалась замешанной в скандале с контрабандой греческого бренди и редкоземельных металлов, а руководители ассоциации разыскивались Интерполом.

Этот эпизод в жизни Волошина популярный интернет-сайт flb.ru называет «детским лепетом». На самом деле он стал ключевым в дальнейшей карьере Александра Стальевича. Вытащив Волошина из «уголовки», Березовский в дальнейшем использовал его в своих финансовых схемах для выполнения самой грязной работы.

С легкой руки Березовского где-то в феврале 1993 года (в период повальной ваучерной приватизации) Волошин возглавил одновременно четыре инвестиционные фирмы, три из которых — «Олимп», «Престиж» и «Элит» — представляли собой чековые инвестиционные фонды, действующие по принципу: «Народ, отдай нам свои ваучеры, и тебе за это ничего не будет!». Они по дешевке скупали у населения чубайсовские ваучеры и выкупали на них целые сектора реальной постсоветской экономики. А четвертая — «Авто-инвест» — фирма по проведению операций на финансовом рынке.

Примечательно, что все четыре фирмы были зарегистрированы в один день, 23 февраля 1993 года, и являлись стопроцентными «дочками» «ЛогоВАЗа», принадлежавшего Березовскому.

Уже тогда мудрый Борис Абрамыч через учредительные узы своих компаний строго контролировал еще молодого Волошина.

* * *

К 1994 году Александра Стальевича уже не волновали копеечные проблемы. В это время стали активно рассыпаться инвестиционные компании, функционировавшие на отъеме денег у населения под липовые обещания всяческих благ: бешеных процентов, дармовых машин и прочее. Среди пошатнувшихся структур бесспорным лидером был банк «Чара». Надо было спасать ситуацию, и Александр Стальевич начал активно помогать своему «патрону» Березовскому вытаскивать «живые» деньги из «Чары», меняя их на никому уже не нужные акции березовского концерна «АВВА». Всего за 1994 год «Чара» купила у «АВВА» акций на сумму более 5,5 миллионов долларов США. Посредником в сделках выступала фирма «Эста Корп.», возглавляемая Волошиным. Таким образом, оказались цепы и овцы (деньги «Чары» благополучно ушли со счетов, минуя вкладчиков), и волки (БАБ обменял «фантики» своего альянса на полноценные доллары вкладчиков «Чары»).

Фактически вкладчики банка «Чара» были обмануты дважды — сначала теми, кто собирал с них деньги под обещания баснословных дивидендов, а потом Волошиным и Березовским, которые и состригли с них купоны.

В ходе расследования уголовного дела № 57 801 в отношении руководителей «Чары» эпизоды с участием Волошина в отдельное производство не выделялись и должной юридической оценки не получили. Думаю, что «своевременное» самоубийство президента «Чары» Владимира Рачука спасло Волошина от многих проблем.

Бывший глава президентской администрации «засветился» не только в скандалах с «Чарой» и «дочками» БАБа — его след был замечен и в других, не менее хитроумных комбинациях.

Так, 30 ноября 1994 года Волошиным от имени возглавляемой им фирмы «Эста Корп.» был заключен договор с банком «Кредит-Москва» на приобретение облигации внутреннего валютного госзайма на сумму 48 550 долларов, хотя номинальная ее стоимость составляла 100 тысяч. Проблема заключалась в том, что официально эту ценную бумагу банк реализовать не мог, поскольку фактически она принадлежала ТОО «Агропромсервис» и на нее в ходе расследования уголовного дела был наложен арест как на имущество обманутых вкладчиков «Агропромсервиса». Однако вкладчикам это имущество, приобретенное Волошиным, так и не досталось. В итоге 374 россиянина остались без денег, а к Волошину с тех пор приклеилась обидная кличка «Санька-облигация». Волошин не обиделся и перешел к более глобальным схемам не совсем честного отъема денег у сограждан.

В 1995 году Волошин выходит на принципиально новый уровень — становится одним из организаторов, а затем и президентом «Федеральной фондовой корпорации» («ФФК»). Эта структура была учреждена при Российском фонде федерального имущества (РФФИ) и стала генеральным агентом фонда по проведению денежных аукционов. Проще говоря, «ФФК» под чутким руководством Волошина занималась распродажей государственного имущества.

Заняв пост вице-президента, а затем и президента «ФФК», Волошин получил неограниченный доступ к информации о готовящихся имущественных торгах, о российском рынке ценных бумаг и биржевых сделках. В состав учредителей волошинской структуры вошли его фирма «АКМ» и «Автомобильный всероссийский альянс» Березовского. В переделе госсобственности учитель и ученик были, как всегда, неразлучны.

* * *

Основным направлением работы «ФФК» стала реальная помощь Борису Березовскому и Роману Абрамовичу в приобретении нынешней кормилицы «семьи» — компании «Сибнефть». История ее «захвата» командой Березовского хорошо известна. Добавлю лишь, что общее руководство этой спецоперацией осуществлял лично Волошин. Именно «ФФК» от имени РФФИ занималась сбором заявок, проведением аукциона по «Сибнефти», подведением его итогов и информационным обеспечением. А как известно, в казино всегда выигрывают только его владельцы. Так и случилось.

Ущерб государству, как потом подсчитала Счетная палата РФ, в ходе приватизации «Сибнефти» был нанесен колоссальный, то есть госбюджет недополучил сотни миллионов долларов, а мощный источник валютных поступлений в казну перешел за бесценок в частные руки.

По поводу этой аферы в своем отчете о проверке законности проведения аукционов по продаже акций «Сибнефти» сотрудники Счетной палаты записали: «Все три конкурса, организацией которых занимался непосредственно Волошин, были проведены с нарушениями действующего законодательства. Члены конкурсной комиссии, фактически — «ФФК», представлявшие интересы государства, явно действовали в пользу участников конкурса — фирм, контролируемых Б. Березовским и Р. Абрамовичем… Все это позволило Березовскому и Абрамовичу незаконно получить 85 % акций «Сибнефти», нанеся тем самым крупный ущерб федеральному бюджету».

Но это был не единственный «подвиг» волошинской «ФФК». Так, согласно правилам, при приобретении госимущества за цену выше установленной покупателям необходимо было декларировать источники денежных средств и их законность. На многих аукционах, которые проводились при посредничестве «ФФК», это требование напрочь игнорировалось. Во всех случаях Волошина никогда не интересовали источники происхождения средств приватизаторов, на которые скупались самые лакомые куски федеральной собственности. Были ли это деньги пресловутой «русской мафии», колумбийских наркокартелей, японских якудза или еще чьи-либо — устроителей конкурсов не волновало.

* * *

Помимо нарушений, допущенных «Федеральной фондовой корпорацией» в ходе приватизации «Сибнефти» (точнее, в процессе ее дарения Березовскому и Абрамовичу), Счетной палатой и другими проверяющими органами были выявлены и другие многочисленные злоупотребления со стороны Александра Волошина при проведении аукционов в период 1995–1997 годов. Было установлено, что «Федеральная фондовая корпорация» и ее агенты участвовали в проведении 61 специализированного аукциона на общую сумму 8 триллионов 728 миллиардов 955 миллионов неденоминированных рублей; из них вознаграждение волошинской структуры составило 418 миллиардов 989 миллионов рублей, или около 83 миллионов американских долларов. Однако, по данным проверяющих органов, из этой немалой суммы господин Волошин и его команда имели право только на 28 миллионов «зеленых», а остальные деньги присвоены ими незаконно. То есть «Федеральная фондовая корпорация» под руководством Александра Волошина, мягко говоря, «увела» из государственного бюджета за три года 55 миллионов долларов.

Кроме этого руководимая Александром Стальевичем «ФФК» умудрялась также неоднократно умышленно занижать цены на акции государственных предприятий, что, по мнению ревизоров из Счетной палаты, привело к потере российским бюджетом еще 23 миллионов долларов. Причем это данные только по десяти проверенным аукционам! А ведь среди крупных сделок, организованных «ФФК», продажа пакетов акций «ЛУКОЙЛа», «Востсибугля», Саянского алюминиевого завода, «Северстали», ТНК, РАО «Газпром», РАО «ЕЭС» и других гигантов российской промышленности.

Способности финансиста-приватизатора Волошина были по достоинству оценены в Кремле. В бытность руководителем президентской администрации Валентин Юмашев как-то пожаловался Березовскому на то, что зашивается и что нужно бы ему подыскать толкового и работоспособного помощника. БАБ мгновенно предложил в замы Юмашеву проверенного в боях за «Сибнефть» Александра Волошина. И в ноябре 1997 года тот был назначен помощником руководителя Администрации Президента РФ по экономическим вопросам.

Спустя год, сразу после августовского кризиса 1998 года, Александр Стальевич из помощников был произведен в замы Юмашева и стал курировать все экономические вопросы кремлевской администрации. Его деятельность на этом посту прорывами в российской экономике не ознаменовалась. Волошин только и делал, что критиковал попытки премьера Примакова обосновать свою экономическую программу. В этом качестве он получил прямой доступ к Борису Ельцину: антипримаковские аналитические записки с неизменным постоянством оказывались на столе президента, что во многом определяло негативное отношение Ельцина к Примакову.

Вскоре, учитывая твердую пропрезидентскую позицию Волошина, Ельцин продвигает его на пост главы кремлевской администрации.

Однако «первый блин» в новом качестве оказался комом, и косвенной причиной тому стал я, Юрий Скуратов.

Весной 1999 года федеральная власть валялась в грязи. Над Ельциным нависла угроза импичмента, шансы Примакова на президентство ни у кого не вызывали сомнений, а региональные бароны потирали руки в предвкушении глобального передела.

Как тогда отмечали газеты, вопрос отставки Скуратова был для «семьи» вопросом жизни и смерти. Накануне второго голосования по этому вопросу в Совете Федерации, как я уже писал в одной из глав этой книги, Ельцин встретился с губернаторами.

Президент пообещал регионам законодательно закрепить их право самостоятельного выхода на мировой финансовый рынок. Фактически это означало согласие Ельцина на конфедерацию и последующий развал России. Но сенаторы все равно проголосовали против отставки Генпрокурора, чему в немалой степени способствовало провальное выступление Волошина.

Неопытный в публичной политике Волошин направился в Совет Федерации и лично выступил перед сенаторами с обоснованием смещения с поста генпрокурора Юрия Скуратова. Реакция членов верхней палаты на «новичка» была резко негативной, а голосование — «проскуратовским». Вот как описывает этот эпизод «Общая газета»:

«…Взорам удивленных сенаторов предстал суетливый заикающийся господин, не вполне понимающий, куда и зачем его послали. Волошинское «беканье-меканье» было столь жалким, что чиновники президентской администрации были уверены: уже к утру Борис Николаевич подыщет им шефа посолиднее».

Эта цитата — далеко не самое красноречивое описание первого появления на людях Александра Волошина. Невнятное выступление нового аппаратного фаворита «семьи» с трибуны Совета Федерации вызвало массу едких газетных комментариев. Но наиболее красочной была прямая трансляция.

Перед народом предстал абсолютно чеховский персонаж, с которого на время сняли длиннополую шинель и темные очки. Складывалось впечатление, что Александр Волошин пытается поскорее сбежать с трибуны и отползти в тень кремлевских стен.

Как я помню, Волошин «сбежал» с трибуны Совета Федерации, по сути так и не ответив на вопросы сенаторов. Губернаторы, как уже знает читатель, проголосовали тогда против моей отставки.

По всем аппаратным канонам после провала столь важного для Ельцина голосования президент обязан был уволить Волошина. Ситуацию усугубил импровизированный брифинг, устроенный новоявленным начальником президентской администрации в Кремле после позорного бегства из Совета Федерации. Тогда, вернувшись от сенаторов, Волошин собрал журналистов и стал рассказывать, какие жуткие неприятности ожидают Премьер-министра Примакова, мэра Москвы Лужкова и спикера Совета Федерации Егора Строева, помешавших Волошину уволить Генпрокурора. Заместители Александра Стальевича схватились за голову: что он несет?!

«Явление Волошина народу» произошло 21 апреля 1999 года. На следующий день практически все газеты вышли с предсказанием скорой отставки главы кремлевской администрации. Отставка состоялась в тот же день.

Однако уволен был не Волошин, а начальник Главного государственного правового управления Президента Руслан Орехов. Причиной отставки была названа плохая подготовка юридической части выступления шефа. Это могло означать только одно: при назначении нового главы президентской администрации его профессиональные качества в расчет не принимались.

* * *

Более таких ошибок Волошин уже не допускал. То, что произошло в ближайшее после этих событий время, наверное, можно назвать стечением обстоятельств: неожиданно был уволен премьер Примаков, в Государственной думе провалилось голосование по импичменту Ельцина, а новым премьером стал Сергей Степашин. Но все эти «подвиги» пресса единогласно приписала Волошину — заикающийся господин моментально превратился в героя.

Лучше всех эту метаморфозу описал известный столичный журналист, который провел этот период за границей: «Когда я уезжал, Волошин был всеобщим посмешищем. Вернулся через две недели — а он превратился в монстра. Куда ни кинь, кругом Волошин. Не глава администрации, а Бэтмен какой-то…».

Ко всему этому могу лишь добавить, что мстительный по натуре Волошин не смог стерпеть свое унижение в Совете Федерации, и оно аукнулось сенаторам очень скоро: уже в следующем году Александр Стальевич сыграл одну из ведущих ролей в реформе, уничтожившей Совет Федерации как губернаторский клуб.

Назначение Волошина в Администрацию Президента выглядело вполне логичным. На тот момент должность эта была «расстрельной». Любой, кто пытался бороться с без пяти минут президентом Примаковым, рисковал многим. Но Волошин показал себя решительным бойцом. Противоборствующие стороны дрались, сняв перчатки. В ход шли любые приемы борьбы, иногда не очень чистые, а порой самые жесткие.

* * *

В книге «Президентский марафон» Ельцин писал: «Волошин… был из того поколения молодых политиков, которые пришли не из-за самой власти, не из-за карьеры. Она им не нужна».

Никогда не поверю, что Волошиным двигали благие цели. Такие, как Волошин и Березовский, пришли, чтобы защитить свой капитал. Пока Волошин был в администрации президента, он не только получал возможность преумножить свои капиталы — он был абсолютно защищен от любых неприятностей со стороны, практически неприкасаем и неуязвим.

В своих статьях журналист «Новой газеты» Олег Лурье уже не раз интересовался у Владимира Путина: за что же он так любит человека по имени Александр Волошин?

«Молчал Путин, и когда я рассказывал и доказывал, что Волошин украл пять с половиной миллионов долларов у вкладчиков банка «Чара», переправив их своему тогдашнему шефу Березовскому.

Молчал Путин и тогда, когда я пытался объяснить, что Волошин умыкнул у инвестиционной компании «Агропромсервис» облигацию стоимостью в сто тысяч долларов.

Молчал Путин даже и тогда, когда я информировал его и читателей о том, что именно Волошин, возглавляя «Федеральную фондовую корпорацию», организовал незаконную продажу «Сибнефти» Березовскому и Абрамовичу, а государство на этом потеряло более пятисот миллионов «зеленых».

Причем удивляет то, что уважаемый Владимир Владимирович хранил гробовое молчание, несмотря на то что я подтвердил все свои «волошинские» изыскания официальными документами — договорами, контрактами, купчими, актами проверок и прочая, прочая…»

Заканчивает Лурье свои вопросы к Путину риторически: дескать, молчит Путин. Ничего не говорит, как золотая рыбка во время последнего визита старче…

Ответ здесь прост. В кризисные моменты в бой вводится последний резерв. Главным критерием кадровой политики при этом становятся личная преданность, абсолютная управляемость и готовность выполнить самую грязную работу.

В уличной драке на выживание побеждает не самый искусный кулачный боец, а тот, кто готов пустить в ход нож или дубину. Если с этой точки зрения взглянуть на назначение Александра Волошина главой Администрации Президента, то все встает на свои места.

Надо сказать, что «семья» в своем выборе не ошиблась.

Будем объективны: во главе политических сил, приведших к власти Владимира Путина, стоял все тот же Волошин. Да и как управленец Волошин сумел создать эффективную схему, позволившую впоследствии реализовать целый ряд проектов первого этапа путинского президентства. Среди них федеративная реформа, «приручение» Государственной думы, ликвидация «медиа-империи» Гусинского, изъятие ОРТ у Березовского (в последней истории Волошин якобы лично потребовал у своего бывшего партнера отдать контроль над компанией государству).

Все знают: Волошин тесно контактировал с «семейной» группой, однако его долгая непотопляемость объяснялась не столько этим, сколько «первоочередной» лояльностью президенту. Той преданностью, ради которой друзей и благодетелей объявляют врагами, той, которая позволяет хозяину закрыть глаза на все.

* * *

7 августа 1999 года около полутора тысяч чеченских боевиков во главе с Басаевым и Хаттабом пересекли границу Дагестана и захватили несколько сел в Цумадинском и Ботлихском районах. Так началась вторая чеченская война, на волне которой прошли выборы нового президента России.

Накануне «второй чеченской» произошло одно любопытное событие. 3 июля в порт Булье вошла частная английская яхта «Магия», прибывшая с Мальты. С нее на берег сошли два пассажира. Если верить паспортным данным, одним из «англичан» являлся некий турок Мехмет, в прошлом советник исламистского премьера Турции Эрбакана, достаточно влиятельная фигура в ваххабитских кругах Турции, Ближнего Востока и Кавказа, близкий друг небезызвестного террориста Хаттаба. Вторым человеком, к удивлению разведчиков, был чеченский полевой командир Шамиль Басаев.

4 июля поздно вечером, как сообщали источники во французских спецслужбах, в аэропорт Ниццы на частном самолете одной из российских нефтяных компаний прилетел человек — лысоватый, с бородкой, колючим взглядом, внешне похожий на главу кремлевской администрации. Он был в строгом костюме, с портфелем и без всякой охраны. Сел в «роллс-ройс» и умчался на виллу международного торговца оружием Аднана Хашогги в местечке Булье под Ниццей.

Всю ночь на вилле что-то происходило. Была повышена бдительность охраны виллы, а пространство вокруг нее распространяло сильное магнитное излучение, так что мобильные телефоны в радиусе нескольких сотен метров не работали. Утром тот же «роллс-ройс» умчался в аэропорт, и человек, похожий на Волошина, улетел в Москву. В течение суток виллу покинули и все ее гости.

Случайно это или нет, но спустя некоторое время, в августе, произошло вторжение банды Шамиля Басаева в Дагестан. Вскоре последовала отставка с поста премьер-министра Сергея Степашина, федеральные войска вновь вошли в мятежную Чечню, а президентом России был избран Владимир Путин.

«Сговор» — так назывался материал газеты «Версия», опубликованный в августе 1999 года.

Странному визиту во Францию человека, похожего на Волошина, предшествовало еще одно, не менее странное и любопытное событие. Незадолго до «тайной вечери» в Булье в Совет безопасности РФ поступил секретный документ о необходимости снять охрану погранвойсками административной границы Чеченской республики. Иными словами, документ предписывал пограничникам охранять границу Чечни с Грузией, а дагестанскую границу передать под контроль местной милиции. Однако самое любопытное состояло в том, что на поступившем в Совет безопасности документе уже стояла виза Бориса Ельцина: «Внести соответствующие коррективы».

Мы не будем говорить о том, что подпись Ельцина не требует утверждения на Совете безопасности. Отметим только, что Борис Николаевич уже тогда был не в состоянии вывести на бумаге «непростое» словосочетание. Бумаги на подпись президенту подавали с заранее готовой резолюцией, которую надо было лишь завизировать. Как бы там ни было, но «резолюция президента» была незамедлительно проведена в жизнь. Погранвойска чеченско-дагестанскую границу оставили…

В свое время источники во Франции и в спецслужбах Израиля, от которых и была получена информация, сообщили о том, что «существует видеозапись встречи на вилле в Булье». Однако никаких доказательств ими приведено не было. Вскоре после публикации почта принесла в редакцию «Версии» большой конверт без обратного адреса. В нем находилась фотография, на которой были изображены три человека. Слева — человек, напоминавший уроженца Сухуми Антона Сурикова. По слухам, в годы войны в Абхазии он отвечал за организацию диверсий, был дружен с полевым командиром Шамилем Басаевым, возглавлявшим тогда чеченский батальон.

В центре находился человек, очень похожий на главу кремлевской администрации Александра Волошина, — лысоватый и с редкой бородкой. Рядом на корточках сидит человек в шортах — лысоватый, с более густой бородой.

Спустя еще некоторое время в редакции раздался телефонный звонок и позвонивший, не представившись, сказал:

— Это фотография встречи Волошина с Басаевым. Волошина легко узнать, а Басаев — крайний справа, бородатый. Это то, о чем вы писали, и то, что вам нужно. — Незнакомец пояснил, что это снимок со стоп-кадра, а запись сделана аналоговой видеокамерой. Больше никаких комментариев не последовало. Больше этот человек не звонил…

По некоторым осторожным оценкам, личное состояние Волошина зашкаливает за миллиард долларов. При этом непосредственной собственности у него крайне мало. Правда, все же в разговорах упоминаются оформленные на третьих лиц особняки на Кипре и Канарских островах, квартира в Мадриде и студия в Париже, яхта в Майами, кодовые счета на острове Науру.

«Заработав» гигантские деньги, Александр Волошин вынужден был их тщательно прятать.

Куда же он дел эти миллионы? Совсем недавно стало ясно, что в этом Стальевич ничем не отличается от обычных новых русских: он отправил эти миллионы на Запад.

Нашлись тому и доказательства. Одна из газет поместила на своих страницах копию карточки образцов подписей для открытия счета офшорной компании «Глинфорд Фаиненшл Сервисес Лимитед», зарегистрированной по адресу: Лондон, Сидней-стрит, 102. Счет № 300 000 120 201 в офшорном отделении ГУТА-банка на Багамах был открыт 31 мая 1996 года. Правом первой подписи обладал, а заодно и директором фирмы являлся не кто иной, как наш скромный знакомый Александр Стальевич Волошин. По оперативной информации, через счет офшорной компании «Глинфорд Фаиненшл Сервисес Лимитед» прошел не один десяток миллионов долларов «российских» денег.

* * *

Надо сказать, что слухи об отставке главы администрации витали в столичном воздухе постоянно.

Расскажу один забавный случай. Существует ряд специальных аппаратных знаков-намеков, получение которых несведущий человек может расценить как поощрение или награду, но чиновник-профессионал сразу увидит: тучи сгустились. Еще с советских времен повелось: получил номенклатурный чин несвоевременный по сроку орден — значит, получил «черную метку». Если первому секретарю обкома или союзному министру к шестидесятилетию, тепло улыбаясь, вручали не заветный орден Ленина, а менее престижные «Трудового Красного Знамени» или «Дружбы народов», он мог с этого дня готовить себя к пенсии. Традиция эта соблюдается свято.

Можно лишь представить себе ужас Александра Волошина, когда в конце очередного года он обнаружил свою фамилию в списках на представление к ордену «За заслуги перед Отечеством» 4-й степени. Мало того, что это удар по самолюбию, — он не был информирован о готовящемся награждении. Это было очевидное приглашение «на выход». Дабы избежать «черной метки», влиятельнейший кремлевский чиновник выправил-таки ситуацию: его фамилии среди награждаемых не было.

Ушел же Волошин незадолго до очередных выборов президента. Ушел, не дожидаясь, пока тот его уволит сам. Долго ему безработным сидеть не пришлось: вскоре Александр Стальевич занял кресло председателя Совета директоров крупнейшего энергетического монополиста страны — РАО «ЕЭС России».

Великий махинатор

Борис Абрамович Березовский, политик и бизнесмен, — одна из самых загадочных и влиятельных фигур как в российском бизнесе, так и в политике. Все знают, что он до самого недавнего времени во всем участвовал, имел отношения с первыми лицами государства, принимал активное участие в интригах и дворцовых переворотах. Под его контролем были телевизионные каналы, газеты и журналы…

Когда я был назначен Генеральным прокурором, то автоматически попал в список нужных Березовскому людей.

Близкие отношения у нас с ним не сложились, но в неофициальной обстановке мы встречались неоднократно. Было это, правда, еще задолго до дела «Андава» — «Аэрофлот». Мне его дружба особо не была нужна, но ему моя, судя по всему, — очень. Как я сразу почувствовал, Борису Абрамовичу непременно хотелось наладить со мной хорошие отношения. Как-то раз он даже мою жену пригласил отдохнуть во Франции, естественно, за его счет. Приглашение было вежливо отклонено. И время для «завязывания» со мной дружбы он находил, несмотря на всю свою огромную занятость. А должен сказать, что время свое Березовский абы на кого тратить не будет.

В кулуарах ходит такой анекдот: в приемной у Березовского ждет генерал Лебедь. Ждет, томится, мается, гневается, а ему через каждые полчаса говорят: «Подождите еще немного, Березовский очень занят». Березовский действительно занят: он все это время стоит с обратной стороны двери и, глядя в замочную скважину, наслаждается видом оскорбленного Лебедя у себя в приемной.

Конечно, это анекдот, но характер олигарха он передает весьма точно. Березовский — человек, упивающийся властью. Он — как сидящий на игле наркоман: деньги, связи, должности — всего лишь средства для получения очередной дозы наркотика. А сильнее наркотика, чем безграничная власть над чужими судьбами, человечество еще не придумало. И, полагаю, не придумает.

Еще несколько наблюдений я вынес из наших нечастых встреч.

На обещания Березовского можно положиться. Умение держать слово — безусловно присущее ему качество. Договоренности он старается соблюдать пунктуально. Но меня неприятно удивил исключительный цинизм олигарха. Понятия жалости, сочувствия, великодушия, казалось бы, естественно присущие человеческой натуре, ему совершенно чужды. Его жизненное кредо — все строить на трезвом расчете, отвергая собственные чувства и эмоции. А вот чувства и эмоции других он учитывал лишь как дополнительный рычаг манипуляций.

Занятость его носит маниакальный характер. Пробиться к нему на прием человеку, в котором он не заинтересован, практически невозможно.

Работоспособность его меня просто поразила: три мобильных телефона звонят почти одновременно, Березовский слушает, мгновенно соображает, что к чему, и отдает распоряжения — четкие, ясные, толковые. Кстати, его сумбурная манера говорить, высмеянная в популярной тогда телевизионной передаче «Куклы», по-моему, объясняется тем, что у Бориса Абрамовича скорость мысли опережает скорость звука: на языке у него одна идея, а в голове уже крутится следующая… Да, голова у Березовского работает получше иного компьютера: слушает, оценивает, моментально принимает решения.

Березовский — очень богатый человек. Но когда-то, как рассказывают знающие люди, будущий долларовый миллиардер жил с семьей на 500 рублей в месяц и владел старым автомобилем пополам с другом. Биография его, в общем-то, достаточно известна. Но для того чтобы понять, что за человек Борис Березовский, есть резон вспомнить основные ее вехи.

* * *

Родился он 23 января 1946 года. Школу закончил в 1962 году и в том же году поступил в Московский лесотехнический институт на факультет электроники и счетно-решающей техники. После его окончания в 1967 году поступил на мехмат МГУ, закончил аспирантуру. Быстро прогрессирующий молодой ученый в начале 70-х вступил в КПСС, а одна из его работ была отмечена премией Ленинского комсомола. В 37 лет защитил докторскую диссертацию в области прикладной математики. Вершина научной карьеры Березовского — избрание в 1991 году членом-корреспондентом Российской академии наук. Он — автор более ста научных работ и трех монографий.

Но по-настоящему талант Березовского раскрылся не в научной, а в политико-деловой сфере.

Стартовой площадкой для Березовского стал Волжский автомобильный завод. Он начал сотрудничать с «АвтоВАЗом» с 1973 года, где руководил проектами по внедрению систем автоматизированного проектирования и программного обеспечения. Вскоре он создал АО «ЛогоВАЗ» — сети сбыта автомобилей тольяттинского производства («Жигули», «Лада»). На автомобильном бизнесе Березовский сделал свой первый капитал: в год «ЛогоВАЗ» продавал автомобилей на 250–300 миллионов долларов. Следующей идеей Березовского стало создание «народного автомобиля», эдакого русского «фольксвагена». Судя по размеру долгов «ЛогоВАЗа» и количеству одураченных автолюбителей, на этой афере Березовский заработал еще некоторое количество миллионов долларов.

И здесь у новоявленного нувориша начались проблемы. Обнаружив у себя под боком сказочно разбогатевшего Березовского, российский криминалитет устроил за ним настоящую охоту. Несколько раз автостоянки «ЛогоВАЗа» подвергались атакам; машинные парки в Крылатском и на Хорошевском шоссе забросали гранатами и для верности добавили из гранатомета. Весной 1994 года Березовский получил последнее предупреждение — в виде гранаты, прикрепленной к ручке двери его квартиры. В июне Березовский пережил первое покушение; тогда же прогремел известный взрыв возле офиса «ЛогоВАЗа».

Похоже, лишь тогда Березовский осознал старую истину, давно известную его коллегам по супербизнесу: нельзя зарабатывать миллионы и не иметь «крыши». Поняв это, он вскоре превзошел всех своих коллег вместе взятых.

Именно к этому времени относится его вхождение во власть.

Когда его друг, гендиректор ВАЗа Каданников, стал вхож к президенту России, Березовский превратился в мозговой центр мощнейшей автогруппы. Тогда о политике речь еще не шла, но начатые Каданниковым и его коллегой-математиком проекты были очень успешными, и с Березовским стали считаться. А затем подающий надежды бизнесмен, как говорится, оказался в нужном месте и в нужное время. Случилось это с подачи ельцинского «летописца» Валентина Юмашева. Для срочного издания книги «Исповедь на заданную тему» Юмашев предложил кандидатуру Березовского, который блестяще справился с заданием: за свой счет и в качественном исполнении обеспечил выход в свет книги через свои каналы в Финляндии. После этого «подвига» Борис Березовский стал другом семьи президента, в первую очередь дочери Ельцина Татьяны и его супруги Наины. «Дружба» эта, как, впрочем, и отношения с Юмашевым, базировалась на меркантильной основе и стоила олигарху немалых расходов, о чем я еще расскажу.

Чтобы добиться расположения Татьяны Дьяченко, Березовский, по словам Коржакова, буквально осыпал ее подарками. Это были драгоценности, бесплатные поездки за границу, шикарные автомобили. В 1994 году он подарил ей оборудованную по спецзаказу «Ниву» — со стереосистемой, кондиционером и роскошным салоном. Когда «Нива» сломалась, Березовский подарил Татьяне «шевроле Блейзер» — американский джип стоимостью более 50 тысяч долларов.

Впрочем, все эти расходы с лихвою были им впоследствии компенсированы.

Дальнейшую карьеру Борис Березовский построил на близости к команде президента. Более того, несмотря на свое «интеллигентное» прошлое, он смог легко в эту команду вписаться. Игроки менялись, но с каждым новым он умел находить общий язык.

Вскоре большим другом Бориса Абрамовича в команде президента стал А. Коржаков. Всесильный главный охранник страны даже взял на себя заботу о безопасности олигарха после покушения на него.

Опираясь на Коржакова, за короткое время Березовский вошел во все властные кабинеты Кремля и Совета министров. С помощью новых знакомых он стал вскоре главной фигурой в одной из самых ключевых и сбалансированных нефтяных компаний России — «Сибнефть». Указ президента о создании «Сибнефти» вышел 24 августа 1995 года и произвел настоящую сенсацию, так как в нефтяном бизнесе страны давно уже все было поделено и о каких-либо новых компаниях речи и быть не могло.

Но ситуация в стране меняется быстро. Ведущим предпринимателям был необходим успех Ельцина на выборах. Поэтому олигарх, не раздумывая, бросает старых друзей (Коржаков, Барсуков, Сосковец), делает ставку на Чубайса и фактически возвращает его в Кремль. Еще одна удачная политическая операция Березовского: будучи одним из создателей и владельцев ОРТ (первый канал телевидения), он устроил для телезрителя две недели «сплошного Лебедя». Этот телеудар по меньшей мере в полтора раза увеличил количество сторонников генерала, что и предопределило впоследствии победу Ельцина.

29 октября 1996 года Борис Березовский поднялся еще на одну ступеньку вверх. Указом президента он был назначен заместителем секретаря Совета безопасности России. У Березовского появились кабинет в Кремле и множество выгодных знакомых по соседству. Ходили упорные слухи, что для назначения магната на этот пост помимо Чубайса и Черномырдина немало сил потратила и дочь Ельцина Татьяна Дьяченко. После назначения последовал скандал: у Бориса Абрамовича оказалось второе гражданство — израильское. Скандал, впрочем, быстро замяли.

Первым же шагом Березовского на новом посту стал его вояж в Казахстан, Азербайджан, Армению, а также Чечню, нефтеперерабатывающий комплекс которой работал целиком на сибирской нефти. А проблема транспортировки казахской и азербайджанской нефти полностью была завязана на проблеме Чечни и Нагорного Карабаха.

Покинув примерно через год пост заместителя секретаря Совета безопасности, Березовский как бы ушел в тень. Но, не занимая высоких постов, все равно продолжал оказывать огромное влияние на политическую расстановку сил в государстве.

* * *

Березовский — стратег. Ему нет равных в пробивании идей, но заниматься рутиной он не любит. Самая короткая характеристика деловых качеств Бориса Абрамовича: «Человек, который решает вопросы».

Достоинства олигарха — одновременно и его недостатки. Он по натуре игрок, и очень азартный. Но тот же азарт привносит в его игру высокий элемент риска. Не исключено, что рискованность действий стала причиной многих его проблем — вроде покушения на него летом 1994 года. Одно время расследовалась его возможная причастность к убийству директора ОРТ Влада Листьева.

С самим Ельциным Березовский общался крайне редко, но у него в руках находился мощный рычаг давления на президента — Татьяна. Президент в последнее время никому не верил, безоговорочно доверял только дочери, поскольку, видимо, понимал, что, пользуясь его немощью, все его постоянно обманывают. Березовский же, как я уже отмечал в предыдущих главах, через Татьяну постоянно доводил до Ельцина собственные умные идеи, которые она выдавала за свои.

Бориса Абрамовича это вполне устраивало, для него был важен конечный результат. Судя по всему, такая роль устраивала и Татьяну — она как бы становилась политической фигурой.

Это был очень мощный ресурс Бориса Абрамовича. Постепенно он сам стал частью «семьи». Такое положение позволяло ему иметь достаточное количество денег для «разруливания» многих политических ситуаций. Еще один его ресурс — очень прочные связи с людьми в теневом мире. Все это вместе взятое давало ему колоссальные возможности для политического манипулирования.

Первый раз «гласно» в поле зрения прокуратуры Борис Березовский попал отнюдь не как преступник и даже не как свидетель — как жертва.

7 июня 1994 года в 17.10 у дома приемов «ЛогоВАЗа» взорвался автомобиль «опель». Взрыв произошел в тот момент, когда с территории дома приемов выезжал шестисотый «мерседес» Березовского. Был убит водитель магната, а Березовский и его охранник получили ранения. Легко ранены были еще восемь случайных прохожих.

Как определили эксперты, в «опель» заложили радиоуправляемую мину узкой направленности с массой заряда около одного килограмма тротила.

Покушение на Березовского так и осталось нераскрытым, в чем миллиардер обвинил правоохранительные органы Москвы. Однако бывший прокурор столицы Геннадий Пономарев, прекрасный и опытный работник, в ответ на обвинение заявил, что сам Березовский упорно отказывался прийти и дать показания в любом удобном для него месте, в любой приемлемой по закону форме, хотя приглашали неоднократно. Обращения к нему через его заместителей, помощников, советников, адвокатов и его доверенных лиц с предложением дать показания даже заочно (ему дадут бланки протоколов, которые нужно будет только собственноручно написать) также не увенчались успехом.

Отсюда, по мнению Пономарева, можно сделать вывод, насколько Березовский был заинтересован в расследовании обстоятельств дела.

Березовский в ответ объяснил свое поведение недоверием к московским следователям… Тем не менее настаивать на передаче следствия к нам в Генпрокуратуру не стал.

Еще один литературный персонаж вспоминается, когда речь заходит о Борисе Березовском.

Помните рассказ Артура Конана Дойла «Последнее дело Холмса»? Тот, где знаменитый сыщик признавался верному Ватсону: «Вот уже несколько лет я чувствую, что за спиной у многих преступников существует неизвестная мне сила — могучая организующая сила, действующая наперекор закону и прикрывающая злодея своим щитом». Шерлок Холмс долго охотился за этим главным злодеем — до тех пор, пока логическая нить после многочисленных петель и хитросплетений не привела его к тихому профессору математики доктору Мориарти.

«Он Наполеон преступного мира, — говорит о Мориарти Холмс. — Он организатор половины всех злодеяний и почти всех преступлений в нашем городе. Это гений, философ, это человек, умеющий мыслить абстрактно. У него первоклассный ум. Он сидит неподвижно, словно паук в центре своей паутины, но у этой паутины тысячи нитей, и он улавливает вибрацию каждой из них. Сам он действует редко. Он только составляет план. Но его агенты многочисленны и великолепно организованы… Агент может быть пойман. В таких случаях всегда находятся деньги, чтобы взять его на поруки или пригласить защитника. Но главный руководитель, тот, кто послал этого агента, никогда не попадется, он вне подозрений».

Никого вам этот портрет не напоминает?..

Хотя не стоит слишком уж демонизировать личность Березовского и приписывать ему патологические преступные наклонности Мориарти, но определенное сходство все же есть. Паук в центре огромной паутины…

Забавно, но в выдуманной биографии Мориарти и реальной Березовского есть кое-какие совпадения. Оба от природы наделены выдающимися математическими способностями, оба до поры до времени делали блестящую научную карьеру: Мориарти в 21 год написал трактат о биноме Ньютона, принесший ему европейскую известность, и получил кафедру математики в одном из университетов, а Березовский в 37 лет стал доктором физико-математических наук, а в сорок с небольшим — членом-корреспондентом АН России. И оба в начале своей «карьеры» предпочитали «не светиться» на публике.

* * *

До определенного времени Березовский действительно старался держаться в тени. Даже создание «ЛогоВАЗа» и покушение 1994 года не особенно заострили внимание общественности на его фигуре. Переломным оказался 1995 год. Создание нефтяной компании «Сибнефть», акционирование телекомпании ОРТ, убийство Листьева, ситуация вокруг «Аэрофлота» — в центре этих событий или очень близко от них оказался самый известный в России олигарх.

* * *

Наглядно развитие наших отношений с Березовским отразилось в подконтрольной ему прессе. Пока теплилась надежда на мою отставку «по-тихому», «Независимая газета», печатая интервью с Генеральным прокурором, даже не сократила мою довольно резкую реплику в адрес Волошина. Когда надежда «на уход» окончательно растаяла, для той же газеты я стал персонажем крайне отрицательным, впрочем, как и для «Новых известий». «Коммерсант», тогда еще не успевший до конца влиться в империю Березовского, оставался в стороне.

Иногда даже становится жалко журналистов: как они, бедные, выворачиваются наизнанку, чтобы угодить хозяину! Сегодня — хвали, завтра — ругай… Хотя понять их тоже можно. Деваться-то некуда: безработица среди журналистов очень большая.

Удивительное то, что, похоже, сами по себе деньги для Бориса Абрамовича не главное — ему нужна не власть ради денег, а деньги ради власти. Один из бизнесменов — членов «семьи» — как-то сказал: «Березовский не бизнесмен. Все серьезные люди знают, что с Березовским дело иметь нельзя. Все загубит ради политики!»

Разлад между Абрамовичем и Березовским начался именно из-за того, что последний из «политических» соображений то и дело зарубал выгодные коммерческие проекты. Во всяком случае, мне рассказывали, как Абрамович жаловался околокремлевской тусовке на своего «чокнувшегося на политике» партнера.

* * *

Политика в отношении олигархов — один из ключевых вопросов в любой стране для любого президента. В России это политика двойного стандарта.

Когда Бонапарту говорили, что его министр иностранных дел Талейран — негодяй и взяточник, Наполеон обычно отвечал: «Да, он сукин сын, но он наш сукин сын». Абрамович — свой человек. Когда надо было продать ОРТ, он это сделал. Надо было занять нужную позицию по ЮКОСу — он тоже перечить не стал. Я уже не говорю о чисто личных завязках по финансированию «семьи». Абрамович очень много потратился на власть, прочно укрепив в ней свои позиции. Он послушно делает то, что указывает ему власть, та же его за это не трогает…

В отличие от Абрамовича другие олигархи — Гусинский, Березовский и Ходорковский — открыто заявили о своих политических амбициях в отношении верховной власти. За то и пострадали. Гусинский — в меньшей степени: не делая политических заявлений, он встал в оппозицию к Путину, после чего его участь была решена. Березовский требовал большей благодарности за свое участие в избрании Путина, стал ему указывать, что делать. Он полагал, что Володя был ему должен, а это уже был Владимир Владимирович, Президент России… Не сошелся в политических взглядах с Путиным и Ходорковский. За это самая богатая, динамично развивающаяся и наиболее открытая российская нефтяная компания ЮКОС была фактически уничтожена, а глава ее оказался за решеткой.

Березовский скрылся в Англии потому, что он опередил события. Арестовывать его было себе дороже. Ведь Березовский до сих пор остается одним из самых информированных людей в России и мог бы в случае чего сделать власть имущим много неприятностей. Поэтому принимать крайние меры по отношению к Борису Абрамовичу в тот период никто и не собирался, а обращение о его выдаче — не более чем чистая формальность.

Ситуация изменилась лишь тогда, когда Березовский, Литвиненко и другие начали открытую политическую борьбу с Путиным и К0. Лишь тогда последовала ответная реакция в виде многочисленных уголовных дел и реального силового давления. Его же конфликт с президентом возник даже не на почве того, благодарен он был Березовскому за все его столь благоприятно сказавшиеся на судьбе Путина рекомендации или нет.

Цена вопроса — в мере этой благодарности, в величине амбиций Березовского, в манере его поведения.

Президенты, как правило, не привыкли, чтобы в споре с ними говорили «нет». Просто ситуация радикально поменялась, а Березовский смены дистанции вовремя не почувствовал…

* * *

Но ведь было и другое. Помню, Путин, еще будучи главой ФСБ, с огромным букетом цветов отправился поздравлять жену Березовского с днем рождения. Это было именно в те дни, когда Генпрокуратура уже готовилась как следует приняться за Березовского.

Путин об этом отлично знал, но намеренно пошел на такой открытый демарш. Тогда, судя по всему, действиями Путина руководила не искренность, а политика.

Истинное же его отношение к недавнему благодетелю открылось тогда, когда он стал президентом и у него появилась возможность Березовского не бояться и показать, «кто в доме хозяин».

О Борисе Абрамовиче можно рассказывать очень много. Я думаю, не было в нашей стране ни одного события — положительного или негативного, — в котором так или иначе не обозначилось бы присутствие нашего героя. По касательной он проходил по многим нашим делам, но до поры выходил сухим из воды. Немалую роль он сыграл и в моей судьбе. Но об этом — чуть позже.

«Серый кардинал» прокуратуры

Полное имя Хапсирокова — Крым-Гери (Назир) Хизирович. Еще каких-то несколько лет назад его имя было практически никому не известно. Сегодня Назира Хизировича за глаза величают «серым кардиналом» Генеральной прокуратуры. Его имя прочно вошло в неофициальные списки наиболее могущественных и влиятельных в криминальной среде людей России. Это еще одно лицо, характеризующее «семью» и ее время.

Назир Хапсироков родом из Ставропольского края, из села Хабез. Я, кстати, был как-то у него дома — огромный особняк-замок с изумительным видом на реку. В Генпрокуратуру его привел Ильюшенко. Познакомились они где-то на юге, еще в бытность Ильюшенко начальником Контрольного управления Администрации Президента России. Хапсироков тогда работал директором крупной строительной организации.

Возглавил эту организацию он весьма «нестандартным способом». Если верить рассказам земляков Хапсирокова, в один прекрасный день он уговорил своего начальника (тогда Хапсироков был заместителем по снабжению) отдохнуть на берегу Кубани — с шашлычками и девочками… А на следующий день на стол первого секретаря райкома партии легли соответствующие фотографии, после чего «моральному разложенцу» было рекомендовано исчезнуть из района. В противном случае — исключение из КПСС, что равнялось в те времена «волчьему билету».

Стоит отметить, что Алексей Ильюшенко подобрал себе «достойного» управделами, поскольку он как Генпрокурор не мог не знать, что пригласил на финансовую работу человека, который в то время проходил по уголовному делу № 28 552 о хищении более 3 миллионов долларов, выделенных ему одним из фондов под закупку зерна. Тем не менее Ильюшенко взял его к себе. Ну а «зерновое» ставропольское уголовное дело было прекращено за отсутствием состава преступления. Негоже все-таки управделами Генпрокуратуры РФ иметь в своей биографии «белое» пятно в виде растворившихся не без его участия миллионов долларов.

Обжившись и войдя в доверие, Хапсироков стал одним из самых «незаменимых» в Генпрокуратуре, поскольку оказался человеком недюжинных способностей: скажите, ну кто еще в нашей стране может похвастаться тем, что получил генеральские погоны, будучи студентом-заочником? Не знаю, чем уж обаял Хапсироков Ильюшенко, но вскоре наш герой становится государственным советником юстиции третьего класса (иными словами — генерал-майором), фактически правой рукой Генерального прокурора, который посвящает его едва ли не во все свои дела. Дошло до того, что Ильюшенко передоверил ему даже право первой подписи. Иными словами, Хапсироков мог по всем, абсолютно по всем хозяйственным вопросам подписывать бумаги вместо Генерального прокурора. Этот факт стал для меня, пришедшего на место Ильюшенко, откровением.

Такой порядок надо было срочно менять. Я провел два или три приказа, которые все больше и больше ограничивали возможности Хапсирокова: лишил его права первой подписи на финансовых документах, заставил изъять счета Генпрокуратуры из коммерческих банков и сконцентрировать их в госбанках, потребовал, чтобы все подряды на строительство распределялись на основе конкурса, а не по усмотрению управляющего делами. Какое-то шестое чувство мне подсказывало: полностью доверять этому человеку нельзя.

Косвенные подтверждения тому у меня появились скоро.

* * *

Генпрокуратура много строила, и, естественно, на подряд приглашались строительные фирмы. Хапсироков очень любил строительные дела и всегда подчеркивал, что это — его конек. Но любая стройка — это возможность подзаработать, положить в свой карман кусочек вкусного пирога.

Одним из сомнительных дел, в котором напрямую оказался замешан Хапсироков, стала реконструкция здания прокуратуры в Санкт-Петербурге. Это был роскошный исторический особняк, так называемый «Дом Мятлевых», расположенный прямо напротив Исаакиевского собора. Ремонт там намечался большой, поэтому и денег на него дали тоже немало — почти 3 миллиона долларов. Но вскоре Ильюшенко вдруг выделил еще около 2,5 миллиона долларов, причем неожиданно проплатил и НДС. Ситуация была такова, что, по сути, все ресурсы, имевшиеся к тому времени в прокуратуре — около 6 миллионов долларов, — были потрачены на реконструкцию одного здания, которое к тому же не находилось в оперативном управлении прокуратуры, а арендовалось ею у города. Это был абсурд: нормальные хозяйственники никогда бы на такое не пошли. Сама логика подсказывала — что-то здесь нечисто. Тем временем Хапсироков все эти деньги быстро перевел на швейцарские счета турецкой фирмы «Ata Insaat Sanayi Ve Ticaret Ltd.» — главного строительного подрядчика питерской реконструкции. Ремонт был благополучно закончен. И тут из Санкт-Петербурга стала поступать информация, что Хапсироков и ряд руководителей Генпрокуратуры на этой стройке, судя по всему, неплохо поживились.

Расследование вскоре показало, что на момент подписания Хапсироковым контракта ни проекта, ни окончательной сметы на реконструкцию не было, что само по себе является грубейшим нарушением закона, а стоимость работ оказалась завышенной больше чем наполовину. Чтобы не быть голословным, приведу для наглядности часть сметы. Стоимость устройства гидроизоляции по турецкой смете составила 385 786 долларов. На самом деле гидроизоляцию в доме сделала петербургская фирма «Гидрокор» всего за 154 996 долларов.

По контракту «Ata» поставила мебель и оборудование на сумму более 668 000 долларов, на самом же деле стоимость завезенного инвентаря составила около 298 тысяч. Разница была покрыта путем завышения цен. Так, две доски для записи мелом (?!) обошлись прокуратуре в 1132 доллара, коврик для обуви — 3616 долларов, мусорные ведра — по 170 долларов за штуку, щетки для унитазов — по 140 долларов за каждую, мангал — 2,5 тысячи долларов, ограждение для батареи — 41 804 доллара… Да при такой стоимости по меньшей мере мангал и ограждение для батареи должны быть в прямом смысле сделаны из золота…

Несмотря на огромное давление, я продолжал расследовать это дело. Но как только меня убрали, его сразу же прекратили. Если бы этого не произошло, результаты были бы интересные.

Почему я оставил Хапсирокова в прокуратуре? Ответ чисто русский и очень банальный: Хапсироков не был уволен из-за нашей бедности, из-за того, что Чайка не справлялся с обязанностями первого заместителя, непосредственно отвечающего за финансирование Генпрокуратуры и прокуратуры в целом. В то время была сложная финансовая ситуация, по каждому поводу мне приходилось довольно часто ходить к Черномырдину просить деньги. Если премьер-министр и давал поручения выделить на наши нужды какие-то суммы, то бюрократия в Минфине была столь сильной, что все уходило в песок. А у Хапсирокова в этом министерстве имелись прекрасные связи, там у него было много друзей — от первых замов до простых сотрудников. В Минфине он себя чувствовал как рыба в воде: получал всегда столько денег, сколько требовалось. К тому же, став Генеральным, я обещал в прокуратуре, что социальные льготы, помощь работникам и так далее урезаться не будут. А на все это нужны были деньги…

Я находился в сложном положении, поскольку Чайка от денежного вопроса практически самоустранился, хотя, к примеру, его коллега — первый заместитель Председателя Верховного суда В. Радченко — всегда и везде ездил сам. Уволив Хапсирокова, мы просто разрушили бы неплохо налаженную систему финансирования, поскольку Чайка ничего не делает, а новый человек еще неизвестно какой придет.

Много раз я пытался переломить эту ситуацию и говорил Чайке: «Вникай в финансы, в строительство».

Чайка же панически боялся подписывать хозяйственные документы, особенно контракты по строительству. Помню, я спросил его как-то:

— А почему этот документ подписал Хапсироков, ведь речь идет о серьезных проплатах?

— Я ничего в этих делах не понимаю.

— Найди человека, который тебе бы все это разъяснил, — посоветовал я.

— Ты что, хочешь, чтобы я сел? — вполне серьезно спросил Чайка.

Мне ничего не оставалось, как отшутиться:

— А ты хочешь, чтобы я сел?

Вот на таком полуанекдотическом уровне обычно и шла у меня беседа с Юрием Чайкой, моим первым заместителем.

Второй причиной было то, что Хапсироков — это бесспорно талантливый человек и сильный организатор. У него гибкий ум, он прекрасный финансист и неплохой психолог, откровенно говоря, во многом сильнее даже некоторых моих заместителей. Он знал это и страстно хотел стать одним из заместителей Генерального прокурора. Собственно, его интрига против меня и началась с того, что я не позволил ему подняться до этого уровня, получить еще большую власть.

А ведь он уговорил всех: в Генпрокуратуре — моих заместителей, в Совете Федерации — Егора Строева, кое-кого — в Администрации Президента, всех, кроме меня и Катышева. Мы же твердо решили: Хапсирокову замом не быть. Я чувствовал, что Хапсироков занимается темными делишками, но схватить его за руку никак не получалось. А что же будет, если он станет заместителем Генерального, получит власть? А ведь он имел большую поддержку в ФСБ, судя по всему, был их «доверенным лицом». Не случайно сейчас он получил назначение в Администрацию Президента. Не удивлюсь, если он и дальше пойдет в гору.

Конечно, его надо было увольнять сразу. Я этого не сделал. Почему? Была еще одна причина.

Наверное, я проявил известную слабость, однако я всегда помнил, что в свое время Хапсироков поддерживал меня в трудные минуты. Уже чисто по-человечески я не мог после этого относиться к нему объективно. Постараюсь объяснить. Я был директором НИИ Генпрокуратуры, он — начальником Управления делами Генпрокуратуры. То есть все денежные вопросы шли через него. Мы финансировались в те дни по остаточному принципу — институт получал лишь те крохи, которые оставались после центрального аппарата прокуратуры. Проблем в связи с этим возникало много, и я часто ходил к Хапсирокову «на поклон». К моему огромному удивлению, он всегда решал проблемы института без каких-либо расспросов и разговоров. Здесь надо объяснить один нюанс. Хотя я тоже был членом коллегии, для Хапсирокова это мало что значило, поскольку он и с замами Генерального не слишком-то считался — так он себя поставил в Генпрокуратуре. К институтским же ученым и ко мне в том числе он относился почему-то весьма благосклонно и уважительно. Здание нашего института ветшало — он сделал прекрасный ремонт. Все это было удивительно. Я как-то спросил его, почему он так поступает. Хапсироков ответил: «Мой отец профессор. Я все это делаю в знак уважения к своему отцу и всем ученым».

Когда я стал Генеральным прокурором, естественно, не мог все это забыть. Каюсь, мне не хватило тогда и жесткости, и опыта, чтобы раз и навсегда пресечь его деятельность, уволить. Но все мы сильны «задним» числом, анализируя уже произошедшее.

* * *

Как выяснилось позднее и подтвердилось совсем недавно, Хапсироков был замешан во многих криминальных делах. Он фигурировал в деле Ильюшенко. На него жаловался Щербаков из Союза предпринимателей: фирма Хапсирокова взяла кредит, сразу же обанкротилась, деньги не вернула. По этому факту прокуратура пыталась возбудить уголовное дело, проводилась проверка, уже были подготовлены все материалы… Но Устинов в дело их не пустил. Еще в 1997 году Хапсироков был взят в плотную разработку оперативниками ФСБ. Судя по собранным материалам, контрразведчиков ожидала масса любопытных открытий. Цитирую справку: «В среде высокопоставленных чиновников органов власти и бизнесменов Хапсироков известен под кличкой Хапс, под этой же кличкой его знают и в криминальной среде».

Особое место в досье занимала информация о деловых связях прокурорского завхоза. Одна из фирм, с которой, по информации «разработчиков», генерал тесно сотрудничал, была некаг компания под названием «Гринтек». Как оказалось, именно эта фирма принимала участие в капитальном ремонте помещений Генеральной прокуратуры, после чего в кабинете заместителя Генпрокурора Катышева (курировавшего на тот момент самые громкие в России уголовные дела) сотрудниками ФСБ было обнаружено подслушивающее устройство.

Именно к тому времени относится и опубликованная не так давно на одном интернет-сайте буквально шокировавшая меня расшифровка записи оперативного прослушивания. Сделана она была 13 октября 1997 года. Беседуют Альфред Кох и Назир Хапсироков.

К. Спасибо тебе. Ты обещал показать какие-то документы…

Н. Хорошо, покажу.

К. А ты не знаешь, там пришло письмо?

Н. Что пришло, то обязательно. Просто мне надо взять. Подписал ли он его сейчас или тогда, точно не знаю. Почту он (Скуратов. — Ю. С.) расписывал. Сегодня почту он закончил расписывать 20 минут назад. Завтра до 11 часов я тебе выдам о законных решениях.

К. Понял.

Иными словами, пользуясь своей служебной близостью к Генеральному прокурору, Хапсироков направо и налево сдавал все наши секреты, был оборотнем, предателем.

На контакты Хапсирокова с мафией случайно натолкнулись и работники милиции, занимавшиеся «делами» одной из крупных подмосковных банд. По оперативной информации МВД, служебные телефоны Хапса в Генпрокуратуре, а также номера его мобильных телефонов были обнаружены в записных книжках доброго десятка лиц, совершивших уголовные преступления, имеющих криминальные связи или проходящих по оперативным разработкам.

Несмотря на всю секретность, Хапсироков каким-то образом узнал о слежке. В 1998 году разработка Хапса была срочно прекращена, а ее инициаторам, как я слышал, не поздоровилось.

Когда Хапсироков увидел, что главным препятствием на его пути стали Катышев и Скуратов, он начал действовать. К тому времени он уже вовсю лоббировал в Генпрокуратуре прекращение уголовных дел и «решал» другие вопросы.

Не секрет, что для некоторых предприимчивых сотрудников Генпрокуратура была местом весьма прибыльного бизнеса. Берут деньги за прекращение уголовного дела, изменение обвиняемому меры пресечения, перевод арестованного в иное место содержания, предъявление иска в чьих-то интересах, кадровые перестановки… Слышал я и про расценки: чтобы убрать или назначить регионального прокурора, нужно заплатить 300 тысяч долларов. Визит к Генеральному прокурору стоит 50 тысяч долларов…

О том, что Хапсироков вмешивается в расследования, знал и Михаил Катышев, который в то время курировал следствие. Дошло до того, что Катышев специально требовал от охраны в Благовещенском переулке, на Мясницкой улице и на Кузнецком мосту — всюду, где «живет» следствие, — сообщать ему о каждом появлении завхоза и к кому он ходил.

Хапсироков действовал осторожно, но иногда «прокалывался» и он. Известен случай, когда Борис Березовский явился на Большую Дмитровку с охапкой роз для Хапсирокова в день его рождения. Борис Абрамович не забыл, кто помог ему снять обвинение по делу «Аэрофлота». Все это было в момент моего отстранения, на ситуацию я никак повлиять уже не мог.

Но самый громкий скандал разразился в связи с делом первого заместителя Министра финансов России Владимира Петрова, арестованного за взятку. Тогда и Строев, и Кудрин, и Задорнов, и другие министры просили меня, чтобы я заменил ему меру пресечения. Я отказался. Опытный следователь Гребенщиков, который занимался расследованием, уже готов был предъявить обвинение и передать дело в суд.

Но… вмешался Хапсироков.

Именно тогда Сергей Гребенщиков в отчаянии собрал журналистов и сообщил им: Хапсироков пытается развалить дело в отношении бывшего заместителя Министра финансов России Петрова. По информации, которой располагал следователь, управделами за свои услуги получил взятку — 1 миллион долларов.

Гребенщиков вынужден был прибегнуть к общественному мнению как крайнему средству, поскольку в своей борьбе он не получил никакой поддержки у руководства Генпрокуратуры. Меня к этому времени, как я уже сказал, от работы отстранили. Не стали церемониться и с Гребенщиковым: после пресс-конференции у него сразу же забрали дело и передали другому следователю. Вскоре после этого Петрову заменили арест на подписку о невыезде, а через полгода дело под надуманным предлогом было прекращено.

Хапсироков — один из «достойных» кадров «семьи». У него широчайшие связи, хорошие отношения с Путиным и практически со всеми руководителями правоохранительных органов, особенно хорошие контакты с ФСБ. В свое время это сильно помогло ему: как я уже говорил, когда по линии органов он попал в оперативную разработку, их внезапно и без объяснений прекратили.

Хапсироков плотно контактировал с Татьяной Дьяченко, Березовским, Бадри Патаркацишвили, был дружен с Пал Палычем Бородиным. В прокуратуре все знают (да и сам Хапсироков этого не скрывает), что именно он летом 1999 года вывел на Александра Волошина малоизвестного тогда начальника управления Генпрокуратуры на Северном Кавказе Владимира Устинова — будущего и. о., а потом и Генпрокурора.

Но порядочные люди, такие, как Лужков, ему руки не подают…

* * *

Слухов о делах Хапсирокова бродило по Москве столько, что в Кремле над Генпрокуратурой, видимо, решили наконец-то сжалиться: Хапсирокова уволили. Но, как выяснилось, не насовсем — «семья» сделала все возможное, чтобы сберечь нужного и верного ей человека.

В России всегда так: тот, кто дорвался однажды до власти и денег, уже никогда не будет «бывшим». Где-нибудь всплывет обязательно, но непременно в хорошем месте. Хапсироков всплыл в Международном промышленном банке. Один «серый кардинал» пошел на службу к другому: новый шеф Назира Хапсирокова, глава «Межпромбанка» Сергей Пугачев, имеет репутацию «кремлевского кассира». Именно в этом банке Ельцин держал свои деньги, его имя упоминалось и в связи с делом «Мабетекса». По слухам, «кассир» положил «кардиналу» весьма недурное жалованье: 20 тысяч долларов в месяц.

Но надолго, несмотря на хороший оклад, Хапсироков на этом месте не задержался. Вскоре он еще больше укрепил свои позиции: после того как страсти вокруг его имени слегка поутихли, Кремль призвал его к себе, назначив помощником руководителя Администрации Президента, где, согласно пожеланию президента Путина «усилить управляемость Генпрокуратуры», Хапсирокову вменили в обязанность… присматривать за прокуратурой.

Питерский след

В середине 1990-х в Генпрокуратуру стали поступать сведения о многочисленных злоупотреблениях служебным положением и коррупции в Санкт-Петербурге. Прокуратура и ГУВД Ленинградской области своими силами расследовать дела о коррупции не могли — на подозрении были слишком высокопоставленные местные чиновники, мэр города Анатолий Собчак… В общем, они попросили нашей помощи.

Ознакомившись с предоставленными питерскими коллегами фактами, в декабре 1995 года мы втроем — Анатолий Куликов, Михаил Барсуков и я — приняли совместное решение о создании межведомственной оперативно-следственной группы и направили ее в Санкт-Петербург. Группу возглавил заместитель начальника Управления по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры Леонид Прошкин.

Группа начала работать, дело сдвинулось с мертвой точки.

Все началось с раскрутки дела Анны Евглевской. Была в Петербурге такая предприимчивая и пробивная дама, которая решила купить старый дом в центре города, отремонтировать его, перепланировать, а затем продать элитные квартиры.

Энергии Евглевской можно только удивляться, если не восхищаться ею, — героическая женщина, решилась строиться в такое тяжелое время! Но и прибыль от реконструкции обещала быть внушительной. Однако квартиры в выбранном ею доме были в основном коммунальные, по 4–5 семей. А расселение коммуналок — дело хлопотное, зависящее от многих чиновников самых разных рангов.

Тогда Евглевская, чтобы ускорить процесс, использовала, по версии следствия, проверенное средство — взятки. Повторю — продвижение строительства и его успех зависели от чиновников самых разных рангов. Одним из взяткополучателей, как полагали оперативники, оказался сам мэр города — Анатолий Собчак.

Конечно, это была не классическая взятка «из рук в руки». Евглевская просто помогла Собчаку решить его собственный «жилищный вопрос». Мэр с семьей жил в трехкомнатной квартире площадью 170 квадратных метров в доме на набережной Мойки и на этом же этаже (но в другом подъезде) хотел присоединить еще одну — пятикомнатную, в триста с лишним метров. Но приглянувшаяся Собчаку квартира была коммунальной, там проживало несколько семей. Вот эту-то коммуналку и взялась расселить Евглевская. За выполненную работу Евглевская получила подписанный Собчаком документ: мэр разрешал вместо детского садика, который раньше планировался в реконструируемом доме, построить подземный гараж. Соответственно стоимость элитных квартир Евглевской сразу возрастала: удобно ведь иметь гараж в том же доме, где живешь!

Давление на следствие оказывалось беспрецедентное. В Питере делалось все, чтобы помешать объективному расследованию. В частности, следственная группа Прошкина долго не могла решить вопрос с временным жильем и местом работы в Санкт-Петербурге. Командировочные небольшие, гостиницы дороги. А еще ведь надо обеспечить рабочее оборудование: компьютер, принтер, ксерокс… И транспорт — хотя бы одну машину. В результате договорились с руководством объединения «Ленвест», что следователям предоставят комнаты в пустующей ведомственной гостинице объединения.

Что из этого вышло, видно из «Справки о проверке налоговой инспекцией по г. Санкт-Петербургу фирмы «Ленвест»». Она настолько интересна, что приведу ее почти полностью. Говорилось в ней о том, что находившимся «с ноября 1995 года в длительной служебной командировке в г. Санкт-Петербурге в связи с… расследованием уголовных дел № 181 238 278-95 и № 181 221 833-96 о злоупотреблениях коррумпированных чиновников» следователям в простаивающей ведомственной гостинице производственного объединения «Ленвест» были выделены две сблокированные квартиры, находящиеся на отдельной лестничной площадке за двумя железными дверями.

Гостиница фирмы «Ленвест» выбрана с учетом обеспечения личной безопасности и создания условий для работы в вечернее время и выходные дни. Тем более что первые руководители правоохранительных органов города — УФСБ, прокуратуры и ГУВД — с первых дней работы ОСГ в Санкт-Петербурге не реагировали на просьбы о содействии в обеспечении нам условий для работы.

По просьбе следователей руководство «Ленвеста» установило в гостинице персональный компьютер с принтером, ксерокс, предоставило сотовый телефон, служебную автомашину. Вопрос об автомашине встал после того, как «начальник УФСБ города и прокурор Санкт-Петербурга… отказались закрепить за оперативно-следственной группой какой-либо транспорт».

Однако с началом реализации материалов уголовных дел на руководство «Ленвеста» началось давление. Так, «в начале апреля директора «Ленвеста» Колавая В. Г. вызывал к себе мэр города Собчак А. А., задал несколько незначительных вопросов и как бы между делом поинтересовался нашим проживанием в ведомственной гостинице.

После того как в рамках уголовного дела был наложен арест на оформленную на подставное лицо, но принадлежащую Собчаку квартиру, с Колаваем встретилась жена мэра Нарусова Л. Б. и в категоричной форме потребовала у него объяснений по поводу размещения оперативно-следственной группы в гостинице «Ленвеста». Она открыто заявила, что «разберется» с его фирмой.

12 апреля 1996 года руководство налоговой инспекции города, собрав лучшие свои силы, организовало проверку «Ленвеста». Результатом проверки явился акт, в соответствии с которым с «Ленвеста» в бюджет взыскано 11 миллиардов рублей… Факт проверки фирмы «Ленвест» «под заказ» Нарусовой Л. Б. подтвержден через другие источники.

На основании изложенного полагаю целесообразным проинформировать руководство Госналогслужбы России по существу справки и обратиться с просьбой установить объективность действий налоговой инспекции по г. Санкт-Петербургу в отношении фирмы «Ленвест» и соразмерность штрафа выявленным налоговым нарушениям».

Как только началось следствие, супруга Собчака Людмила Нарусова без всякого предупреждения принялась чуть ли не еженедельно ходить ко мне в Генпрокуратуру. Она садилась у меня в приемной и говорила, что с места не сдвинется, пока ее не примут, поскольку она не только депутат — она женщина, и ей следует оказывать почтение. А ведь время приемов заранее расписано. Да, есть положение, что депутат имеет право безотлагательного приема, но по общественным делам, не личным. Я обратил внимание: ее всегда сопровождали два охранника. Но если охрану ей давал муж, то это злоупотребление служебным положением. Если ее охраняли частным образом, по найму, то откуда такие громадные деньги?

Уже тогда, по этим бесцеремонным визитам, я понял, что такое мадам Нарусова. В конце концов просители за Собчака дошли до президента. И сразу же последовала грозная резолюция: «Ю. И. Скуратову. Надо унять деятельность группы. Б. Ельцин. 7 октября 1997 года». Именно — «унять».

Никогда до этого Борис Николаевич не позволял себе так беспардонно вмешиваться в работу следственных органов.

Незадолго до этого, в сентябре, я информировал президента, что фамилия Собчака фигурирует в питерском деле. Ельцин отреагировал спокойно: делайте, дескать, все, что положено. Пришлось снова идти к нему и объяснять, что обещаю ему объективность, аккуратность, но не более того. Крыть президенту было нечем, и следствие продолжило свою работу.

Для меня был очень важен еще один момент, который я тогда по разным причинам не стал растолковывать Борису Николаевичу. Сотрудники следственной группы — обычные люди, уважающие субординацию. И если им, простым операм, достаются в подследственные высокопоставленные чиновники, они должны быть уверены, что высокая должность не позволит увильнуть от правосудия. А такая уверенность у нас в стране — штука эфемерная: все знают о «телефонном праве», о связях, о фактической безнаказанности тех, на чьей стороне власть и деньги. Представляете, какая дилемма стоит перед оперативником, у которого в фигурантах числится мэр города, где он живет? Решиться продолжить дело, многим рискнуть — это в наших условиях требует большого мужества. Если сейчас мы по указу «сверху» дело прекратим, в следующий раз никто из этих оперативных работников по коррупции работать не будет. Какой смысл, если дело все равно замнут? Только себе дороже. Так вот, я не мог допустить, чтобы ребята потеряли веру в крепнущую у нас в стране силу закона, веру, приобретенную с большим трудом и еще достаточно непрочную. Кстати, сам Собчак напрямую со мной о своих неладах с прокуратурой не заговаривал и, надо отдать ему должное, уладить ничего не просил. Однажды, когда уголовное дело было только возбуждено, мы на каком-то празднике в Кремле оказались за одним столиком: я, моя жена, Собчак, Нарусова… Собчак даже тогда не пытался говорить со мной на служебные темы. Он был человеком гордым, вообще предпочитал не просить, а выступать с позиции силы.

Общеизвестно, что Собчака с Владимиром Путиным связывали близкие, даже дружеские отношения. Вообще Путин и семья Собчака всегда общались «накоротке». Именно Владимир Владимирович организовал вывоз Анатолия Александровича за границу, якобы для безотлагательной операции, для чего был зафрахтован частный самолет.

Долгое время этот факт тщательно скрывался. Практически до того момента, как была издана ельцинская книга «Президентский марафон». Изумленный читатель обнаружил там фразу: «Путин… встретился с бригадой врачей… и сказал, что попытается вывезти больного Собчака за границу».

Вряд ли Путин поблагодарил Ельцина за эти строки, «подставившие» его, как говорится, по полной программе. Представьте себе: работает бригада следователей, в том числе из ФСБ. В это время приезжает чиновник Администрации Президента и, выходя за рамки своих полномочий, не доверяя следователям, в том числе и из той организации, в которой служил и которую вскоре возглавит, практически подминает под себя следствие. Если верить книге Ельцина, получается, что фактически Путин устраивает побег Собчака. Кто взял на себя таможенные и пограничные формальности? Кто оплатил стоимость перелета во Францию на частном самолете? Если честно, я тоже не знал, кто все это организовал. Спасибо Ельцину, он приоткрыл завесу этой тайны.

Частично я Путина понимаю. Если бы Собчак был моим учителем, коллегой, я бы тоже не отвернулся от него, постарался бы помочь. Но помогать нужно было другим способом. Надо было внести предложение заслушать отчет прокуратуры, ФСБ и МВД по делу Собчака. В крайнем случае, если не доверяешь этим следователям — попроси заменить их на более компетентных.

Анатолий Александрович, впрочем, поднялся на борт зафрахтованного Путиным самолета не на носилках, а на своих ногах, взбежав по трапу.

В Париже Собчака действительно ждали медицинские процедуры, но об операции на сердце не сообщала ни одна российская или зарубежная газета.

Я не стал бы всего этого писать — смерть прекращает дело, и наш суд Анатолию Александровичу уже не страшен, — если бы не грязная вакханалия, в которую превратили похороны Собчака его вдова и сторонники. Делать политический капитал, стричь купоны со смерти — это, простите, в высшей степени безнравственно. И уж совсем не по-русски и не по-христиански сводить счеты на похоронах: те пусть придут, а этих не пустим. Похороны — не митинг и не партийное собрание. Кстати, в новостных программах тех дней Владимир Яковлев, ярый противник и «гонитель» Анатолия Собчака, выглядел более растерянным и потрясенным его смертью, казалось, больше переживал, чем гневно «скорбящий» и обвиняющий Анатолий Чубайс.

И когда Владимир Владимирович Путин, в то время исполняющий обязанности президента, говорил, что оснований для юридических претензий к Собчаку не было, что следствие — политический заказ, что Собчака «затравили» — это тоже, мягко говоря, не совсем порядочно, потому что уж Путин-то лучше всех остальных знал, почему следственные органы проявили к деятельности Анатолия Александровича столь нескрываемый интерес.

И последнее. Выбранная Анатолием Собчаком и его окружением тактика — максимальное затягивание дела и раздувание скандала с «политическими гонениями» — для них была единственно правильной, если они хотели «сохранить лицо». Расчет на то, что власть должна скоро поменяться и у руля окажутся «свои люди», сработал. Когда меня уже фактически отстранили от руководства прокуратурой, произошли удивительные вещи: сотрудник прокуратуры полетел «беседовать» с Анатолием Александровичем в Париж. Никогда в моей практике такого не было — чтобы к человеку, который уклоняется от допроса, фактически скрывается, персонально, так сказать «на дом», посылали следователя! Причем эта поездка, насколько мне известно, была организована не на деньги прокуратуры, а на деньги МВД.

После этой поездки было принято решение о прекращении уголовного дела в отношении Собчака.

Я и сейчас убежден, что дело Собчака было прекращено незаконно и поспешно. Но теперь что об этом говорить!

Людмила Нарусова, воспользовавшись тем, что Скуратов впал в немилость у Кремля, развила бурную деятельность по очищению святого облика Анатолия Александровича от какого-либо пятнышка. Ко мне был предъявлен иск о защите чести и достоинства в связи с моим интервью «Комсомольской правде», где я сказал, что в деле Собчака следователи прокуратуры уже вышли на несколько эпизодов взяток и злоупотреблений служебным положением. Нарусова требовала опровергнуть и наличие «дела Собчака», и слова об эпизодах преступной деятельности. Районный суд как первая инстанция удовлетворил основные требования Нарусовой. Решающую роль в этом сыграло письмо, подписанное В. Путиным, где говорилось об отсутствии каких-либо претензий к Анатолию Александровичу. На суд письмо произвело большое впечатление, хотя по сути дела ничего не значило, так как претензии к Собчаку имела именно прокуратура.

Я уже не надеялся на объективное рассмотрение этого дела, когда, к моему удивлению, кассационная инстанция направила дело на новое рассмотрение.

Чтобы объективный читатель сам решил, кто был прав в этом споре, сошлюсь на фрагмент интервью газете «Московский комсомолец» за 3 октября 1998 года. На вопрос журналиста Собчак отвечает, что против него существует только «журналистское» дело, а никакого уголовного дела нет.

И ответ Э. Якубовского, заместителя руководителя следственной группы Генпрокуратуры: «Это неправда. Уголовное дело возбуждено 2 сентября этого года именно в отношении Анатолия Александровича Собчака. Возбуждено сразу по двум статьям: 170.2 УК РСФСР — «злоупотребление служебным положением при отягчающих обстоятельствах» и 290.4 пункт «г» — «получение взятки при отягчающих обстоятельствах»».

Добавить мне к этому больше нечего.

Глава 7. НЕ «МАБЕТЕКСОМ» ЕДИНЫМ…

«Рашенгейт»

Параллельно скандалу, навеянному делом «Мабетекс», стал набирать силу еще один скандал — огромный, публичный. Так же, как и «Мабетекс», он был связан с российской коррупцией и действиями кремлевских властей. Начался он примерно в конце июля 1999 года и получил название «Рашенгейт». «Рашенгейт» нанес чувствительный удар по российскому престижу, так как имел непосредственное отношение к ряду громких уголовных дел. В перечень дел, затронутых новым скандалом, вошло расследование деятельности российских чиновников на рынке ГКО, махинации с деньгами фирмы «Андава» — «Аэрофлот» (сюда же примыкает швейцарская фирма «Форюс»), о которых читатель уже знает по предыдущим главам, сомнительные операции с кредитами МВФ, дело «Сибнефти» и так далее. Пик же «Рашенгеита» пришелся на «Bank of New-York» и скандальную историю, связанную с отмыванием через этот банк «грязных» российских денег.

* * *

Первые данные о возможной утечке денег из России в США пришли, как ни странно, из Великобритании. Еще в середине 1990-х годов британские власти получили интересную информацию: небольшой банк, расположенный на офшорном острове Джерси в Ла-Манше, сообщил, что на один из его счетов поступила крупная сумма. К огромному удивлению полиции, начавшей превентивное расследование, это оказалась часть одного из займов, выделенного России Международным валютным фондом. Американские эксперты утверждают, что из 20 миллиардов долларов, полученных Россией с 1992 года, как минимум десять процентов были переведены за рубеж. Большинство этой суммы проведено через счета «Bank of New-York».

Поскольку именно Генпрокуратура держала руку на пульсе российского расследования «Рашенгеита», волею судьбы я оказался «полноправным» участником также и этих событий: в августе — сентябре 1999 года мне приходилось давать по четыре-пять интервью в день на эту тему. В те дни «Рашенгейтом» интересовался весь мир.

Я много раз анализировал вопрос, почему разразился этот скандал, отрабатывал различные версии и, честно говоря, к окончательному выводу так и не пришел. Слишком уж многим оказался выгоден «Рашенгейт».

Наиболее вероятная версия — политическая. Причем, корни её находятся не в России, а в Америке. Россия стала лишь неким плацдармом, куском земли, вокруг которого развернулась борьба — борьба интересов, политических пристрастий, борьба групп, претендующих на власть в России и в Соединенных Штатах.

Согласно этой версии, видные деятели оппозиционной республиканской партии выступили против Клинтона, Гора и других, кто правил тогда в США. Собрав воедино все примеры неудачного сотрудничества Штатов с Россией, с режимом Ельцина, примеры коррупции и воровства, оппозиционеры ринулись в атаку на демократов. Это была в те дни очень выгодная карта в предвыборной борьбе. Поэтому все то, на что раньше в Европе и в Америке старательно закрывали глаза, всплыло на поверхность.

Вторая версия связана с «Мабетексом», поскольку источником, катализатором, раскрутчиком в данном случае могла стать прокуратура Швейцарии. Увидев беспомощность своих российских коллег, их боязнь и нежелание бороться с «сильными мира сего», засевшими на кремлевском холме, прокуратура Швейцарии, чтобы привлечь к этой проблеме внимание общественности, передала в газеты документы, с которых и начался весь шум.

Третья версия — Филипп Туровер. Он долго молчал, ничего не говорил, потом, в целях безопасности, исчез и из-за границы начал с пугающей откровенностью рассказывать о том, что творится в коридорах российской власти.

Почему он? Как я уже рассказывал, Туровер собирал документы на российских чиновников, тщательно классифицировал их. Долгие годы работая с Кремлем, Белым домом, московской мэрией, он принимал участие во многих крупнейших сделках высших российских чиновников, не всегда легальных. И при этом занимался тем, чем не занимался никто: с каждого документа, попавшего ему в руки, он снимал копию и подшивал ее в папку.

Никто не знает точно, зачем он это делал, но каждая подшитая им бумага — это свидетельство чьего-то греха, продажности, воровства и подлога.

Не исключаю также участие в «Рашенгейте» западных и американских спецслужб — это уже четвертая версия. В США на эту тему был даже сделан специальный доклад. Вывод из этого доклада для России просто убийственный: из империи зла мы превратились в самую коррумпированную страну мира. Коррупция у нас действительно разъела исполнительную власть едва ли не целиком, проникла на самый верх, подмяла под себя и окружение президента, и многих членов правительства.

В докладе справедливо отмечалось, что за годы правления Ельцина не только не было создано правовое государство, не было создано даже нормальных правоохранительных органов. Все обещания по этой части, которые Борис Ельцин давал своим друзьям — другу Биллу, другу Гельмуту, другу Рю, — оказались невыполненными.

В чем особенность развернувшегося скандала? Во-первых, Кремль сам дал для него повод. А опутавшая его с верху до низу коррупция стала главной движущей силой «Рашенгейта». Во-вторых, преследование Генерального прокурора получило крайне негативную оценку на Западе. И дело тут совсем не во мне, а в должности, которую я занимал. Пленка, конечно, тоже привлекла внимание, её с интересом просмотрели и через пару дней забыли: состряпать и не такое можно. Но остался вопрос, из-за которого, собственно, эта пленка и появилась — как быть с коррупцией? Коррумпированный Кремль и преследуемая им прокуратура — как быть с этим?

Слишком уж много обитающих на кремлевском холме лиц оказались замешанными в «Рашенгейте». Прежде всего — президентская семья. Сам президент, его дочери Татьяна и Елена, позднее всплыл Алексей Дьяченко — Татьянин муж, сейчас уже бывший. Естественно — члены «семьи»: Березовский — фигура крайне одиозная для Запада; тогдашний глава президентской администрации Волошин, проходящий к тому времени свидетелем уже по двум «мошенническим» уголовным делам; Абрамович, «застуканный» на криминальных сделках с нефтью; причастный к отмыванию на Западе грязных денег Мамут…

Казалось, что и в высшем руководстве Кремля, и в окружении президента практически не осталось людей с чистыми руками.

Авторитет России к тому времени упал — ниже некуда. Во многом этому способствовало и то, что мировое сообщество узнало о коррупции, которая заразила Россию. Это привело к сильнейшему оттоку инвестиций из России. Наши бизнесмены — сплошь, без исключения — стали восприниматься за рубежом как преступники, отмывающие грязные деньги. Соответственно, богатый Запад, Америка все чаще и чаще начали задавать вопрос: а нужно ли делать инвестиции в криминальную, коррумпированную экономику?

Больше всех почувствовали себя ущемленными американцы: как же так, мы даем им деньги, полагаем, что на подъем экономики. А страна живет все хуже и хуже, экономика все слабее и слабее, поскольку все, что мы ни даем, оказывается в чиновничьем кармане, на персональных счетах людей, многим из которых стыдно даже руку подавать.

Именно в разгар «Рашенгейта» особенно резко встал вопрос о возврате ворованных либо незаконно вывезенных денег обратно в Россию. Как ни странно, этого хотели многие страны мира, но, как выяснилось, в этом совсем не были заинтересованы кремлевские небожители — ни президент Ельцин, ни, что естественно, чиновные владельцы многомиллионных валютных счетов, палец о палец не ударившие, чтобы вернуть деньги на родину.

* * *

Летом 1999 года я получил приглашение из Америки от господина Джеймса Лича, председателя банковского комитета палаты представителей конгресса США и стал готовиться к поездке. Мне предложили сделать в конгрессе доклад о российской коррупции. Судя по заинтересованности, с которой господин Лич вел со мной переговоры, я понял: в конгрессе США хотят, чтобы деньги России вернулись домой. Они готовы были поступить так, как в ситуации с президентом Филиппин Маркосом, когда все нелегально вывезенные им деньги — многие миллиарды долларов, вернулись на Филиппины. В конгрессе США, судя по всему, поняли, что без их помощи российской прокуратуре сделать это очень трудно: наши чиновники, используя любые возможности, будут пытаться спасти наворованные деньги, ставить на каждом шагу барьеры.

Чтобы на месте разобраться, сколь глубоко коррупция разъела наше общество, в Россию вскоре приехала группа конгрессменов во главе с видным политиком Куртом Вэлдомом. Я встретился с ними и рассказал все как есть, без прикрас, но одновременно старался, чтобы они не делали совсем уж крайних, неприглядных для России выводов. Коррумпированной может быть только верхушка, несколько тысяч, но не весь народ — это была основная мысль, которую я старался внушить им.

Американцы уехали из России потрясенными — они поняли, что у нас нет, а точнее, не осталось независимой уголовной юстиции, что все находится под контролем Кремля или олигархов.

Вскоре в Штаты отправилась специальная группа из России во главе с тогдашним заместителем директора ФСБ Ивановым, от прокуратуры в группу входил Минаев. Целью поездки было познакомиться с материалами о коррупции, которые имелись в США, может быть, даже что-то привезти домой. Но группа вернулась ни с чем — материалы она не получила. Американцы перестали доверять нам. У них не было никакой уверенности, что, к примеру, министр внутренних дел Рушайло, получив материалы, не передаст их тут же Березовскому или Абрамовичу.

Много позднее мне на глаза попалось высказывание прокурора кантона Женева Бернара Бертосса. О деле «Bank of New-York» он сказал так: «У коррупционеров не возникло никаких проблем с российским правосудием. У нас сложилось мнение, что за публичными заявлениями о готовности к сотрудничеству нет никакого желания взаимодействовать в проведении расследования, все ближе и ближе подбирающегося к самой верхушке российской политической власти». Добавить к этому что-либо очень сложно…

Но вернемся к моей поездке в Америку. Парламентские слушания в США — это авторитетное политическое событие. Человек, выступающий в конгрессе, незамедлительно берется под его защиту. Слушания освещают средства массовой информации не только США, но и многих стран мира. Да и тема слушаний была очень злободневной: «Роль финансовой системы США в отмывании российских денег».

Готовясь к поездке, я понял, что мое выступление на слушаниях все больше начинает принимать политический характер. Во-первых, стоящие в то время в оппозиции республиканцы могли использовать наши проблемы, а также связанные с ними ошибки администрации Клинтона в своих предвыборных целях. Становиться катализатором выступлений республиканцев против демократов мне не хотелось. Во-вторых, мне предложили дать в конгрессе официальные показания. Лгать не хотелось, а правдивые показания, как это ни неприятно говорить, запросто могли сократить в будущем финансовые потоки МВФ в Россию, спровоцировать решения, ущемляющие интересы моей Родины. Согласись я выступить, мне пришлось бы официально и во всеуслышание сказать очень горькую правду: Кремль коррумпирован.

Говорить мне это очень не хотелось. Одно дело, когда это заявляют разные газеты и дикторы на телевидении, и совсем другое — Генеральный прокурор России. Мне было стыдно и обидно за свою страну, за то, что за рубежом родилось неверие в способность России самостоятельно решить проблему коррупции и преступности вообще.

Ну и, наконец, мои недруги непременно постарались бы использовать эту поездку против меня.

После долгих раздумий я написал письмо Джеймсу Личу, где поблагодарил за приглашение, сказал, что солидарен с теми, кто занят сложнейшими расследованиями коррупционных процессов в России, и… в Штаты не поехал. Хотя хорошо понимал — там меня ждет успех, ожидает поддержка, которая так мне была нужна…

Чем же завершился «Рашенгейт»? В США поднялся большой шум, который, впрочем, быстро сошел на нет. Томас Реньи, глава «Bank of New-York», выступил в американском конгрессе с разъяснениями по делу об отмывании российских денег. У Люси Эдварде и Натальи Гурфинкель-Когаловскои были произведены обыски и им предъявлены обвинения. Обвинения были предъявлены также Питеру Берлину и Светлане Кудрявцевой — еще одной нашей соотечественнице, служащей восточноевропейского филиала «Bank of New-York». Практически все они лишились своих насиженных постов. Но, как сообщает газета «Версия», в ноябре 1999 года во время одного приема в неком московском отеле состоялась встреча между банкирами, российскими чиновниками и клиентами «Bank of New-York». Последний представляли уже знакомый нам Боб Клайн и один из ведущих менеджеров Департамента Восточной Европы банка Сергей Котов. Оба банкира постарались максимально смягчить скандал, разыгравшийся в прессе по поводу отмывания денег в «Bank of New-York» и уверили присутствующих, что отследить движение средств через новейшую электронную систему банка под названием «Micro/Ca$h-Register» практически невозможно.

Вот и получается, что и скандала, вроде бы, как и не было. А деньги как отмывались, так и продолжают отмываться. Только делать это стали еще более изощренно, еще незаметнее.

Исчезновение кредита МВФ

Еще в 1996 году вице-президент Инкомбанка Владимир Дудкин в разговоре со своими подчиненными обмолвился, что плотный контакт с «Bank of New-York» дал им полный доступ к западной банковской системе, причем, ведущие служащие этого американского банка делали все, что им указывали из России. Тогда же Дудкин прозрачно намекнул, что частью тщательно разработанного «Инкомбанком», «Bank of New-York» и некоторыми другими банками плана стала фактическая кража иностранной финансовой помощи и кредитов, предоставляемых Западом на стабилизацию экономики России.

Российские чиновники избегают откровенных разговоров на эту тему. Боятся рассуждать о судьбе кредита МВФ следователи и прокуроры. Никто не хочет ворошить недавнее прошлое, когда в течение двух-трех дней Россия потеряла почти 5 миллиардов долларов. Пять миллиардов, которые были безжалостно расхищены еще на пути из Нью-Йорка в Москву.

Дело о пропаже 4,8 миллиарда долларов, выделенных МВФ в 1998 году, расследовалось долго, но было успешно завершено. Цена расхищенных миллиардов — августовский кризис 1998 года, которого можно было избежать, если бы деньги дошли до России.

* * *

А теперь вспомним 1998 год — то время, когда МВФ еще без особых раздумий выделял России те кредиты, которые она у него запрашивала.

Россия в те дни переживала глубочайший финансовый кризис. Выход из него был только один — очередной кредит. И 20 июля 1998 года МВФ после долгих переговоров с тогдашним премьером Сергеем Кириенко наконец принял решение предоставить Москве так называемый «стабилизационный кредит». Деньги, 11,2 млрд. долларов, которые могли и должны были поставить Россию на ноги, МВФ разделил на три транша. Первый транш был определен в размере 4 миллиардов 782 миллионов долларов. В период с 22 по 28 июля транш находился в Федеральном резервном банке Нью-Йорка. 16 августа президент России Борис Ельцин издает распоряжение № 308-гр, в соответствии с которым Центробанку предписывалось использовать всю сумму этого транша для «укрепления валютного резерва». Иными словами, вся эта огромная сумма имела единую целевую направленность: потратить её можно было только на меры, способствующие стабилизации стремительно падавшего курса рубля.

Но этого не произошло…

Хватились денег не сразу. И не в Москве, а в Вашингтоне, когда спустя почти год Конгресс США забеспокоился: на что тратятся деньги его налогоплательщиков. Разбираться стали по обе стороны океана. И вот что постепенно выяснилось.

Американцы свои обязательства выполнили четко: все почти 4,8 миллиарда долларов в назначенный срок поступили на счет Минфина в федеральном резерве Центробанка.

А дальше случилось странное.

Как показала проведенная следователями Генпрокуратуры проверка, из стабилизационного кредита в 4,8 миллиарда долларов 4,4 миллиарда Центробанк продал, минуя торги межбанковской валютной биржи, 3,9 миллиарда из них вообще даже не заходили в Россию, они так и остались за рубежом, и лишь 471 миллион долларов был брошен на поддержание курса рубля. Этого было, естественно, недостаточно. Рубль стремительно обвалился…

Еще раз напомню: по закону все — абсолютно все деньги этого стабилизационного кредита должны были пойти на укрепление рубля.

Что обнаружилось: тогдашний заместитель министра финансов России, единолично ведающий всеми валютными операциями Минфина России, а позднее — премьер-министр Михаил Касьянов распорядился перевести 3,9 миллиарда долларов с корреспондентских счетов Центробанка через «Bank of New-York», как говорится, не отходя от кассы — прямо в США, на зарубежные корреспондентские счета указанных им российских банков. В числе этих счастливчиков были «СБС-Агро», «Менатеп», «Инкомбанк», «Объединенный банк», «Собинбанк», «ОНЭКСИМ-банк» и другие. Всего таких банков, облагоденствованных ЦБ, оказалось восемнадцать!

Невольно вспомнился фрагмент интервью Филиппа Туровера, которое он дал в ноябре 2000 года «Новой газете». Отвечая на вопрос об исчезновении кредита МВФ, он сказал:

— Семья Ельцина. И я не имею в виду только ближайших родственников Бориса Николаевича. «Семья» — это порядка ста человек из ближайшей орбиты экс-президента, его камарилья, начиная от Тани Дьяченко и заканчивая Березовским, Мамутом и Черномырдиным. Еще в 1993 году президентом Ельциным был подписан секретный указ о том, что все деньги от крупных экспортно-импортных операций должны были проводиться через счета и компании определенных лиц. Это, конечно уникальная наглость, но это факт.

…Большая часть этих огромных денег «куда-то» делась. Счет идет на многие миллиарды долларов. Надо понять, что «семья» — это сложнейшая система по хищению кредитных и других денег и она, эта система, действует и поныне.

* * *

Взамен полученной валюты эти банки должны были перечислить в российский бюджет рубли на эквивалентную долларам сумму, тем самым стабилизировав отечественную валюту.

Так думали различные чиновники, включая доверчивых ребят из МВФ. Уверенность им придавал и бодрый рык мало что смыслящего в экономике Ельцина:

— Никакого дефолта не будет!

Совсем не так думали те, кто проворачивал эту аферу.

Уже позднее, приступив к поискам исчезнувшего многомиллиардного кредита, следователи Генеральной прокуратуры обнаружили следующее. Получив почти 4 миллиарда долларов, ряд уполномоченных банков вместо живых рублей вручили любимому государству ГКО, которые к тому времени уже превратились в никчемные, мало чего стоящие бумажки.

Полноценная же валюта была банками мгновенно раскидана при помощи все того же «Bank of New-York» no многочисленным офшорным сетям. К слову, в одной из таких зарубежных структур, как мне стало известно много позднее, ранее работал Саммерс — министр финансов США и личный друг Чубайса. То есть Саммерс, один из тех людей, кто способствовал выделению нам этого кредита, как бы сам себя ссудил деньгами через посредство России… Более того, чтобы уж совсем не отвечать за свои махинации, некоторые из уполномоченных банков вдруг начали банкротиться. Помните: сначала рассыпался «Инкомбанк», затем «СБС Агро»… Перед этим они, естественно, постарались перевести свои активы в офшоры. Помог им в этом опять же «Bank of New-York»…

Одновременно с банками, судя по всему, подсуетились и физические держатели все тех же облигаций ГКО. Как утверждалось в опубликованной в американской газете «Ю-Эс-Эй Тудэй» статье, озаглавленной «Обогащение на ценных бумагах тесно связано с Кремлем», часть стабилизационного кредита пошла на конвертацию рублей, полученных высокопоставленными российскими чиновниками от продажи ГКО. Впоследствии эти капиталы были переведены в США.

«Ю-Эс-Эй Тудэй» проинтервьюировала более десятка занятых в расследовании американских, британских и российских официальных лиц, нынешних и бывших сотрудников МВФ, а также экспертов, специализирующихся на изучении финансовых рынков и российской оргпреступности. Эти специалисты, проштудировав тысячи страниц банковских документов, переговорив с сотнями людей, полагают, что события развивались следующим образом:

• 20 июля 1998 года МВФ перевел в ЦБ России 4,8 миллиарда долларов;

• в это же время некоторые российские банки, контролировавшиеся госчиновниками, были уведомлены о планах Кремля девальвировать рубль;

• эти банки и правительственные чиновники, обладавшие пакетами краткосрочных ГКО, начали срочно продавать их, не дожидаясь, пока те обесценятся в результате девальвации;

• банки обменяли полученную прибыль в рублях от продажи облигаций (включая прибыль частных лиц от правительственных структур) на доллары в российском Центробанке. Часть этих долларов была взята с депозита МВФ; полученные доллары были переведены в зарубежные банки;

• 17 августа 1998 года рубль обрушился, превратив ГКО в обесцененную труху. Денег МВФ в Центробанке к этому времени уже не осталось…»

«Американские, британские и российские следователи, — подводит итог своего исследования «Ю-Эс-Эй Тудэй», — имеют «серьезные свидетельства» того, будто 780 официальных лиц из России, воспользовавшись схемой по продаже ценных бумаг, перевели… за рубеж миллиарды долларов, причем сделали это спустя 72 часа после того, как МВФ перечислил на счет Центробанка РФ кредит в 4,8 миллиарда долларов США. Этот список включает бывших и ныне действующих высокопоставленных чиновников».

Почему уполномоченные банки получили деньги, минуя Московскую межбанковскую валютную биржу? Это вопрос. Почему получили деньги именно эти восемнадцать банков, а не другие восемнадцать, или сорок, пятьдесят, шестьдесят? — еще один вопрос. Получить на них ответы тогда Генпрокуратуре не удалось, как и на другие больные вопросы. Последовало мое освобождение от должности…

Удивительное дело, но когда, казалось, судьба августовского кредита МВФ стала для нас в Генпрокуратуре более-менее понятной, произошло неожиданное. 23 марта 1999 года на мое имя из Комитета по безопасности Государственной думы пришло письмо, подписанное её председателем В. Илюхиным. Информация, изложенная в письме, оказалась столь неожиданной, что впору назвать её сенсационной. Чтобы не быть голословным, приведу наиболее интересные фрагменты.

«19 марта 1999 года в «Нью-Йорк тайме» опубликована статья, в которой со ссылкой на министра финансов США Роберта Рубина говорится, что заем МВФ в размере 4,8 миллиарда долларов США, выделенный МВФ Российской Федерации, «возможно, был использован неподобающим образом». Это первое публичное заявление Клинтона, подтверждающее подозрение в том, что кредит МВФ растащен наиболее влиятельными олигархами и чиновниками высшего ранга и оказался на банковских счетах Швейцарии и других надежных местах…

По имеющейся у нас информации, — пишет Илюхин, — вышеуказанная сумма на основании распоряжения МВФ со счета № 9091 «Republic National Bank of New-York» была переведена… (перечисляется цепочка банков) в пользу АО «ОСТ-Вест-Хандельсбанк» (Германия), который является филиалом Центробанка России… По той же информации из зарубежных компетентных источников можно полагать, что вышеуказанные финансовые средства не дошли до России, а частично были распределены с участием президента Б. Ельцина в узком кругу чиновников высшего ранга и особо доверенных лиц».

Как выяснилось, кредит был распределен следующим образом. Начав свой запутанный путь в «Republic National Bank of New-York», 4,8 миллиарда долларов вскоре оказались в швейцарском «Creditanstalt Bankverein». После этого деньги стали рассылаться по направлениям, не имевшим к России никакого отношения.

Первый платеж в 2 миллиарда 350 миллионов долларов США 14 августа 1998 года был направлен в «Bank of Sidney», по информации швейцарцев, мало имеющего отношение к Австралии, а неприметно располагавшегося в одной из офшорных зон. Там, согласно имеющимся документам, 235 миллионов долларов были зачислены на банковский счет компании «Юниверсал Аустралиа», в которой Татьяна Дьяченко, через своего полномочного люксембургского представителя имела 25 процентов акций.

«Небольшой» перевод в 2 миллиона 115 тысяч, конвертированные в фунты стерлингов, был перечислен в Национальный Вестминстерский банк (Англия), где его последующие следы благополучно затерялись…

780 миллионов долларов 14 августа и еще 270 миллионов 18 августа (итого — более миллиарда) перекочевали в «Credit Suisse» (Швейцария). Именно на эти деньги обратил внимание следователь Лоран Каспер-Ансерме, вставший вместе с женевским прокурором Бертоссой у истоков швейцарского расследования судьбы кредита МВФ.

И, наконец, 1,4 миллиарда долларов также 14 августа были перечислены в «Bank of New-York» (США).

Как писал мне в сопроводительном письме В. Илюхин, «Мы полагаем, что данные операции были осуществлены при участии бывшего председателя правления Центробанка С. Дубинина…»

Вспомним: через три дня в России разразился кризис. Обанкротились многие (если не все) банки, крупные и мелкие фирмы. Обнищали не только финансисты, но и простые россияне — пенсионеры, врачи, журналисты, крестьяне. Словом, все, кто имел хоть какие-то вклады в российских банках. Всего этого можно было бы избежать. Но при одном условии: если бы спасительные миллиарды дошли до Москвы…

Не прошло и пары дней, как курьер из Госдумы принес к этому письму дополнение.

«Направляю вам комплект документов, подтверждающих участие президента Б. Ельцина и его ближайшего окружения в присвоении части кредита из 4,8 миллиардов долларов, выделенных России 14 августа 1998 года.

По понятным причинам, — пишет далее В. Илюхин, — информация по источнику, подтверждающему в своем сообщении на мое имя вышеназванные факты, закрыта, но она, в случае крайней необходимости, может быть открыта Вам лично при полной гарантии её неразглашения».

Документы, присланные Илюхиным в прокуратуру, представляли собой копии банковских переводов, размещенные едва ли не на всех континентах мира, разнообразных денежных проводок, перевода доклада, сделанного в экономическом комитете Конгресса США, статей из американских журналов… Среди полученных документов выделялось официальное подтверждение сотрудника Министерства иностранных дел Великобритании о достоверности вышеуказанных банковских проводок и в частности перевода 235 миллионов долларов США, конвертированных в британские фунты стерлинги, на банковский счет «Юниверсал Аустралиа», контролируемый Татьяной Дьяченко.

Вот такие лихие банковские проводки. Американцам в этом плане можно доверять. У них есть Агенство национальной безопасности (АНБ), которое было создано еще Рейганом для компьютерного отслеживания в банках всего мира наркодолларов колумбийских картелей. Как говорят знающие люди, по своей мощи эта служба не уступает даже ЦРУ.

Примерно в эти же дни в Конгрессе США было распространено письмо лидера республиканского большинства в палате представителей конгресса Дика Армея и конгрессмена Джима Сэкстона, отправленное 23 марта 1999 года министру финансов Роберту Рубину.

«Недавние сообщения прессы, — написано в письме, — проливают свет на ужасающие масштабы мошенничества и казнокрадства в сфере российских бюджетных денег. Согласно этим сообщениям, Центробанк имеет секретные офшорные счета, которые использовались для возможной незаконной инвестиционной деятельности. Значительная часть миллиардов долларов, предоставленных МВФ, очевидно, была депонирована на этих счетах.

Представляется возможным, что большая часть кредита МВФ была утрачена в результате таких противозаконных манипуляций. Может быть, сегодня существенная часть денег американских налогоплательщиков, предоставленных МВФ, используется на финансирование роскошного образа жизни российских олигархов…»

…Попытки вытягивания России из долговой ямы провалились с треском…

* * *

Полученные из Комитета по безопасности Госдумы документы были настоящей сенсацией. Где-то они перечеркивали то расследование о пропаже августовского кредита МВФ 1998 года, которое вела Генпрокуратура, и о котором читатель уже знает. Где-то полученная мною от Илюхина информация это расследование дополняла. Во всем этом надо было детально и серьезно разбираться, что я и собирался в ближайшее же время сделать.

Хотя к тому времени мною уже было написано прошение об отставке, но я, как помнит читатель, вернувшись в свой кабинет в Генпрокуратуре, продолжал работать.

Получив документы от Илюхина и сопоставив их с собственным расследованием, я попросил своего заместителя Михаила Катышева направить письмо в Счетную палату с просьбой о проведении ревизии Центробанка. Катышев попросил председателя палаты Хачима Кармокова выяснить, как был потрачен кредит МВФ. Учитывая особую значимость уголовного дела № 18/221050–98, Генпрокуратура просила поручить проверку наиболее компетентным специалистам Счетной палаты. Однако продолжить расследование не получилось…

Возбужденное против меня 2 апреля уголовное дело (меньше чем через неделю после этих событий) и последующее отстранение от работы перечеркнули все планы на будущее. Единственное, что оставалось делать — это с горечью наблюдать за тем, как в очередной раз российская правоохранительная система с необыкновенной легкостью проигнорировала информацию, столь «убийственную» для карьеры многих наших чиновников. Наши компетентные органы даже не пошевелились, чтобы проверить факты или хотя бы запросить их подтверждение у американцев.

Это и понятно. Что же касается проверки ЦБ Счетной палатой, то она, хорошо или плохо, тем не менее проведена была. Но на отчете о проделанной работе немедленно был поставлен гриф «секретно». Еще более «крутой» гриф «совершенно секретно» был поставлен и на материалах уголовного дела о хищении 4,8 миллиардов долларов.

* * *

Не знаю, так это или нет, но вот мнение Виктора Илюхина: «не исключаю, что отставка Скуратова была связана именно с расследованием этого дела. Все остальные дела, которые расследовала Генпрокуратура, просто блекли по сравнению с тем шумом, который могло наделать это дело».

* * *

События же к тому времени развивались очень интересно. Поняв, что Кремль заниматься этим делом, естественно, не будет, на высоте оказался Комитет по безопасности Госдумы. В первую очередь его сотрудники постарались установить, насколько реален связанный с именем Татьяны Дьяченко «Банк оф Сидней», поскольку при поверхностной проверке в списке австралийских банков такого не нашлось. Проведенное Комитетом собственное расследование показало, что такой банк, точнее, его филиал, функционировал в Сиднее с июля 1996 года по сентябрь 1998 года, причем базовый банк был зарегистрирован в одной из офшорных зон. Филиал прекратил свое существование в сентябре 1998 года, то есть через месяц после проводки кредитных денег и дефолта рубля. Может быть, это совпадение, но этому факту предшествовало посещение Сиднея бывшим Председателем правительства Сергеем Кириенко, срочно вылетевшим в Австралию на отдых после своей отставки.

«Наши источники считают, — сообщил, подводя итог расследованию, Комитет по безопасности Госдумы, — и для этого есть основания, что визит С. Кириенко в Сидней напрямую связан с инспекцией банковских счетов, на которых находились крупные финансовые средства, подконтрольные как семье Президента РФ, так и российским госчиновникам категории «А» и членам их семей».

Не менее сенсационной стало расследование судьбы зачисленных на счета «Bank of New-York» 1,4 миллиардов долларов. Как выяснили позднее американские и швейцарские следователи, из США вся эта сумма немедленно перекочевала в Швейцарию, в женевский филиал «Bank of New-York — Intermaritime», a конкретно — на корреспондентский счет российского «Объединенного банка». Принадлежал этот банк никому иному как нынешнему губернатору Чукотки Роману Абрамовичу и Борису Березовскому. Но и там все эти немыслимые деньги задержались ненадолго: едва ли не в тот же день они были переведены на счета швейцарский компании «Руником», принадлежавшей все тому же Роману Абрамовичу, известному в высоких околокремлевских кругах как «кошелек «семьи».

Так или иначе, в результате всех этих широкомасштабных махинаций валютные резервы правительства и Центробанка были заменены обесценивающими рублями и мало чего стоящими бумажками ГКО. На полную мощь заработал печатный станок. Дефолт стал практически осязаем руками и не заставил себя долго ждать. Больная экономика России не выдержала, и 17 августа 1998 года рубль обвалился…

Много позднее, на досуге, я пытался разобраться, куда и как исчез кредит МВФ, откуда взялись столь бьющие в глаза противоречия следствия?

Помните, в одном случае расследование Генпрокуратуры показало, что почти 4 миллиарда долларов были распределены между российскими банками, в другом, по версии Комитета по безопасности Государственной думы, стабилизационный кредит оказался на счетах многочисленных банков, разбросанных едва ли не по всему свету. Нестыковка явная.

Конечно, ответы на эти и другие вопросы могло бы дать специальное полноценное расследование, которое должно быть проведено. Ведь речь идет о гигантских суммах. Причем отдавать эти деньги обратно придется всем россиянам. Однако, боюсь, мы не скоро получим точную информацию. Для этого нужно, чтобы «семья» была окончательно вытеснена из властной системы.

Не исключаю, что от МВФ получено было все же два транша. Первый прошел по той схеме, о которой говорит руководство ЦБ, и большая часть его была продана за рубли избранным российским коммерческим банкам. Другой — тот, о котором писал В. Илюхин.

Полагаю, второй транш вообще не попал в Россию и был либо просто разворован, либо пошел на неизвестные нам цели (например, на возврат кредитов, взятых на Западе для избирательной компании Ельцина 1996 года).

В любом случае прав женевский судья Лорен Каспер-Ансермет, который в Швейцарии занимался исчезновением российского транша МВФ и по ходу дела выяснил два любопытных факта. Первое: деньги транша так никогда в Москву и не поступали; второе: все трансферты как в западные банки, так и в российские (то есть по обеим схемам) проводились по указанию тогдашнего главы делегации на переговорах с МВФ Михаила Касьянова.

Так в «деле МВФ» появился еще один неожиданный, но очень важный персонаж. Как показало швейцарское расследование, Касьянов оказался одной из узловых фигур в исчезновении как «западной», так и «российской» части транша.

Информация о причастности экс премьер-министра России Михаила Касьянова к исчезновению многомиллиардного транша МВФ потрясла меня не меньше, чем, наверное, любого другого. Тем не менее, именно тогда, в 1998 году, он возглавлял российскую делегацию, договаривавшуюся с МВФ о кредите. Именно он был в то время заместителем министра финансов России, отвечающим за внешние заимствования. Иными словами, как указывают Центробанк и Минфин, ни один цент из кредита МВФ 1998 года не мог быть перемещен с одного банковского счета на другой без высочайшего повеления и контроля со стороны М. М. Касьянова.

Сознаюсь, я мало знаком с Касьяновым, встречался с ним не очень часто. Впрочем, впечатление на меня он производил вполне благопристойное. Поэтому для характеристики нашего героя обратимся к итальянской газете «La Repubblika»:

«Недоброжелатели утверждают, — пишет газета, — что в московских деловых кругах его зовут «Миша два процента», поскольку именно такими были его комиссионные в любой сделке, будущее которой зависело от его подписи или одобрения.

Совершенно очевидно, что среди заинтересованных лиц были и олигархи. Они платили будущему премьеру и терпели его наглость, властную манеру разговаривать. Более того, они помогали ему строить политическую карьеру. Касьянову удается скрывать свою алчность под маской усердного слуги государства. Он прагматичный и хитрый. На международных переговорах он может месяцами упрямо обсуждать процентную ставку погашения российского долга (4,3 или 4,2), хотя ему совершенно точно известно, что Россия не сможет выполнить ни одно из условий, будь то 4,2 или 4,3 %.

Михаил Михайлович быстро поднимается вверх по служебной лестнице: руководитель управления в министерстве финансов, затем заместитель министра, министр, наконец — премьер-министр. Если Вы спросите у него о тех исчезнувших почти 5 млрд. долларов, он ответит, не моргнув глазом: «Не было отмечено ни одного факта незаконного использования кредитов МВФ»… Да, конкретных доказательств пока мало, — заключает «La Repubblika», — но уже есть целый ряд косвенных улик, которые свидетельствуют о причастности к этому делу Касьянова».

Грустно говорить об этом, но, как видим, афера с кредитом МВФ оказалась в послужном списке Михаила Касьянова далеко не единственной. Сейчас много говорят и пишут о том, что Россия должна различным странам, фондам и фирмам сотни миллионов, если не миллиарды долларов. Этими, так называемыми коммерческими долгами государства и ведал вплоть до своего премьерства Михаил Касьянов.

Суть же аферы, активную роль в которой играл давний приятель и партнер Касьянова Александр Мамут, состояла в следующем.

К примеру, долг России какому-нибудь фонду составляет 100 миллионов долларов. Касьянов на международном уровне сообщает, что Россия не может вернуть этот долг в полном объеме. И тут же к этому фонду обращается входящий в сферу влияния Мамута «МДМ-банк», «Собинбанк» или какой-нибудь другой с предложением продать им этот долг этак миллионов за 25–30. Отчаявшееся правление фонда, стремясь поиметь с должников хоть какие-то деньги, как правило, соглашается.

Сразу же после этого Михаил Касьянов, в обязанности которого входило составление списка первоочередных долгов России, представленных для срочного погашения, в обязательном порядке включал в этот список и те долги, которые за бесценок приобрел его друг Мамут. И государство выплачивает компаньону Касьянова практически полную сумму долга. Разница в 60–70 миллионов остается в структурах Мамута, а затем через все тот же «Bank of New-York» перечисляется в офшорные зоны.

Пример тому имевшийся у нас в Генеральной прокуратуре до кумент — платежное поручение, по которому «Компания проектного финансирования», принадлежавшая Мамуту, перечисляет 12 миллионов долларов США через «Bank of New-York» в офшорную фирму, зарегистрированную на Барбадосе. Документ датирован 18 апреля 1996 года. Незадолго до этого Россия погасила целый ряд долгов крупным западным табачным компаниям. Не стоит говорить, что «нужные» долги представлял правительству заместитель министра финансов Михаил Касьянов.

И напоследок еще один эпизод из истории с кредитом МВФ. Помните, 14 августа 1998 года, за несколько дней до дефолта, кредит МВФ со счета 9091 Федерального резервного банка Нью-Йорка через цепочку банков был переведен в «Republic National Bank of New-York»? Именно оттуда деньги должны были быть направлены в Россию, но почему-то оказались в Англии, Швейцарии и далекой Австралии.

В то время владельцем «Republic National Bank of New-York» был ливанский мультимиллионер Эдмон Сафра. Будучи человеком неглупым, Сафра быстро сообразил, что счет № 608555800 в его банке был использован в каких-то противозаконных операциях. А узнав о финансовом кризисе в нашей стране, наивный бизнесмен заявил, что готов показать ФБР всю схему отмывания российскими чиновниками 4,8 миллиардов стабилизационного кредита МВФ.

И вот тут-то у Сафры начались большие неприятности. В конце лета 1999 года, когда банкир уже готов был давать показания, к нему на Лазурный Берег прибыл некий эмиссар российских финансистов по имени Борис Березовский (напомню читателю: 1,4 миллиарда долларов, переведенных из банка Сафры, оказались в конечном итоге на счетах «Объединенного банка», контролируемого Березовским, а затем компании «Руником» его друга Романа Абрамовича). О чем он беседовал с хозяином виллы — неизвестно. Известно лишь, что разговаривали они на повышенных тонах, и гость ушел, громко хлопнув дверью. Также известно, что после разговора Сафрой овладела неудержимая паника. Он был настолько напуган, что, заявив, что его собираются убить, в срочном порядке перебрался в свою резиденцию в Монако, где у него имелась усиленная охрана и даже бункер, способный выдержать небольшой ядерный взрыв.

Но все это перепуганному банкиру не помогло. Через три месяца случилось невозможное: в его доме-крепости вдруг возник пожар. По версии следователей, в помещение проникли двое вооруженных людей в масках. Они подожгли здание и скрылись. Так и не успев дать показания по отмыванию российских денег, Эдмон Сафра погиб от огня и дыма.

Отвечать же за пропавший кредит пришлось нынешнему поколению россиян. Встречаясь в октябре 2001 года в Кремле с новым директором МВФ Хорстом Келлером, Владимир Путин пообещал, что страна все долги заплатит сполна. И заплатила Первым платежом стали те самые 4,8 миллиарда долларов.

Те самые, которые Россия так и не увидела.

* * *

Уже после моей отставки дело «об исчезнувших миллиардах» получило очень интересное положение.

В конце апреля 2002 года с неожиданным заявлением выступил Председатель Счетной палаты РФ Степашин. Появившись в одной из телепрограмм, он сказал, что его аудиторам до сих пор неясно, куда в 1998 году делся кредит на «астрономическую сумму» в 4,8 миллиарда долларов. «Перед дефолтом были серьезные проблемы с кредитом, который выдавал МВФ. У счетной палаты есть все факты, подтверждающие серьезные нарушения в расходовании этого кредита… Во всяком случае, и до сегодняшнего дня сумма остается очень серьезной — 4 миллиарда долларов которые мы так и не сумели найти».

Вялотекущее расследование было быстро свернуто Но как мне стало известно, несмотря на то, что по нему проходили несколько высокопоставленных чиновников, на которых указывали и я, и В. Илюхин, ни Р. Абрамовича, ни тем более М. Касьянова среди них не было — «семья» должна быть вне подозрений!

Не было среди них и другого бывшего российского премьера Сергея Кириенко, имя которого стало активно муссироваться в связи с пропажей 4,8 миллиардов в самое последнее время.

Возникало оно и раньше: помните, сразу же после отставки премьер помчался в Австралию. Как предположил еще в 1999 году Комитет по безопасности Госдумы, — для инспекции подконтрольных «семье» банковских счетов. Еще в те дни я задавался вопросом: «А можно ли было всю эту валютную махинацию провернуть без ведома тогдашнего премьера С. Кириенко? Но доказательств не было и это ответвление в расследовании тогда особого развития не получило.

Ответы стали приходить только сейчас.

Без ведома Кириенко и главы Центробанка Дубинина эта криминальная операция была бы невозможна, поведал в марте 2004 года со страниц «Новой газеты» известный политик Сергей Глазьев, бывший в 1998 году начальником информационно-аналитического управления Совета Федерации. «Кириенко действительно ответственен за загадочное исчезновение транша МВФ», — к такому же выводу пришла в декабре 2003 года и американская газета «Washington Times», неожиданно, в развитие темы, добавив: «А почему, собственно говоря, президент Путин, зная не меньше нашего об обстоятельствах дефолта и пропажи кредита МВФ, вновь назначает Кириенко на одну из самых высоких должностей в государстве?»

Ответ на этот непростой вопрос я нашел вновь на страницах «Новой газеты»:

Н. Г.: «Почему, зная о сомнительном прошлом Кириенко, Путин не прислушался к настойчивому требованию СФ и снова вернул оскандалившегося премьера на вершины власти? (Кириенко был назначен полномочным представителем президента в Приволжском федеральном округе — Ю. С.)

С. Глазьев: «Видимо, у Путина были обязательства, которые он должен выполнить».

Н. Г.: «Перед Ельциным?»

С. Глазьев: «Перед людьми, которые прокладывали Путину дорогу в Кремль».

Развивает эту щепетильную тему все та же «Washington Times». Напоминая, что люди в погонах сегодня занимают в России 2000 из 8000 ключевых постов, газета пишет: «Сейчас ясно, что силовики, прорываясь к власти, финансировали свои действия за счет 4,8 миллиарда долларов, выделенных правительству Кириенко».

Насколько серьезно в США восприняли эту информацию, говорят три тесно связанных между собой события. 12 марта 2004 года два видных американских сенатора Дэн Бартон и Майк Пенс обратились с официальным письмом к государственному секретарю США Колину Пауэлу. В нем они выразили негодование в связи с «пропажей» в России кредита МВФ в 4,8 миллиарда долларов и тем обстоятельством, что президент России В. Путин позволил Генеральной прокуратуре РФ прекратить дело № 18/221050–98 о нецелевом использовании кредита.

Почти одновременно группа их коллег внесла в конгресс США малоприятный для России проект резолюции, в которой Путин прямо был обвинен в странной терпимости к откровенно коррумпированным чиновникам из своего ближайшего окружения.

А через пару недель сенат США обратился уже непосредственно к президенту Джорджу Бушу с предложением просить президента России В. Путина провести тщательное расследование исчезновения кредита, а также мотивировать назначение экс-премьера Сергея Кириенко на высокую государственную должность.

Грустно: уже в который раз российские криминальные истории куда больше волнуют не наши компетентные органы, а далеких американцев…

«Bank of New-York»

Главным же ядром «Рашенгейта» оказался скандал с «Bank of New-York» — одним из самых старых и крупных банков США, в Америке, если не ошибаюсь, он входит в первую десятку. Как выяснилось, спецслужбы Соединенных Штатов и Англии уже давно отслеживали финансовые операции российских фирм, производимых через «Bank of New-York».

Повод для этого наблюдения оказался довольно необычным и печальным для России ельцинской поры. Внимание спецслужб привлекла платежка, по которой якобы проводились деньги за выкуп одного из чеченских заложников. Существовал ли на самом деле этот мифический заложник, был ли «он» освобожден благодаря немалому выкупу? — все это осталось, как говорится, «за кадром». Но из России на американский банковский счет перекочевала исчисляемая сотнями тысяч долларов сумма. Довольно оригинальный, конечно, способ превращения «грязных» денег в «чистые». Информация незамедлительно попала к российским правоохранительным органам, был сделан запрос и в результате всплыл «Bank of New-York».

Банк этот уже давно проводил операции с российскими коммерческими структурами и — вольно или невольно — стал одним из основных пылесосов, денно и нощно откачивающих валюту из России.

О том, какие суммы уплыли за рубеж после распада СССР, ходят разные слухи. По оценкам одних экспертов, цифра эта просто чудовищна — 350 миллиардов долларов США. Существует и «промежуточная» сумма — утечка капитала из России за период между 1994 и 1998 годами составила порядка 140 миллиардов долларов.

Связующими звеньями между «Bank of New-York» и нашими отмывочно-коммерческими структурами оказались две в прошлом советские гражданки: Наталья Гурфинкель, первый вице-президент банка и Люси Эдварде — вице-президент Лондонского отделения банка, отвечающая за восточно-европейское направление.

По мужу фамилия Натальи Гурфинкель — Кагаловская. Её муж Константин Кагаловский с 1992 по 1995 годы был представителем России в Международном валютном фонде и имел выходы на самый «верх» в московских правительственных коридорах. Завершив представлять в МВФ интересы Москвы, г-н Кагаловский был приглашен в руководство банка «МЕНАТЕП», одного из крупнейших в России. Вскоре этот банк был выбран партнером «Bank of New-York» и стал, как полагают американские следователи, усиленно перекачивать деньги своих вкладчиков за границу. Уже через два года, в 1997 году, чета Кагаловских приобретает на Манхэттене шикарную квартиру стоимостью 796 000 долларов. К изумлению американцев, вся эта немалая сумма была выплачена Кагаловскими за один раз и наличными. Выяснить происхождение этих денег так и не удалось.

Мужем бывшей ленинградки Люси Эдварде был некий Питер Берлин, также выходец из СССР, получивший американское гражданство. Именно через одну из компаний, контролируемых Берлиным, и прошел тот самый «выкуп» за чеченского «заложника»…

Вскоре стало известно, что операции по отмыванию российских денег в основном происходят через другую компанию Берлина под названием «Бенекс». Как оказалось, весь штат лондонского филиала «Бенекс» состоял всего из одной персоны — некого Найма Горая, который был и бухгалтером, и секретарем, и директором, и курьером — все в одном лице. Наим Горай показал следователям, что единственным, чем он занимался в «Бенексе», было сортирование бумаг и что с момента своего основания в мае 1998 года «Бенекс» «не вел никакого бизнеса». Все это еще раз подтвердило фиктивный характер фирмы «Бенекс», единственным назначением которой было отмывание криминальных денег.

Копнув глубже, детективы обнаружили, что одним из активных клиентов «Бенекса» является американская компания «Уай-би-эм Магнекс», зарегистрированная в Филадельфии. И вот тут-то сыщики, что говорится, «сделали стойку»: филадельфийская фирма принадлежала их старому «клиенту» Семену Могилевичу — также бывшему советскому гражданину. Популярная американская газета «Виллидж Войс» в свое время опубликовала о нем статью, которую озаглавила очень броско (видать, имела на то основания): «Самый опасный гангстер в мире». Автором статьи был журналист Роберт Фридмен. Через короткое время спецслужбы записали телефонный разговор, во время которого Могилевич заказал убийство журналиста, пообещав заплатить за это 100 тысяч долларов.

Роберт Фридмен вынужден был уйти в подполье — он серьезно опасался за свою жизнь.

Впервые имя Могилевича возникло в специальном докладе ФБР еще в августе 1996 года. Чешская полиция обнаружила, что две виллы, снятые близ Праги анонимным «русским предпринимателем», превращены в настоящие камеры пыток, куда привозили для «беседы» отказавшихся платить местных бизнесменов. Виллы являлись частью криминальной империи Семена Могилевича с центром в Будапеште и «отделениями» в Европе, Нью-Йорке, Пенсильвании, Калифорнии и даже Новой Зеландии.

Первый свой миллион Могилевич заработал в начале 80-х: тысячи евреев, выезжавших из СССР, отдавали ему драгоценности, золото и антиквариат. Могилевич обещал вещи продать, а вырученные доллары переправить в Израиль или США. Большая часть денег, как полагает ФБР, осела в карманах Могилевича.

В 1990 году Могилевич иммигрировал в Израиль, в 1991-м году женился на венгерке Каталине Папп и вполне легально перебрался в Будапешт. Когда Москва начала выводить из Восточной Германии Западную группу советских войск, российские генералы стали продавать оружие Могилевичу. Эта сделка и последующая перепродажа в Иран, Ирак и Сербию российского оружия, в том числе ракет класса «земля-воздух» и 12 бэтээров принесла Могилевичу 20 миллионов долларов. После этого торговля оружием стала у Могилевича одной из основных статей доходов, а его личное состояние к 1995 году выросло до 100 миллионов долларов. Согласно докладу ФБР, список предприятий, контролируемых Могилевичем, занимает не одну страницу и простирается от нефтяного и авиационного бизнеса до магазинов антиквариата и стриптиз-баров. Но главные прибыли приносили не проституция и рэкет, торговля ювелирными изделиями и оружием, а операции, проводимые в странах бывшего СССР.

«Коррумпированность российской полиции и государственных служащих стала основой для деятельности организации Могилевича», утверждается в закрытом докладе ФБР. «В 1995 году два полковника из Службы безопасности президента Российской Федерации… выезжали для встречи с Могилевичем в Венгрию под видом предпринимателей… их целью был сбор компрометирующей информации для использования во время приближающейся президентской кампании…»

Так или иначе, но именно на счет «Бенекс» в «Bank of New-York» стали вдруг поступать немереные деньги из России. Только за полгода (с октября 1998-го по март 1999-го) только через один из своих счетов в «Bank of New-York» фирма ухитрилась прокачать 4,2 миллиарда долларов (а за год, как предполагают, около 10 миллиардов). Обескураженные американцы сразу же направили в российскую прокуратуру официальную просьбу о помощи. Главный вопрос американские правоохранительные органы сформулировали предельно просто: кто стоит за российскими фирмами, за полгода перекачавшими через один-единственный счет сумму, сопоставимую с годовым бюджетом страны, которая к тому же регулярно нуждается в деньгах. Ну, а поскольку ответа из России все не было и не было, американцы решили действовать самостоятельно.

Счет Питера Берлина, на котором в тот момент находилось около 20 миллионов долларов, они сразу же заморозили, но, подумав, открыли: сыщикам захотелось узнать, откуда поступают на него деньги и куда уходят. Крупные суммы стали проходить через него столь стремительно, что у администрации банка исчезли все сомнения в их криминальном происхождении. «Bank of New-York» начал своё собственное расследование.

Сотрудниками банка были просмотрены тысячи счетов, связанных с Россией и размещенные как в главной «конторе», так и в десятках её филиалах, разбросанных по всему свету.

Многодневные труды детективов оказались не напрасными: сенсация грянула там, где её совсем не ждали и, наверное, не хотели ждать. Озвучена же она была в заключительный день двухдневных слушаний об отмывании денег российской мафии через американские банки, проходивших в американском Капитолии в сентябре 1999 года.

Первый день слушаний запомнился собравшимся любопытным откровением директора Никсоновского центра Пола Саундерса. Он сказал, что политика Клинтона состояла «в сохранении» Ельцина, чем открыто стало пользоваться нечистое на руку окружение президента России. «Годы американской поддержки вороватого и неэффективного режима Ельцина опозорили Соединенные Штаты в глазах простых россиян и вызвали у них подозрение, что США не помогают России, а хотят ослабить её», — сказал он.

Главные же события развернулись во второй день слушаний во время выступления председателя совета директоров «Bank of New-York» Томаса Реньи. Он говорил об огромных трудностях в размежевании легальных сделок от бегства капиталов и собственно отмывания денег, и признал, что в случае с Россией «Bank of New-York» имел дело и с тем, и с другим, и с третьим.

Если разобраться, то действительно, все российские деньги, прошедшие через «Bank of New-York», можно разбить на три группы. Первая группа — это «чистые» деньги, которые, к примеру, тот же «Бенекс» брал за то, чтобы вывести российские коммерческие структуры на финансовый рынок США. Вторая группа — «грязные» деньги, уведенные от российских налогов. Это делалось и делается так: проводится сделка по партии товара, в несколько раз меньшей, чем есть на самом деле. И расчеты делаются двойные: одни — для налоговой службы, другие — реальные. Денежная разница проводилась через «Бенекс» или подобную ей фирму. В США это считается серьезным преступлением, у нас же — обычным явлением. Третья группа — это вывозимые из России «черные», преступные деньги.

Так вот, шерстя и классифицируя все эти счета на «правильные» и «неправильные», следователи из «Bank of New-York» обнаружили два оффшорных счета, размещенные в филиале банка на Каймановых островах. Как сообщил под присягой изумленным сенаторам главный банковский чиновник, оба они принадлежали Леониду Дьяченко, на то время — мужу Татьяны Дьяченко, дочери президента России Бориса Ельцина. Общая сумма на счетах тогдашнего зятя Ельцина, прошедших предварительно через всё ту же «Бенекс» Питера Берлина, составляла 2,7 миллиона долларов… Но почему Леонид? Ведь всем известно, что имя зятя Ельцина — Алексей! Как выяснилось, это не ошибка. Помогла разгадать эту загадку одна из российских газет, но об этом — чуть позже.

* * *

Известный журналист, депутат Госдумы Щекочихин со страниц газеты с возмущением писал тогда Татьяне Дьяченко: «Совсем недавно я в качестве свидетеля выступал на слушаниях в Конгрессе США, посвященных коррупции в России, и, поверьте, испытал чувство неловкости, когда президент «Bank of New-York» сообщил, что ваш муж имеет два счета в этом банке примерно на два миллиона долларов.

Повторяю, это его право, но стыдно было вспоминать, как президентская администрация уверяла, что ни одной копейки «семья» не имеет за рубежом».

Как следовало ожидать, ни Татьяна, ни сам Ельцин ответить на это заявление не удосужились.

Деньги на «островные» счета поступали, как написал фешенебельный «Уолл стрит джорнэл», сразу вынесший сенсацию на свои первые полосы, «от двух компаний, контролируемых Леонидом Дьяченко, которые в свою очередь связаны с российской компанией, публиковавшей воспоминания президента Ельцина». Речь здесь идет о «Белка трейдинг», также контролируемой Дьяченко, со счетов которой и шли деньги на две уже упомянутые компании, а также её дочерней компании «Белка паблишинг». Той самой, что в 1994 году совместно с издательством «Тайме букс» издала в США второй том мемуаров Ельцина «Записки президента» под названием «The Struggle for Russia» («Борьба за Россию»).

Отсюда, понятно, всего один шаг до инсинуаций и домыслов: а не укрывалась ли на оффшорных островах выручка от продажи воспоминаний Бориса Ельцина, а заодно и гонорары автора? Не уклонялся ли президент Ельцин от уплаты налогов, храня гонорары за рубежом, что, к примеру, для американцев — стопроцентный повод для импичмента? Не следует ли считать такую ситуацию поводом для обвинения президента России в двойном стандарте в подходе к проблеме утечки российских капиталов за рубеж?

Документального подтверждения эти мои логические размышления не получили, но, полагаю, толика правды в них есть тоже.

Хотя сенсация в США прогремела первостатейная, семья Ельциных вновь ответила молчанием — сделала вид, что ничего не заметила.

А вскоре выяснилось, что дело «Bank of New-York» тесно связано с делом «Мабетекс». В самом начале и Рашенгейт, и «Мабетекс» рассматривались как российскими, так и швейцарскими и американскими следователями как две отдельные, непересекающиеся темы. Но в конечном итоге они тесно переплелись друг с другом как звенья одной цепи, как корни одного дерева. В первую очередь той ролью, которую сыграла и тут, и там семья президента и его ближайшее окружение.

Сыщиками как Швейцарии, так и США был установлен целый ряд фирм (к примеру, французская «Альбен трейд»), за которыми стоит Бородин и которые связаны с «Bank of New-York». Подтверждая это, следователь женевской прокуратуры Даниэль Дево заявил, что в его расследовании, связанном с Павлом Бородиным, фигурируют те же фирмы, что упоминаются прессой в связи с американским банком и российским финансовым скандалом, Одновременно представитель администрации Клинтона сообщил газете «Нью-Йорк Тайме», что ФБР обнаружило доказательства того, что не только зять Ельцина Леонид Дьяченко, но и «кремлевский завхоз» Павел Бородин активно занимался проводкой денег через «Bank of New-York». После этой публикации министерство юстиции США официально объявило, что отныне представители американской администрации не должны более утверждать, что причастность верхушки России к банковским аферам «пока не доказана».

Об интересе американцев к делу о «кремлевской коррупции» говорило и сообщение о том, что в начале октября 1999 года солидная группа сотрудников ФБР США анонимно прибыла в Швейцарию для ознакомления с документами по делу «Мабетекс». Одновременно по просьбе американцев швейцарские банки заморозили на своих счетах 26 миллионов швейцарских франков — деньги российских клиентов, подозреваемых в связях с делом «Bank of New-York».

Цепочка Швейцария — США логически соединилась… Поэтому когда говорят, что «Мабетекс» — это составная часть «Рашен-гейта», я не поправляю, — так оно фактически и есть.

Наша власть видела в скандале только негатив, но, как и в случае с «Мабетексом», была в «Рашенгейте» и польза. Публичное освещение «Рашенгейта» в российских газетах ударило по рукам чиновничьему ворью — многие из них воровать теперь уже боялись. Глядя на зарубежное расследование, получившее международную поддержку, стали действовать более активно и наши правоохранительные органы.

В США делом «Bank of New-York» занималось одно из крупнейших нью-йоркских адвокатских бюро, взявшее на себя труд защитить интересы акционеров «Bank of New-York». В течение трех лет адвокаты собирали и анализировали как открытую, так и совершено конфиденциальную информацию, поступавшую к ним от российских и американских источников. В результате появился солидный том в 150 страниц, так сказать «подборка документов и фактов», раскрывающих механизм отмывания в «Bank of New-York» миллиардов долларов из России. Согласно документам, в этих нелегальных финансовых операциях принимали самое активное участие представители как американских, так и российских банковских структур.

Еще одним российским банком, ставшим по совету Натальи Гурфинкель-Кагановской партнером «Bank of New-York», оказался Инкомбанк.

А началось все где-то в начале 1992 года, когда уже известная нам Наталья Гурфинкель познакомилась с Владимиром Дудкиным, вице-президентом Инкомбанка, в то время одного из крупнейших в России. Беседуя с бывшей соотечественницей, Владимир Дудкин посетовал на то, что никак не может найти возможности для широкого и беспрепятственного вывоза денег из России на Запад. Чутье банкира не подвело: у Гурфинкель намек российского коллеги встретил полное взаимопонимание.

Вскоре Гурфинкель, Дудкин и представитель председателья совета директоров «Bank of New-York» Томаса Реньи по имени Боб Клайн разработали финансовую схему, призванную скрыть нелегальный перевод валюты из России. В центре этой схемы находилась разветвленная сеть многочисленных офшорных компаний, созданных под эгидой все тех же американо-российских заговорщиков.

Как только в Инкомбанк поступал намеченный для перевода платеж, «Bank of New-York» при помощи серии электронных проводок переводил эти деньги с корреспондентского счета Инкомбанка в специально созданные для этого офшорные компании и банки. Главной целью при этом было как можно больше запутать следы, чтобы не было понятно откуда происходит изначальная сумма.

Все это позволяло российским клиентам Инкомбанка легализировать на Западе значительные капиталы. Заговорщиками (так называют их американские адвокаты) была также разработана система выплаты комиссионных, так называемая «оплата консультаций», которая оседала на их собственных счетах, открытых при помощи «Bank of New-York» все в тех же офшорах. К примеру, Инкомбанк, отправляя в США по 250 банковских переводов в день, платил за каждый из них по 56 долларов — в шесть раз выше стандартных расценок. Месяц работы с Инкомбанком только по этой линии приносил участникам соглашения почти полмиллиона долларов…

Уверовав в свою безнаказанность, Гурфинкель, Дудкин и Клайн даже заказали серию слайдов для показа их на специальных презентациях потенциальным клиентам с тем, чтобы те могли понять всю сложность и тонкость воздвигнутых ими нелегальных конструкций. Как выяснили адвокаты, подобные презентации, организованные с ведома высшего руководства «Bank of New-York», посещали не только представители ведущих российских банков типа «Менатеп», но и крупнейших промышленных предприятий, таких как «Рособоронэкспорт» и «Транснефть».

Почувствовав «преимущества» созданной вокруг Инкомбанка офшорной сети, такую же захотели иметь и другие российские банки. Вскоре, используя возможности «Bank of New-York», офшорные сети заимели десятки других российских банков, расположенные на самом верху отеческого банковского рейтинга, — «Токобанк», «Менатеп», «Альфабанк», «Собинбанк» и так далее.

Широким, все усиливающимся потоком понеслись из России миллиарды и миллиарды долларов…

Не гнушались подельники и откровенными подлогами. Были выявлены случаи составления Натальей Гурфинкель и её сообщниками поддельных контрактов, датированных задним числом. Не раз Гурфинкель обеспечивала Инкомбанк и поддельными подтверждениями переводов их средств.

Где-то в конце 1993 года для создания компьютерной системы, отслеживающей перемещения средств в офшорах и учета доли организаторов, Дудкин пригласил рускоговорящего компьютерного эксперта из Нью-Йорка. Такая система была создана. Но в апреле 1994 года едва не случился серьезный сбой. Получив очередную информацию о проводках денег через офшорную систему, ранее не вникавший в детали финансовых проводок компьютерщик вдруг заподозрил что-то неладное. Обнаружив в одной из финансовых схем запланированный невозврат крупного кредита той организации, которая его выдала, программист наконец-то понял, что дело пахнет отмыванием денег. Он сразу же отказался работать над проектом, заявив, что это больше похоже на отмывание денег, чем на «глобальную финансовую систему». На это Дудкин с удивлением ему сказал:

— О чем вы думаете? Вам за это щедро платят!

Счета каждого из персонажей этой аферы, на которые стекались деньги из многочисленных офшоров, были строго законспирированы. Так, председатель правления Томас Реньи выступал под кодовым именем Смит, Наталья Гурфинкель получила псевдоним Герова, президент Инкомбанка Виноградов — Винофф, Дудкин стал Ильинским, Люси Эдварде — Земски…

По мере того, как росло количество участников нелегальных сделок, увеличивалось и число схем, по которым миллиарды российских долларов перетекали на Запад и растворялись в офшорных сетях.

Основным приемом оставалась торговля с фиктивной иностранной компанией. Для этого за рубежом создавалась компания, «желающая» продать свой товар русским отмывателям средств. Платеж проходил за границу, а в ответ ничего не поставлялось. Деньги же оседали на счетах «Bank of New-York», а оттуда распределялись по офшорам.

По другой схеме, желающие отмыть деньги клиенты подписывали некие сервисные контракты, которые никто не собирался выполнять. В этих контрактах фигурировал зарубежный туризм, престрахование рисков, строительство, маркетинговые и консультационные услуги.

Для успешного воплощения в жизнь подобных схем создавались банки-однодневки. Все они существовали по единой формуле: возникновение, моментальное установление корреспондентских отношений с «Bank of New-York», а затем мгновенное исчезновение.

Отношения эти были чрезвычайно выгодны для всех участников аферы. «Bank of New-York» заработал миллионы долларов на комиссиях и процентах, клиенты же российских банков увели он налогов и отмыли за рубежом миллиарды долларов.

* * *

Западные правоохранительные органы уже вовсю работали по семье президента и просто по «семье». Отыскали собственность Березовского на Лазурном берегу, в местечке Ла Гарус — об этом было сообщено во влиятельной швейцарской газете «ТАН».

Был раскручен и «сюжет» с домиком в Баварии, в местечке Гармиш-Партенкирхен, где несколько раз была замечена Татьяна Дьяченко, делавшая заказы на обои, мебель и тому подобное. Вылетала она туда вместе с Абрамовичем, это было отмечено в аэропорту Шереметьево.

Но ожидавшейся американцами помощи из России не последовало. Ну, кто, согласитесь, позволит, будучи в здравом уме, «сдать» своих? Поэтому Кремлем было сделано все, чтобы спустить на тормозах едва зародившееся в Генпокуратуре расследование. Если бы не это противодействие, уверен, можно было бы узнать, счета каких российских чиновников находятся в «Bank of New-York», сколько денег на этих счетах имеется, откуда они взялись, из каких источников. Американцы готовы были нам в этом помочь.

И последнее. Как вы помните, на слушаниях в Конгрессе США было сообщено, что банковский счет Дьяченко был открыт на имя Леонида, а мужа Татьяны Дьяченко официальные источники называют Алексеем. Тайну разгадала специализирующая на журналистских расследованиях столичная газета «Версия». Оказывается в паспорте хозяина «Белка трейдинг» действительно стоит имя Леонид, хотя и жена, и родители, и даже президент Ельцин всегда называли его Алексеем. Такая вот, понимаешь, конспирация…

«Семейная» «Сибнефть»

Доллары Алексея-Леонида Дьяченко на каймановом счету, как выяснилось, оказались нефтяными.

В окружении Дьяченко был наш человек. Как-то он рассказал, что Алексей все время ведет телефонные переговоры с Омском, говорил кому-то: «Таня еще к папе не ходила, но не волнуйтесь, бумаги будут подписаны». Когда я совместил эту информацию с другими известными мне фактами, все стало ясно, как день. Подписанными должны были быть документы, связанные с созданием «Сибнефти», а собеседниками зятя Ельцина — Березовский, Абрамович и заинтересованный в возникновении новой нефтяной компании губернатор Омска Леонид Полежаев.

* * *

Интересы Березовского к нефтяному бизнесу проявились осенью 1995 года, можно сказать, почти к шапочному разбору — реконструкция отрасли уже завершалась. Но ББ заявил, что «под бизнесом» он понимает «все, что позволяет зарабатывать деньги законным способом. Нефтяной бизнес — один из самых привлекательных, и «ЛогоВаз» давно пытается найти в нем нишу».

И до этого поговаривали, что Березовский уже занимался торговлей нефтью. Однако всех «покорил» проект создания новой нефтяной компании «Сибнефть» и завоевания контроля над ней через залоговый аукцион.

К тому времени все процессы реорганизации как в отрасли, так и в нефтяных компаниях уже были завершены. Надо сказать, что Черномырдин, бывший в то время премьер-министром, был категорически против создания какой-либо новой, тем более гигантской структуры. Несмотря на возражения, Ельцин указ подписал и тем самым выполнил волю «семьи». Неожиданное создание в «чужой», давно поделенной области новой нефтяной компании специальным указом президента, с перераспределением наиболее «лакомых» приватизационных объектов, нанесло очень сильный удар по одной из ведущих компаний — «Роснефти».

Это стало возможным только благодаря мощнейшему лоббистскому потенциалу Березовского. Никто не сомневался, что лоббирование по созданию «Сибнефти» происходило на самом высоком уровне, начиная от ближайших соратников Ельцина — Коржакова, Сосковца и Барсукова, приятельские отношения с которыми БаБ никогда не скрывал, и кончая любимой дочерью президента Татьяны Дьяченко и её мужа Алексея. Одним из «железобетонных» аргументов Березовского стало напоминание о грядущих в стране «главных» перевыборах и необходимости для команды президента иметь «свободные» деньги для их дополнительного финансирования.

В результате образовалась уникальная не только в масштабах России нефтяная компания. По данным фирмы «ИнфоТЭКконсалт», «Сибнефть» сразу же заняла двадцатое место в суммарном рейтинге мировых нефтяных компаний, тридцатое место в мире по объему добычи и восемнадцатое — по обеспеченности запасами нефти. Жемчужиной «Сибнефти» стал знаменитый Омский нефтеперерабатывающий завод — крупнейший в Европе и второй в мире по мощности переработки.

Против создания «Сибнефти» и включения в нее Омского завода был не только Черномырдин, но и его многолетний директор Иван Лицкевич. Но незадолго до подписания Ельциным документов Лицкевич… утонул в протекающем через город Иртыше. Убийство это было или несчастный случай, точно определить не удалось. Однако последнее препятствие было ликвидировано. После этого завод искусственно выдернули из «Роснефти», прибавили к нему нефтяные месторождения Сибири… Так появилась «Сибнефть».

* * *

Затем Березовский провернул комбинацию, которой до сих пор восторгаются как друзья олигарха, так и его недруги.

В целях установления контроля над «Сибнефтью» были параллельно осуществлены два комплекса мероприятий. Во-первых, нефтяная компания попала в список акционерных обществ, выставляемых на залоговые аукционы. Во-вторых, началась компрометация всех конкурентов по борьбе за контролем над компанией.

А вскоре прошла и приватизация «Сибнефти», где Абрамович и Березовский незаконным путем, с грубейшим нарушением установленных правил — это мы в прокуратуре установили точно — стали фактическими её владельцами. Никакого конкурса по продаже акций этой компании в действительности не проводилось, так как единственный реальный конкурент Березовского на аукционе — Инкомбанк — был выведен из игры. Оставшимися участниками аукциона оказались подставные структуры все тех же Абрамовича и Березовского. Они якобы участвовали в конкурсе как соперники, но на самом деле действовали совместно. Это было грубейшим нарушением закона, достаточным для того, чтобы признать сделку незаконной.

Когда же Инкомбанк начал оспаривать результаты аукциона по «Сибнефти», то контролируемые Березовским СМИ по всей России запустили информацию о том, что положение вкладчиков Инкомбанка очень тяжелое, что банк испытывает трудности и находится на грани разорения. Все это привело к тому, что Инкомбанк «закачался» на самом деле и в конечном итоге отказался оспаривать результаты аукциона.

Отсутствие конкурса привело к тому, что Абрамович и Березовский заплатили тогда за 51 % пакет акций чуть более 100 миллионов долларов при реальной стоимости «Сибнефти» более чем 2,5 миллиардов (на 70 миллиардов долларов только реально разведанных запасов нефти). Государство понесло колоссальный общий ущерб. Но даже эта сумма реально покупателями проплачена не была. Как мы установили, буквально за два дня до начала аукциона Министерство финансов России с подачи первого заместителя министра Андрея Вавилова разместило на депозитах банка «Столичный» 137,1 миллиона долларов бюджетных средств, что дало возможность банку финансировать конкурсное предложение Березовского. То есть фактически «Сибнефть» была куплена не за деньги Березовского или Абрамовича, а за государственные, бюджетные деньги…

Позднее нами было обнаружено, что победитель аукциона по «Сибнефти» — Нефтяная финансовая компания, за которой, собственно, и стояли Березовский и Абрамович, существует лишь в учредительных документах. Фактически это была фирма-однодневка. По данным нашей проверки, начиная с момента основания компании 7 декабря 1995 года и в течение всего 1996 года в ней не было ни одного сотрудника, она не имела на балансе ни собственного, ни арендного помещения…

* * *

У любого следователя немедленно возникает вопрос: а какими побуждениями руководствовался президент, создавая столь прибыльную фирму, с которой сотрудничал его тогдашний зять?

Формально считалось, что «Сибнефть» была создана для того, чтобы обеспечить первый канал телевидения — ОРТ — деньгами. Это было необходимо, как воздух: надвигалась предвыборная кампания. Согласен, государственное телевидение нуждается в финансовой поддержке. Но здесь же — сплошное беззаконие! Ведь и указ о создании «Сибнефти», и указ о ее приватизации — лоббировались, они ничем не были экономически обоснованы, шли вразрез с интересами государства! Зачем надо было приватизировать нефтедобывающую и нефтеперерабатывающую отрасли? Не было в этом никакой необходимости. Раньше нефтяная труба работала на всю страну, это был один из основных источников государственного дохода. Теперь же простым росчерком президентского пера она стала приносить прибыль кучке олигархов, и лишь через налоги, мало сравнимые с тем, что было раньше, — доход в копилку государства.

То есть и Татьяна, и Алексей Дьяченко, оказывая «семейное» давление на президента, активно помогли Березовскому и Абрамовичу, чтобы «Сибнефть» попала в их руки. И обогатились за счет «Сибнефти» в первую очередь именно они.

А потом Алексея Дъяченко сделали, в благодарность за услугу, трейдером «Сибнефти». И на счет в Каймановых островах потихоньку «накапало» 2,7 миллиона долларов — неплохая сумма для безбедной жизни. Это была чистейшей воды коррупция. Активность Дьяченко простиралась от Омска до Москвы и до Манхэттена, то есть Нью-Йорка, где у него была «роскошная квартира с видом на финансовый квартал города», написал в своей статье «У тестя за пазухой» корреспондент «Нью-Йорк тайме» Майкл Уайндс. Встает вопрос о его прибыльных взаимоотношениях с магнатами, которые колоссально выигрывали в результате личного вмешательства президента Ельцина, его тестя.

«Дьяченко — нефтяной трейдер, но он больше, чем посредник», — продолжил далее американский журналист. Он участник, а быть может, и ключевая фигура в сети политически благословенных компаний, которые вывозят нефть в Восточную Европу и Украину. Сама нефть — последнее дело. Главное скрыть барыши…»

Делалось же это приблизительно так. С середины 1990-х «Сибнефть» оказалась центром самой настоящей паутины из фирм и фирмочек, служащих звеньями для перепродажи нефти за границу всякими хитроумными способами, помогающими избежать выплаты налогов. К примеру, у «Сибнефти» некоторые компании приобретали в огромных количествах нефтепродукты для якобы дальнейшей перепродажи за рубежом (и ни в коем случае не в странах СНГ). В этом случае, согласно инструкции Государственной налоговой службы, на нефть распространялись существенные льготы: налоги на добавленную стоимость, железнодорожный тариф и акцизные сборы при экспорте нефти в страны «дальнего» зарубежья не брались. Льготы эти составляли очень большую часть от общего объема сделок с нефтепродуктами. Однако эти льготы не распространялись на страны СНГ.

«Сибнефть» продавала нефтепродукты доверенным фирмам. При этом оформлялись липовые документы на их продажу в разные далекие страны, но транзитом через Украину или Молдавию. В тот момент, когда нефть находилась на территории этих стран, вдруг появлялись бумаги, предписывающие переадресовать данный товар совсем другому покупателю, уже в СНГ. Неуплаченный, фактически украденный налог, представляющий в этой операции дополнительную прибыль, переводился в западные банки, на те же офшорные Каймановы острова.

Небезынтересно складывались после приватизации «Сибнефти» отношения между членами «большой», кремлевской «семьи» — Березовским — Абрамовичем и другой, поменьше — губернатором Омской области Леонидом Полежаевым и его сыном Алексеем. В обмен на регистрацию компании в Омске и согласие на введение в её состав лучшего нефтеперерабатывающего завода России — Омского нефтеперегонного, 15,5 % акций которого принадлежало губернаторскому сыну и «Омскнефтепродукту» (где все тому же Алексею Полежаеву принадлежала доля в 16,3 %), Леонид Полежаев потребовал для своего сына должность вице-президента компании «Runicom Ltd» — компании, осуществляющей экспорт нефтепродуктов «Сибнефти». Сделка тогда состоялась, замкнув на семью губернатора области самые крупные финансовые потоки Омской области.

Полежаевы в долгу перед Березовским и Абрамовичем не остались. По имеющейся информации, якобы, именно компания «Runicom Ltd» оплатила покупку для Татьяны Дьяченко дома в германском местечке Гармиш-Партенкирхен, а также двух яхт с романтическими названиями «Stream» и «Sophie's Choices» стоимостью в 1,185,000 долларов США, рассекающих волны Средиземноморья с Абрамовичем на капитанском мостике. Причем сделка эта была оформлена в юридическом плане столь виртуозно, что позволила не только вывезти из России огромные суммы для приобретения недвижимости и предметов роскоши, но одновременно исключила для российских правоохранительных органов возврат этих денег или имущества в случае уголовного преследования их владельцев. Помогли Полежаевы и с перерегистрацией «Сибнефти» в поселке Люблино Омской области, что позволило компании избежать 2,5-процентного налога. В конечном итоге только за один год на смене юридического адреса «Сибнефть» сэкономила 227,5 миллионов рублей.

Однако «семья» кремлевская провинциальной семье Полежаевых добром на добро отплачивать не собиралась, а даже наоборот — наглядно показала ей, что такое нравы сильных мира сего. Вскоре Березовский и Абрамович провели обмен акций неуемно расплодившихся дочерних компаний «Сибнефти» на акции материнской компании. В результате четко исполненной операции Алексей Полежаев попросту утратил влияние на дочерние предприятия «Сибнефти» — Омский нефтеперегонный завод и «Омскнефтепродукт». Некогда уверенные в своем финансовом благополучии Полежаевы оказались в полной зависимости от империи Березовского-Абрамовича.

* * *

Прекращали дело «Сибнефти», начатое при мне в Генпрокуратуре, а также еще одно — по уклонению от уплаты налогов, возбужденное после моего ухода, чисто по-«семейному». После посещения Кремля Абрамовичем туда был вызван новый Генпрокурор Устинов. Вернувшись в Генпрокуратуру, Устинов запросил дела «Сибнефти». Выяснилось, что они закрыты в сейфе, а следователь в отпуске. Обыскали всю прокуратуру, отыскали ключ, открыли сейф, нашли дела и в течение одного-двух дней их прекратили — совершенно незаконно. Прокуратура стала ручной и управляемой…

Дело фирмы «Noga»

Надо сказать, что истоки «Рашенгейта» можно найти и в так называемой «первой волне» российской коррупции, прокатившейся более десяти лет назад, во времена распада Союза ССР.

Тогда (впрочем, как и сейчас) принималось много непродуманных решений. Одним из них правительство СССР обязало Россию, в то время одну из 15 союзных республик, саму обеспечивать себя продовольствием. Вице-премьером правительства России в те дни был Кулик. Он и его команда хотели общаться с заграницей тет-а-тет, без посредников из союзного правительства, и решение о грядущей продовольственной самостоятельности России было им вполне на руку. На выручку России пришел бизнесмен по фамилии Гаон.

В России Нессим Гаон, весьма пожилой и почтенный швейцарский предприниматель и не менее известный деятель международного еврейского движения, появился где-то в конце 80-х. Рекомендовал его Генрих Боровик, который в то время возглавлял Советский Комитет защиты мира. Являясь владельцем основанной в 1957 году в Швейцарии фирмы «Compagnie Noga D'lmportation Et D'Exportation S.A», Гаон одновременно был президентом Мировой федерации сефардов — одной из самых мощных международных еврейских организаций, объединяющей выходцев из Азии и Африки. В 1989-ом вице-премьер Кулик, реализуя продовольственную программу, использовал обширные связи Гаона среди крупнейших политиков и бизнесменов мира для финансирования затеи с чеками «Урожай-90», а также втянул его в проект, смысл которого состоял в том, чтобы накормить Россию помидорами.

На помидорах Гаон потерял миллион долларов. У нас их было решено разводить в Крыму, куда с этой целью направлялись оборудование и специалисты из Израиля. Но даже они не сумели вырастить там то, что хотелось, а вскоре и Крым от России отсоединился. Как сказал позднее Гаон одной российской журналистке: «Надо было уже тогда сделать выводы и прекратить отношения с этой страной».

Однако истинный игрок редко может отойти от стола после первого проигрыша. У Гаона действительно были шансы на крупный выигрыш, которые основывались на контактах с людьми из восходящей российской элиты. Но он не смог учесть одно обстоятельство: ротация российских элит происходила с такой скоростью, что, когда он открывал кредиты российскому правительству, это были одни люди, а когда пришло время отдавать долги — совсем другие.

2 января 1991 года Совет Министров РСФСР уполномочил Министерство сельского хозяйства провести переговоры с «консорциумом западных коммерческих банков» о кредите в 550 миллионов долларов для закупок продовольствия и потребительских товаров. Этим же решением были выделены квоты на дизельное топливо, мазут, а потом и сырой нефти для покрытия кредитов. Сейчас уже можно только догадываться, по каким причинам из сделки «выпали» все намеченные зарубежные банки, но в конечном итоге в апреле 1991 года первый зампред Совмина РСФСР министр сельского хозяйства и продовольствия Г. Кулик подписал от имени правительства РСФСР генеральное соглашение о кредитах и поставках со швейцарской компанией «Noga».

Суммы в договорах с «Noga» фигурировали просто астрономические.

Согласно этим договорам, швейцарская «Noga» в обмен на поставки российской нефти становилась генеральным поставщиком в Россию потребительских товаров на 270 млн. долларов, продовольствия — на 230 млн., пестицидов — на 200 млн., оборудования для фабрик детского питания, теле- и радиооборудования и другие позиции, по подсчетам «Noga», не считая процентов, — 1 млрд. 426 млн. долларов. Все эти подчас далекие друг от друга товары «Noga» планировала самостоятельно закупать на западном рынке. В свою очередь Россия должна была расплачиваться поставками нефтепродуктов через своих уполномоченных экспортеров по специальному графику.

Поначалу эта схема успешно работала.

Однако 14 декабря 1992 года, в первый день своего пребывания в должности Председателя Правительства, Виктор Черномырдин получил письмо от Гаона. Смысл его состоял в том, что российская сторона прекратила поставки нефти по договорам с «Noga», и что образовавшуюся задолженность в 299 миллионов долларов надо бы погасить, желательно полюбовно, без суда.

* * *

Кулика в это время в правительстве уже не было, но сохранились три заместителя трех министров: финансов — Головатый, экономики — Ольховиков и внешних экономических связей — Шибаев, которые знали предысторию сделки. Они подтвердили, что сумма российского долга «Noga» примерно соответствует заявленной Гаоном претензии и предложили временный мир в виде уплаты ему десятой части — 30 млн. долларов. В обмен на это Гаон вроде бы обещал воздержаться от арбитражного иска.

Вопрос решался под давлением. За «Noga» ходили, звонили и хлопотали не только высокие иностранцы вплоть до президентов США и Израиля, но и русские, например Шумейко, Виктор Илюшин, выразивший в своем прошении трогательное удовлетворение крепнущими связями России с международным еврейским капиталом.

В конце концов Черномырдин сдался и подписал распоряжение, и Минфин провел в пользу «Noga» 30 миллионов долларов деньгами, а не нефтью, как предусматривалось соглашениями. Одновременно Минфину было поручено сделать выверку с целью уточнить окончательный размер долга.

Однако, то ли три замминистра неправильно поняли Гаона, то ли он так рассердился, когда Россия отказалась поверить ему на слово, но, получив 30 млн. долларов, он совсем даже не успокоился, а, наоборот, возбудил спор в Арбитражном институте Торговой палаты Стокгольма, и добился в июне 1993 года обеспечительного ареста счетов российского правительства в Люксембурге и Швейцарии.

Именно на этом этапе выяснилось, что российское правительство в 1991 году совершило крупную и непростительную ошибку. Заключалась она в том, что соглашение с «Noga» правительство подписало напрямую как самостоятельное юридическое лицо, без обычного в такой практике посредничества специальных организаций типа Внешторга или Внешэкономбанка. Тем самым Россия автоматически лишила себя так называемого «суверенного иммунитета». Этот юридический ляпсус позволил рассматривать Россию как сторону, отвечающую всем своим имуществом, включая авуары российского правительства в зарубежных банках. Таким образом, главный юридический изъян сделки с «Noga», который состоял в потере Россией суверенного иммунитета, выявился сразу же и в самой угрожающей форме.

* * *

К этому времени, выполняя поручение Черномырдина, Минфин занялся проверкой финансовых отношений с «Noga». Правительство РФ обратилось к аудиторам («Прайс Вотерхауз») и своим западным адвокатам.

В результате выяснились нечто совсем противоположное тому, что утверждал Гаон.

Независимые аудиторы пришли к заключению, что, во-первых, фирма «Noga» реально предоставила кредиты не на 1,4 миллиарда долларов, как обязалась по кредитным соглашениям и на чем настаивала на протяжении нескольких лет, а лишь на сумму порядка 732 миллионов долларов.

Во-вторых, собственно кредитами эти средства в прямом смысле не являлись, поскольку график поставки нефти из России значительно опережал график поставки товаров в Россию, что давало Гаону возможность получить нефть, продать её и лишь потом, на вырученные деньги, купить продовольствие для России. То есть фактически как раз Россия кредитовала «Noga», а не наоборот.

В-третьих, правительство не только не имело задолженности перед фирмой «Noga», но и поставило «лишних» энергоносителей на сумму более 120 миллионов долларов, к которым следует добавить последний платеж на сумму 30 миллионов долларов наличными.

На основании этих данных летом 1994 года российское правительство подало официальное возражение на иск с требованием к фирме вернуть переплаты. После чего Насим Гаон существенно уменьшил сумму своей претензии. Полностью же от нее он отказываться не собирался. Судьи Арбитражного института Торговой палаты Стокгольма долго разбирались с иском. Они подтвердили, что своими поставками нефти Россия полностью покрыла все поставки «Noga». Тем не менее в 1998 году арбитры вынесли решение о том, что российская сторона все же должна Гаону около 42 миллионов. Платить эти деньги Россия, естественно, отказалась. Коса, как говорится, нашла на камень…

Тогда, опираясь на решение Стокгольмского арбитражного суда, и юридический казус — отсутствие в договоре с «Noga» у России «суверенного иммунитета», Гаон начал арестовывать счета российского правительства. Только в 2000 году в банках Франции, Швейцарии и Люксембурга были заморожены средства посольств, представительства России в ЮНЕСКО, счета почти 70 российских компаний и Центрального Банка России, что едва не парализовало работу этих государственных учреждений.

С огромным трудом Россия все же сумела разблокировать счета. Но Гаон не успокаивался: 14 июля 2000 года во французском порту Брест по иску «Noga» был арестован российский парусник «Седов» со 115 курсантами на борту. Пикантность здесь состояла в том, что один из крупнейших в мире действующих парусников направлялся на международную парусную регату по случаю праздника — Дня взятия Бастилии по приглашению Франции. Его арест сразу же поставил эту страну в чрезвычайно неловкое положение. Барк все же удалось освободить и вывести в нейтральные воды.

Потерпев неудачу с «Седовым», представитель «Noga» заявил о намерении «арестовать» самолет Президента РФ Владимира Путина в случае его прилета во Францию.

Арестовать фешенебельный президентский ИЛ-96–300, «Noga», конечно, никто не позволил, но с огромным трудом удалось предотвратить в июне 2001 года конфискацию двух других самолетов боевого СУ-ЗОМК и учебно-тренировочного МиГ-АТ — российских экспонатов на авиасалоне в Ле-Бурже. Спасло лишь вмешательство канцелярии французского президента Ширака: самолеты уже были арестованы, но французские службы вывезли их с площадок на охраняемую военную зону аэродрома Бурже, куда судебные исполнители пройти не могли. Дирекция салона распорядилась заправить истребители, им был выделен воздушный коридор и они срочным порядком покинули Францию. Не случись этого, разразился бы большой межгосударственный скандал: самолет Су-30 являлся боевой машиной, и его арест был бы воспринят российской стороной, как посягательство на новейшие научные разработки КБ и его «ноу-хау»…

А ведь решить дело «Noga» в пользу России было не так-то уж и сложно. Фирмой «Нога» занималось еще до меня Контрольное управление администрации президента. Это был какой-то вялотекущий процесс и мне, помню, тогда кто-то говорил из коллег, что, дескать, «загубят материал». Когда я стал Генеральным прокурором и получил от Филипа Туровера уникальные документы, дело обрело новую жизнь.

Просмотрев материалы Туровера, я принял решение вновь возбудить дело по фирме «Noga», хотя с момента подписания того самого, невыгодного для российского государства договора минуло уже более шести лет. Причем, возбудив это дело, мы пошли вразрез с решением Стокгольмского арбитражного суда, принявшего решение в пользу «Noga».

Генпрокуратура рискнула это сделать, поскольку у нас появилась версия, что у «пострадавшего» Гаона рыльце в пушку: чтобы заключить сделку, почтенный «рэбби» давал взятки и немалые. Среди тех, кто получал от Гаона «откупные», назывались такие известные личности, как Вавилов, Шохин… «Взяточные» деньги оседали в Швейцарии, на банковских счетах его российских партнеров. Докажи мы это и можно было бы, опираясь на криминальный характер сделки, потребовать отмены соглашения с «Noga».

Расследование Генпрокуратуры сразу же натолкнулось на некоторые странности. Детальный анализ документов Туровера и полученной нами дополнительной информации очень быстро показал, что под видом кредитов в действительности скрывались бартерные сделки со всеми заложенными в них возможностями манипуляций с ценами.

Так, в качестве генерального поставщика «Noga» закупала продукцию, в том числе у своих же дочерних фирм, по завышенным ценам, а нефть, напротив, получала по заниженным. А генеральное соглашение и десятки более мелких контрактов по поставкам не сопровождались обычным в таких случаях межбанковским соглашением, что не позволяло и не позволяет до сих пор соединигь концы с концами и понять, кто кому и сколько должен.

Конечно, можно было списать эту ошибку на неопытность молодого российского правительства (первое соглашение заключалось в апреле 1991-го). Но это могло быть сделано и сознательно, чтобы заложить в сумму контрактов «верхушки» и «откаты», ушедшие на счета российских политиков, активно лоббировавших соглашение. А вот солидную швейцарскую компанию заподозрить в неопытности было бы трудно. Впоследствии так оно и оказалось.

О криминальном характере сделки говорили и другие факты. В рамках одного из дополнительных соглашений в ноябре 1991 года «Noga» заключила договор с Гостелерадио России о поставках телевизионного и радиооборудования. К оплате российской стороне была предъявлена сумма 31 миллион долларов по аккредитиву, который был открыт для фирмы «Жестикорп» — дочерней структуры «Noga», никогда не специализировавшейся на продаже такого рода аппаратуры.

О поставке оборудования «Noga» сообщила телеграммой вице-президенту Руцкому. Однако Гостелерадио России получило оборудование лишь на 1 миллион долларов. Подтвердить документами поставку остального (30 миллионов) «Noga» отказалась со ссылкой на конфиденциальность.

Можно было бы сделать вывод, что оборудование до России не дошло. Но, как мне кажется, спешить здесь не стоит. А что, если допустить, что «Noga» и в самом деле поставила в Россию какое-то телевизионное и радиооборудование. Вспомним, что это был 1992 год, учтем, что вопросом занимался Руцкой, и пожмем плечами: возможно, оно и попало в Россию, но… не дошло до РТР.

Ссылаясь на «конфиденциальность» Гаон смог «покрыть» документами лишь 40 процентов от общих кредитов. Как я уже писал, «Noga» завышала стоимость поставлявшихся ею товаров зачастую вдвое и занижала стоимость нефти. Выяснилось, наконец, что премии и скидки по отдельным договорам в пользу «Noga» достигали трети, а прибыль могла превышать 100 процентов. Если внимательнее разбираться с отдельными позициями соглашений, то открываются совсем уж невероятные вещи.

Такой «позицией» оказались 40 миллионов долларов «премии за страхование от политического риска», которые «Noga» в 1993–1994 годах также пыталась включить в предъявляемый России счет. Никаких документов представлено не было по уже традиционной причине: «конфиденциально».

А теперь вспомним, что ни одно из известных международных соглашений не включает в себя подобных прецедентов, трудно даже представить, какой именно юридический механизм здесь предполагалось использовать. Но все встает на свои места, если допустить, что в договоре с «Noga» заранее закладывалась примерно 30-процентная «верхушка», за это кто-то кому-то должен был «откатить», то есть поделиться завышенной, «туфтовой» прибылью. Но претендентов на нее оказалось слишком много: сначала это были одни люди, потом за ними в очередь встали уже другие…

Скорее всего, в схему были заранее введены какие-то посредники и теневые финансовые потоки. Ибо ничем иным нельзя объяснить бросающиеся в глаза несуразности конструкции. Это и отсутствие банковского контроля, и небывалые гарантии «Noga» вплоть до отказа целого государства от иммунитета перед частной фирмой. Это и та, на первый взгляд, наглость, с которой почтенный старец, уважаемый раввин, владелец швейцарской компании с международной репутацией, вдруг этаким нахрапом, без документов, используя методы шантажа, требует сотни миллионов долларов у президента и премьер-министра России.

Объективности ради хочу рассмотреть еще одну версию, по которой Гаон вовсе не наглец, а лицо скорее пострадавшее.

Вспомним открытое письмо, с которым он выступил в октябре 1997 года со страниц газеты «Московский комсомолец». В письме Гаон вспоминал 1992 год, когда руководство России «молило фирму «Noga» о помощи, прося ее спасти российский урожай от катастрофы, а народ России — от голода». «В то время, — пишет, Гаон, — ни один европейский или американский предприниматель не желал поставлять гербициды и пестициды, в которых так остро нуждалась страна, из-за того, что поставки за 1990 и 1991 годы так и не были оплачены. И ни один из западных банков не был готов предоставить России необходимые кредиты». Вмешаться согласилась только фирма «Noga», «подвергнув себя значительному коммерческому и финансовому риску».

Заложившись перед западными банками, он теперь, согласно этой версии, всего лишь просит вернуть ему свое. Ему трудно сделать это по суду, поскольку в документах действительно нет того, что он просит, а те скрытые соглашения, которые он юридически доказать не может — и есть та самая «конфиденциальность», на которую все время ссылается «Noga». Российская же сторона не выполнила встречные условия из-за непрекращающейся ротации в правительстве: Гаон о чем-то договаривался с одними людьми, но их постоянно меняли новые министры и чиновники. Все осталось на уровне неких высоких договоренностей…

А то, что договоренности такие были, у следователей Генпрокуратуры сомнений уже не вызывало.

Как выяснило следствие, сразу же после подписания основного контракта в одном из западных банков двенадцати российским высокопоставленным чиновникам были открыты личные счета. На них, как мы предполагали, и поступила часть кредитных средств, а потом и часть совместно полученного «навара» — от продажи в Россию товаров народного потребления по завышенным ценам и покупки здесь нефти и нефтепродуктов по заниженным. Максимальная сумма на каждом таком счете — свыше 300 миллионов долларов, минимальная — несколько десятков миллионов… Упоминались в этой связи имена П. Авена, А. Вавилова, А. Шохина, А. Головатого и другие. Утверждают также, что из более чем 600 миллионов долларов, которые потребовал еще тогда от России хитрый владелец «Noga», 40 миллионов предназначалось российским участникам этой аферы «ширпотреб в обмен на нефть»…

Любопытный нюанс: некоторыми из 32 заблокированных по требованию «Noga» в Швейцарии и Люксембурге российских счетов, считавшихся государственными, могли также распоряжаться и конкретные физические лица. И здесь сразу же появлялись вопросы: на основании какого российского закона они были открыты? Кто контролировал эти расходы? Кто они, эти лица, и какие ведомства представляют?

По некоторым предположениям, денежные «излишки», образовавшиеся в результате исполнения (или неисполнения) соглашений с «Noga», могли использоваться и в первой предвыборной кампании Бориса Ельцина весной и летом 1991 года, а также для реализации других политических планов. Причем технически это могли делать примерно одни и те же люди, работавшие как рядом с Горбачевым, так и рядом с Ельциным. На это косвенно указывали те обстоятельства, что интерес к делам «Noga» в разное время проявляли как сам Борис Ельцин, так и Александр Руцкой, Владимир Шумейко, Олег Сосковец и другие высокопоставленные российские политики, не чуждые связям с бизнесом.

* * *

Можно сколь угодно долго говорить сегодня о политической провокации, о том, что парусник и самолеты формально вообще не являются российской государственной собственностью, а принадлежат эксплуатирующим их предприятиям. Но пока конфликт с Гаоном не будет урегулирован, от повторения подобных инцидентов не застраховано ни одно российское судно (воздушное, морское ли), не говоря уже о зарубежных банковских счетах и недвижимости.

Но «у русских собственная гордость». Изощряясь по части подбора нелестных эпитетов в адрес истца, российские чиновники за прошедшее после ареста парусника «Седова» время мало что сделали для того, чтобы в судебном порядке доказать необоснованность претензий Гаона. Замминистра финансов Сергей Колотухин, на которого Путин в свое время возложил обязанности по разрешению конфликта с «Noga», вообще с циничной откровенностью стал намекать на преклонный возраст швейцарца. Дескать, куда России торопиться и «идти на уступки финансовому террористу», когда и так все скоро разрешится само собой.

Вот Лондонский и Парижский клубы, МВФ — действительно вечны. А престарелому и бесчеловечному финансовому «ваххабиту» незачем выплачивать даже некогда определенные стокгольмским арбитражем десятки миллионов долларов долга. И не беда, что штрафные проценты капают, и сегодня Гаон уже требует, учитывая набежавший за десяток с лишним лет процент, почти 800 миллионов долларов. Россия же, без всяких рациональных объяснений отказывающаяся выполнять решение международного арбитража, очень уж неловко выглядит в глазах делового сообщества…

Тем более, что Гаон все никак не успокаивался.

Очередная попытка «Noga» заполучить российские деньги была сделана в Швейцарии. Там компания потребовала наложения ареста на 3 миллиона долларов, выплаченных Россией в качестве залога за освобождение обвиняемого в отмывании денег госсекретаря Союза «Россия — Беларусь» Павла Бородина. Но здесь «Noga» ожидало фиаско: Высший суд Швейцарии отказался удовлетворить это требование, сославшись на отсутствие у «Noga» достаточной аргументации по иску.

В последнее время дела у Гаона идут неважно. Увязший в судебных склоках коммерсант оказался на грани разорения, а сама «Noga» стала терять на Западе прежнюю поддержку: в конце 2003 года Парижский кассационный суд принял решение, что собственность России, находящаяся на территории Франции, отныне не может быть объектом судебного преследования по искам фирмы. Тем самым Франция присоединилась к шести другим странам Евросоюза, среди которых Швейцария и Бельгия, принявших ранее такое же решение.

Но Европа велика, и представители российских государственных учреждений, тем не менее, не перестают бояться вывозить свое дорогостоящее имущество на выставки, открыто называя Гаона террористом.

Примером тому служат решения конструкторов истребителей МиГ и «Сухого» не участвовать на некоторых международных авиасалонах, поскольку их устроители не смогли дать гарантий, что стоящие миллионы долларов машины не будут там арестованы по иску «Noga».

* * *

Запах коррупции в истории с «Noga» несомненен. В некоем «общем котле», который кипел где-то между Россией и Швейцарией, вываривались и отмывались, судя по всему, громадные суммы. Только специальное и сложное расследование могло бы показать, сколько денег ушло на политические цели, а сколько просто прикарманили отдельные участники.

Причем господин Гаон после наших с ним предварительных переговоров уже был готов дать признательные показания, кому из российских государственных чиновников он в свое время давал «на лапу». Забегая вперед, могу с уверенностью сказать, что, если бы мы доказали (а предпосылки для этого у нас все были), что Гаон, подписывая соглашение, действовал незаконно, России не пришлось бы впредь переживать столь неприятные и даже позорные для нее минуты ареста её собственности за границей.

Глава 8. КРЕМЛЕВСКИЙ ПСИХОЗ

Напряженный «тайм-аут»

11 марта 1999 года состоялось заседание Совета Федерации, где обсуждался вопрос о моей отставке с поста Генерального прокурора России. Как читатель уже знает, результаты голосования нарушили все кремлевские планы: 143 человека проголосовали против моей отставки и только шесть — за. Той же ночью по второму каналу телевидения была показана пленка, на которой человек, похожий на Генпрокурора, занимался амурными делами с проститутками… Уже на следующий день я был вызван для тяжелого разговора с дряхлеющим президентом Ельциным. О том, как это происходило, читатель, впрочем, уже знает из первой главы этой книги.

Кремлевские стратеги слишком поздно поняли, что допустили ошибку, дав мне своеобразный «тайм-аут» с 18 марта по 5 апреля. За это время я решил сконцентрироваться на шумных уголовных делах и продвинуть их дальше. Все сдерживающие меня раньше тормоза были спущены, все условности отброшены. Меня уже ничто не могло остановить. Известный телеобозреватель Евгений Киселев сказал в те дни, что прокуратура ныне напоминает корабельную пушку, отвязавшуюся во время шторма: ей все нипочем.

18 марта я оставил у президента в ЦКБ второе заявление об отставке (об этом я уже поведал читателю), приехал к себе на работу, созвал совещание и спросил у своих заместителей, что будем делать. Решение было практически единодушным: необходимо продолжить работу и действовать четко, жестко, показывая, что прокуратура не сломлена, она работает и сдавать свои позиции в борьбе с коррупционерами не собирается.

Было решено активизировать расследования, в первую очередь по «Мабетексу» — болевой точке кремлевской семьи. В конце концов, ведь должен же кто-то в этой стране сказать ворам, что они — воры… Независимо от того, кто они — близкие родственники президента или обычные жулики. Ну а если удастся вернуть в Россию несколько сотен миллионов украденных долларов, думаю, за это мне простые люди только спасибо скажут.

Первым делом мы провели выемки документов по «Мабетексу» из Кремля, в 14-м корпусе, где находились службы Управления делами, на Старой площади и в других местах. Затем я дал команду начинать допросы тех, кто подозревался в преступной связи с этой фирмой. Был запланирован ряд акций по расследованию деятельности швейцарской фирмы «Noga».

В ближайшее время мы собирались провести выемки документов и обыски в «Атолле» — личной охранной фирме Березовского. «Контора» эта оказалась доверху напичканной современным прослушивающим оборудованием, с помощью которого, как принято говорить в среде оперативников, «пасла сильных мира сего». В том числе здесь занимались и прослушиванием разговоров президентской семьи.

Это была личная силовая структура Березовского, и как тот ни пытался от нее откреститься, делая вид, что никакого отношения к «Атоллу» не имеет, ему это не удалось.

Надо сказать, оперативники из регионального управления по борьбе с организованной преступностью случайно наткнулись на нее, а когда копнули поглубже, то пришли в состояние некоего столбняка: слишком многих высокопоставленных особ обрабатывали люди, снявшие под свои производственные нужды подвал жилого дома на востоке столицы.

Занялись мы также и «Сибнефтью», возглавляемой коллегой Березовского, молодым олигархом Романом Абрамовичем, — новой фирмой с криминальным душком, также работающей на свой «большой карман»; мы провели там обыск. В прокуратуре все было готово для проведения обысков в Национальном резервном банке. Провели мы и аресты, в том числе такой крупной птицы, как бывшего министра юстиции Валентина Ковалева, оказавшегося банальным казнокрадом. Активно велись расследования по «Андаве» и «Аэрофлоту». В начале апреля мы планировали наконец-то арестовать Березовского. По моему приказу готовились допросы дочерей президента, крупных чиновников, имена которых у всех на слуху. Из Швейцарии Карла дель Понте должна была привезти важные документы по «Мабетексу». Предъявление обвинения было вопросом самого ближайшего времени…

Я даже подумал тогда про себя: «Черт побери, если бы прокуратура работала в таком режиме целый год!».

Те дни были одними из самых трудных в моей жизни: я появлялся на работе примерно в восемь тридцать утра, покидал здание в одиннадцать часов ночи, все время находясь на людях и в огромном нервном напряжении.

Я понимал, что времени мне отведено совсем мало, и я спешил…

Говоря откровенно, была у меня в те дни и другая возможность. Закрой я глаза на коррупцию и кремлевское воровство, и в силу сразу же вступал компромисс, который мне настойчиво предлагали: все гонения на меня прекращались. Меня, к примеру, ввели бы в состав Конституционного суда — должность для юриста чрезвычайно почетная.

Единственное, что от меня требовалось, — это чтобы я на Совете Федерации твердо сказал, что намерен уйти в отставку.

Я отказался, хотя понимал, что и сам был бы целее, и мигом бы все забылось. Но такого «покоя» я себе позволить не мог, да и не хотел.

Делали мне и другие компромиссные предложения. Когда я еще лежал в больнице и вел себя «тихо», ко мне несколько раз приезжал Путин. Как-то, разоткровенничавшись, «выдал секрет», что «семья» довольна моим поведением. И сразу, почти без паузы, что есть мнение назначить меня послом России в Финляндию — так, сказать, отправить в почетную ссылку.

— Не поеду, — уже в который раз сказал я твердо.

Путин, хотя и знал уже о моих предыдущих отказах, тем не менее спросил:

— Почему?

Говорить резкости не хотелось, поэтому пришлось ответить уклончиво:

— Дочь учится в институте, оставлять ее одну нельзя, теща в возрасте, инвалид, — тоже бросать одну нехорошо. Не поеду!

Путин понял, что решение я принял для себя окончательное, и больше к этой теме уже не возвращался.

В принципе такие контакты с Путиным для меня были важны еще и потому, что он как бы представлял собой «семью», Татьяну. Я понимал, что поскольку президент находится в неадекватном состоянии, Татьяна для него — все: и глаза, и уши, и мозг, и записочки в кармане для ориентации. Поэтому настраиваться надо было именно на нее и, пожалуй, только на нее… Сама она на контакт не шла — для этого был выделен Путин.

Путин произносил всякие вежливые, сочувственные слова, старался вроде бы поддержать, а в это время, как потом выяснилось, его люди буквально «рыли носом землю», пытаясь найти на меня компромат.

Как-то он приехал ко мне на дачу в Архангельское, мы с ним долго гуляли по аллеям.

— Юрий Ильич, поражен, что вам в этой клоаке удалось проработать три с половиной года, — сказал он. — Я, например, не рассчитываю на такой срок, меня съедят раньше… — В следующую минуту он неожиданно круто повернул разговор: — Обнаружены злоупотребления, связанные с ремонтом вашей квартиры на улице Гарибальди, — произнес он. — Это связано с фирмами, работающими вместе с пресловутым «Мабетексом».

— Меня это совершенно не волнует, — ответил я. — Я стал собственником квартиры, когда в ней уже были закончены работы. А кто доводил квартиру до нормального состояния, какая фирма — «Мабетекс» или контора по очистке территории от мусора, — этот вопрос не ко мне.

Путин вытащил пачку бумаг:

— Вот документы.

— Володя, я даже смотреть их не буду. С юридической точки зрения у меня с квартирами все безупречно.

И все равно в те дни я был очень благодарен Путину хотя бы за видимость попытки принять участие в моей судьбе. Благодарен и Степашину, который как-то, когда я еще лежал в «кремлевке», сказал:

— Человек находится в больнице, а никто даже не пытается выяснить, что у него на душе, о чем он думает, что у него болит. Но все нападают… Эх, люди!

Да, в ту пору я был благодарен и Путину, и Степашину за участие. Пока не узнал, что за этим «участием» стояло.

Уже через некоторое время на пресс-конференции Путин заявил, стыдливо потупив взор, что пленка о «моих» любовных похождениях — подлинная. Хотя на нынешний день проведено множество экспертных исследований, и ни одно из них не идентифицировало меня на пленке.

В конце концов, еще одну экспертизу, заключительную, можно провести и за границей. Мне опасаться нечего.

Должен заметить, что для Кремля мой выход на работу был полной неожиданностью. За мной пытались следить с помощью хитроумной техники, приставили наружное наблюдение, прослушивали телефоны… Поэтому говорить теперь я стал в своем кабинете совсем немного и крайне осторожно. А если мне надо было провести какой-то важный разговор, посекретничать, я просто выходил из кабинета в шумный коридор. Во всяком случае, все серьезные вопросы с адвокатами мы обсуждали только «на воздухе». Это здорово нервировало кремлевских обитателей. Неведение вообще всегда беспокоит. А этим людям было чего бояться и беспокоиться.

На стол руководства ФСБ и МВД регулярно ложился отчет о том, что я делал и с кем встречался. У загородной дачи и городской квартиры постоянно дежурила машина «наружки». Зачем? Не знаю… Неужели ждали момента, когда я приеду пьяный или начну дебоширить?

Обо всем этом мне по секрету рассказывали мои друзья из прокуратуры, из следственных органов того же ФСБ. Я был в курсе большинства мероприятий, направленных против меня. Не буду называть конкретные фамилии, но эти люди помогли мне очень.

Шла ко мне информация и из Швейцарии. То есть до определенного момента я держал руку на пульсе всех направленных против меня акций.

* * *

А напряжение все нарастало.

На следующий день после моего выхода на работу, 19 марта, в Кремле не стало Бордюжи, с ним разделались, что называется, круто, сковырнули ногтем в один миг. Мне, честно говоря, стало жаль его. Ведь, в сущности, он действовал как солдат — исполнял приказ. Последний раз я говорил с ним по телефону, доказывая, что на работу мне после больницы нужно выйти обязательно. Ведь не мог же я, готовясь к заседанию Совета Федерации, изучать материалы, что называется, на коленке, — это я должен делать в служебном кабинете. Подумав, Бордюжа со мной тогда согласился:

— Да, Юрий Ильич, вам надо выйти на работу, хотя бы ненадолго.

Кто знает, не стал ли этот эпизод одной из причин столь внезапного его увольнения?..

* * *

Огромное давление Кремля испытывали на себе не только следователи, но и практически все проходящие по делу «Мабетекса» фигуранты. Все тот же Паколли вначале давал правдивые признательные показания и, думаю, рассказал бы со временем всю правду. Кремль прекрасно понимал, чем это может кончиться, и Паколли, видимо, стали угрожать, причем весьма серьезно. Серьезно настолько, что он обратился за помощью к Карле дель Понте. Та, в свою очередь, позвонила мне и попросила обсудить вопрос о безопасности с самим Паколли, который находился в то время в Москве.

Я попросил Мыцикова встретиться с Паколли и, если этого будет недостаточно, подключить меня. Но «семья» к этому времени сумела уже так надавить на бедного швейцарца, так запугать, что он понял — лучше держать язык за зубами. К огромному нашему удивлению, Паколли вдруг резко изменил свое отношение к следствию, отказался от всех своих предыдущих показаний и стал все отрицать…

«Железная» Карла

Еще в конце 1998 года, когда все было спокойно, между Генпрокуратурами России и Швейцарии была достигнута договоренность о визите Карлы дель Понте в Москву. Ситуация, однако, поменялась, и приезд швейцарского прокурора оказался под большим вопросом.

Приезд Карлы дель Понте планировался на 23 марта 1999 года. Ни президент, ни посол, ни министр иностранных дел Швейцарии не рекомендовали ей ехать в Россию на встречу со мной. И здесь проявился твердый характер госпожи дель Понте. Она внимательно изучила прессу, мои интервью, и, поскольку ей было известно о нашем расследовании по делу «Мабетекса», а также имена тех кремлевских чиновников, которых оно непосредственно затронуло, в историю с компроматом на меня она не поверила. Она поверила в мою честность и невиновность (знаю это абсолютно точно), и по развязанной против меня кампании у нее сложилось вполне определенное собственное мнение.

Что еще… Никогда и ничего она не спрашивала у меня об истории с пленкой, не требовала объяснений. Она многим рисковала, прилетев в Москву, но, зная ее выдержку и характер, я не удивился этому поступку. Госпожа дель Понте очень поддержала меня в те дни.

Представьте себе: на меня льют грязь, государственная машина травли запущена по полной программе, а она в интервью влиятельному российскому журналисту Хинштеину, приехавшему в те дни в Швейцарию, говорит:

— Очень важно, чтобы были прокуроры, занимающиеся делами коррупции. Скуратов, даже отстраненный от дел, показал всем, и мне в частности, что он блестящий профессионал, настоящий прокурор, руководствующийся только законом. Каждый прокурор должен начинать расследование только тогда, когда есть конкретные факты о совершенном преступлении. В таком случае нужно начинать расследование. Если вы не делаете этого, вы слабый прокурор…

Очень «профессиональным» у нее было отношение и к президенту Ельцину. Как человек опытный, она никогда не высказывала публично по отношению к нему каких-либо своих личных взглядов. Главным для нее было отношение к закону: если ты коррупционер, то никакого значения не имело — президент ты или нет и какие у тебя политические убеждения.

Конечно, сложностей в связи с приездом Карлы дель Понте было много. Во-первых, ей долго не давали визу, тянули. За два дня до прилета — беспрецедентный случай! — у нее еще не было визы — у нее, одного из крупнейших государственных чиновников Швейцарии! Такого в истории отношений между нашими двумя странами никогда не было — я, во всяком случае, не слышал. Я понимал, что Москва очень не хотела, чтобы швейцарский Генпрокурор приезжала к нам: на кремлевском холме ясно представляли, какие сенсационные документы она может привезти.

Пришлось мне звонить Примакову и объяснять, что будет большой ошибкой и крупным скандалом, если швейцарский Генпрокурор не сможет из-за визовых проблем приехать в Россию. Ведь логично: коль не дали визу — значит, рыльце-то в пушку. Надо отдать должное: визу после этого дали практически моментально.

Встал вопрос и об охране. Карла дель Понте в те дни в своей стране была единственным лицом, охраняемым государством. В Швейцарии за ней шла прочная слава стойкого борца с мафией, бандитизмом и коррупцией, и на нее уже было совершено в свое время два или три покушения. Поэтому госпожу дель Понте у себя и берегли, и почитали. То же самое должно было быть и у нас: и бронированный автомобиль, и ребята в строгих темных костюмах… Связались с ФСО — Федеральной службой охраны — и неожиданно получили резкий отказ.

Стало понятно: Администрация Президента чинит препятствия и здесь. В прошлый раз одним из условий ее приезда в Москву было предоставление ей бронированной машины. Тогда без проблем ФСО нашла и бронированный «мерседес», и широкоплечих охранников — все было как положено. А сейчас?

Выкрутились благодаря тому, что моя служебная машина была бронированной. После того, как еще в середине 1999 года на мое имя поступило несколько угроз из Германии от окопавшихся там наших мафиози, служба охраны выделила мне такой автомобиль; имелась и машина сопровождения. Поэтому, подумав, мы решили обойтись своими силами и в ФСО больше не обращаться.

* * *

Карла дель Понте прилетела в Шереметьево на специальном самолете, я ее встретил в аэропорту. Не могу не отдать дань мужеству этой женщины. Как я уже говорил, МИД Швейцарии категорически не рекомендовал ей ехать в Россию: в этой маленькой альпийской стране прекрасно понимали, что творится в Москве, насколько бациллы коррупции разъели «властный организм» России, в открытую описывали ей, сколь опасной для нее может оказаться эта поездка. Но госпожа дель Понте поступила так, как ей подсказывала совесть: несмотря на все предостережения, она в Россию поехала.

Из Шереметьево мы направились в загородное хозяйство Генпрокуратуры на реке Истре. Одни называют эти спрятанные в зелени несколько уютных домов и коттеджей медицинским центром, другие — пансионатом, третьи — зоной отдыха. Но суть не меняется — это изумительное место: дивный хвойный лес, прекрасная река… Здесь же имелись и апартаменты подходящие, и хорошая охрана.

Прежде всего, как и полагается по русскому обычаю, мы пообедали. Лишних вопросов госпожа дель Понте не задавала. Она имела хорошую, хотя и не полную, информацию о том, что происходит у нас, и, честно говоря, сочувствовала мне — она прекрасно понимала, что означает оказаться в моей шкуре.

Первый день мы провели в переговорах — пять часов без перерыва. По их завершении мы подготовили нашей гостье для отдыха один из уютных коттеджей на Истре, но в целях безопасности она все же решила вернуться в Москву и остаться на ночь в швейцарском посольстве.

Не менее плотным и трудным был и второй наш день. В основном разговор шел о возврате незаконно перекачанных за кордон денег обратно в Россию. Этих денег в одной только Швейцарии было много, очень много, они перекрывали все кредиты, которые мы. как нищие, выклянчивали у Запада. По информации Карлы дель Понте, в банки Швейцарии было перекачано приблизительно 60 миллиардов «русских» долларов. Причем, как она сама признавалась, эта оценка весьма заниженная. Точную сумму не знает никто. А деньги колоссальные. У нас в бюджете страны в тот период насчитывалось где-то 16 миллиардов, еще 4 — заемные. Здесь же, по самым скромным оценкам, — три бюджета! И это только в маленькой Швейцарии. А сколько денег разбросано по офшорам всего мира?..

А ведь деньги эти можно вернуть, и унижаться ни перед кем не надо — и долги, и кредиты, причем с немалыми процентами. Механизм возврата денег хотя и не прост, но реален — в первую очередь необходимо решение российского суда. Но вот его-то, как я понимал, добиться практически невозможно. Против такого решения суда костьми лягут все «денежные мешки» России. Кремлевские богачи, коих тоже немало, уберут любого судью и с любым прокурором поступят так же, как и со мной, если тот станет покушаться на «большой карман».

Кстати, к тому времени Генпрокуратура уже возбудила несколько таких уголовных дел. Но я прекрасно понимал, что, как только мне окончательно отобьют руки и перестанут пускать в прокуратуру, все эти дела потихоньку будут прекращены — те, что связаны с «Андавой», «Мабетексом», другими «крутыми» фирмами…

Забегая вперед, скажу, что так оно и оказалось: как только двери прокуратуры передо мной были закрыты, многие коррупционные дела оказались спущенными на тормозах. Судебные процессы, естественно, не состоялись. А миллиарды кровных российских рублей, точнее — долларов, евро, фунтов… — по-прежнему остаются на заграничных счетах вороватых российских чиновников и бизнесменов.

После двух дней работы мы отметили успешное завершение переговоров обедом в Генеральной прокуратуре. Я подарил госпоже дель Понте огромный букет цветов, и мы все поехали провожать ее в аэропорт.

Всевозможные грузчики, заправщики, водители автокаров, находившиеся вблизи самолета швейцарского Генпрокурора, были переодетыми работниками соответствующих спецслужб. Как позднее мне рассказали, в Кремле страшно боялись, что я вступил с Карлой дель Понте в сговор, попытаюсь на ее самолете улететь за рубеж и уже оттуда начну вести разоблачительную кампанию против президента и его семьи.

Информация эта — абсолютно верная. Тактично, но жестко меня предупредили:

— Юрий Ильич, даже не пытайтесь зайти в самолет.

Стало понятно, что если бы я стал провожать госпожу дель Понте не до трапа, а, скажем, до салона, до кресла, то самолет в ту же минуту начали бы штурмовать спецназовцы. Наивные люди, совсем плохо знающие меня! Я всегда полагал, что Россия — мой дом, а таким, как они, не должно быть места в нашей стране.

Через несколько минут военный самолет, на котором прилетела Карла дель Понте, унес ее на родину, а я остался стоять на летном поле. Было грустно.

Только тогда я почувствовал, насколько устал. Работал я в те дни в страшном напряжении, совершенно не думая о том, что скоро наступит 6 апреля и мне снова надо будет идти на Голгофу — ведь заявление-то мое, «недобровольное», лежит в сейфе у президента. Все это время я старался не думать об этой дате. Теперь же я просто физически ощущал тяжесть от ее близости. А ведь 6 апреля, судя по всему, мне придется уйти из Генпрокуратуры уже окончательно…

Я молча провожал глазами исчезающий в облаках силуэт самолета, а в голову настойчиво лезли совсем не лестные для моей родины мысли: о том, что Россия в сравнении со Швейцарией — совершенно дикая, неправовая, почти неуправляемая страна. То, что происходит у нас, для Швейцарии — нонсенс. Карла дель Понте не могла понять (и вряд ли поймет когда-либо): разве можно себя вести так по отношению к прокурору, который начал расследование в отношении президента и его окружения? В Швейцарии, во Франции, в США, в Германии любой чиновник, какого бы высокого ранга он ни был, за подобные действия мигом бы слетел со своего кресла! А если бы в ход расследования вмешался президент, то слетел бы и он. У нас же — один беспредел покрывается другим.

С тяжелым чувством я вернулся в город. Я понимал, что нахожусь под колпаком, меня прослушивают, за мной следят, каждый мой шаг фиксируется. Тем не менее надо было взять себя в руки и начинать вплотную готовиться к заседанию Совета Федерации.

* * *

Приезд Карлы дель Понте в Москву запомнился еще одним очень интересным эпизодом, заставившим меня зауважать свою швейцарскую коллегу еще сильнее. Рассказала она о состоявшейся в этот приезд встрече со Степашиным, возглавлявшим тогда МВД.

Эта встреча имела любопытную предысторию. Когда я уже был отстранен от должности, в Швейцарию с визитом поехали Степашин и Селезнев. Степашина Карла встретила очень холодно. Вначале она вообще не хотела видеться с ним. Но поскольку кроме Степашина приехала официальная делегация Госдумы во главе с Селезневым, она приняла их обоих. Чувствуя неприязнь дель Понте, Степашин старался держаться на расстоянии, но все же не выдержал и сказал: «Давайте, госпожа дель Понте, будем сотрудничать в плане возвращения российских денег на родину. В России МВД — это серьезная организация по борьбе с коррупцией».

Карла холодно посмотрела на него и, несмотря на присутствие Селезнева, резко сказала: «Господин Степашин, вы представляете ведомство МВД, а речь идет о федеральной прокуратуре. Есть полиция Швейцарии, вы с ней и сотрудничайте. Мы же — орган юстиции и отлично сотрудничаем с господином Скуратовым, и я рассчитываю, что это сотрудничество будет продолжено».

Степашин ей сгоряча ответил: «О Скуратове можете забыть, он уже никогда не вернется на свое место».

На что Карла дель Понте сказала еще более жестким тоном: «В этом случае ни о каком сотрудничестве речь не может идти вообще. — И как бы между прочим добавила: — А что, Совет Федерации уже решил судьбу господина Скуратова?»

Я сравнивал потом поступок этого, в общем-то, неблизкого мне человека с поведением многих наших высокопоставленных чиновников, переставших меня замечать уже на следующий день после моей опалы. Она же показала, что ценит и личностный момент и не собирается сотрудничать с теми ведомствами, которые грубым образом попирают закон.

Степашину ничего не оставалось делать, как все это «скушать».

Так вот, в Москве он снова захотел встретиться с ней. Она отказывалась категорически. Тогда Степашин позвонил мне и попросил, чтобы я помог организовать их встречу. В то время Степашин вел двойную политику: он заигрывал и с Ельциным, и со мной — боялся за свое кресло. На этот раз он выполнял поручение Ельцина и «семьи».

Я не стал возражать и при удобном случае попросил дель Понте принять Степашина хотя бы на несколько минут. Карла согласилась. И вот перед отъездом она рассказала мне о содержании беседы. О том, как Степашин все время подводил разговор к вопросу: о чем же шли наши с ней переговоры, есть ли у нее что-то на Ельцина и других кремлевских чиновников или нет? Будучи умной женщиной, дель Понте понимала, чем может обернуться для меня ее положительный ответ, под какую лавину я попаду.

— Я ему сказала, что ничего не привезла. Ни-че-го! — с каким-то непривычным для нее детским озорством сказала она мне.

Степашин же, как она вспоминала, сразу с облегчением вздохнул и радостно заулыбался.

— Мне даже смешно стало, как он обрадовался, — продолжала Карла и добавила: — Я думаю, правильно поступила, что ему так сказала. А мы будем продолжать свое дело…

Отсюда, видимо, и пошел слух, что Карла ничего не привезла.

* * *

На самом же деле мы получили материалы и по «Мабетексу», и по «Аэрофлоту» с «Андавой», и по «Мерката Трейдинг». Обсудили общие проблемы, в частности вопросы отмывания преступных доходов и возможного возвращения незаконно вывезенных из России денег, решили, как лучше сотрудничать российско-швейцарской группе по борьбе с коррупцией — с нашей стороны эту группу возглавил Михаил Катышев.

Но основную и наиболее интересную информацию мы получили… на словах.

Госпожа дель Понте, конечно, находилась в очень сложном положении, когда приехала. И не только потому, что ее все отговаривали и пугали. Как она сама говорила, ей очень хотелось привезти мне новые, разоблачающие Кремль документы, счета и так далее. В глубине души я тоже надеялся, что Карла привезет с собой много интересной и важной информации. В то время у нее уже были на руках материалы, к примеру, счета Бородина, его заместителей Люлькина, Савченко и некоторых других. Но дать их мне она не имела права. Не могла по простой причине: Паколли опротестовал их изъятие у него из офиса через суд, и пока суд не вынес свое решение, что изъятие происходило «по закону», она не имела права пускать эти документы в дело и тем более передавать их кому-либо. Это был чисто формальный момент, через который «перепрыгнуть» без нарушения закона невозможно.

Однако Карла дель Понте нашла выход и здесь. Нельзя передать документы из рук в руки? Так можно передать на словах то, что в них содержится. Поэтому она дала широкую устную информацию — о проверках денег, пластиковых карточках… С указанием имен, цифр, стран, куда пошли деньги и как. А позднее пришли и документы: Чуглазов получил через некоторое время копии счетов, выписки из кредитных карт, банковских переводов и так далее. Да-а, недаром российские власти не давали визу Карле дель Понте… Если бы они знали, что она привезет столько материалов, никогда бы не впустили ее в страну.

Конечно, мне надо было все это записать на магнитофон, чтобы не пропустить детали, но я конспектировал. Обстановка была очень напряженной: и пресса, и исполнительные власти — все ждали, что вот сейчас «взорвется бомба». Журналисты — те чуть ли не ночевали у входа на территорию пансионата, всеми путями пытаясь заполучить сенсационную информацию. Мы были вынуждены усилить на Истре охрану…

Карла — очень достойный человек, и я благодарен судьбе, что свела меня с ней. Она сыграла во всей этой истории большую роль. Начавшееся в Швейцарии расследование по делу Бородина стало еще одной своеобразной формой моей реабилитации. Буду справедлив: в отличие от пресмыкавшейся перед властями российской Генеральной прокуратуры швейцарская действовала объективно.

Очень жаль, что нам с Карлой дель Понте не дали поработать вместе. Достаточно сказать, что примерно из 40 дел, которые расследовала российская Генеральная прокуратура, две трети вели за границу. А половина из них связана со Швейцарией, потому что «новые русские» открывали счета в банках этой страны. Если бы мы смогли использовать всю информацию, полученную из Швейцарии, это привело бы к заметному прорыву в борьбе с российской коррупцией. Я искренне жалею, что наше сотрудничество с прокуратурой Швейцарии было омрачено политическими зигзагами моего родного ведомства. Продолжись это сотрудничество хотя бы в том объеме, который был при мне, — денег в Россию вернулось бы очень много: миллионы, сотни миллионов вывезенных незаконным путем за границу долларов.

Кстати, по модели меморандума о сотрудничестве между Россией и Швейцарией я позднее подписал такого же рода меморандумы с Кипром, Швецией, Китаем. Везде за основу было взято соглашение со Швейцарией. Мы могли бы сделать нашу совместную деятельность образцовой, показать, как вообще можно строить сотрудничество между двумя странами. Смогли бы повысить роль прокуратуры в европейской интеграции, укрепить авторитет Генпрокуроров разных стран, увеличить их влияние при решении экономических и политических вопросов. Не получилось…

* * *

Карла дель Понте — высокопрофессиональный, жесткий, требовательный, блестящий юрист, преданный своему делу и способный постоять за себя. Я всегда говорил, что нам бы в страну два-три десятка таких, как Карла, — и ситуация стала бы совсем иной.

* * *

Сознаюсь, я был очень растроган и благодарен Карле дель Понте за ее поддержку в такое трудное для меня время. Переживания и беспокойство ее чувствовались и позже, когда она в самые критические для меня моменты звонила и поддерживала меня, даже не забывала поздравлять меня с днем рождения. Звонила и сама, и через Филиппа Туровера, который переводил. Когда меня отстранили уже окончательно, я написал ей очень теплое благодарственное письмо за ее поддержку. Ответ пришел уже из Гааги, из Международного уголовного суда, главой которого она была к тому времени избрана. Доверительные отношения у нее сложились и с моими домашними: несколько раз она разговаривала с моей дочкой, интересовалась, как продвигается ее учеба на юридическом факультете университета, как дела у меня, как дома. Отношения мы поддерживаем до сих пор — добрые и, надеюсь, дружеские.

Тактика выламывания рук

Наступил апрель. Второго числа я по обыкновению вызвал машину на восемь утра. До работы от Архангельского, поселка загородных правительственных дач, мне ехать минут 45–50. В восемь в дверь позвонили. На пороге стоял незнакомый мне человек. Лицо у него было какое-то сконфуженное, почти виноватое.

— Юрий Ильич, принято решение о замене у вас охраны. Я — ваш новый начальник охраны.

Уже подъезжая к городу, в сводке новостей по радио я вдруг услышал: «Указом Президента Российской Федерации Генеральный прокурор Скуратов отстранен от исполнения своих обязанностей на период расследования возбужденного против него уголовного дела».

— Час от часу не легче. Что за уголовное дело?

Я машинально спросил у водителя (водитель у меня был старый, Анатолий):

— Дружище, до работы хоть меня довезете?

Тот отозвался очень дружелюбно:

— Без проблем, Юрий Ильич!

Охрана у меня тогда состояла из трех человек — это постоянная бригада. Плюс водители, которые тоже являются охранниками. Во время выездов, скажем, на какую-то встречу, обычно выделялась выездная охрана, человек пять-шесть. Федеральная служба охраны — это хорошо отлаженная служба.

Приехав на работу, я прошел к себе в кабинет. Не успел закрыть дверь, как появился дежурный помощник:

— Здесь находится представитель МВД, он хотел бы с вами встретиться.

— Кто это?

— Какой-то генерал. Кажется, начальник управления по охране объектов особой важности.

— Я встречусь с ним, как только освобожусь, — сказал я, и дежурный вышел из кабинета.

В тот момент мне нужно было встретиться с другими людьми — со своими замами — и узнать, что это за история с возбуждением против меня уголовного дела. Ведь возбудить дело против Генпрокурора — штука, мягко говоря, непростая, для этого нужны особые полномочия.

Тем временем собрались замы. Последним зашел Катышев:

— Дело против вас возбудила прокуратура Москвы.

— Но это исключено! Это же нижестоящая прокуратура! Срочно найдите Герасимова, прокурора города!

Через минуту по радиосвязи секретарь сообщила:

— Герасимов едет к вам.

Еще через какое-то время в кабинет вошла секретарша и сказала, что президент требует к телефону Чайку. Мы переглянулись. Чайка поспешно вышел. Через несколько минут он вернулся и сообщил:

— Звонил Борис Николаевич. Просил взять руководство генеральной прокуратурой на себя.

Вскоре в кабинет вошел прокурор города Сергей Герасимов.

— Утром ко мне пришел Росинский, мой заместитель, — рассказал он, — и заявил, что ночью его вызвали в Кремль, после чего он возбудил против вас, Юрий Ильич, дело. По 285-й статье, часть первая: «Злоупотребление должностными полномочиями».

Позднее я узнал многие детали этой странной ночи. Оказалось, что около двух часов ночи сотрудники ФСБ привезли Росинского к Волошину, успешно заменившего Бордюжу в кресле главы кремлевской администрации. Тот продемонстрировал Росинскому видеопленку и дал наспех составленный проект постановления о возбуждении уголовного дела. В кабинете кроме Волошина находились С. Степашин и В. Путин.

— Берите материалы и идите в кабинет Татьяны Борисовны Дьяченко, — сказал Росинскому Волошин, — он не занят. Если возникнут какие-то трудности, здесь находятся два заместителя Генерального прокурора России. Они вам помогут.

Росинский рассказывал позднее Катышеву, что видел у подъезда несколько машин, приписанных к прокуратуре. Стало ясно, что без поддержки Чайки и Демина кремлевская администрация вряд ли бы пошла на возбуждение этого состряпанного ночью уголовного дела. Ведь Росинский возбудил уголовное дело без всяких материалов, без документов, по одной только кассете-фальшивке. Заранее сфабрикованной! Не прошедшей экспертизы!

А какова процедура подготовки самого президентского указа? В два часа ночи Росинский возбудил в Кремле уголовное дело, а уже в восемь утра появился указ. Что же получается: с двух ночи до восьми утра этот указ уже успел получить все необходимые согласования и визы в Главном государственном правовом управлении Президента РФ, у других лиц? Как говорил великий Станиславский: «Не верю!». Не говоря уже о том, что без этих формальностей публикация указа становилась грубейшим отклонением от юридических норм, вопиющим нарушением процедуры, настоящим беспределом.

* * *

Почему Верховный суд, а затем и Конституционный, не выяснили, к чему такая спешка? Почему пошли на мое быстрое отстранение? Отвечу, с чем это связано: назавтра мы хотели арестовать Березовского, и эта информация утекла в Кремль.

Что касается Росинского, то лично я с ним знаком не был, слышал только, что он — человек нетрадиционной половой ориентации. Несколько раз мне намекали, что лучше бы как-то избавиться от него, чтобы не позорил прокуратуру, но я всякий раз отвечал на такие предложения отказом: мухи, мол, отдельно, котлеты — отдельно.

Позже пошли разговоры (и были они очень стойкими), что вызванному в Кремль Росинскому вначале была показана видеокассета с его похождениями среди «голубых» и жестко сказано: «Либо вы сейчас возбуждаете уголовное дело против Скуратова, либо эта кассета будет показана по телевидению!». Росинский незамедлительно подписал все нужные бумаги…

Не знаю, насколько это соответствует действительности. Точный ответ могло бы дать расследование обстоятельств этого преступного возбуждения уголовного дела, допросы всех участников. Но чтобы это произошло, в России должно измениться очень многое…

Активное участие во всех этих играх продолжал принимать Хапсироков. Рядом с машинами Чайки и Демина, как мне рассказывали, той ночью в Кремле стояла и закрепленная за ним прокурорская машина.

За два дня до возбуждения против меня уголовного дела он приехал к Демину. Последний в тот момент проводил коллегию. Когда появился Хапсироков, Демин попросил продолжить заседание своего первого заместителя Носова, а сам вышел к гостю.

Надо полагать, Демин неспроста бросил важное заседание коллегии. Ведь не для того же, чтобы просто поболтать с завхозом? Ну кто такой Хапсироков, чтобы ради него оставить заседание коллегии Главной военной прокуратуры? Никто! А потом Хапсироков, приехав на Большую Дмитровку, пытался выяснить в одном из управлений, как возбуждается уголовное дело в отношении прокурора. Более того, сам Демин вскоре взял бланки постановлений о возбуждении уголовного дела у одного из своих подчиненных. Вот оно, сюжетное колечко. Замкнулось.

Была в этом деле еще одна интересная ситуация. Тогда же, 2 апреля, я спросил Герасимова, почему он не отменил сразу незаконное постановление Росинского о возбуждении в отношении меня уголовного дела? Сергей Иванович мне ответил, что тот ему показал только копию постановления, а самого дела у него уже не было — его у Росинского сразу же забрали работники ФСБ. И он не мог поэтому, не видя дела, принять решение.

На мой же взгляд, опираясь на ту информацию, которая содержалась в постановлении, Герасимов мог и должен был отменить его. По крайней мере, в глаза сразу же бросались два грубейших нарушения закона: органы ФСБ не имели права проводить проверку в отношении прокурора (а в постановлении было сказано, что дело возбуждается по материалам проверки, проведенной ФСБ); Росинский, будучи заместителем прокурора субъекта Федерации, по своему статусу вообще не мог возбудить дело в отношении какого-либо работника прокуратуры, не говоря уже о Генеральном прокуроре.

Отмена постановления лишала указ президента о моем отстранении юридического смысла и срывала всю позорную затею «семьи». Другое дело, что Ельцин не остановился бы ни перед чем, включая прямое насилие. И я это прекрасно понимал…

* * *

В кабинет в очередной раз заглянула секретарша:

— Юрий Ильич, генерал МВД все еще сидит в приемной, ждет, когда вы освободитесь.

Я понимал, чего ждет этот генерал, — опечатать мой кабинет. Со всеми документами, что имеются здесь.

— Я еще занят, — сказал я секретарше, — пусть подождет.

Я понимал, что пока нахожусь в кабинете, опечатать его никто не сможет. А мне важно было передать Катышеву документы, находившиеся в моем сейфе. Кроме того, мне надо было подписать два международных поручения для Карлы дель Понте и также передать их ему. Нужно, чтобы эти документы сегодня же ушли в Швейцарию. На других, кроме Катышева, заместителей я уже надеяться не мог.

Вскоре подошел Катышев, мы с ним завершили все дела. Я в последний раз оглядел свой кабинет, мысленно попрощался с ним и вышел. Через мгновение генерал МВД вместе с Хапсироковым с нескрываемым вздохом облегчения его опечатали.

Я уехал. Завернул на городскую квартиру, забрал Лену, и мы отправились на дачу. Но из головы все не выходила мысль: что послужило причиной столь грубой и неприкрытой акции? Почему ее осуществили именно сейчас, а не раньше или позже? Ответ пришел в голову сам по себе: в прокуратуре утечка информации.

К тому времени я уже имел серьезный разговор с Бородиным по фирме «Мабетекс» — и разговор этот больше походил на допрос. По моему указанию готовились допросы дочерей президента, крупных госчиновников. Уже были проведены выемки документов в Кремле. Мы с Катышевым понимали, что главный «семейный» кукловод — Березовский, и мы ясно представляли: если не успеем реализовать против него имеющиеся материалы, потом это сделать нам не дадут. Поэтому было принято решение об аресте Березовского. Повторяю — об аресте. Уже был подготовлен ордер на его арест…

Дело принимало для «семьи» угрожающий оборот.

Но… произошла утечка информации. О ближайших планах Генпрокуратуры стало известно Волошину и самому Березовскому. Мы планировали арестовать олигарха на аэродроме, сразу же по прилете в Москву. Но… Помните его странные кульбиты: он сидел в Киеве и говорил, что передумал вылетать в Москву…

А в Кремле тем временем запаниковали. Там сразу поняли, что промедление смерти подобно. Тем более что просочился слух, что следующий на очереди у Генпрокуратуры — Волошин. У нас действительно на заметке были два мощных эпизода, напрямую связанные с начальником президентской администрации. Первый — махинации с векселями «Агропромсервиса». Второй — продажа «ЛогоВАЗом» пустых «фантиков» готовившемуся лопнуть банку «Чара». Не рассчитавшись со своими вкладчиками, умирающий банк заплатил полновесными деньгами за не представляющие никакой ценности бумаги. А продавцом с подачи Березовского выступал Волошин…

В Кремле срочно стали обсуждать ситуацию и разрабатывать тактику действий. Одним из самых активных участников этого собрания был Чубайс. Именно ему, как мне стало известно позднее, и принадлежала идея возбудить уголовное дело и одним махом выкрутить мне руки, лишив возможности действовать.

Но кто станет исполнителем? Вначале дело в отношении меня предложили возбудить следственному комитету МВД. Его глава, Кожевников, которого вскоре освободили от должности, отказался. Потом — моим заместителям. Чайка и Демин тоже отказались, понимая, что это в принципе преступление. Наконец, с участием Демина и Чайки нашли компромиссное решение: пусть дело возбуждает Росинский, а заниматься им будут в Главной военной прокуратуре — вроде бы и не «наши», но все под контролем.

Двойное поражение Кремля

Первые дни после возбуждения против меня уголовного дела были самыми тяжелыми. Надо отдать должное Государственной думе — ее депутаты активно поддержали меня. Слушания были назначены немедленно.

Все ожидали, что на заседании Госдумы я буду рубить всех и вся, предоставлю документы о коррупции в Кремле, в семье президента. Но я не стал этого делать. Существовал Закон, и действовать я мог только в его достаточно узких рамках. Поэтому все обиды и эмоции постарался отставить в сторону и до разоблачений в своем выступлении в Госдуме не скатился.

* * *

Одна газета писала позднее, что я вел себя по отношению к президенту по-джентльменски, но он этого не заметил…

* * *

…Тем временем на заседании дали слово прокурору Москвы Сергею Герасимову. Суть его выступления сводилась к тому, что, возбуждая против меня уголовное дело, Росинский действовал незаконно. Налицо было и процессуальное нарушение, поскольку уголовное дело можно возбуждать только по материалам прокуратуры, а не ФСБ, как было в моем случае. Незаконным было даже время возбуждения дела: по Уголовно-процессуальному кодексу РФ все следственные действия должны проводиться до 22 часов. Ну подумайте сами, какое нормальное уголовное дело может быть возбуждено в 2 часа ночи? Подлог и фальсификация были обнаружены и в документах дела: дата одной из справок, составленной по поручению В. Путина 4 апреля, была переправлена на 1 апреля. Имелись ошибки и на других наспех составленных документах…

По любому из этих формальных нарушений можно и нужно было возбуждать служебное расследование. Но кабинет мой опечатан, на работу меня не пускали — сила была не на моей стороне…

Итогом слушаний моего дела в Государственной думе стало ее обращение к членам Совета Федерации. Оно стоит того, чтобы привести его текст полностью:

«Мы полагаем, что истинной причиной отстранения Генерального прокурора Российской Федерации от должности является то, что Ю. И. Скуратов начал активное расследование уголовных дел о коррупции, в том числе в отношении самых высоких должностных лиц.

Накануне Ю. И. Скуратовым был передан Президенту Российской Федерации список российских граждан, имеющих огромные вклады в зарубежных банках. Среди них фигурируют лица, занимавшие и занимающие ответственные посты в структурах государственного аппарата.

Учитывая антиконституционный характер Указа Президента Российской Федерации № 415, дестабилизирующего политическую ситуацию, наносящую существенный вред состоянию борьбы с коррупцией, мы обращаемся к членам Совета Федерации с просьбой незамедлительно собраться на пленарное заседание и дать оценку данному Указу, а также принять меры по ограждению Генерального прокурора Российской Федерации и подчиненных ему прокуроров от грубых нападок и разнузданной кампании клеветы и шельмования.

Государственная дума считает необходимым продолжение Генеральным прокурором Российской Федерации Ю. И. Скуратовым исполнения своих конституционных полномочий».

Несмотря на все происки Кремля и колоссальное давление на депутатов, Государственная дума поддержала меня. Я получил возможность немного перевести дыхание.

* * *

Но отдыхать мне не пришлось, поскольку ситуация с каждым днем все больше накалялась.

В том, что причастных к коррупции кремлевских и других высокопоставленных чиновников, проходящих, в частности, по делу «Мабетекса», начнут выгораживать сразу же, как только я буду отстранен от дел, сомнений не было. Но то, что делать это будут некогда близкие мне по работе люди, я не ожидал.

Одной из последних бумаг, что я подписал, покидая свой кабинет, был документ, о котором впоследствии много говорили в прессе. В нем я предложил комплекс мер по возврату российских денег, незаконно вывезенных за рубеж. Выступая по НТВ, я сказал об этом документе, адресованном Совету Федерации. Такое же письмо я направил и Президенту России.

Однако документ в Совет Федерации не поступил. Его задержал мой заместитель Юрий Чайка. И только когда начался шум, Чайка перепугался, извлек документ из-под сукна, приложил к нему свое сопроводительное письмо — это произошло уже 6 апреля, через две с половиной недели, — и отправил в Совет Федерации.

Заседание Совета Федерации, на котором уже в третий раз намечалось рассмотрение моего вопроса, все откладывалось: чувствуя уязвимость своих позиций, Администрация Президента все это время «обрабатывала» сенаторов. В конце концов заседание с начала месяца перенесли на 21–22 апреля. В ходе подготовки к нему мне пришлось встретиться с председателем Комитета по конституционному законодательству Сергеем Собяниным. Без обиняков он сказал мне:

— Юрий Ильич, есть два варианта действий. Первый — вступить в длительную фазу выяснения отношений с Администрацией Президента. Конечный результат этого неясен. Второй — вы уходите по собственному желанию.

Я ответил:

— Не исключаю ни первого, ни второго варианта. За место свое я не держусь.

Я действительно не исключал своего ухода, но чем дальше, тем яснее становилось, что как только это произойдет, на мое место тут же сядет человек из породы «Чего изволите-с?» и будет заглядывать в рот президентской семье. А я хотел, чтобы в мое кресло сел порядочный человек, способный продолжить борьбу с ворьем и коррупционерами.

В те же дни у меня состоялась встреча с мэром Москвы Юрием Лужковым. Ему я тоже сказал, что очень важно, чтобы мое место занял достойный человек. На это Лужков ответил, что руководство Администрации Президента вышло на него с просьбой: «Уговорите Скуратова уйти. Мы готовы поддержать кандидатуру, которую он назовет. Только пусть уходит!»

— Это меня устраивает, — сказал я.

— Кого вы видите на своем месте? — спросил Лужков.

— Пономарева.

Этого человека Лужков знал хорошо: Геннадий Пономарев был в свое время прокурором Москвы и зарекомендовал себя прекрасным специалистом.

— Хорошая кандидатура, — одобрил Лужков.

— Но есть одно «но», Юрий Михайлович: нас обманут.

— Это как же? — изумился мэр.

— Очень просто. Я попрошусь в отставку, и меня отпустят, а кремлевская администрация Пономарева на утверждение не представит. Представит другого, своего человека.

Так до конца Лужков мне и не поверил. На этом мы тогда и расстались.

Через несколько дней я заявил, в том числе С. Степашину, В. Путину, а также Председателю Совета Федерации Е. Строеву и С. Собянину, что, если на мое место придет Геннадий Пономарев, я с легким сердцем уйду в отставку. Никто против этой кандидатуры ничего не имел. На том и порешили.

Тем временем я начал готовить свое выступление на Совете Федерации. Причем готовил я два варианта, а точнее, две концовки выступления. Одна — мягкая, где я объявлял о своем уходе в отставку и просил Совет Федерации поддержать мое решение; вторая — жесткая, лишенная всяких компромиссов: я отказываюсь от отставки. Вторая концовка была заготовлена на тот случай, если Ельцин не представит на утверждение Г. Пономарева.

Утром 21 апреля, за несколько часов до начала заседания Совета Федерации, стало ясно, что мои опасения оказались небеспочвенными: несмотря на договоренность, президент кандидатуру Пономарева выставлять не собирался…

А случилось вот что. На кандидатуру Г. Пономарева был согласен даже Чубайс, но категорически воспротивился Березовский. «Это что же такое получается? Из огня да в полымя? Одного неуступчивого принципиала мы меняем на другого такого же?» — говорил он. Ситуация сложилась двусмысленная: еще вчера я заявлял, что готов уйти, а сегодня, если не появится письмо президента о выдвижении на мое место Пономарева, я вынужден буду развернуться на 180 градусов…

Не останавливаясь, я прошел сквозь толпу журналистов и поднялся в зал заседаний. У меня там было свое, давным-давно облюбованное место: несколько лет назад, когда меня еще только утверждали в должности Генпрокурора, я сел в то кресло и с тех пор, когда бывял на заседаниях Совета Федерации, всегда занимал только его.

У прессы был особый интерес к моему вопросу: о «Мабетексе» тогда писали практически все. За мной ходили толпами — на глаза журналистам просто нельзя было попадаться.

Чаще всего задавали один вопрос:

— Юрий Ильич, а не боитесь, что вас убьют?

Да, поначалу боялся, а потом перестал. Перегорело, что называется. Как на войне…

Началось заседание. Мой вопрос стоял одним из последних, и был он закрытым. Обычно на заседания Совета Федерации я приезжал в темно-синей форме с погонами. Сейчас же я был в обычной гражданской одежде: мой мундир находился в опечатанном служебном кабинете, и сколько он еще будет там — неведомо никому.

За несколько минут до начала дискуссии я повстречал Лужкова:

— Юрий Михайлович, нас обманули. Представления на Пономарева нет.

— Будем биться! — произнес тот довольно бодро.

Но я же всем сказал, что ухожу. Сказал Строеву, Собянину, вам… Как я буду биться? Я нахожусь в глупейшем положении. Я ведь шел на компромисс, и что в результате? Я — лжец?

Очень тяжелым был тот день, 21 апреля 1999 года. Наверное, сколько ни проживу, никогда его не забуду. Я выступал в полной тишине. По лицам я видел, что ожидали жареных фактов и разоблачений, но их не было — повторюсь еще раз, я не имел права оглашать эти факты. Свое выступление считаю одним из самых важных в жизни, поэтому позволю привести здесь наиболее важные его моменты.

«Поднимаясь на эту трибуну, отчетливо понимаю, что вы ждете от меня одного — объяснений, — сказал я, — почему, получив поддержку и доверие членов Совета Федерации, я повторно написал заявление об отставке? Отвечу. На этот… и все другие вопросы.

Но прежде разрешите доложить, что по вашему поручению было сделано прокуратурой в период с 18 марта по 2 апреля, то есть до дня отстранения меня от должности. Тем более некоторые уже поспешили заявить, что за это время прокуратура практически бездействовала…»

В этой части своего выступления я достаточно подробно рассказал о трех главных направлениях, в которых действовала прокуратура: об общей концепции государственной политики борьбы с преступностью, мерах по возвращению валюты, незаконно вывезенной за границу, и, наконец, расследовании конкретных фактов коррупции.

Поскольку именно это, третье направление деятельности Генпрокуратуры было в фокусе общественного внимания и интересовало Совет Федерации в первую очередь, я остановился на нем более детально. В частности, я рассказал о том, что начались активные следственные действия: допросы, выемки документов, назначения экспертиз по злоупотреблениям при заключении соглашения с фирмой Noga, о нарушениях в компаниях «Аэрофлот» и «Андава». Я рассказал о том, что был нарушен закон при назначении Анатолия Чубайса председателем правления РАО «ЕЭС России», что ордер на арест Березовского после моего отстранения от дел был сразу же отменен…

Что касается дела «Мабетекса», я сказал буквально следующее:

«…О грубых нарушениях при реализации контрактов Управления делами Президента со швейцарской фирмой «Мабетекс» ведется параллельное расследование. Наряду с нашими действиями свои обыски, изъятия документов и допросы ведет Генеральная прокуратура Швейцарии. (В конце марта в Швейцарии, а вчера и в Москве был допрошен владелец фирмы Б. Паколли, в наш адрес поступили новые документы и запросы.) Попутно замечу, что в ходе визита Карлы дель Понте мы получили документы и согласовали совместные шаги по расследованию не только этого, но и других дел, возбужденных в обеих странах».

Не мог я оставить в стороне и, так сказать, личную тему:

«…Шантаж с кассетой — это только цветочки. Созданный для моей дискредитации специальный штаб… использует радикальные меры: возбудили и продолжают фабриковать против меня уголовное дело, в средствах массовой информации развернули кампанию в отношении якобы незаконного получения жилья. Наконец, поправ все юридические нормы, отстранили меня от работы. Усилиями ФСБ идут лихорадочный и противозаконный поиск и фабрикация на меня другого компромата…»

Далее я рассказал о причинах, заставивших меня повторно написать заявление.

«На следующий день после предыдущего заседания Совета Федерации меня, наконец, пригласили к президенту. Однако не для того, чтобы продемонстрировать уважительное отношение к решению Совета Федерации. С порога мне было заявлено: «Я с вами работать не буду». Если раньше (примерно с декабря прошлого года) эта позиция только угадывалась, то теперь объявлялась явочным порядком.

Полагаю, никто не заблуждается относительно того, что стоит за таким объявлением. ФСБ, МВД перестанут реагировать на прокурорские указания по уголовным делам, вокруг прокуратуры и Генерального прокурора создадут вакуум, отключат правительственную связь (как, собственно, впоследствии и случилось).

Ситуация более чем драматическая. В этой обстановке я посчитал, что мне вновь надо обратиться к верхней палате. Поводом для повторного обращения могло стать только новое заявление. И я его написал…»

Сказал и о том, что конфликт между Администрацией Президента и Генпрокуратурой все больше и больше политизируется. Что же касается распускаемых слухов — дескать, никаких «горячих» материалов у меня нет, что все мои утверждения о них — блеф, я четко заявил:

«Материалы отнюдь не мифические. Часть их, в том числе о счетах российских должностных лиц в швейцарских банках, находятся в уголовном деле по фирме «Мабетекс»… Речь идет о бывших и действующих высокопоставленных сотрудниках Администрации Президента, правительства, руководителях федеральных ведомств».

Объяснил я присутствующим и те причины, которые не позволяли и не позволяют открыто рассказать обо всех известных мне правонарушениях.

«…Приводить сейчас фамилии и сведения из незавершенных следствием уголовных дел и материалов проверок, в открытом режиме заседания, убийственно для страны. Это выгодно только политиканам. Вы сами видите по моим поступкам, по действиям моих коллег, что мы этого не хотим. Я стремлюсь, как бы мне это ни было тяжко, оставаться в рамках правового поля… Но то, каким образом со мной пытаются расправиться, само говорит и о фамилиях, и о конкретных фактах. Вместо того чтобы дать возможность спокойно, объективно разобраться со всем этим и где-то даже очиститься от подозрений, они, наоборот, еще больше навлекают их на себя, в том числе и со стороны мирового общественного мнения».

Уже заканчивая, я отметил, что затеянный вокруг меня скандал тяжелейшим образом осложнил ситуацию и в самой прокуратуре: людям трудно работать, разрушается некогда слаженный механизм взаимодействия правоохранительных органов, все это отрицательно сказывается на мерах по борьбе с преступностью.

Наконец, завершая свое выступление, я сказал:

«Даже если Совет Федерации меня вновь поддержит, реально мне не дадут возможности выполнять свои обязанности. Элементарно — просто не пропустят на рабочее место, так как кабинет и даже приемная опечатаны и охраняются усиленными милицейскими нарядами. Надлежащих же правовых механизмов для быстрого и эффективного воздействия на ситуацию у верхней палаты парламента, к сожалению, нет.

Поэтому я сейчас, не отказываясь от своей принципиальной позиции по всем обсуждаемым вопросам, прошу вас, уважаемые сенаторы, решить вопрос о моей отставке…»

После этих слов я еще раз подчеркнул, что сил и мужества на дальнейшую борьбу у меня хватит, но в своем решении я руководствуюсь прежде всего интересами дела, а не личными амбициями и обидами. Выразив надежду, что на мое место будет назначена достойная кандидатура, я поблагодарил всех тех, кто в трудные минуты поддерживал меня и мою семью.

Ответив на все вопросы, я под аплодисменты покинул трибуну.

* * *

Началось обсуждение.

По тому, как оно пошло, стало понятно: Совет Федерации мою отставку не примет. Начались прения. Строев передал тем временем председательство своему заму и пригласил меня в комнату отдыха.

— Юрий Ильич, пойдемте со мной. Нет смысла слушать, как вас поливают грязью. Давайте лучше выпьем чаю.

Строев был не прав. Резких выступлений против меня не было. Пленка вызвала негативную реакцию почти всех членов Совета Федерации. Егор Семенович был в сложном положении: по-человечески он симпатизировал мне, но Кремль очень сильно на него давил. Он сказал мне:

— Юрий Ильич, советую вам выступить с заключительным словом, поблагодарить Совет Федерации за работу и уйти.

Я кивнул головой.

— Хорошо, — Строев встал. — Пойдемте тогда в зал. Пора прекращать прения.

Он закрыл прения, хотя записавшихся для выступления было много, и предоставил мне слово. Судя по всему, и Строев, и кремлевские обитатели ждали, что я в категорической форме, едва ли не покаявшись, буду просить сенаторов освободить меня от должности. Я же с трибуны произнес совсем другое:

— Я благодарю вас за оценку, данную моей работе, но, пожалуйста, учтите при голосовании следующее… Я понял сегодня из позиции Администрации Президента, что она не признала незаконность возбужденного против меня дела и запустила каток политических репрессий. Понятно, что, если я не уйду, каток этот уничтожит меня и мою семью. Поэтому прошу принять во внимание мою просьбу…

В зале стало тихо…

Голосование было тайным. Чтобы подготовиться к нему, объявили перерыв. И я неожиданно почувствовал: большинство сенаторов на моей стороне. Многие из них подошли ко мне, старались поддержать. А один сказал довольно откровенно:

— Ни хрена у Кремля из этого не получится. Все будет так, как надо!

И это при том, что нажим на сенаторов все предшествовавшие заседанию Совета Федерации дни велся совершенно беспрецедентный.

Напомню еще раз о политической ситуации, сложившейся на тот момент в стране: весной 1999 года над Ельциным висела угроза импичмента, шансы Примакова на президентство ни у кого не вызывали сомнений. А тут еще я со своими убийственными разоблачениями. Поэтому вопрос моей отставки стал для «семьи» первостепенным.

Для того чтобы голосование по неугодному Генеральному прокурору прошло так, как этого хотелось Кремлю, «семья» проделала огромнейшую подготовительную работу. Сенаторов «обрабатывали» как скопом, так и поодиночке. Им сулили финансовые и экономические льготы. Их пугали… Чубайс грозился отключить электроэнергию в любом регионе страны. Кто-то сдался. Но многие повели себя действительно по-мужски, защищали меня до последнего. Взять того же Леонида Васильевича Потапова — Президента Республики Бурятия. С ним и Путин встречался, и Чубайс его обрабатывал — давили на него страшно. А он им только:

— Не могу, ребята, совесть не позволяет.

Откровенная торговля шла вплоть до высочайшего, кремлевского уровня: незадолго до заседания сам Ельцин собрал у себя президентов республик (двадцать один человек) и человек двадцать губернаторов. И всех пытался обработать под себя. Дело дошло до того, что Ельцин был готов пойти на беспрецедентные уступки: он пообещал регионам в случае удачного голосования законодательно закрепить их право самостоятельного выхода на мировой финансовый рынок. Фактически это означало согласие Ельцина на конфедерацию и последующий развал России. Он был готов даже отказаться от своих полномочных представителей в регионах, лишь бы Совет Федерации утвердил отставку Скуратова…

* * *

В те минуты по телевидению, по первому и второму каналам, показывали только тех представителей Совета Федерации, кто резко выступал против меня и потом голосовал за мою отставку. Складывалось впечатление, что мои часы в должности Генпрокурора сочтены…

Администрацию Президента представлял Волошин. Его выступление было плохо аргументировано, фактически провалилось и, как потом говорили, прибавило мне еще немало сторонников. Началось голосование: 61 голос был подан за мою отставку, 79 — против.

Несмотря на колоссальное давление Кремля, президенту еще раз было публично отказано.

Сомнительные счета

К тому времени в дополнение к кредитным карточкам, обеспеченным деньгами Паколли, в расследовании дела «Мабетекса» стала назревать еще одна сенсация, непосредственно связанная с президентом и членами его семьи.

Начало этой сенсации следует искать в далеком 1994 году, когда Управление делами Президента заключило договор со швейцарской компанией «Мабетекс» на ремонт Кремля. Среди многих подписанных документов имелся один, на который следует обратить особое внимание, — четырехстраничный контракт № 1810–94 от 18 октября 1994 года на оформление интерьеров корпуса № 1 Кремля. Точнее, контракт на поставку в кремлевские помещения мебели. Со швейцарской стороны его подписал тогдашний представитель «Мабетекса» в Москве, позднее глава швейцарской фирмы «Мерката Трейдинг» Виктор Столповских; с российской — Управление делами Президента.

Суть этого документа до необычайности проста: компания «Мабетекс» поставляет мебель в Кремль, а Россия за это платит. И все бы хорошо, если бы не цена этой самой мебели, потому как заплатить за нее нужно было (по контракту, разумеется) 90 миллионов долларов.

По мнению как швейцарских, так и российских экспертов, ни в одном дворце мира нет в наличии мебели на такую сумму. В домах самых богатых людей планеты — американского бизнесмена Билла Гейтса и султана Брунея — стоимость интерьеров ниже на порядок и не превышает 10–15 миллионов долларов США.

Как говорится, у России во всем особенная стать. Нигде нет, а у нас — есть!

Что удивительно — ни в первом, ни в других корпусах Кремля (а я был там, и не раз) и в помине нет ничего похожего, что можно было бы оценить в 90 миллионов долларов. И это при том, что все участники сделки уверяют, что контракт был выполнен безукоризненно и фирмой Паколли было поставлено в Кремль товаров и услуг не менее чем на 90 миллионов долларов.

Чтобы понять, насколько велика эта цифра, обратимся к статистике: на сумму контракта с «Мабетексом», оказывается, можно было выплачивать полноценную зарплату 15 тысячам российских врачей и учителей в течение полных десяти лет. Не думаю, что здесь нужны еще какие-нибудь комментарии.

Впрочем, вернемся к контракту. Сразу же после того, как данный «мебельный» документ был подписан и деньги начали активно поступать в Швейцарию, произошло несколько весьма странных, скажем так, «совпадений».

Через четыре месяца после его подписания, а именно 28 марта 1995 года, в Лугано, в «Banco del Gottardo» был открыт счет № 182,605 DEAN. Подписан он был позднее — в филиале банка в Нассау на Багамах 6 апреля того же года. Распорядителями его, судя по копиям документов, предоставленным швейцарской прокуратурой, стали три человека: гражданин России, кремлевский управделами Павел Бородин, указавший в качестве места жительства адрес: Москва, улица Зелинского, 38/8; его дочь Екатерина Силецкая, проживающая по тому же адресу; и глава компании «Mabetex Project Eng. SA Lugano», гражданин Швейцарии Беджет Паколли, проживающий по адресу: Via dei Luccini, Arassio. К банковскому счету прилагалась копия первой страницы паспорта Пал Палыча, а все документы скреплены его подписью, хорошо знакомой большинству кремлевских обитателей. Таким образом, счетом могли пользоваться все три человека, совершая операции в любых направлениях: класть туда деньги, снимать их, переводить на депозит и так далее.

Всего за время существования счета через него прошло порядка 3,5 миллиона долларов. 12 июня 1995 года были сняты 100 тысяч долларов и переведены на счет фирмы «Альбион трейд» в «Bank of New-York». «Альбион трейд» — это офшорная компания, владельцем которой, насколько установлено швейцарскими и московскими следователями, является все тот же Бородин. 9 сентября 1995 года на счет поступил 1 миллион 550 тысяч долларов со счета «Мабетекса» в том же луганском филиале «Banco del Gottardo»… 24 октября того же года приходят 300 тысяч долларов из Нассау, из другого филиала того же банка. 5 декабря — операция-мостик еще раз с личного счета Паколли в Нассау миллион долларов через счет DEAN переводится на счет № 037 546–500 Центрально-Европейского банка в Будапеште. Это был один из самых крупных денежных переводов. По сведениям Карлы дель Понте, эти деньги предназначались лично Борису Ельцину. Кроме этого между июнем и декабрем 1995 года только через счет DEAN Павла Бородина — человека, который декларировал доход несколько тысяч долларов в месяц, — прошло более миллионов долларов, осевших на другом его личном счете в «Банке UBS» города Женевы.

Помимо Павла Бородина в деле о коррупции в высших эшелонах российской власти фигурировало немало интересных персонажей.

В запросе швейцарской прокуратуры, присланном из Женевы, были названы бывший начальник Государственного таможенного комитета Анатолий Круглов, оба первых заместителя Бородина Александр Люлькин и Виктор Савченко, жена Бородина, его дочь, зять и даже восьмилетняя дочь одного из подчиненных управделами — всего 24 имени и 32 счета в Швейцарии, открытых на них же…

Список имен функционеров Кремля с пометкой «под следствием за отмывание денег» и с просьбой «прошу уведомить меня, имели ли перечисленные лица какие-то банковские отношения с вами», женевский судебный следователь Даниэль Дево отослал во все финансовые институты Швейцарии. А чтобы отмести все сомнения в серьезности намерений и в подлинности «списка 24-х», в одной из газет было помещено его факсимильное изображение на бланке кантонального следственного управления.

Стали известны и другие интересные подробности. В ходе следствия Карла дель Понте допросила двух важных свидетелей — Никола Мордазини (в 1995 году — вице-президент «Banco del Gottardo») и уже знакомого нам Франко Фенини. Им был задан ряд вопросов, касающихся встречи Беджета Паколли и руководства банка с Павлом Бородиным в апреле 1995 года. У швейцарской прокуратуры были очень серьезные подозрения, что именно на этой встрече Бородину передали крупную сумму денег, дорогие часы и брошь с бриллиантами.

Но, как оказалось, все это были только цветочки.

В августе 1995 года, с разрывом всего в пять дней, два заместителя Бородина, — Виктор Савченко и Цанева, — уже имея в Женевском «Банке UBS» по солидному долларовому счету, открыли в луганском филиале «Banco del Gottardo» еще два личных счета. Оба — номерные, причем на вымышленные сказочные имена: счет№ 164,353 — Савченко становится «Золушкой», счет № 164,355 — Цанева — «Царевной».

А если Савченко и Цанева были всего лишь подставными лицами? Ведь легко можно предположить, что те же «Золушка» и «Царевна» вполне могли оказаться Еленой Окуловой и Татьяной Дьяченко.

Но «настоящая» бомба взорвалась 16 ноября 1999 года, когда в газете «Версия» была напечатана статья известного российского журналиста Олега Лурье, озаглавленная «Неужели у Бориса Ельцина все-таки есть счет в швейцарском банке?». Как пишет журналист, через два месяца после открытия счета DEAN, 27 мая 1995 года, в том же Лугано и в том же «Banco del Gottardo» был открыт еще один счет. Причем с тем же номером и с той же «приставкой» DEAN, но на самом деле совсем другой, теневой, с приставкой S-№ 182,605 DEAN-S. Этот счет, в отличие от первого, имел «всего» двух владельцев, но каких! Первым был все тот же Павел Бородин, вторым был обозначен Президент Российской Федерации Борис Ельцин! Его факсимиле во всей красе было опубликовано в газете «Версия» — все как полагается: номер счета, имя, фамилия и знакомая до боли размашистая подпись…

Как рассказывал мне сам Олег, документ этот принес в последний день его командировки в Швейцарию один из сотрудников «Banco del Gottardo». He верить ему, как подчеркивал журналист, не было никаких оснований. Более того, отметил Лурье, по словам сотрудника швейцарского банка, за несколько лет существования этого счета через него прошло в общей сумме около 11 миллионов долларов США.

Существование такого документа нисколько не удивило и «эксперта» по делу «Мабетекса» Филиппа Туровера:

— Все совершенно реально. Наличие швейцарского счета у Бориса Ельцина? Вполне возможно. Судя по другим документам, которые я видел ранее, существование счета № 182,605 DEAN-S с подписью Президента России весьма и весьма вероятно.

Но по поводу этой публикации внезапно всполошились сами швейцарцы. Так, адвокат «Banco del Gottardo» Массимо Антониони сразу же заявил, что «документ представляет собой явную фальшивку». Также категорически отрицал существование счета DEAN-S адвокат «Мабетекса» Эди Гриньола.

После публикации в газете факсимильного изображения скандального счета Генпрокуратура его проигнорировать уже не могла. Была назначена почерковедческая экспертиза. В интервью «Коммерсанту» следователь Тамаев так описывал эту процедуру:

— Чтобы отличить подлинный автограф Павла Бородина от подделки, мы попросили чиновника чернильной ручкой расписаться на нескольких листах. Он мучился часа два, перепачкал все пальцы. Тем не менее специалисты не смогли дать однозначный ответ: его это подпись или нет. Для однозначной идентификации специалистам были необходимы оригиналы документов, которых у нас не оказалось.

Тогда, как пишет «Коммерсант», следователь Тамаев послал запрос своим швейцарским коллегам с предложением допросить руководителей «Banco del Gottardo». «Обнародованный в печати банковский формуляр № 182,605 DEAN-S является фальшивкой. Никогда в моем учреждении таких вкладов не было», — сообщается в бумагах, полученных из Швейцарии за подписью председателя правления банка Клаудио Дженерали.

Скажу честно: у меня тоже есть сомнения, что счет DEAN-S — подлинный. Во всяком случае, мне бы очень хотелось верить, что свою подпись рядом с закорючкой Бородина Ельцин никогда не ставил. Но говорить, что все точки над «i» уже поставлены, слишком рано. Мешают неувязочки, связанные с этим счетом.

Ну объясните, почему год с лишним до того наша Генпрокуратура молчала об этом, как воды в рот набравши? Неужели теперь прозрела? Почему «добрая» весть из «Banco del Gottardo» перевесила доказательные утверждения следователей Даниэля Дево и Лорана Каспер-Ансерме, убежденных в подлинности счета DEAN-S? Слишком уж быстро закрутилось все у машины, еле-еле до этого скрипевшей ржавыми колесами. Ведь вместе с ельцинской подписью сразу же стала отрицаться и поставленная рядом подпись его верного слуги Бородина. А этот фокус означал уже то, что ничто не мешало, несмотря на помехи из Берна, и вовсе прикрыть дело «Мабетекса».

Но основной-то счет — без дополнения S — существует! Он подлинный! Это один из счетов, открытых на имя Пал Палыча Бородина! Чистейшая ложь, что Бородин не открывал счета в Швейцарии — открывал! Копии этих счетов у нас в прокуратуре есть, их прислали швейцарцы после обыска и изъятия документов в том же «Banco del Gottardo». Причем это документы самого банка, и они никак не могли быть сфабрикованными. Другое дело, что это могли быть деньги не Пал Палыча.

К тому же еще раз сошлюсь на швейцарские законы. Никто не имеет права открыть здесь банковский счет на свое имя без личного присутствия. Но для особо важных клиентов, оперирующих суммами свыше миллиона долларов, в любую страну, где клиент в данный момент находится, вылетает представитель банка, который на месте заверяет подписи и оформляет необходимые бумаги для открытия счетов. У Бородина как раз тот случай, когда сумма значительно превышала миллион.

Так что когда Пал Палыч заявлял прессе, что он не мог открыть счет в швейцарском банке, потому что никогда не был в Швейцарии, — это, мягко говоря, отговорка для непосвященных. После допросов сотрудника «Banco del Gottardo» Франко Фенини подтвердил наличие банковских счетов у управляющего делами Президента РФ и прокурор Бернар Бертосса.

Но даже если исходить из того, что Ельцин никогда в Banco del Gottardo счет не открывал, то кому-то очень надо было, чтобы факсимиле этой фальшивки было опубликовано и разразился скандал. Кому-то надо было скомпрометировать то журналистское расследование, которое проводила газета «Версия», тем самым ставя под сомнение достоверность других, правдивых публикаций, давая возможность и повод «похоронить» важнейшее следствие. Как говорится, ложка дегтя портит бочку меда…

А ведь счета в швейцарских банках имел не только Бородин, но и все три его заместителя, многие другие сотрудники Управления делами Президента и их родственники. Я их сам видел, держал в своих руках. Подтверждает наличие счетов и Туровер, сказавший в одном из интервью:

«Я лично видел оригиналы банковских документов с подписью Бородина, а также дочерей президента Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой. Я давал показания под присягой и готов подтвердить это еще раз. Деньги на их счета поступали от главы фирмы «Мабетекс» господина Паколли. По швейцарским законам за дачу ложных показаний полагается пять лет тюрьмы, а я в тюрьму не собираюсь. Видите, я на свободе, я постоянно общаюсь со швейцарской прокуратурой — это свидетельствует о том, что мои показания признаны истинными, что они проверены и полностью подтверждены».

Наивны и оправдания Тамаева, описывающего почерковедческую экспертизу: «Тот сидел и пыхтел…». И на подобном основании специалисты не смогли дать четкий ответ: Бородина это подпись или нет. Но это же ерунда. Действительно, по одной лишь подписи трудно однозначно определить, его это рука или нет. В принципе любой человек, неоднократно пробуя подделать чужую подпись, сможет выработать так называемый динамический стереотип и подписаться фактически так, как это делает настоящий хозяин подписи.

Но ведь система доказательств не сводится только к почерковедческой экспертизе. Нужно было начинать с того, был ли Бородин в это время в Швейцарии — имеется копия его паспорта с визами. Нужно было допросить служащих: а присутствовал ли Бородин в банке лично, открывал ли он там счет или нет? В швейцарских банках персонал законопослушный — что им какой-то Бородин, свое место дороже. Они сразу же рассказали бы, что и как. Даже неспециалисту понятно, что при желании все это легко можно и нужно было сделать.

Но не в России… Дело «Мабетекса» забрали у Чуглазова и отдали Тамаеву, а тот шаг за шагом повел его к прекращению. Не случайно после того, как дело «Мабетекса» было закрыто, Тамаев резко пошел на повышение, став заместителем начальника Управления по расследованию особо важных дел, — «семья» всегда благодарила своих подручных.

Все проплаты по контракту с «Мабетексом» проходили в обстановке строжайшей секретности. Как выяснила газета «Версия», все по тому же странному совпадению после подписания контракта увидел свет еще один документ — некое разрешение Министерства финансов на оплату за номером 1972, направленное в адрес Внешторгбанка России. В нем сообщается, что Минфин разрешает перечислить Внешторгбанку на счет некоего ВО «Технопромимпорт» 23 миллиона долларов (бюджетных, разумеется, денег) «…на оплату оборудования и выполнение комплекса работ по реконструкции Московского Кремля, производимого фирмой «Мабетекс», Швейцария».

Самое удивительное следовало дальше. В этом же разрешении Минфин предписывал Внешторгбанку «перечисление рублевого покрытия не контролировать». Это означает, что за возвратом в бюджет данных 23 миллионов долларов, отправленных «Мабетексу», никакого контроля осуществляться не должно.

Еще одна любопытная деталь. Подписал этот удивительный документ тогдашний заместитель Министра финансов А. Головатый, ставший вскоре… начальником финансового отдела Администрации Президента.

Швейцарцы не согласны

После моего отстранения отношение российской Генпрокуратуры к делу «Мабетекса» резко поменялось. На все запросы, присылаемые из Швейцарии следователем Даниэлем Дево, занимавшимся там делом «Мабетекса», реакция из Москвы оказывалась стандартно нулевой. Чтобы лично ознакомиться с позицией Генпрокуратуры России относительно дел, находящихся в совместном ведении («Мабетекс», «Андава» — «Аэрофлот» и других), в Москву засобирался Генеральный прокурор Швейцарии Валентин Рошахер.

Российская сторона отнеслась к намерениям Рошахера без восторга, но согласие на визит дала. Столь скандальная медлительность с ответом и выдачей швейцарцам въездных виз объяснялась тем, что в Кремле отчетливо понимали: Рошахер приедет в Москву не с пустыми руками. Генпрокурору Устинову будет предложена очередная порция информации о коррупции в высших эшелонах российской власти, которых с лихвой хватит на то, чтобы в цивилизованной стране высокопоставленные чиновники оказались за решеткой. Так, собственно, оно и оказалось. Но все по порядку.

Ситуация в российской Генпрокуратуре после получения известия о скором приезде зарубежного коллеги чем-то напоминала знаменитую сцену из гоголевского «Ревизора». Ведь Генпрокурору России Владимиру Устинову теперь надо было как-то объяснять швейцарцам отсутствие какого бы то ни было прогресса по громким делам. И это при том, что из Швейцарии передано уже достаточно доказательных документов, позволяющих предъявить конкретные обвинения. По моей информации, российская сторона хотела как минимум отсрочить визит Рошахера, сославшись, скажем, на его несвоевременность. Но не решилась из опасения нарваться на международный скандал.

* * *

Что же касается членов швейцарской делегации, то они не скрывали целей своего приезда. Прежде всего они хотели получить от руководства российской Генпрокуратуры хоть какие-то объяснения по ряду очень настораживающих Берн фактов. После возбуждения дела «Мабетекса» Швейцария стала поистине «нехорошим местом» для российских прокуроров и следователей. Как только прокурорский работник чересчур близко знакомился с материалами, «нарытыми» его швейцарскими коллегами, он тут же оказывался не у дел. Наглядный пример — моя судьба. Следующим в ряду пострадавших оказался Михаил Катышев, бывший руководитель Главного следственного управления Генпрокуратуры. Незадолго до своего перемещения «на другой участок работы» он санкционировал арест Бориса Березовского — фигуранта по делу «Аэрофлота», проходившего со «швейцарским уклоном». Как это происходило, Катышев рассказал в интервью «Новой газете»:

«На Скуратова в Кремле стали косо смотреть в последний год его руководства Генпрокуратурой. А на меня — начиная с середины 1996 года, когда стало ясно, что со мной договориться нельзя. Некоторые олигархи и высокопоставленные чиновники ненавидели меня больше, чем Скуратова. Некоторое время я еще курировал следствие как замгенпрокурора. Но уже 4 мая меня пригласил к себе Чайка. Заявил, что в отношении меня подготовлены две статьи в прессе: по родственникам и квартире. Однако если я перестану курировать следствие, этот «компромат» в газетах не появится. Такой вот шантаж. «Какой еще компромат! — говорю. — Ты же знаешь, что ничего нет». — «Знаю, но грязью очень легко замарать». Я был категорически против перехода на другой участок работы. Тогда Чайка заявил: «Я вынужден издать приказ о перераспределении обязанностей…». И следствие у меня полностью отобрали».

Был отстранен от расследования «по злоупотреблениям в Управлении делами Президента» и Георгий Чуглазов. К тому времени у него уже сложились прекрасные, сугубо личные отношения со следователями Швейцарии, они ему доверяли. Несмотря на это, руководство Генпрокуратуры демонстративно отстранило его от давно запланированной поездки в Швейцарию. Швейцарцы предпочитают откровенничать с теми, кого они знают, кому доверяют. Но формально делом «Мабетекса» Чуглазов уже не занимался. И вот тогда он не сдержался, и телевидение показало нам Чуглазова гневным и непримиримым. Он едва ли не прокричал тогда в эфир, что 90 % фактов о российской коррупции в деле «Мабетекса» — правда.

«Посаженный» на «Мабетекс» вместо Чуглазова Руслан Тамаев сам попросил у начальства отстранить его от «нехорошего дела». Но просьбу не удовлетворили, поскольку, в отличие от многих своих коллег, Тамаев пользовался у руководства Генпрокуратуры полным доверием.

Последним звеном в череде отставок стал уход из прокуратуры следователя Николая Волкова. Увольнение последовало через две недели после того, как он вернулся из Швейцарии с «богатым уловом» документов, компрометирующих высоких кремлевских чинов. В интервью газете «Сегодня» Волков прямо заявил тогда, что имевшаяся у него информация позволяла ему уже в октябре-ноябре, то есть в самые короткие сроки, завершить расследование одного из важнейших эпизодов многотомного дела «Аэрофлота». Однако следователь вдруг понял, что все 500 килограммов привезенных им документов в Москве мало кому интересны. Тогда Волков решил от отчаяния надавить на свое руководство с помощью швейцарских коллег, направив им от имени Генпрокурора Устинова приглашение посетить Россию. Уцепившись за этот факт, в прокуратуре сразу же раздули грандиозный шум, строптивца с облегчением уволили. А чтобы погасить разгоревшийся скандал, встречу прокуроров организовали официально. Хотя никакого желания встречаться со швейцарцами не испытывали.

Визиту предшествовал ряд громких заявлений в зарубежной прессе. Много интервью дал Бернар Бертосса, который регулярно напоминал о том, что швейцарские судьи не удовлетворены темпами расследования громких дел против российских чиновников и предпринимателей. 2 сентября 2000 г. он заявил газете «La Repubblica»: «По делу «Мабетекс — Мерката» собрано достаточно материалов для начала судебного разбирательства». Двумя днями позже его процитировала немецкая «Tages-Anzeiger»: «Создается впечатление, что российская прокуратура никогда не избавится от своей зависимости от политической власти». Еще через несколько дней слова Бертосса опубликовала и швейцарская «Le Temps»: «He стоит слишком обольщаться по поводу сотрудничества с российским правосудием. Тем не менее мы намерены продолжать нашу работу».

Следователь Даниэль Дево, в свою очередь, с особой обеспокоенностью констатирует, что российские судебные власти никак не отреагировали на «факты, свидетельствующие о тяжелых правонарушениях».

Представительная делегация швейцарцев прибыла в Москву в четверг, 14 сентября 2000 года, и, согласно программе, тут же отправилась осматривать достопримечательности российской столицы, не обойдя вниманием и Кремль, над реконструкцией которого трудились главные фигуранты дела — «Мабетекс» и «Мерката Трейдинг».

Основная часть визита началась утром в пятницу. Гости встретились с коллегами из Генпрокуратуры, представленными в расширенном составе. Особенно отмечалось, что в российскую делегацию был включен новый следователь Александр Филин, ведущий дело «Андава» — «Аэрофлот» и заменивший скандально ушедшего в отставку Николая Волкова. Присутствие Филина должно было стать доказательством того, что это не протокольная встреча и что разговор пойдет о конкретных уголовных делах. Тем более что по заведенной предшественницей Рошахера Карлой дель Понте традиции швейцарцы привезли с собой целую пачку документов, касающихся как дела «Аэрофлота», так и целой серии российско-швейцарских историй об отмывании денег через швейцарские банки российскими чиновниками, их родственниками и друзьями-бизнесменами.

Но если с «Аэрофлотом» все было более-менее понятно (в разгар развернувшейся в то время борьбы с Березовским это дело стало приобретать благородно-конъюнктурный статус), то «Мабетекс» по-прежнему оставался самой неудобной и максимально замалчиваемой российской Генпрокуратурой темой. Не случайно, что если в зарубежных (а затем и в российских) средствах массовой информации и появлялись материалы этого расследования, то, кроме самих швейцарцев, обеспокоенных судьбой следствия, сделать это было некому.

То, что из двух «неудобных» дел российская Генпрокуратура выбрала наименее для себя опасное, свидетельствует и такой чисто чиновничий факт: на торжественный прием в честь визита гостей не был приглашен следователь Тамаев, который вел дело «Мабетекса». Судя по всему, чтобы не мозолил швейцарцам глаза и не вызывал у них желания задать российскому следователю какие-то непредвиденные вопросы.

Материалы, привезенные швейцарцами, вызвали в напряженном ходе переговоров настоящую бурю. Российские прокуроры даже отказались принимать некоторые из привезенных документов по делу «Мабетекса» (их запрашивал более года тому назад мой заместитель Владимир Давыдов): Рошахеру заявили, что необходимость в них уже отпала. А после встречи Устинов сделал все возможное, чтобы оградить Генпрокурора Швейцарии от общения с журналистами.

Итог переговоров с Рошахером оказался практически нулевым. Генеральная прокуратура Швейцарии ясно дала понять, что доверие к неподкупности российского правосудия будет восстановлено только в том случае, если собранные и переданные Москве обличительные документы по расследованию хищений в «Аэрофлоте» и коррупции в Управлении делами Президента будут использованы в соответствующих уголовных делах. «Швейцарская сторона ожидает, чтобы в целях восстановления доверия, необходимого для успешного международного сотрудничества, российские власти продемонстрировали наличие воли использовать в уголовных делах материалы, собранные в Швейцарии», — было отмечено в официальном сообщении Генпрокуратуры Швейцарии.

Но было ясно, что дальнейшая судьба привезенных из Швейцарии документов по всей вероятности будет зависеть не от Генпрокуратуры, а от Кремля и его желания или нежелания активизировать расследование того или иного громкого дела. Было также понятно, что сохранять хорошую мину при такой скверной игре Генпрокуратуре и российским властям будет все труднее. В отличие от российской судебной практики швейцарская Фемида вполне способна осудить и отсутствующего на скамье подсудимых Бородина.

Так оно, собственно говоря, вскоре и произошло.

Визит Валентина Рошахера в Россию имел довольно любопытное продолжение. Желая как-то сгладить неприятный осадок, оставшийся у швейцарцев после визита, Владимир Устинов сразу же после отъезда коллег на родину послал официальное приглашение посетить Москву главным женевским обвинителям: прокурору Бертосса и следователю Дево. Но, к огромному удивлению Москвы, и Дево, и Бертосса приехать в Россию категорически отказались.

Причины этого вполне объяснимы. Все это время в Женеве внимательно следили за ходом переговоров, учитывая отсутствие ответа на следственное поручение, направленное Даниэлем Дево по подозрительным переводам средств компанией «Мерката Трейдинг» на счета Бородина и его подельников. Удивленный и разочарованный бездействием российской прокуратуры, Бертосса говорил тогда журналистам, что «при такой точности фамилий, названий компаний, перечисленных сумм и номеров счетов становится совершенно непонятно, почему российские органы юстиции не шевельнули пальцем несколько недель, если не месяцев, да еще и без всяких объяснений отменили визит в Женеву следователя Генпрокуратуры».

Удивило швейцарцев и заявление представителя российской Генпрокуратуры, будто бы ни в Москве, ни в Швейцарии не заведено уголовного дела о хищении транша МВФ перед дефолтом августа 1998 года. В мае женевский следователь Лоран Каспер-Ансерме направил Генпрокуратуре следственное поручение, но так и не получил никакого ответа.

Но главной причиной отказа представителей женевской юстиции посетить Москву стало все же молчание российской прокуратуры в ответ на запрос Даниэля Дево от 10 июля 2000 года. В соответствии с двусторонними международными соглашениями Дево попросил Генпрокуратуру России «сообщить о прежних судимостях и дать любую полезную информацию о ведущихся расследованиях» относительно Павла Бородина, его дочери и зятя. Виктора Столповских, а также некоторых других лиц, получавших крупные банковские переводы предположительно от «Мерката Трейдинг» и родственных ей структур. Помимо этого женевский следователь запросил сведения о связях упомянутых господ с организованной преступностью, были ли конкурсными условия получения «Меркатой» подрядов от Управления делами Президента, а также заключение российской прокуратуры о том, как квалифицировать получение денег этими же лицами по Уголовному кодексу Российской Федерации.

Вполне естественно, что отпиской на такое поручение ответить невозможно, а отвечать по существу ведомство Устинова вряд ли хочет. Ответить на все вопросы Дево — это значит пересказать многотомное дело «Мабетекса» с грифом «секретно». А заодно рассекретить все усилия российского следствия по реабилитации и обелению всех перечисленных в запросе Дево господ.

Вот и предложила Генпрокуратура вместо конкретного ответа на запрос пригласить женевских прокуроров в Москву. А они, неблагодарные, отказались, решив, что очередную протокольную встречу с российскими коллегами к делу не пришьешь.

* * *

В Москве на отказ швейцарцев не обиделись, а наоборот, решили послать в Женеву своих полномочных гонцов — заместителя Генпрокурора России Василия Колмогорова и следователя Руслана Тамаева. Колмогоров в далекие края поехал, естественно, не с пустыми руками. Он повез в Швейцарию тот самый официальный ответ Генпрокуратуры относительно взаимоотношений компании «Мерката Трейдинг» и бывшего кремлевского завхоза Павла Бородина, который столь безуспешно пытался получить буквально пару недель назад Валентин Рошахер.

Ответ господину Дево готовил лично следователь Тамаев. Он сообщил, что проведена всесторонняя ревизия Управления делами Президента (причем сделала это та самая Счетная палата, которую с шиком отреставрировала фирма господина Столповских). Ревизоры трудились долго и усердно; в результате они обнаружили, что в ведомстве Павла Бородина все бюджетные средства были потрачены по назначению. Правда, оценивать истинную стоимость реконструкции Большого Кремлевского дворца и Счетной палаты они не решились, а тех, кто мог это сделать — профессиональных оценщиков из Министерства финансов, — пригласить как-то забыли.

Еще российская прокуратура привезла в Швейцарию документы о том, что «Мерката Трейдинг»… выиграла конкурс на реконструкцию столь престижных объектов в упорной, справедливой и бескомпромиссной борьбе. Дескать, в России, господа, теперь демократия: не знал никто компанию, а она раз — и всех победила! И не подумайте, что это потому произошло, что зять Бородина в «Меркате» вице-президент! Он, конечно, вице-президент, но в данном случае значения это, поверьте, не имеет абсолютно никакого…

Обнадежив швейцарцев радостным известием о незапятнанной репутации всех до единого фигурантов дела «Мабетекса», Колмогоров решил не мелочиться и заявил, что российская сторона готова так же эффективно ответить на любые другие дополнительные и даже уточняющие международные запросы. Ну а в завершение замгенпрокурора решил поделился с оторопевшими хозяевами информацией о том, как продвигается расследование по другим уголовным делам, по которым ранее запрашивалась помощь Швейцарии.

Вот для примера одно из таких дел: некий Лев Нахманович, выданный Швейцарией России по настоятельной просьбе Генпрокуратуры в 1998 году, был через очень короткое время отпущен без каких бы то ни было объяснений на свободу. Когда же господин Нахманович сам пришел в следственный комитет МВД и поинтересовался, какова же ситуация с его уголовным делом о хищении по подложному авизо 3,8 миллиарда рублей, его в здание комитета просто не пустили, посоветовав убираться побыстрее и куда подальше.

Между тем, как мне известно, дело господина Нахмановича приостановлено в связи с «невозможностью установить его местонахождение». Как рассказывают близкие Нахмановичу люди, удивление его было настолько велико, что он подумал было даже обратиться с жалобой к швейцарцам. Да вовремя понял, что все нюансы российского следствия ни на один из четырех государственных языков Швейцарии перевести невозможно.

* * *

Проводив Тамаева и Колмогорова домой, в Москву, швейцарские правоохранительные органы, расследующие громкие российские дела, поставили своим гостям заслуженный «неуд»: к сотрудничеству непригодны, поскольку не вызывают доверия. Канитель российских прокуроров со следствием по «Мабетексу» швейцарских коллег, без сомнения, уже «достала». Поэтому работники швейцарской прокуратуры решили взять инициативу в свои руки.

Во-первых, Генеральный прокурор Валентин Рошахер предложил российской стороне вернуть в Берн все оригиналы и копии документов, переданных до этого Москве. Как объяснил журналистам Рошахер, начиная с 1998 года прокуратура Швейцарии предоставила России «обширную и основательную» помощь. Российским следователям были переданы не только многочисленные копии, но и оригиналы некоторых документов, необходимых для проверки подлинности подписей. Но они так и не были использованы по назначению. Не были приняты во внимание, как отметил Рошахер, и другие документы, изъятые швейцарской стороной во время обысков. Поэтому российскую Генпрокуратуру попросили не выбрасывать в мусорную корзину (как заявил один из российских следователей) многотомную документацию по делу «Мабетекса», переданную Москве швейцарской стороной, а переправить ее обратно в прокуратуру Женевы, занятую своим собственным расследованием.

Во-вторых, женевский следователь Даниэль Дево, ранее уже выписавший ордер на привод Бородина на допрос, потребовал от Беджета Паколли и Виктора Столповских явиться к нему для допроса «в связи с предъявлением обвинения в отмывании денег и участии в преступной организации». При этом глава «Мабетекса» обвинялся в раздаче российским чиновникам взяток в размере 4 миллионов долларов, а «Мерката Трейдинг» — 62 миллионов. По швейцарским законам дача взяток иностранцам не является преступлением, поэтому в Женеве для Паколли и Столповских подобрали другие статьи Уголовного кодекса.

В отличие от Паколли Столповских, по словам Дево, на его повестки не реагировал, а потом и вовсе уехал из Швейцарии в Россию.

Тогда Дево заблокировал все счета «Меркаты» и объявил Столповских в международный розыск. Сложность заключалась в том, что дела о взятках должна была расследовать российская Генпрокуратура, но после моего ухода все было немедленно спущено на тормозах. Ну а поскольку российская Генпрокуратура заявила, что «не имеет претензий» к Столповских, арест его в России и экстрадиция в Швейцарию, как это произошло позднее с арестованным в США Бородиным, стали практически невозможными. В Швейцарии это поняли и на содействие России рассчитывать перестали.

* * *

Узнав о решении швейцарцев продолжать «кремлевское дело», следователь Тамаев сказал, что в деле «Мабетекса» ему все ясно, а «кому они (швейцарцы) предъявили обвинение и по каким вопросам», его не волнует. Более определенно высказался в одном из интервью проходящий по делу «Мабетекса» Филипп Туровер: «Пусть они (русские) не надеются, что дело развалится в швейцарском суде. Улики неопровержимые».

Самый надежный тыл

В Улан-Удэ по соседству с нами жила девушка, которую я вначале не замечал, хотя она была очень красивая: темноволосая, с большими голубыми глазами, нарядная. Приехав после поступления в институт из Свердловска, я увидел ее в своем дворе.

— Кто это? — спросил я друзей в некоем ошеломлении.

— Лена Беседина. Неужели не помнишь? Ты же учился с ней в одной школе.

И правда: учились мы в школе № 42, Лена была моложе на два года, и, честно говоря, в школьные годы я никогда не обращал на нее внимания. А тут — такая красавица!

Но у нее заботы были одни, а у меня совсем другие: я был студентом, стипендии на жизнь не хватало, надо было подрабатывать, а летние каникулы — самый лучший для этого период.

Летом я увидел ее на гастролях Владивостокского театра, затем — в кинотеатре: мы здоровались, но не больше.

Но видимо, какая-то внутренняя связь между нами уже установилась. Помню, как-то сидели мы с моим приятелем Лешей Гуциным в сквере, читали газеты. Вдруг Леша толкает меня в бок:

— Смотри, твоя Ленка идет!

«Твоя»! Газета выпала у меня из рук.

После четвертого курса я приехал домой на летние каникулы. Развлечений тогда особо не было: кино или танцы. На танцплощадке я и встретил Лену в один из последних дней отдыха. Встретил и пригласил на танец.

Как она потом призналась, за день до этого ей приснился удивительный сон. Что она пошла с подружкой на эту самую танцплощадку. Заиграла музыка, и она увидела меня. Я подошел к ним и пригласил на танец… ее подружку.

После танцев я пошел провожать Лену. Проводил до дома, но свидания не назначил, как это было принято по всем правилам того времени. Лена удивилась. Но удивляться было нечему: на следующий день я улетел в Свердловск.

Не знаю, почему я не решился сказать ей тогда об этом.

С этого момента Лена Беседина засела у меня в голове прочно. Через некоторое время у моего приятеля в Улан-Удэ наметилась свадьба. Свадьбы в нашем городе, как правило, собирали огромное количество людей. Но я не знал, будет ли Лена, и поэтому через Лешу Гуцина пригласил ее прийти, а другого своего товарища попросил «для гарантии» привезти ее на машине.

Со свадьбы домой шли вместе. Было лето, пахло свежей травой и цветами, мы шли и говорили. О чем? Да обо всем. Вот тогда-то я окончательно и понял, что Лена Беседина и есть тот человек, который мне нужен. Та, единственная… Предложение я ей сделал позже — прислал письмо из Свердловска в Улан-Удэ, в котором и объяснился в любви. Через некоторое время Лена Беседина стала моей женой. Она переехала ко мне в Свердловск, закончила там институт и стала инженером-экономистом. В 1976 году родился наш первенец — сын Дима, в 1981 году — дочь Саша.

Помню, пока я был в армии, на мое место в комнате № 214 в студенческом общежитии никого не селили, держали для меня.

Потом, когда я вернулся, мы уже жили там с Леной. И — незаконным образом — с Димкой, когда тот родился. Незаконным потому, что детей, тем более грудных, держать в общежитии было нельзя, но все, в том числе и начальство, закрывали на это глаза.

Из этого общежития, из памятной сердцу 214-й комнаты, мы переехали в другое общежитие, то самое, где ныне живут студенты судебно-прокурорского факультета. К тому времени я стал неплохо зарабатывать, и это дало нам возможность подыскать для себя отдельное жилье. Им стала уютная однокомнатная квартира, которую мы сняли с помощью одной моей коллеги. Там мы с Леной прожили три с половиной года.

А потом нам дали двухкомнатную квартиру. Это было первое наше собственное жилье, наши скитания по чужим углам прекратились. Дом был девятиэтажный, кирпичный.

В общем, помыкаться пришлось немало, но скитания эти не оставили в душе тяжелого следа — мы были молоды, верили в свою счастливую звезду, в то, что завтрашний день будет лучше сегодняшнего, мы любили друг друга…

* * *

Мы прожили с Леной 32 года душа в душу, все эти годы вместе делили и радости, и трудности. Конечно, во всей этой гнусной истории ей было во сто крат тяжелее, чем мне, ее мужу. Ведь, когда я шел во власть, я понимал, чем рискую. Она же своего согласия на такие испытания не давала. Да, она понимала, что мир большой политики может оказаться очень грязным. Но чтобы до такой степени?!..

Одно знаю точно: Лена ни на секунду не поверила, что там, на пленке, могу быть я.

«Мы знакомы с подросткового возраста, — сказала она в интервью еженедельнику «Аргументы и факты». — Я знала, насколько он спокойно относится к женщинам. Знала, что никогда никаких увлечений у него не было. Он не бабник. А на пленке абсолютно другой человек. И потом, я была упреждена, когда в ноябре муж сказал: мы выходим на Березовского, имей в виду — возможно все».

Не только жена, но и никто из тех, кто знал меня близко — мои старые друзья, — не поверили увиденному по телевизору.

«Я знаю Юру ровно 30 лет, — рассказала «Комсомольской правде» моя бывшая однокурсница Нина Нестерова. — Это просто не он! Да, внешне похож, но поведение — не его! «Сю-сю-му-сю, мои кошечки», — он никогда ничего подобного не говорил, это не в его характере. Да к тому же, извините за откровенность, в таком возрасте, как у него, да с такими заботами в голове — хорошо, если его хватает на жену. Он и в молодости на девочек особого внимания не обращал, был, что называется, «ботаник» — всегда с книжками. И потом, Юра брезгливый, с такими шмакодявками никогда бы не стал. Я прекрасно знаю его жену — красавица…»

Что еще сказать? Если бы не поддержка жены, семьи, наших друзей, я, может быть, и не выдержал бы, сломался бы психологически, морально. Но я видел, что все близкие люди верили в меня, и это придавало мне для борьбы новые силы.

Оказавшись под прожекторами журналистского внимания, под давлением базарных слухов и косыми взглядами «доброжелателей», многие женщины, наверное, спасовали бы. Но моя Лена оказалась не такой. И мне очень приятно.

В доказательство хочу привести фрагменты одного из интервью, в данном случае — журналу «Профиль», где она отвечала на очень непростые вопросы.

««Профиль»: — Хотим извиниться за то, что как-то написали, что вы от мужа ушли. Как сейчас понимаем, это неправда.

Елена Скуратова: — Все было как раз наоборот. Обычно мы с дочкой всю неделю проводили в московской квартире, откуда мне удобно добираться до работы, а ей в институт. Муж, сын Дима и моя мама любят свежий воздух и тишину. Они живут за городом постоянно. Когда мужа отстранили от дел, мы решили, что надо быть вместе, и перебрались с дочкой на дачу Так что семья не распалась — наоборот, это испытание нас сплотило.

«П.»: — Как вы пережили показ кассеты по телевидению, шквал прессы?

Е. С.: — Еще в ноябре 1998 года, за четыре месяца до всех этих событий, муж предупредил, что начинает расследовать очень серьезные дела и надо быть готовым ко всему, к самым неожиданным и жестким провокациям. Мы просчитали все возможные варианты: Юра никогда не брал взятки, никого не покрывал, придраться вроде было не к чему. Мы очень боялись за детей, просили их поменьше бывать в компаниях, не ходить на дискотеки, сдерживать себя, если кто-то пристает в транспорте. Могло ведь случиться все, что угодно: наркотики могли подбросить, оружие… Сын и дочь, конечно, были этими ограничениями недовольны и нашего беспокойства не понимали.

Когда появилась эта злосчастная кассета, я, откровенно говоря, вздохнула с облегчением. Слава Богу, детей не тронули, а с остальным мы справимся.

«П.»: — То есть вы считаете, что дело Скуратова — фальшивка?

Е. С.: — Грязная, подлая провокация. Ложь от начала до конца. Ни слова правды. Мы ждали всего, чего угодно — вот и дождались. А пережили благодаря любви и абсолютному друг к другу доверию.

«П.»: — Сколько же лет вы вместе?

Е. С.: — Почти четверть века.

«П.»: — А познакомились как?

Е. С: — Юра обычно отвечает, что впервые увидел меня на танцах. Но, думаю, он на танцах меня просто в первый раз по-настоящему разглядел. А знали мы друг друга с детства, жили в соседних домах, учились в одной школе. У нас даже классный руководитель один был: она Юрин класс выпустила, а наш взяла. И еще одно предзнаменование: однажды на уроке математики мне дали тему доклада — алгоритмы. Как сказала учительница, ее когда-то Скуратов писал. Свадьба наша состоялась в апреле. Вроде весна в разгаре, но небо низкое-низкое, в тучах, валит снег, холод страшный. Пока я в платьице бежала до машины, меня чуть ветер не унес. Но закончилась у нас регистрация, и выглянуло солнце — яркое, на высоком синем небе. Кто-то мне сказал, что есть примета: какая погода на свадьбу, такая и жизнь будет. Вначале очень трудная, а потом все наладится. Так оно и вышло.

«П.»: — Есть у вас какие-то семейные традиции?

Е. С.: — Долгие годы, особенно когда дети были школьниками, мы устраивали по воскресеньям спортивный день — вчетвером ходили играть в бадминтон.

«П.»: — Вы по комплекции женщина хрупкая. Кто в доме гвозди забивает, если муж ваш — человек занятой?

Е. С.: — Это делаю я, хотя муж сердится, когда я об этом рассказываю. Я, конечно, пыталась протестовать: «Что это такое — у нас в доме мужчины есть? Почему с молотком хожу я — разве это правильно?!». «Правильно, — шутливо отвечает Юра. — Потому, что я юрист, а ты инженер. Тебе и молоток в руки».

«П.»: — В самом начале интервью вы сказали, что муж предупредил вас о сложных делах и возможных провокациях. А вы не пытались его отговорить: дескать, не надо в эти дела вообще ввязываться?

Е. С.: — Я отговаривала его раньше, когда он должен был занять пост Генпрокурора. Зная наше несовершенство законодательства, уровень коррупции в стране, можно было предположить, что работа будет очень непростая. Но он решил иначе.

…Весь компромат, который только можно было придумать, на него уже сочинили. За год, пока длилось уголовное дело, перекопали всю нашу жизнь. Дошло до того, что вызвали на допрос подругу моей мамы, пожилую женщину из Улан-Удэ. Ей много лет, она с трудом ходит.

«Какие у вас со Скуратовым денежные отношения?» — спросили ее. «Какими они могут быть? — изумилась она. — Это у вас в Москве отношения денежные, у нас в Сибири они только дружеские».

«П.»: — У вас есть соображения, как будут развиваться события вокруг вашего мужа дальше?

Е. С.: — Прожитый год очень прибавил мне мудрости и сил. Вообще-то я никогда не отличалась железным здоровьем, а тут словно второе дыхание открылось. Что же касается мудрости, то я научилась не загадывать вперед, жить сегодняшним днем. Вот прошел день, вечером мы собираемся все вместе: живы, здоровы — и слава Богу. Я надеюсь на лучшее».

* * *

Что еще добавить к словам этого самого дорогого и близкого мне человека? Наверное, то, что я люблю ее и искренне горжусь ею. Она сумела достойно выдержать удар. И не просто выдержать, но и преподать всем нам изумительный пример мудрости и верности.

Мысли вслух

Недавно я прочитал книгу доктора юридических наук, профессора, крупного специалиста по гражданско-процессуальному праву Александра Боннера, где он пишет, что «дело Скуратова показало, насколько в России плохо с законом».

Действительно, как можно было назначать экспертизу по пленке, если это доказательство добыто преступным путем (кого бы оно ни касалось)? То есть записанная незаконным путем, без решения суда, эта пленка не имела и не имеет никакой юридической силы, не может быть предметом экспертизы, не может быть доказательством. Более того, само содержание пленки является грубым вмешательством в частную, личную жизнь человека. Причем не имеет никакого значения, Скуратов на ней фигурирует или другой человек. Конституция запрещает распространение сведений подобного характера кому бы то ни было. Что же касается показа данного сюжета по государственному телевидению, то это не что иное, как преступление, за которое виновных сажают за решетку.

Активная деятельность, которую развернули Генпрокуратура и правоохранительные органы в целом в конце 1998 — начале 1999 года, привела кремлевскую «семью» в ужас. Любой ценой им необходимо было избавиться от неудобного и неугодного Генпрокурора. Однако, в отличие, скажем, от Евгения Примакова или Николая Ковалева, снять меня президент не мог. Это входило в компетенцию Совета Федерации.

Поэтому у «семьи» оставался только один выход: путем шантажа, угроз заставить меня уйти с поста Генпрокурора.

Думаю, дело не только и не столько в Скуратове. Был бы другой Генеральный прокурор, который бы отважился на борьбу с коррупцией, с ним бы сделали то же самое. Только, может быть, в другой форме. Весь вопрос в том, что в атмосфере всеобщей лжи, тотальной продажности, коррумпированности всей российской верхушки, властной и олигархической, невозможно бороться с коррупцией. Мне удалось в этом продвинуться чуть дальше других только потому, что моя деятельность, в отличие, например, от работы сотрудников МВД, не так жестко контролировалась президентом.

Если бы Ельцин действительно считал, что по моральным соображениям я не могу больше работать, то следовало собрать коллегию Генпрокуратуры и попросить ее рассмотреть поведение Скуратова. Они бы и разобрались профессионально. Решение коллегии, каким бы оно ни было, я бы принял и подчинился ему безоговорочно.

Или сказали бы мне: «Надо уйти, президент тебе не доверяет, но дела и следствие, которые ты ведешь, будут продолжены другими людьми». Если бы все было сделано по-человечески, я бы ушел. Но все было проведено и обставлено настолько нагло и оскорбительно, что, естественно, я задал себе вопрос: а почему я должен им уступать? Ведь все понимали, что прессинг прокуратуры — защита президента и «семьи». Они сами вынудили меня на решительный поступок, довели до того, что я, как говорится, закусил удила и пошел напролом.

* * *

С одной стороны, я хотел продвинуться как можно дальше в расследовании. С другой — колебался: сказать или не сказать, предать гласности ставшие мне известными факты коррупции сразу или дождаться проверки?

Многие из тех, кто меня как поддерживал, так и резко критиковал, не понимали, почему я веду себя столь сдержанно. До сих пор мотивы моего тогдашнего поведения интересуют совсем не знакомых мне простых людей. Тому свидетельство — полученное мною очень интересное письмо от Павла Георгиевича Апушкина. Этот никогда не встречавшийся со мной человек задавал все тот же наболевший вопрос: почему не рассказал о Ельцине и обо всех остальных;.. Что, побоялся?

Нет, я не боялся. Но, к сожалению, ситуация была такова, что я не был до конца уверен в том, что все обладатели зарубежных счетов, чьи фамилии мне стали известны, преступили закон. Ведь кое-кто из них мог открыть свой счет в швейцарском банке и на абсолютно законных основаниях. Я считал, что очень важно было разобраться, откуда там появились деньги, как они туда переводились… Ведь наличие счета еще не является преступлением.

Если бы я обнародовал тогда все известные мне факты, то всех владельцев этих нескольких десятков счетов стали бы считать преступниками и жуликами.

Честно говоря, я боялся другого — того, что лишними своими высказываниями вспугну подозреваемых. Мне хотелось провести большое, крупномасштабное расследование, я очень рассчитывал на него. Не на ту пародию на расследование, которая была позднее проведена Генпрокуратурой, а на широкое и всеобъемлющее следствие. Поэтому в полном объеме я не мог обнародовать сразу весь объем информации, те версии, которые мы отрабатывали.

Останавливала меня и чисто прокурорская этика. Даже в такой ситуации, когда я мог, обнародовав «список ста», завоевать себе массу сторонников, я считал, что должен был вести себя не как конъюнктурщик, а как юрист.

Многие сенаторы говорили тогда, что ждали от меня конкретных разоблачений. В этом случае они могли бы за меня побороться. Конечно, как человек я их понимаю. Но позволить себе следовать этому обывательскому подходу я никак не мог. Я говорил тогда сенаторам: все сведения, счета и кредитные карты — все это есть в материалах уголовного дела. Но взять эти документы и принести в Совет Федерации я не имею права.

Даже членам Комиссии Совета Федерации по борьбе с коррупцией я не мог показать эти дела, так как их содержание являлось следственной тайной. Согласно нашим законам, если в уголовном деле присутствует хотя бы один секретный документ, оно все получает гриф «секретно». А в деле «Мабетекса» в связи с реконструкцией помещений Кремля, резиденции Президента России, таких «секретных» и «особо секретных» документов было более чем достаточно.

Тем не менее о ряде обстоятельств я все же высказался. Возбудив дело и проводя расследование по «Мабетексу», именно я впервые сказал о возможной причастности Ельцина и Татьяны Дьяченко к коррупции. Именно я сказал о тайных швейцарских счетах Бородина и других руководителей Управления делами Президента РФ. Впервые мною была названа цифра 780 — количество чиновников, участвовавших в махинациях с бумагами ГКО, а также то, что среди них дочь президента Татьяна и другие высокопоставленные российские чиновники.

Я — профессионал. Я не могу себе позволить разбрасываться компроматом даже для того, чтобы спасти себя. Я — прокурор, а не журналист, который занимается сбором информации и ее распространением. Моя задача другая. Принесли материалы, и я должен принять процессуальное решение: возбуждать или не возбуждать дело. Я как Генпрокурор олицетворяю закон… Поэтому у меня и выбора-то особого нет. Моя задача — возбудить уголовные дела. Я это и сделал. Сделал!

В свое время я предложил Совету Федерации создать специальную Комиссию по борьбе с коррупцией. Она была создана, я выступал на ней, предоставлял материалы, вносил предложения. Комиссия — это был прекрасный шанс для Совета Федерации, как говорится, «поставить президента на место». Помню, как ее члены сидели, открыв рот, когда я рассказывал им о деле «Мабетекса». Но руководство Совета Федерации не захотело портить отношения с Ельциным и Кремлем, и работа комиссии постепенно сошла на нет.

Не буду скрывать, волновал меня и чисто личный вопрос: вопрос безопасности моей семьи, да и себя самого. Неожиданно дело «Мабетекса» потянуло за собой людей из высоких сфер, оно могло стереть их всех в пыль. Политические карьеры многих больших людей закончились бы в одночасье. Уверен, что кое-кто из них ни перед чем бы не остановился, чтобы все вернуть на круги своя.

Поэтому я все время дозировал свои откровения и старался не перегнуть палку. Подумав, я выбрал для себя очень простую тактику.

Получив материалы из Швейцарии, я ничего о них никому не говорил. Но как только в прессе той же Швейцарии, Италии, Франции или какой-либо другой страны появлялась уже имеющаяся у меня информация о Ельцине и его дочерях, об их счетах в западных банках и так далее, я сразу же подтверждал достоверность этих фактов уже у нас. Это была тактика с элементом «отхода», отводящая от меня удар: я всегда мог сказать, что, дескать, об этом уже было написано.

Единственный раз, когда я «опередил события», — это в выступлении на НТВ в репортаже Николая Николаева. Спровоцированный резкими вопросами ведущего передачи, я тогда на всю страну рассказал о наличии у дочерей Ельцина — Татьяны и Елены — кредитных карт, оплачиваемых Паколли. И сразу резко обострились мои отношения с Кремлем — были проведены обыски на моей даче в подмосковном Архангельском, на городской квартире и на квартире тещи.

Кое-кто спросит: «Разве наличие кредитных карточек в твоем кошельке — это коррупция?». Конечно же, нет. Такие карточки есть наверняка у вас, есть они и у меня. Пластиковые карточки выдают сегодня своим клиентам большинство крупных российских банков. Дело здесь совсем в другом.

В свое время, когда в Швейцарии арестовали Фенини, служащего «Banko del Gottardo», у него изъяли записную книжку с чрезвычайно заинтересовавшей следователей записью: «Получение подрядов». Вслед за ней Фенини подробнейшим образом расписал фамилии тех, от кого зависело получение этих подрядов: Ельцин, Черномырдин, Бородин… Вспомним, Ельцин знал Паколли лично, дал именно ему возможность получить в России исключительно выгодные, поистине эксклюзивные подряды. Президент сам принимал выполненную сотрудниками «Мабетекса» работу, своим личным указом присвоил Паколли звание «Заслуженный строитель Российской Федерации» (это иностранному гражданину-то!).

Но поскольку всплыли тщательно скрываемые факты того, что Паколли эмитировал для членов семьи Ельцина в швейцарском банке пластиковые карты, что он из своего кармана оплачивал все расходы, производимые семьей Ельцина — его дочерьми, женой, — а это были многие десятки тысяч долларов, логично предположить, что все это не что иное, как форма взятки.

Я никогда и нигде не утверждал, что Ельцин, его дочь Татьяна Дьяченко и другие проходящие по делу фигуранты — преступники: на то существует презумпция невиновности. Но я всегда говорил, что все в жизни может быть, и чтобы убедиться в том, так это или нет, необходимо расследование. Если бы меня спросили, что я думаю об этом деле сегодня, я бы сказал, что теперь просто убежден, что полученные в результате следствия по делу «Мабетекса» факты — лишь малая часть вершины айсберга, скрывающегося в мутной воде. И если бы я получил возможность довести это расследование до конца, скандал разразился бы грандиозный. Именно поэтому Кремль и сделал все возможное, чтобы остановить меня.

Путин в свое время пугал меня, что, дескать, дочь Ковалева была вынуждена уйти из института, поскольку ее там просто затравили. В моей ситуации все получилось по-другому. И преподаватели, и ректор института, где училась моя дочь, а самое главное — ее студенческая группа — в эти тяжелые минуты ее очень поддержали. Один случай, похожий на анекдот, рассказали моей жене. В каком-то из московских институтов обнаружилась студентка с фамилией Скуратова. Назвав себя моей родственницей и пользуясь тем, что все ей сразу начали сочувствовать и помогать, она за короткий срок ухитрилась решить практически все свои проблемы. Значит, люди понимали мою ситуацию, имя мое не стало синонимом позора.

И еще несколько слов о моей семье. Дочь Саша не так давно вышла замуж. Расписываясь, она решила не брать, как это принято в нашей стране, фамилию мужа, а оставила свою девичью — Скуратова. Выбор этот она сделала сознательно, судя по всему, полагая, что такой фамилией можно гордиться.

* * *

Меня нередко упрекают, с одной стороны, в том, что я не воспользовался сложившейся ситуацией, не использовал свой политический шанс, а с другой — обвиняют в политиканстве. С этими упреками я не согласен. Если бы я действовал как политик, то сразу же передал бы все имеющиеся у меня материалы левой оппозиции, с тем чтобы их использовали для готовящегося в те дни президентского импичмента. Развязывания кровопролитной войны в Чечне, развала СССР и прочих обвинений, подготовленных ельцинской оппозицией для запуска процедуры его смещения с поста президента, явно не хватало для «полноценного» импичмента (так позднее и получилось: импичмент не прошел). Ведь все эти ельцинские ошибки были не более чем ошибками политическими. Их мог совершить любой наделенный соответствующей властью человек.

Именно коррупция, выявленная в ходе расследования дела «Мабетекса», могла стать реальным основанием для смещения Ельцина. Не один раз «подъезжали» ко мне оппозиционеры с просьбой передать имеющиеся у меня факты и подтверждающие их документы, но я всякий раз отказывался. Совесть подсказывала, что опускаться до банальной мести я не должен ни при каких обстоятельствах уже вовсю колотившей меня в те дни судьбы. Вина Ельцина еще не была доказана, и такой поступок мог запятнать меня на всю оставшуюся жизнь. Поэтому я продолжал вести свою борьбу исключительно правовыми методами.

В своей борьбе я оказался один на один со всей государственной машиной, способной с легкостью прокатиться по человеку, как каток для укладки асфальта: она могла унизить и дискредитировать, лишить интересной работы и высокого поста… Но я не могу сказать, что потерпел в борьбе с «системой» поражение. Скорее наоборот.

Я глубоко убежден, что именно возбуждение и ход расследования дела «Мабетекса» послужили причиной преждевременного ухода Ельцина в бесславную отставку.

Уже стали известными сомнительные дела Ельцина и Татьяны Дьяченко, использование членами президентской семьи оплачиваемых Паколли кредитных карт, счет Леонида Дьяченко. На Западе поднялась волна возмущения: газеты заполнились негативными статьями о «кремлевской семье», о поразившей всю страну тотальной коррупции, а обложки журналов запестрели фотографиями «Царя Бориса» с искаженным гримасами лицом, пугающим детей и женщин.

Миллионы россиян, глядя на своего прежнего кумира, через несколько лет его «правления» испытывали лишь горькое чувство стыда за его полупьяные выходки как у нас в стране, так и за рубежом (вот уж кто действительно дискредитировал себя!).

Трон под Ельциным угрожающе зашатался, и единственное, что ему оставалось, чтобы выйти из сложившейся ситуации более-менее без потерь, сохранив, как говорят японцы, свое лицо, — это уйти в отставку намного раньше обозначенного законом срока.

К чести престарелого президента он понял это вовремя и, скрепя сердце, сделал рокировку с Путиным. Считаю, это и есть самая большая заслуга следствия по делу «Мабетекса», главный его положительный результат и успех.

О том, что именно дело «Мабетекса» послужило толчком к столь радикальным переменам на политической карте России, свидетельствует один, но очень убедительный факт: текст первого указа нового президента.

Уходя с поста президента, Ельцин уже был в курсе дел «друга Коля», бывшего германского канцлера, обвиненного в преступлении, на которое у нас в России не обратили бы никакого внимания. Ведь подозревали даже не лично самого Коля, а то, что возглавляемая им партия ХДС/ХСС незаконно финансируется со стороны. Несмотря на все колоссальные заслуги Коля перед своей страной, прокуратура Германии провела всестороннее и полномасштабное расследование. И Гельмут Коль — герой, объединитель двух Германий, человек, пользовавшийся у немцев непререкаемым авторитетом, — лишился всех занимаемых им высоких постов: факт, говорящий о том, насколько объективны и высоки в Германии требования закона, единые как для канцлера, так и для простого гражданина.

Знал он и о судах над президентами, которые прошли и в других странах — в Южной Корее, на Филиппинах, в Мексике, Югославии… И везде закон ставил вопрос об ответственности главы государства за совершенные им ранее дела. Поэтому, судя по всему, главным условием своего ухода с поста президента Ельцин поставил гарантии собственной безопасности. И гарантии такие были ему даны, как мы уже отмечали, поистине беспрецедентные.

Удавка для Туровера

В самом начале этой книги я уже рассказывал о работнике «Banko del Gottardo» Филиппе Туровере, с уникального архива которого, собственно, и началось дело «Мабетекса».

К середине 1998 года «горячих» папок у Туровера накопилось уже больше пятидесяти. Собранные документы он передал в Генпрокуратуру. Какие-то дела (включая дело «Мабетекса») еще при мне стала расследовать Генпрокуратура. Часть дел была отправлена в ФСБ и в прокурорский общий надзор для проверки. Но, судя по всему, ничего из этого сегодня «не работает»: нет на слуху ни одного из тех дел, которые затрагивали материалы из архива Туровера. Все они после моего ухода были закрыты, а сам знаменитый архив положен под сукно.

Туровер в России оставался довольно длительное время. Мы регулярно поддерживали с ним контакт, перезванивались. Через него обеспечивалась стабильная связь с госпожой Карлой дель Понте. Как я потом понял, все переговоры Туровера со мной прослушивались ФСБ. Делалось это для того, чтобы найти зацепку, которая его как основного свидетеля по делу «Мабетекса» могла бы дискредитировать. То есть обесценить его показания. Понял я это, прочитав несколько статей из принадлежащей Березовскому «Новой газеты» и некоторых других, из которых сразу становилось ясно, что телефон его прослушивался. Сделать это могли только спецслужбы…

* * *

Есть прописная правовая истина: для следствия личность человека важна, но, к сожалению или к счастью, лишь до определенного момента. Главное все же — являются ли достоверными те показания, которые он давал.

А показания Туровера были достоверными. Информацию он всегда давал с готовностью, делал это под присягой, был предупрежден об ответственности за дачу ложных показаний. Но главное даже не это: на 90 % его показания подтвердились другими материалами уголовного дела. В этом смысле он был свидетелем просто неоценимым.

Ходили слухи, что Туровер якобы документы свои сфабриковал. Увы, сделать это он не мог, поскольку их достоверность подтверждена. Туровер снимал с интересующих его документов копии, но оригиналы-то оставались в банке… Более того, помимо копий или подлинников счетов есть еще и показания служащих банка. То есть существует целая система доказательств, совокупность фактов. Специалист это понимает сразу.

Наряду с уже перечислявшимися мною многими положительными чертами Филиппа Туровера был целый ряд моментов личностного плана, которые меня сильно настораживали. Например, он не всегда был обязательным: наобещает, а потом не сделает. Не всегда был искренен — мог поиграть с человеком. Конечно, идеально для следствия было бы, как у нас в прокуратуре шутят, будь он «коммунистом с дореволюционным стажем», твердым «искровцем» и так далее, то есть человеком с безупречной биографией. Но Филипп Туровер такой, какой есть: со всеми своими положительными и отрицательными чертами. Для следствия это особого значения не имело. Главным было то, что его показания оказались достоверными.

* * *

В Москве Туровер снимал квартиру, не шиковал, жил без излишеств. Никогда не рассказывал мне, что является источником его доходов в России. А жил он здесь почти постоянно, выезжая в Швейцарию время от времени на несколько дней. Наверняка какой-то бизнес он в Москве имел, но я об этом у него не спрашивал; возможно, он консультировал какие-то фирмы.

Встречались мы несколько десятков раз, однажды даже отмечали на Истре его день рождения. У него в России остались друзья.

* * *

Не могу исключить, что Туровер в конечном итоге был частью какой-то очень хитроумной комбинации западных спецслужб по дискредитации нашей страны, что он действовал по чьему-то указанию. Но факты-то, которые он нам предоставил, подтвердились! Данные-то оказались правдивыми! И то, что деятельность кремлевской верхушки носила преступный характер. Что коррупция в нашей стране зашкалила дальше некуда. Так уж случилось, что иностранец предоставил нам объективную информацию о разложении нашего общества, и мне нужно было вычищать эту грязь из родного дома — России. Пришло время… Дело даже не в том, что мы разделись перед всем миром, что нас показали как самое коррумпированное государство, а в том, что мы мало что сделали для улучшения сложившейся в стране ситуации. Было ясно — такого шила в мешке не утаить. Правильнее было бы признать ошибки, а затем принять эффективные меры по исправлению ситуации. Но в России вновь стали прятать по углам грязное белье, а тех людей, которые попытались разобраться в ситуации — Туровера, Катышева, меня, многих других, — начали компрометировать.

Не хочу защищать Туровера. Но в действиях по отношению к нему закон, как говорится, даже «не ночует». В деятельности прокуратуры сегодня чрезвычайно сильно возросла политическая составляющая, политическая целесообразность. Что же касается поведения ФСБ, то действия ее настолько политизированы, что закон в этой организации отодвинут даже не на второй, а на очень далекий план. Надо — возбудят уголовное дело, надо — проведут оперативные мероприятия, надо — отдадут собранные материалы в прокуратуру, не надо — спрячут их на долгие годы под сукно, так сказать, «до лучшего момента».

Начались атаки на Туровера. Чего только ему не приписывали, чтобы дискредитировать мои с ним отношения! 1/1 то, что я назначил его своим советником, что он разъезжал по городу в машине с мигалками, что имел свободный вход в прокуратуру… Единственной правдой из всего этого было то, что время от времени мы действительно приглашали Туровера проконсультировать нас по его уникальному архиву. Время нас поджимало, а кто как не он знал каждую страничку годами собираемого им досье? Кто как не он мог объяснить нам все хитросплетения запутаннейших перемещений криминальных российских денег в западные банки, участником многих из которых был он сам? У Туровера сложились прекрасные отношения с сотрудниками международного отдела Генпрокуратуры, которым было важно, что их консультирует человек, достаточно грамотно разбирающийся в мировой экономике. Но никакого официального статуса у него никогда не было.

Как правило, в газетах писали такие вещи, которые документально доказать или опровергнуть было практически невозможно. В общем, лили на него и на меня всю грязь. Это была настоящая спецоперация по дискредитации свидетеля.

Кремль продолжал проводить свою испытанную тактику — оставить вокруг меня выжженное поле, сделать так, чтобы я остался один, без друзей и поддержки. Близких мне людей запугивали, компрометировали: целый залп компромата был выпущен по директору нашего дома отдыха на Истре Владимиру Метелкину; запугивали и Александра Соломаткина — еще одного близкого мне человека.

Продолжались атаки и на Туровера. Чем дальше, тем больше они становились неприкрыто грубыми и беспардонными. Цель у спецслужб была одна — дискредитировать не только меня, но и нашего главного свидетеля. Стратегию выбрали следующую: если человек замешан в коррупции сам, он не может быть свидетелем в деле о коррупции. Вначале Туровера обвинили в том, что он не рассчитался с хозяйкой за квартиру, которую снимал в Москве, за телефонные переговоры. Затем появились заявления двух девиц, которые обвинили швейцарца едва ли не во всех смертных грехах. По этому поводу в интервью «Московскому комсомольцу» сам Туровер рассказывал следующее:

«В России начала раскручиваться кампания, направленная на мою дискредитацию. Две дамы написали в конце июня по заявлению. В одном утверждалось, что я украл золотые часы, в другом — взял без отдачи две тысячи долларов для Генерального прокурора.

Письма «обманутых» поступили в МВД 29 июля. А уже 30-го в газете «Новые известия», принадлежащей Березовскому, вышла статья, в которой я обвинялся черт знает в чем: в мошенничестве аферах, связях с иностранными разведками».

Я отлично помню эту и еще одну статью, опубликованные в «Новых известиях». Больше всего меня поразило в этих публикациях то, что писались они на базе материалов оперативно-розыскной работы. Там были указаны номера телефонов Туровера, имена людей, которые с ним контактировали, описывались такие детали узнать о которых возможно только в результате регулярной слежки Из всего этого я мог сделать лишь один вывод: спецслужбы которые следили за Туровером, «слили» имевшуюся у них информацию в газеты, в частности подконтрольные Березовскому. Но ко мне он никогда с сомнительными просьбами не обращался да я бы и отказал ему, и он это знал. Грязи на Туровера вылито было много. Но наговорить можно что угодно: поди докажи правда это или ложь? Грош цена таким показаниям, которые доказать-то невозможно. Суд никогда не вынесет приговор, опираясь на подобные показания. Но в качестве повода для яростных нападок на Туровера их было достаточно.

* * *

Никаких других материалов, кроме сомнительного заявления «пострадавших» женщин, в деле Туровера не оказалось. Тем не менее делу сразу же был дан ход. Как выяснилось, указание такое пришло из Мосгорпрокуратуры, которая в свою очередь выполняла распоряжение Генпрокуратуры. «Безумная ложь, неприличная грязь на уровне городской канализации», — так охарактеризовал обвинения в свой адрес сам Туровер.

Действия спецслужб, в особенности публикация статей, выливших на него со страниц контролируемых Березовским «семейных» газет целый ушат отборной грязи, сыграли свою роль: почувствовав, что петля спецслужб стала затягиваться все туже, Туровер благоразумно поспешил уехать в Швейцарию.

Сразу же после этого Генпрокуратурой России Туровер был объявлен в международный розыск.

* * *

В настоящее время Филипп Туровер постоянно живет в Швейцарии и в Россию больше не приезжает. Дело его потихоньку «завяло», но достаточно долгое время находилось у Кремля «под контролем». В частности, когда обострилась ситуация в связи с арестом Бородина, о Туровере вновь «вспомнили» и снова объявили его в розыск.

Все эти события, судя по всему, сильно сказались на нервах Туровера. Очень неприятным известием для меня стало то, что Филипп подал иск на Карлу дель Понте в Федеральный суд Швейцарии. Туровер потребовал взыскать с бывшего Генпрокурора Швейцарии 8 миллионов франков (примерно 4,7 миллиона долларов) в качестве компенсации за нанесенный ему ущерб.

Туровер обвинил госпожу дель Понте в том, что она сообщила о расследовании и о его свидетельских показаниях итальянским журналистам Карло Бонини и Джузеппе Д'Аванцо. 25 августа 1999 года в итальянской газете «Corriere della Sera» была опубликована их статья, в которой подробно рассказывалось о злоупотреблениях в Кремле. По мнению Туровера, рассказав о его роли в деле, Карла дель Понте «тем самым поставила под угрозу его жизнь».

Как написал в иске Туровер, «вследствие смертельной опасности мне пришлось срочно покинуть Москву. С тех пор у меня не было ни минуты покоя, моя жизнь и бизнес разрушены». Иск был принят к производству. Но к чести Генеральной прокуратуры Швейцарии, проведя проверку и не найдя никаких документальных подтверждений слов Туровера, она отказалась дать ход его жалобе о нарушении служебной тайны.

Тем не менее заявление Филиппа об угрозе его жизни было принято во внимание. Несмотря на то что в Швейцарии нет закона по обеспечению защиты информаторов, власти обязались обеспечить Филиппу Туроверу полную безопасность, а в случае необходимости и охрану.

Секретные переговоры

Где-то во второй половине лета 1999 года мне позвонил один из моих знакомых и сказал, что со мной хотел бы встретиться человек из окружения Березовского, некий Фархад Тимурович Ахмедов.

Подумав, я согласился, и вскоре наша встреча состоялась. Честно говоря, я предполагал, что выступать он будет с проельцинских, «просемейных» позиций. Однако, к моему удивлению, я ошибался. В общении с Ахмедовым меня поразило, что, несмотря на близость к Березовскому, он искренне мне сочувствовал (может быть, только на словах, не знаю) и резко осуждал поднявшуюся вокруг меня шумиху. Что бы я ни думал и ни говорил о Березовском, но позиция по крайней мере одного из представителей его близкого окружения была далеко не однозначной и совсем не «просемейной». Это было интересно.

Самое же интересное ждало меня впереди: Фархад Тимурович не скрывал, что встречается со мной по просьбе Бориса Абрамовича и что было бы неплохо, если бы я сам увиделся с Березовским и обсудил с ним создавшуюся ситуацию.

— Борис Абрамович умный человек, — сказал Фархад. — Может быть, он вам что-нибудь подскажет.

Предложение было необычным. После некоторого раздумья я согласился.

Встречу в долгий ящик решили не откладывать.

— Приезжайте ко мне домой, я живу за городом. Там вы Бориса Абрамовича и увидите, — сказал мне посланник Березовского напоследок.

Дом Фархада Ахмедова оказался просторным и красивым особняком, спрятавшимся среди деревьев на огромном изумительном по красоте участке. Когда я приехал, Березовский меня уже ждал.

Отношения с российским олигархом № 1 у меня всегда были достаточно натянутыми: неприятностей я к тому времени ему доставил, наверное, больше всех остальных вместе взятых — возбудил дело по «Аэрофлоту», хотел арестовать, да и вообще никогда не скрывал к нему своей откровенной антипатии. Тем не менее встреча наша с ним, во всяком случае со стороны, выглядела вполне доброжелательной: мы обменялись рукопожатием, сели в уютные кресла, перебросились какими-то ничего не значащими любезностями.

Конечно, это была игра — и с его стороны, и с моей. Друзьями мы не могли быть априори, но какой-то элемент интереса, уважения явно присутствовал. Ведь противника тоже надо уважать. Я чувствовал в нем сильного противника, он — тоже. Поэтому разговор у нас состоялся весьма интересный.

Первая встреча (а всего их состоялось три) стала для нас обоих чем-то вроде разведки. В принципе мы оба понимали, какой колоссальный урон наносит противостояние «Скуратов — Кремль» и «семье», и Ельцину, и мне самому, не говоря уже про подорванный престиж государства и полупарализованную Генеральную прокуратуру. Березовский считал, что жесткие методы, предпринятые против меня Кремлем, — не лучший из вариантов. Он был уверен, что со мной необходимо договариваться. Это и была та конструктивная часть нашего диалога, которую он и собирался со мной обсуждать.

Была у Бориса Абрамовича, конечно, мысль заработать на мне кое-какие дивиденды и для себя самого. Как человек умный и с точки зрения интеллекта в «семье» наиболее подготовленный, он хотел показать, что именно ему удалось «разрегулировать» проблему Скуратова. Тем самым он в очередной раз мог подчеркнуть и подтвердить свою значимость и незаменимость и еще больше укрепить свой авторитет как в «семье», так и в обществе в целом.

Был особый интерес к этой встрече, конечно же, и у меня. Состоял он в том, что мне хотелось, во-первых, поглубже понять позицию «семьи», а во-вторых, завязав с ней новый контакт, дать возможность и ее членам получше узнать о моей позиции. Идя на встречу с Борисом Абрамовичем, я не отказывался от своих принципов, но понимал значимость «семьи», и мне было важно, чтобы и она поняла логику моих действий.

Уже на той, первой нашей встрече Березовский достаточно четко дал мне понять, что о моем возвращении на пост Генерального прокурора и речи быть не может. Что ни при каком раскладе сил «семья» этого просто не допустит. Как я понял, слушая Березовского, в этом и состояла его главная задача: чтобы я публично отказался от своей борьбы и просил Совет Федерации снять меня с поста Генерального прокурора.

Такая постановка вопроса меня нисколько не удивила и, честно говоря, особо не расстроила. Как это ни печально признавать, но и без Березовского к тому моменту было ясно, что так, судя по всему, оно и будет. Да и не это меня в тот момент волновало.

Я отчетливо понимал, что чем больше времени проходит с момента моего отстранения, тем меньше у меня реальных шансов вернуть все на круги своя. Слишком уж многие интересы — олигархических и чиновничьих кругов, «семьи» — я затронул своими расследованиями.

Меня теперь больше всего беспокоил не тот высокий пост, который я занимал три с лишним года, а моя репутация. В любом случае я от дальнейшей борьбы отказываться не собирался. Отступить, показать свою слабость, а в чьих-то глазах и трусость, для меня было совершенно неприемлемо. Но к определенному компромиссу я был готов, если бы противоположная сторона принесла мне публичные извинения.

Поэтому я вполне откровенно сказал Борису Абрамовичу, что возвращение в кабинет Генпрокурора для меня актуальной задачей давно уже не является. Основное для меня сегодня — чтобы «семья» поняла, что так обходиться с людьми и со мною в частности нельзя. А самое главное — то, чтобы «семья» сказала правду: что весь этот кассетный скандал от начала и до конца был сфабрикован и преследовал одну цель — убрать меня с поста Генерального прокурора.

— Я понимаю, что признаться в этом напрямую будет трудно, но существуют определенные формы, которые позволяют это сделать завуалированно, сохранив свое лицо, — сказал я в заключение нашей встречи.

На этом, собственно, разговор с Березовским закончился. Мы договорились, что следующая наша встреча состоится там же, в доме Ахмедова, обусловили дату и время. Березовский вышел проводить меня к машине. Круглая, как блюдце, луна тускло освещала ухоженные дорожки, убегавшие к теряющемуся вдали перелеску. В лицо пахнул прохладный ветерок, принеся запах свеже-скошенной травы и полевых цветов. Мы еще раз пожали друг другу руки. Я разбудил прикорнувшего в машине шофера, ворота плавно открылись и мы уехали. Часы показывали далеко за полночь.

По поводу Березовского я особых иллюзий не имел. Но что бы ни говорили о нем, это был достойный противник, человек, преследующий определенные принципы и готовый многим жертвовать ради их осуществления. Если возможно такое сравнение, то Березовский — это кошка, которая гуляет сама по себе, личность очень независимая и трудно поддающаяся чьему бы то ни было воздействию. Еще раз я убедился в этом, когда в беседе мы вскользь затронули какие-то аспекты нашей политической жизни, в частности тех, кто эту политику проводит. Несмотря на то, что в «семье» Березовский занимал одно из самых «почетных» мест, отношение у него к некоторым ее представителям было более чем критическое. Во всяком случае, те гонения, которым Путин подверг сегодня своего, можно сказать, бывшего соратника, имеют под собой не только какую-то криминальную подоплеку, но, судя по всему, и личную. Еще даже не предполагая в Путине будущего президента, я почему-то подумал, что в будущем у Березовского с ним наверняка будут большие проблемы: уж больно невысокого мнения Борис Абрамович был тогда о Путине. Как, впрочем, и о Ельцине. Нестандартный ум Березовского подтвердила и внезапно произнесенная им фраза:

— Юрий Ильич, благодаря этому скандалу вы имеете прекрасный шанс продолжить политическую карьеру. Я готов поддержать вашу кандидатуру, если вы примете решение участвовать в каких-нибудь региональных выборах.

Как ни цинично на тот момент прозвучала в устах Березовского эта фраза, сказана она была так искренне, что я готов был поверить: согласись я начать свою политическую карьеру, одним из тех, кто станет меня поддерживать, будет Березовский.

Еще несколько интересных моментов нашего с Березовским общения.

Зная Березовского как очень тонкого и хитрого политика, я предполагал, что из встреч со мной он попытается для себя получить и личную выгоду. Даже будучи отстраненным от работы, я тем не менее оставался в курсе всех событий и большинства дел, которые вела Генпрокуратура. В том числе это было дело «Андава — Аэрофлот», одним из главных фигурантов по которому проходил сам Березовский. К моему удивлению, ни разу мой собеседник эту наверняка волнующую его тему не затронул. Разговор шел только о политических аспектах той ситуации, которая сложилась вокруг меня. Сознаюсь, несмотря на всю неприязнь, это заставило меня уважать Бориса Абрамовича.

Каюсь, в какой-то момент я не удержался и в лоб спросил моего визави, не знает ли он, кто автор пресловутой пленки. В свойственной ему манере — глотая слова и скороговоркой — Березовский категорически отмежевался от своей причастности к созданию видеокассеты и распространению ее в СМИ. Ушел он и от ответа, кто тогда, по его мнению, стоял у истоков этого скандала. Я оставил это на его совести, поскольку уже тогда у меня была совсем другая информация. Но спорить с ним я, естественно, не стал.

Беседовать с Березовским мне было интересно. Я чувствовал в нем очень опытного, ловкого и умелого «переговорщика». Конечно, ему и стоящей за его спиной «семье» было интересно узнать о тех шагах, которые я собираюсь в связи со скандалом предпринимать в дальнейшем. Какую-то школу политических переговоров имел и я. Поэтому одной из моих задач было сказать о своих планах собеседнику как можно меньше, но постараться узнать от него как можно больше интересующей меня информации — истина, известная всем, кто в такой ситуации находился.

И я ее получил, причем достаточно неожиданную. Разговорившись с одним из гостей Фархада Тимуровича, входивших в окружение Березовского, я вдруг узнал, почему Генпрокуратура не сумела в первый раз возбудить дело по «Андаве» — «Аэрофлоту». Оказывается, здесь подсуетился все тот же Хапсироков.

Встретил я в особняке Ахмедова и некоего Воронина. Он возглавлял какое-то правозащитное движение, члены которого регулярно в мою бытность Генпрокурором пикетировали здание на Большой Дмитровке. Причем после окончания каждого пикета всем участникам, как зарплату, выдавали деньги, и затем, свернув плакаты, демонстранты расходились. Увидев Воронина вместе с Березовским, я сразу понял, чьи деньги могли тогда пойти на оплату этих пикетов.

Еще несколько личных впечатлений. Несмотря на ум, эрудицию и необычайную информированность Березовского, в беседе с ним, как, впрочем, и с другим известным олигархом Гусинским, меня коробили то и дело проскальзывающие у них цинизм и прагматичность. Когда я говорил при них «жалко», «неприлично», они отбрасывали от себя эти понятия сразу же. Честно говоря, это было что-то новое. Все мы знаем еще из книг наших классиков, что российский человек во все века глубоко воспринимал доброе, светлое, всегда был готов к прощению и самокопанию, по делу и без мучился угрызениями совести. И вот пришла новая генерация политиков или полуполитиков, которая такие вещи просто игнорировала. Я рассматривал Березовского и Гусинского в свете этих перемен, как наше настоящее и будущее, и, честное слово, становилось как-то не по себе. Что станет с Россией, если ею станут управлять люди без морали, душевности и столь присущей нам сентиментальности? По моему мнению, люди такого склада, как Березовский — холодные, расчетливые политики, — не могут иметь друзей. Но вот парадокс. Тот же Фархад Тимурович явно был его другом, очень его уважающим и преданным. И судя по всему, Березовский отвечал ему тем же. Кстати, именно в поместье у этого Фархада Березовский и катался зимой 1999 года на снегоходе, упал и повредил позвоночник, после чего его срочно вывезли за границу для операции и лечения.

* * *

Самое интересное произошло при следующей нашей встрече. Состоялась она дней через десять после первой. Как и в прошлый раз приехал я в 9–10 вечера, а возвращался глубокой ночью. Березовский — сова, спит по 4–5 часов в сутки. Два мобильных телефона звонили постоянно. Даже по тем отрывочным фразам из его разговоров было видно, что человек он действительно активно работающий и «разруливающий» многие сложные ситуации.

На этот раз Борис Абрамович не стал тянуть время, а едва ли не сразу после того, как мы разместились в креслах, спросил:

— Юрий Ильич, как вы смотрите на предложение назначить вас представителем Российской Федерации по координации деятельности правоохранительных органов России с коллегами из-за рубежа? Причем на пост этот вы будете утверждаться специальным указом президента. Естественно, дело против вас будет сразу прекращено, кассета дезавуирована. Единственное условие, которое вам нужно будет соблюсти, — это самому добровольно и в самое ближайшее время уйти с поста Генерального прокурора.

Вот это было действительно неожиданно. Тем более что, как пояснил Березовский, пост этот создавался непосредственно под меня. Всего за несколько месяцев до этого Путин предлагал мне приблизительно такой же вариант: освободить пост Генпрокурора и отправиться в почетную ссылку послом в Финляндию или какую-нибудь другую страну. Тогда я отказался. Но это предложение было намного заманчивее. У меня был высокий авторитет среди зарубежных коллег как в Европе, так и в США. К тому же, как я понимал, согласись я на него, меня ждала интересная работа по моей непосредственной специальности.

Березовский пытливо смотрел на меня и ждал.

— Борис Абрамович, как вы понимаете, вопрос этот очень ответственный и непростой. Я хотел бы подумать.

Березовский понимающе кивнул, мы обусловились встретиться здесь же еще раз через неделю, я откланялся и уехал.

Вернувшись домой, я стал думать. Во-первых, надо было понять, насколько реальным было это предложение: не обманет ли Ельцин, как это уже было с назначением вместо меня на пост Генпрокурора Пономарева? Не блеф ли это со стороны «семьи» и ельцинской администрации? Но по разным источникам все сходилось к тому, что предложение это было не фантазией Березовского, а решением, согласованным на самом высоком уровне. Да, судя по всему, идея провести со мною встречу была во многом собственной инициативой Березовского. Но поскольку тема эта затрагивала интересы едва ли не всей «семьи», о ходе переговоров, естественно, Березовский информировал окружение Ельцина, согласовывал с «семьей» все основные пункты беседы. Поэтому я пришел к выводу, что подвоха здесь для меня не ожидается.

Думал я почти неделю и все же решил отказаться. Конечно, я понимал, что, принимая это предложение, я решаю многие свои проблемы: гонения на меня прекращаются, «семья» моим назначением косвенно признает свою неправоту, а я продолжаю заниматься любимым делом. Но в то же самое время я также отчетливо понимал, в каком дурацком положении окажусь перед всеми, кто долгие месяцы работал со мной и верил мне. Еще вчера я утверждал, какая власть коррумпированная, доказывал это в своих многочисленных интервью, а сегодня, как брошенную кость, принял от этой власти должность. Принял из рук человека, который так себя вел по отношению ко мне! После этого я как личность был бы раздавлен и опозорен.

Встретившись через неделю с Березовским, я сказал ему, что предложение это я принять не могу, поскольку оно противоречит моим принципам. «Кроме того, — добавил я, — есть позиция Совета Федерации, а я с большим уважением отношусь к этому органу».

Решение это для Бориса Абрамовича оказалось большой неожиданностью. Видно было, что он рассчитывал на мое согласие и где-то даже был уверен в том, что уж от такого лакомого куска я отказаться не смогу.

Глава 9. ДВА ВЗГЛЯДА НА ДЕЛО «МАБЕТЕКСА»

Следственная тактика и следователи

Когда дело «Мабетекса» поручили вести Георгию Чуглазову, расследование пошло по достаточно упрощенному, но очень надежному пути.

Мы взяли за основу факт получения взятки. Ведь в чем суть взятки? В подкупе чиновника. Ты ему даешь деньги, а он совершает какие-то действия в твою пользу. Они могут быть законными — тогда это только взятка, и незаконными — тогда дело осложняется еще и превышением полномочий либо злоупотребление ими.

Определяя тактику расследования, мы с Чуглазовым решили исходить из элементарной логики. То, что подряды даны именно «Мабетексу» — это факт. Работниками Управления делами Президента за это получены деньги — это тоже факт. Фактом является и то, что деньги эти нашим чиновникам проплачивал ни кто иной, как Паколли, получивший от них без тендера исключительно выгодные подряды на реконструкцию Кремля и Счетной палаты. Объективной реальностью было и то, что одним из тех, на кого в Швейцарии открыли многомиллионный счет, был сам Бородин. По данным Генеральной прокуратуры Швейцарии, «Мабетекс» потратил для «поощрения» российских коллег примерно 15 миллионов швейцарских франков — это около 5 миллионов долларов США. «Мерката Трейдинг», как я уже писал, раскошелилась на значительно большую сумму — порядка 60 миллионов долларов. Из них 25 миллионов перечислены на счета, контролируемые Бородиным.

Говоря юридическим языком, были все основания полагать, что это была взятка и что состав преступления налицо. Для взятки совсем не обязательно, чтобы Бородин или кто-то еще из его команды злоупотреблял своим служебным положением. Хотя элемент злоупотребления присутствует и здесь — не проводилось никакого тендера. Но даже если бы все было обставлено как надо: состоялся бы тендер и «Мабетекс» оказался бы самой лучшей в мире фирмой-подрядчиком, но при этом, отдавая подряд этому «идеальному» «Мабетексу», кремлевские работники получили бы от него «в благодарность» какие-то деньги, по российским законам эти деньги являлись бы взяткой в чистом виде.

Почему Паколли давал работникам Управления делами Президента взятку? Ответ чрезвычайно прост: если бы на реставрации Кремля не предполагалось заработать кругленькую сумму, не было бы резона и тратиться.

Прост был и механизм заработка. Как правило, Паколли заключал договор на реставрацию объекта, согласно которому оплата шла по количеству квадратных метров реставрируемой площади. К сожалению, практика составления подробных смет на проведение строительных и реставрационных работ канула в прошлое с советской властью. Тогда украсть было намного сложнее, хотя тоже ухитрялись за счет раздутых смет, «левой» экономии и так далее. А в новой системе воровать было предельно просто: сметы нет, заказчик и подрядчик договариваются о стоимости одного квадратного метра работы, а реально в этот метр денег вкладывается, как вы понимаете, раза в полтора-два меньше.

Но Паколли и этого было мало. Ведь «Мабетекс» в чистом виде строительной фирмой никогда не был и своих строительных бригад практически не имел. В основном эта компания занималась интерьерами, покупкой мебели и так далее. Факт этот, кстати, также навевает раздумья по поводу правильности выбора именно «Мабетекса» для кремлевских строительно-реставрационных работ.

Но вернемся к Паколли. Заключив основной договор подряда, он сразу же заключал договоры субподряда, нанимая на стороне бригады непосредственно для проведения работ. Им, субподрядчикам, он выплачивал в лучшем случае половину суммы, оговоренной в основном подряде. Другими словами, ничего не делая, он, как и в случае с «квадратными метрами», клал себе в карман огромные суммы. Самое интересное, что субподрядчиками в основном выступали… российские фирмы и российские же рабочие.

А вот теперь скажите, бескорыстно ли действовали руководители Управления делами Президента, заключая с Паколли огромной стоимости контракт на реконструкцию Кремля и Счетной палаты, если всю эту работу в конечном итоге могли сделать российские фирмы, причем намного дешевле?

Главное, что тут трудно придраться к чему-либо с точки зрения закона. Поэтому и взятки выплачивались не зря. Во-первых, платили за сам факт получения подряда. Во-вторых, за превышение стоимости реставрационных работ, причем последнее доказать особенно трудно.

Это мы с Чуглазовым прекрасно понимали и потому решили не воспринимать кремлевские подряды сквозь призму того, что объемы работы были завышены и за счет этого украдены деньги. Делать это было бесполезно хотя бы потому, что замерять объем выполненных в Кремле работ, тем более индивидуальных, где присутствует сложная лепка, золочение — дело очень непростое. Стандартные расценки здесь применять сложно — слишком уж уникален объект. Было понятно, что затраты могут быть объяснены как угодно: один эксперт сказал бы, что данная работа стоит много, другой — что мало, один квадратный метр работ где-то мог «тянуть» на сто долларов, а где-то и на тысячу…

Именно поэтому мы с Чуглазовым отказались от тупикового пути назначения строительных экспертиз и стали исходить только из факта реально проплаченных взяток. Этот подход, как мы потом поняли, оказался единственно правильным, его финальным аккордом стало бы предъявление обвинения всем замешанным в махинации.

В иное, совершенно бесперспективное направление повернул следствие заменивший Чуглазова Тамаев. Занимаясь кремлевскими подрядами «Мабетекса», он стал заказывать многочисленные проверки и экспертизы проделанных в Кремле работ и сразу же увяз в них. Он настолько запутал расследование, что его итоговый вывод о том, что никто и ничего там не украл, удивил лишь самых дотошных и внимательных. Благодаря стараниям Тамаева расследование постепенно зашло в тупик и фактически развалилось.

А вскоре появился и вполне прогнозируемый результат проверки «кремлевских дел» работниками Счетной палаты. Вердикт их был незамысловат: «Сотрудники Счетной палаты не нашли злоупотреблений в ходе реконструкции Кремля». Но что могла определить Счетная палата? Каковы объемы выполненных работ и соответствовали ли они произведенным затратам из федерального бюджета. Поэтому её сотрудники и проверяли только обоснованность и целесообразность расходования бюджетных средств. Однако финансирование реконструкции Кремля осуществлялось по четырем каналам — это были бюджетные деньги, иностранные кредиты, нефть и векселя, выпущенные Управлением делами Президента. Поскольку Счетная палата не учитывала остальных каналов финансирования, уже изначально их проверка никак не могла считаться объективной.

Позиция Тамаева была просто смешной: во-первых, он утверждал, что Бородин, якобы, вообще обнаруженным в Швейцарии счетом не пользовался (но для закона-то это и не важно!); во-вторых, что нельзя достоверно установить, сам он открывал этот счет или нет, поскольку подпись Бородина точно идентифицировать невозможно. Но это все — детский лепет.

Общеизвестно, что имеется несколько обязательных условий для того, чтобы открыть счет в швейцарском банке: необходимо в банке присутствовать лично, предоставить оригинал или копию паспорта, а также расписаться в документах. При отсутствии любого из этих трех составляющих счет в Швейцарии открыть невозможно. Можно было опросить служащих банка, и они рассказали бы, видели они Бородина в банке или нет. Узнать, какой там существует порядок открытия счетов, а затем в присутствии швейцарского прокурора спросить: «А что, вы этот порядок в данном случае нарушили?». Уверен, что после этого сотрудники банка всю правду выложили бы как на духу.

По имеющимся у меня данным, следствие задавало свидетелям вопросы на эту тему. Показания их были разные, противоречивые… Тем не менее, следователи ничего не сделали, чтобы устранить, снять эти противоречия, столь важные для дела.

Следствие показало, что решение о предоставлении «Мабетексу» подрядов на работы в Кремле принимал Бородин, опосредованно — Ельцин. У Фенини, как я уже отмечал, в записной книжке была обнаружена пометка: «Решать вопросы с подрядами с Бородиным, Ельциным и Черномырдиным». Туровер поведал нам, что еще в Швейцарии Фенини рассказывал ему о «скромном подарке» в благодарность за кремлевские подряды — роскошной броши с бриллиантами и некоторых других «вещицах», которые Бородину от имени Паколли вручили в Москве. Фенини вначале подтвердил этот разговор, но позднее от своих показаний отказался. Тем не менее во время обыска на старой квартире Бородина, которую тот оставил своей дочери Силецкой, эти драгоценности были найдены, факт их изъятия зафиксирован в протоколе и протокол приобщен к делу. Кстати, позднее драгоценности Силецкой вернули, но это уже другой разговор.

Все! Если есть взятка, то не надо никаких замеров, экспертиз Счетной палаты и так далее.

Когда Тамаев говорит, что в деле нет состава преступления, нам остается только в недоумении развести руками.

* * *

Не могу не рассказать о следователях, которые вели это сложнейшее дело. Их было трое: Александр Мыциков, Георгий Чуглазов и Руслан Тамаев.

Александр Мыциков был, наверное, одним из самых близких мне людей в Генпрокуратуре. Так же, как и я, Мыциков — выпускник Свердловского юридического института; он занимался политэкономией, а я конституционным правом. Хотя Мыциков заканчивал институт на год раньше меня, мы с ним были активистами студенческого научного общества, и потому регулярно общались. Потом в нашем общении был достаточно длительный перерыв, но когда меня назначили директором НИИ Генпрокуратуры, наши контакты возобновились.

А. Мыциков — очень толковый, один из опытнейших и грамотнейших спецов-юристов. Кроме того, у него большой опыт следственной работы: будучи заместителем прокурора Омской области, он курировал там следствие. При Степанкове возглавлял в Генпрокуратуре Организационно-контрольное управление. Когда пришел Илюшенко, он Мыцикова убрал, сделав начальником ОКУ другого человека. Возглавив Генпрокуратуру, я назначил Мыцикова своим советником (это должность на уровне начальника управления) и, как показало время, не прогадал: мы очень плодотворно работали. С ним можно было ставить и решать любые творческие задачи. Есть работники аппарата, которым творческие задачи никогда не поставишь, потому как они — просто исполнители, а вот Мыциков всегда был готов к их решению. Будучи порядочнейшим и честным человеком, он относился к работе с исключительной ответственностью, переживал и болел за дело.

Следствие по «Мабетексу» Мыциков вел добросовестно и квалифицированно. Он установил хороший контакт со швейцарской прокуратурой, ездил туда по моему поручению. Если читатель помнит, дело «Мабетекс» мы расследовали в конфиденциальном режиме, и аккуратность здесь была важна чрезвычайно. Мы не хотели допустить никаких, даже случайных утечек информации, и достаточно долгое время нам это удавалось.

Мыциков — человек очень осторожный. Настолько осторожный, что это в общем-то хорошее качество стало расследованию мешать. Когда я был отстранен от должности, Тамаев, к которому перешло следствие, повел его совсем в ином русле. Поскольку Кремлем была поставлена задача прекратить следствие, Тамаев начал исследовать обстоятельства возбуждения дела, чтобы найти во всем этом какую-то мою заинтересованность, зацепиться за какие-то мелкие процессуальные моменты.

В свое время мне пришлось наделить Мыцикова полномочиями следователя. Тамаев не знал об этом и стал утверждать, что Мыциков не имел право вести следствие, поскольку не был на то уполномочен. Пришлось разъяснять, что по этому поводу я издал специальное постановление. Одновременно Тамаев начал вызывать на допросы и Мыцикова. Тот встревожился и, как мне показалось, стал опасаться каких-то возможных репрессий. Я его тогда подбадривал, как мог, убеждал, что, дескать, ничего против нас не может быть, мы законов не нарушали. Тем не менее, он был очень расстроен.

Винить Мыцикова в какой-то мимолетней слабости, тем не менее, я не имею никакого права. В свое время и я страдал определенной «мягкотелостью». Жесткость в решениях пришла с годами, с горьким опытом. Недаром Катышев говорил в одном из интервью, что «Скуратов образца 1995–1997 и 1999 годов — это два разных человека». Это естественно: жизнь заставляет быть твердым.

* * *

Я помню, как несколько лет назад Мыциков искренне не хотел, чтобы я поручал ему дело «Мабетекса». Мы оба понимали тогда, чем оно может для нас закончиться. Ведь на кону стояли огромные деньги и карьеры лидеров страны. Мыциков сильно переживал и был удручен фактами, что всплывали в ходе расследования. Несмотря на все это ни своей чести, ни профессионального мастерства и достоинства он тогда не уронил.

Я и сейчас отношусь к Мыцикову с большим уважением. Еще раз подчеркну: его роль в расследовании была очень важной, он стоял у истоков дела «Мабетекса», и был момент, когда только мы вдвоем знали все его секреты — секреты Управления делами Президента.

Когда утечка информации о деле «Мабетекса» все же прошла, я пригласил к себе Михаила Борисовича Катышева, ввел его в курс дела, сказал, что теперь надо направить расследование в обычное русло, и попросил подумать о замене Мыцикова. Было решено передать дело очень опытному следователю Чуглазову.

* * *

Чуглазов — человек интересный. Будучи заместителем начальника Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры, он работал со сложнейшими делами. Это следователь чрезвычайно опытный, редчайшей квалификации. Уникален он был еще и своей позицией, своим независимым от начальства взглядом на ситуацию. Но самое главное — более жесток, более решителен. Любые по сложности дела он, как правило, всегда доводил до суда.

Он сразу определил по материалам следствия, откуда у дела «растут ноги», продвинулся в расследовании очень далеко, и если бы его не отстранили, наверняка довел бы его до суда. Чуглазов сумел провести выемки документов в Кремле, наладил нормальное сотрудничество со Швейцарией, был при встрече и переговорах с Карлой дель Понте, когда она приезжала в Москву в марте 2000 года.

Сегодня, наверное, уже можно сказать, что даже когда я был отстранен от дел, Чуглазов время от времени, не вдаваясь в детали, информировал меня о ходе расследования дела «Мабетекса», поскольку считал, что юридически я остаюсь Генеральным прокурором. Это была его позиция, и я ему за это очень благодарен. Мы сохранили с ним добрые отношения до сих пор. Я думаю, главная заслуга Чуглазова в деле «Мабетекса» в том, что он проводил нашу же линию после моего и Катышева отстранения — объективное разбирательство с материалами. В этом смысле Чуглазов сыграл в расследовании роль чрезвычайно важную. Швейцарцы ему доверяли — это был последний человек в череде следователей, кому они доверяли полностью.

* * *

Далее события развивались следующим образом. Видя, что Чуглазов проводит прежнюю линию расследования, не идет ни на какие уступки и справиться с ним нельзя, Кремль сделал «элегантный» тактический ход. Как я уже писал, Чуглазов занимал пост заместителя начальника одного из ведущих в Генпрокуратуре управлений и имел в производстве дела (в том число и «Мабетекса»), которые вел лично сам. Одновременно он руководил отделом, который также расследовал целый ряд дел. К этому и прицепились. Чуглазову было сказано, что, дескать, неправильно, когда начальник имеет в своем же собственном производстве уголовные дела, за которые отвечает сам. Такие дела у него надо забрать — пусть сосредоточится на руководстве отделом.

Дело «Мабетекса» под предлогом необходимости лучшей организации текущей работы у него забрали. Сделали это сознательно, нанеся тем самым расследованию непоправимый вред.

Тогда Чуглазов собирался в очередную командировку в Швейцарию, намеревался привезти много важных документов; командировка была уже согласована… Но за день до нее Чуглазова от дела отстранили и приказали отказаться от поездки… Формально Чуглазов даже пошел на повышение — стал советником Генерального прокурора. Но к делу «Мабетекса» его больше не подпускали.

Чуть забегая вперед, отмечу, что спустя некоторое время в очередной раз поменялся следователь и у возбужденного против меня 2 апреля в Кремле дела: у Паршикова дело забрали и отдали Пименову — заместителю начальника Управления по расследованию особо важных дел. Получилось, что про мотивацию, по которой отняли дело «Мабетекса» у Чуглазова, забыли, и в Генпрокуратуре все вернулось на круги своя. А то, что решение о замене Чуглазова было заранее спланировано и проведено в интересах определенных кругов, стало абсолютно очевидным для всех.

Забрав дело «Мабетекса» у Чуглазова, его поручили вести старшему следователю по особо важным делам Руслану Тамаеву.

С Тамаевым мы учились в Свердловском университете на одном курсе. Конечно, я его хорошо знал, но столь близок, как, например, с Мыциковым, не был. Тамаев, как правило, расследовал в Генпрокуратуре дела серьезные, такие, что были у всех на слуху. Например, он вел дело алмазной фирмы «Голден Ада», через которую в США «утекло» алмазов и золота на сумму более 180 миллионов долларов. Довел его до конца, до приговора. Он же вёл дело и о подслушивающем устройстве, найденном в 1997 году за диваном в кабинете Катышева.

Тамаев прекрасно понимал, чего от него хочет руководство. После допроса жены и дочерей Бориса Ельцина он написал рапорт Генпрокурору Владимиру Устинову с просьбой отстранить его от расследования. Свой демарш он объяснил оказываемым на него беспрецедентным давлением — сначала в прессе появились сообщения о его связях с чеченской преступной группировкой, затем ОВД «Лефортово» возбудило уголовное дело против его сводных братьев, коммерсантов Хусейна и Хасана, по подозрению в торговле взрывчатыми веществами. Когда доказать их вину не удалось, появилась информация о том, что еще в 1996 году его родной брат взял в Московском национальном банке кредит в 100 тысяч долларов. Логика авторов статьи была такова: глава банка Ашот Егиазарян — друг управделами Генпрокуратуры Назира Хапсирокова. Тот в свою очередь близкий приятель Павла Бородина. Вывод: господин Тамаев через брата получил взятку и не в состоянии объективно расследовать дело (хотя кредит был погашен в срок).

Генпрокурор Устинов отказался удовлетворить рапорт Тамаева, и тот был вынужден вернуться к расследованию дела «Мабетекса».

Помню, как меня первый раз вызвали на допрос. Я приехал на Мясницкую, допрос велся очень корректно: Тамаев спрашивал меня о Туровере. Ему было важно знать, нарушили ли мы закон при возбуждении дела «Мабетекса», или нет, преследовали ли мы, начиная расследование, какие-то корыстные или личные интересы. Я все рассказал ему, рассказал, как мы получали номер для дела и так далее. После допроса мы вышли в коридор, и там я его спросил, как говорится, уже без протокола: «Руслан, как дела?» Он посмотрел на меня, потом отвел глаза и ответил: «Да… Раньше работалось лучше…»

Допрос оставил у меня довольно тягостный осадок: я понял, что следствию истина уже не интересна. Расследование теперь было занято поисками каких-то наших несущественных ошибок, «блох», которые позволят его спустить на тормозах. Именно тогда, в эти дни, мне стало со всей определенностью ясно, что дело «Мабетекса» будет погублено. Я окончательно утвердился в мысли, что у Тамаева теперь иная, чем была у нас, задача: следствие по «Мабетексу» прекратить. И хотя Тамаев занимался расследованием еще год, вопрос о судьбе дела фактически уже был решен.

Конец опасного дела

Кажется, громкое дело заканчивалось… Заканчивалось тихо, без помпы и сенсационных репортажей по ТВ.

Все это как нельзя более красноречиво доказывает: «дело Скуратова» — дело заказное, политическое: несговорчивого прокурора нужно было убрать для того, чтобы прекратить дело «Мабетекс».

Парадокс, но получается, что на мне была впервые опробована методика выполнения Генпрокуратурой откровенного заказа. До этого подобные попытки совершались более стыдливо. И случаи выбирались, как правило, только те, где был шанс спрятать концы в воду.

Сегодня же Генеральная прокуратура четко следует в фарватере политических установок исполнительной власти.

Вспомним, как развивались события с опальным олигархом Гусинским. Тяжелые «объятия» закона ослабевали или наоборот сжимались в зависимости от действий медиа-магната в переговорах с «Газпромом». Надо было — бросили Гусинского в камеру. А ведь арест был незаконный, за что привлекать следовало уже самих исполнителей, поскольку они знали, что Гусинский подпадает под амнистию как имеющий орден. Согласился Гусинский продать акции, чего от него и добивались власти, — сразу же его из тюрьмы выпустили, а дело под благовидным предлогом прекратили. Но как только Гусинский отказался выполнять взятые под нажимом обязательства, снова было возбуждено дело и вновь за ним, к тому времени уже уехавшим в Испанию, началась настоящая охота…

Во многом аналогичным образом развивалась ситуация и с уголовным делом в отношении друга «семьи», а ныне опального олигарха Б. Березовского. Принцип «выборочного наказания» был применен и в отношении главы крупнейшей российской нефтяной компании «ЮКОС» Михаила Ходорковского и его коллег…

* * *

Как я уже отмечал, приняв дело, Тамаев распорядился провести ревизию в Управлении делами Президента. Поручено это было Счетной палате. Она проработала полгода, проверила все контракты с «Мабетексом», подписанные в периоде 1993 по 1998 годы, и дала заключение, что никаких нарушений не было — ни при заключении контрактов, ни при выполнении работ.

Первый звоночек к тому, что дело «Мабетекса» в скором времени будет прекращено, прозвенел.

Вторым сигналом к тому, что готовится почва для сворачивания расследования, стало решение Басманного районного суда Москвы, признавшего Беджета Паколли «финансово чистоплотным бизнесменом». Тем самым суд удовлетворил иск Паколли на мою статью в газете «Аргументы и факты». Как читатель наверняка уже догадался, в этой статье я начисто отрицал наличие у Паколли столь удивительных для него достоинств.

Юристы Паколли намеревались тогда взыскать с меня и с «Аргументов и фактов» ни много ни мало, а один миллион долларов за моральный ущерб. Причем Паколли не оспаривал моих утверждений, что контракты с «Мабетексом» на реконструкцию Кремля и Белого дома были заключены без конкурса, что фирма была выбрана Бородиным «для несправедливого расходования средств». Не опровергал он и фразу о своей «слабой памяти»: ведь он то подтверждал, что давал согласие на открытие кредитных карточек Бориса Ельцина и его дочерей, то начисто это отрицал. Владелец «Мабетекса» хотел опровержения того документально зафиксированного факта, что к моменту возбуждения в России уголовного дела против его компании за ним уже присматривали полиция Германии, Швейцарии и финансовая гвардия Италии. Еще Паколли просил признать неправдой мое утверждение о том, что он «алчен», «нечистоплотен в ведении финансовых дел» и что «Мабетекс» «украл у России сотни миллионов долларов».

Хочу напомнить, в основе уголовного дела по «Мабктексу», возбужденного в октябре 1998 года, лежали заявление Туровера и два официальных документа, присланных из Швейцарии: справка прокуратуры и рапорт полиции, в которых как раз и говорилось о пристальном интересе правоохранительных органов нескольких европейских стран к персоне Паколли. Что же касается его моральных качеств, то весь ход расследования служил наглядным доказательством моей бесспорной правоты. Поэтому ни я, ни мои адвокаты практически не сомневались, что Паколли свой иск проиграет.

Но здесь показали, на что способны еще недавно родная для меня Генпрокуратура и наш суд — как говорил герой популярной советской комедии, «самый гуманный суд в мире». Судья Карпушкина торжественно огласила ответ на судебный запрос, присланный заместителем начальника Управления Генпрокуратуры по расследованию особо важных дел Михаилом Андреевым, в котором сообщалось, что в уголовном деле «Мабетекса» упоминаний о пристальном внимании зарубежной полиции за Паколли не обнаружено. Особый взгляд был у судьи и на моральные качества Паколли.

Тогда мы не имели права оперировать на суде финансовыми и прочими документами расследуемого Генпрокуратурой дела «Мабетекса»: формально оно еще не было прекращено, и любое обнародование каких-либо сведений привело бы к тому, что меня моментально обвинили бы в разглашении тайны следствия. Поэтому мои адвокаты и я попросили суд запросить аналогичные финансовые и прочие документы, доказывающие нашу правоту, в Швейцарии. Не тут-то было!

Судья Карпушкина все наши возражения сходу отмела и иск Паколли удовлетворила. Правда, совесть у нее, наверное, все же шевельнулась — вместо одного миллиона долларов она присудила выплатить Паколли всего 5 тысяч рублей.

Похоже, и Генпрокуратура, и суд были сильно заинтересованы в том, чтобы этот гражданский иск выиграл именно Паколли. Ведь в этом случае открывался путь для прекращения самого уголовного дела по «Мабетексу» — теперь по решению суда Беджет Паколли становился «финансово чистоплотным», законопослушным гражданином!

Позднее нам удалось отменить это решение в кассационной инстанции Мосгорсуда, но неприятный осадок, как говорится, все равно остался.

Третьим звонком к тому, что дело будет скоро прекращено, стало заявление Тамаева, сделанное в конце октября 2000 года. Суть его в том, что так называемый счет DEAN-S, который якобы подписывали Ельцин и Бородин, — фальшивка. Я уже говорил, что очень хотел бы верить, что это так. Но что-то логически здесь никак не вязалось. Почему год с лишним Генпрокуратура по поводу этого счета отмалчивалась, а теперь вдруг прозрела? И кто именно из Швейцарии сообщил Тамаеву столь невероятную новость? Явно это вовсе не его коллеги из швейцарской прокуратуры и не следователь Даниэль Дево, и не следователь Каспер-Ансерме, еще недавно доказательно убеждавшие в подлинности счета. Добрую весть Тамаеву прислали из «Banco del Gottardo» — того самого, где этот счет был открыт.

8 декабря 2000 года за «отсутствием в действиях состава преступления» следователь по особо важным делам Руслан Тамаев дело «Мабетекса» прекратил. 122 тома (каждый по 250 страниц) полетели в мусорную корзину.

С этим событием, конечно, совершенно случайно, совпал и карьерный взлет Тамаева: он стал первым заместителем начальника Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры. Когда об этом узнали журналисты, один из них с едким сарказмом заметил:

— Не успели дело закрыть, а уже повысили…

Меня много тогда спрашивали: почему, как это могло случиться? Я не скрывал своего разочарования и горечи. За Генеральную прокуратуру, которую я еще совсем недавно возглавлял, было стыдно. В одном из интервью я говорил тогда:

— Судьба этого уголовного дела решалась не сейчас. Она решалась тогда, когда Кремль добился моего отстранения, когда убрали Катышева и когда поменяли Чуглазова. По тем материалам, что были у меня, оно имело четкую судебную перспективу. Почему Тамаев сделал иначе? Думаю, он очень хорошо почувствовал, что надо руководству страны и Генпрокуратуры.

* * *

Полностью оправдав всех фигурантов дела, включая Бородина и членов ельцинской семьи, Тамаев набросился на «клеветника» Туровера, заявив, что факты, предоставленные им, «не соответствуют действительности».

Но вспомним: поводом для возбуждения дела «Мабетекса» стали также и два отчета полиции Швейцарии. Что же касается показаний Туровера, то подавляющее большинство из них оказалось чистой правдой. Взять хотя бы результаты обыска на квартире Екатерины Силецкой, дочери Бородина, где были найдены драгоценности, подробно описанные в заявлении Туровера. Или счет DEAN, тот самый, без приставки «S», который принадлежал Бородину и по которому Паколли и Силецкая имели право подписи. Факт существования этого счета подтвердили как прокуратура Швейцарии, так и «Banco del Gottardo», где он был открыт. Я не говорю уже об абсурдном аргументе Тамаева, что деньги с открытых в Швейцарии счетов «почти не снимались». Да какое это имеет значение? Если ты похитил деньги, совсем не обязательно, чтобы ты их истратил. Ты можешь держать эти деньги в тумбочке, под подушкой, в стеклянной банке, но менее ворованными они от этого никогда не станут.

* * *

Комментарий Тамаева на пресс-конференции о прекращении дела вызвал явное недоумение. Одним из главных аргументов в пользу того, почему он закрыл дело, было то, что кипы присланных из Швейцарии документов не могут выступать в качестве доказательств — это, мол, копии, а российское правосудие работает только с подлинниками. А самое главное, что экспертиза из-за этого не смогла установить подлинность подписи Бородина…

Но ведь факты определяются по совокупности доказательств. В одной из предыдущих глав я уже писал об этом, но повторюсь еще раз.

Во-первых, можно было запросить у швейцарцев подлинники для экспертизы. Во-вторых, согласно практике швейцарских банков, для открытия счета необходимо личное присутствие, как минимум ксерокопия паспорта, личная подпись. Так допросите служащих банка, был там Бородин или нет, сверьте ксерокопию и оригинал паспорта и так далее. Мы же в свое время установили, что бывший заместитель Министра финансов Петров был в Андорре, открывал там счет. Пусть нет экспертизы подписи, но есть другие доказательства. Легко установить и то, был Бородин в тот день в Швейцарии или нет: запросить визовые службы, просмотреть проводки денег по банковским документам и определить, как и где давали команду на это. Ведь служащие банка никогда не пойдут на лживые показания.

Не выдерживает никакой критики и аргумент по поводу ксерокопий. Если не принимаете ксерокопии в качестве документа, так пошлите в Швейцарию следователя, который исследует оригинальные документы, составит протокол, заверит ксерокопии документов у нотариуса — и вот вам уже полноценные документы и доказательства. Везде и всегда такие документы в России имеют силу подлинника. В общем, было бы желание…

* * *

Еще один удивительный момент, сразу бросившийся в глаза всем тем, кто внимательно следил за ходом расследования дела «Мабетекса». 7 декабря, за день (!) до прекращения дела, Тамаев официально продлевает срок следствия по делу «Мабетекса». Дескать, только-только из Швейцарии прислали огромное количество интереснейших документов, которые надо внимательно изучить…

А теперь вдумайтесь: у человека уйма бумаг, собранных швейцарскими коллегами, он сам себе даровал еще один месяц для их внимательного изучения, и на тебе — ровно через день дело прекращено! Что-то непадно в голове у такого следователя nv\6o (логика подсказывает) что-то слишком напугало его в ночь с 7 на 8 декабря 2000 года, слишком уж жестким был приказ, чтобы он посмел его ослушаться.

А тут к месту и повышение по службе поспело…

Узнав о прекращении дела «Мабетекса», в швейцарской прокуратуре отреагировали так: «Следствие в рамках «Мабетекса» было своего рода проверкой того, способны ли российские правоохранительные органы дистанцироваться от политического истеблишмента и начать подлинную борьбу с коррупцией. Мы в Швейцарии оказали им всю возможную помощь».

А нужна ли она была нам?

По информации газеты «Сегодня», Генпрокуратура была готова прекратить дело «Мабетекса» еще за полгода до этого, летом.

Помешали ей два следственных поручения Даниэля Дево, ведущего в Швейцарии дело «Бородин и другие», почти полностью перекликающегося с российским делом «Мабетекса». Информация, которую прислали в Россию швейцарцы, оказалась более чем любопытной: номера счетов, суммы взяток-«комиссионных», имена получателей… Дево хотел от российских коллег только одного: чтобы они четко сказали, «нарушают ли описанные выше действия уголовное законоположение Российской Федерации о получении взятки, или нет».

Прекратив уголовное дело «Мабетекса», Генпрокуратура ответила предельно конкретно: нет, не нарушают! Коррупции в России нет!

Что же произошло после этого?

А произошло то, что Обвинительная палата женевского суда уже на следующий день после решения российской Генпрокуратуры прекратить дело «Мабетекс» постановила снять арест со счетов компании «Мерката Трейдинг» и её владельца Виктора Стол-повских — одного из основных фигурантов швейцарского дела «Бородин и другие».

Это решение Бернар Бертосса, прокурор кантона Женева, объяснил так: «В принятом палатой документе подтверждаются факты незаконных выплат компанией «Мерката Трейдинг» в размере 60 миллионов долларов, в том числе 25 миллионов — Павлу Бородину. Однако судьи палаты считают невозможным получить полные доказательства преступного происхождения этих средств, поскольку, как явствует из письма заместителя Генпрокурора РФ Василия Колмогорова, российские власти не проявляют желания содействовать расследованию.

В России устанавливается двойная мораль правосудия: одна — для друзей, другая — для оппонентов. Павел Бородин состоит в прекрасных отношениях с режимом, и его очищают от подозрений, хотя в Москву были переданы номера счетов и сведения об операциях по переводу средств, которые перечислялись господину Бородину явно не в виде зарплаты из кассы его учреждения. В то же время другие, выступающие с критикой режима, подвергаются преследованиям. Все это свидетельствует о том, что органы правосудия в России не являются независимыми…»

Забегая вперед, скажу, что Генпрокуратура сослужила Бородину плохую службу. Дело было прекращено настолько топорно, оно расследовалось столь тенденциозно, что никто в объективность Генпрокуратуры не поверил — ни в Швейцарии, ни у нас, ни в мире. Грустно думать об этом, но могу предположить, что Тамаев был вынужден пойти на сделку как с начальством, так и со своей совестью, когда решил прекратить дело «Мабетекса»… И хотя мы сохранили с ним ровные деловые отношения, но горечь, что он не удержался, пошел на поводу у Кремля, осталась. А ведь следователи — это сильная каста. Сохранить у них доверие, уважение — дорогого стоит.

И еще одно. В середине декабря 2000 года в центральной прессе прошла одна официальная информация. Уверен, её текст читателя нисколько не удивит. Привожу его с небольшими купюрами. «12 декабря 2000 года Генпрокуратура России отказала в возбуждении уголовных дел в отношении первого Президента России Б. Ельцина и членов его семьи, — сообщил руководитель следствия по делу «Мабетекс», зам. начальника следственного управления Генпрокуратуры Руслан Тамаев… Следователь сообщил также, что при этом на него «никакого политического или физического давления» не оказывалось».

Ну что здесь можно добавить!

Неоднозначная фигура

Путь на кремлевский Олимп для Павла Бородина начался почти десять лет назад. Он тогда был председателем горисполкома Якутска. Или, как сказали бы теперь, мэром.

Город это небольшой (всего 250 тысяч жителей), но по-своему уникальный: дома построены на вечной мерзлоте и все городские коммуникации проложены не под, а над землей — иначе мерзлота «поплывет» и утащит вглубь все созданное человеческими руками. Шестидесятиградусные морозы в Якутске — такая же банальность, как жара в Африке. Любой прорыв теплотрассы здесь превращается из рядовой поломки в вопрос жизни и смерти. У Павла Бородина таких прорывов не было.

Свои способности «матерого» хозяйственника он сумел продемонстрировать Председателю Верховного Совета РСФСР Борису Ельцину, который прибыл в Якутск в самый разгар зимы — в декабре 1990 года. Борис Ельцин, сам, как известно, в прошлом областной начальник и строитель, запомнил якутского мэра — как говорят, «глаз на него положил». И когда после спада перестроечной борьбы с привилегиями отечественные чиновники вновь смогли открыто лечиться в спецбольницах, отдыхать на спецдачах и летать на спецсамолетах, для организации всего этого хозяйства и поддержания его на должном уровне потребовался опытный хозяйственник. Выбор Бориса Ельцина, тогда уже Президента «независимой» России, пал на Павла Бородина.

Когда 1 апреля 1993 года Павел Бородин вступил в должность исполняющего обязанности начальника Главного социально-производственного управления Администрации Президента РФ, в непосредственном подчинении у него было всего 350 человек. Через 5 лет число это оставалось прежним, зато «хозяйство Бородина», как стали называть Управление делами Президента РФ, выросло почти в 10 раз.

Примерная стоимость «кремлевского хозяйства» Бородина была колоссальной. По оценке американских аудиторов, она составляла не менее 600 миллиардов долларов, уступая только «Газпрому». Управление делами Президента РФ отвечает за эксплуатацию 3 миллионов квадратных метров офисных зданий в Москве, среди которых — Кремль, Белый дом, здания Госдумы и Совета Федерации, а также обслуживает 12 тысяч высших российских чиновников. Кроме того, оно владеет дачными поселками, ателье, медицинскими комплексами, автопарками, отелями и авиакомпанией «Россия», которая перевозит всех высших сановников государства.

Но это еще не все. На балансе Управления делами Президента РФ числится зарубежная собственность Российской Федерации в 78 странах мира, которая, по самым скромным подсчетам, стоит более 800 миллионов долларов.

С Пал Пальнем Бородиным я впервые встретился, когда тот от имени Ельцина прилетел на инаугурацию Президента Бурятии Потапова в 1993 году. В то время я был директором НИИ Генпрокуратуры, а Бурятия — моя родина, и я активно помогал Потапову. Бородин тоже жил до этого на Севере, в Якутии, поэтому в Бурятии его знали многие.

Когда я стал Генпрокурором, мы познакомились поближе. Наши отношения приобрели неформальный, практически дружеский характер. Конечно, в идеале Генпрокурор не должен был и не мог водить дружбу с управделами. Здесь можно привести в качестве примера одного из моих предшественников — Казанника, который, придя в Кремль, подчеркнуто не контактировал вне рабочего времени ни с кем, жил очень замкнуто и закрыто. В профессиональном плане он выбрал линию, которая была, наверное, правильной. Но в наших российских условиях она совершенно нереальна. Зачем искусственно создавать ситуацию, когда следует действовать, сообразуясь с реалиями, конечно, не преступая при этом рамки закона. Все правильно: существует прокурорская этика, которая предполагает достаточно замкнутый образ жизни, прокурорам вообще нежелательно много общаться. Но как это сделать, если ты официальное лицо, должен ходить по приемам и банкетам…

Главное другое — алгоритм поведения. А он был у меня таков: я должен действовать во благо прокурорской системы, которую я возглавлял. А система эта работала в тяжелейших условиях: отсутствие финансирования и прочих ресурсов, мощный прессинг со стороны… Тем не менее никаких сбоев в ее работе я допустить не имел права. Бородин был очень важен для меня, как для руководителя, поскольку от него зависело решение многих жилищных, социальных и прочих вопросов сотрудников прокуратуры. Из федерального бюджета на строительство жилья для прокурорских работников не выделялось ни копейки, но жить-то людям надо. И мне приходилось просить его где-то ускорить процесс, где-то выделить жилье из специальных фондов.

Несколько слов о сложившейся в то время изначально порочной системе. Так уж получилось, что Управление делами Президента сосредоточило в своих руках все хозяйственные функции, начиная от снабжения чиновников бумагой и скрепками и кончая обеспечением их машинами, квартирами и государственными дачами. Раньше такие службы имело каждое учреждение — Совет Министров СССР, Верховный Совет СССР, Кремль. Но указом Ельцина они были объединены в единый орган.

Управление делами Президента являло собой удивительное образование. Это был орган управления и одновременно хозяйственно-коммунальная структура, и существование этой новой структуры явно противоречило принципу разделения властей. Законом такое совмещение полномочий категорически запрещено: один и тот же орган сам устанавливал правила и порядки, по которым сам же потом и действовал, меняя правила в тех случаях, когда они чем-то не устраивали. С помощью финансово-материального рычага обеспечения нужных людей жильем, дачами, путевками и так далее Управление делами Президента держало под своим контролем и Госдуму, и Совет Федерации, и министерства — всех.

Стоявший во главе этого монстра Бородин всегда подчеркивал, что его управление находится не в составе администрации, а в непосредственном подчинении президента. Своей подчеркнутой независимостью он раздражал очень многих. Как вспоминал Валентин Юмашев, ему и Татьяне Дьяченко просто надоедало с любым пустяком — даже с просьбой о покупке карандашей — обращаться к Пал Палычу. Огромная хозяйственная империя с оборотом в миллиарды рублей и колоссальной недвижимостью фактически контролировалась одним человеком. И ни глава президентской администрации, ни семья президента не могли влиять на принимаемые им решения.

Поддерживая контакты с Бородиным, я, помимо всего прочего, очень надеялся, что он как кремлевский хозяйственник сможет чем-то помочь Генпрокуратуре. Как я полагаю, определенные интересы были и у Бородина: в хозяйстве у него велось несколько арбитражных дел, и он, видимо, рассчитывал на некоторую поддержку Генпрокуратуры. Должен сказать, что таковы в России реалии: все прокуроры, включая Генерального, вынуждены были идти на поклон к исполнительной власти. Каждый из нас волей-неволей становился жертвой системы.

Буду честным до конца: Бородин помог мне лично решить наболевший квартирный вопрос. В общем-то, мне это было положено по закону, но Бородин все сделал быстро и без проволочек. Уже во время второй или третьей встречи он поинтересовался моими жилищными условиями. Тогда мы жили вчетвером в 3-комнатной квартире. Бородин сразу же предложил разменять ее на 4-комнатную, тем более, что я имел на то льготы, поскольку был доктором наук и профессором. Бородин сказал тогда: «Неужели Генпрокурор страны не имеет права на отдельный кабинет?» Это был железный аргумент, и я согласился.

Но уже тогда меня насторожило то, что Бородин предложил мне оставить старую 3-комнатную квартиру за собой. «Отдашь ее сыну» — посоветовал он. Соблазн был большой, но я отказался: какое-то шестое чувство подсказало, что лучше этого не делать. Уже потом я понял, что для российской политической элиты такие вещи — обычное дело.

Но обратиться за помощью к Бородину все же пришлось. Мой тесть — изумительной души человек — заболел лейкемией. Врачи республиканской больницы Бурятии тогда мне сказали, что если не принять срочных мер, то через месяц он может умереть. Я понял, что тестя надо немедленно перевозить в Москву, поближе к нам, тем более что врачи из ЦКБ пообещали, что с московским лечением и уходом они гарантируют ему как минимум 1,5–2 года жизни. Один месяц и два года — цифры несопоставимые. Я сразу же пошел к Пал Палычу и рассказал ему о сложившейся ситуации. Попросил его помочь поменять большую квартиру в доме сталинской постройки в Улан-Удэ на небольшую квартиру в Подмосковье. Бородин сразу же спросил, почему не в Москве. На это я ответил, что под Москвой, в тихом зеленом городке им будем лучше. Буквально через несколько дней вопрос был решен. Но вновь меня насторожила фраза Бородина:

— А зачем мне эта квартира в Бурятии? Что я с ней буду делать? Оставь ее себе.

Я ему говорю:

— Оставить ее за собой я не имею права. Квартира хорошая, кому-то из бурятских чиновников она наверняка пригодится.

Я заставил тогда Бородина написать письмо, что я эту квартиру сдал государству. И как в воду глядел. Потом по этому поводу проводили расследование, полагая, что квартира осталась за кем-то из моих бурятских родственников. Долго искали письмо Бородина, но все же нашли.

Вот и думаю — наверное, Господь уберег: если бы я тогда с предложением Бородина согласился, меня бы теперь смешали с грязью…

Да, Бородин очень мне помог тогда в обоих случаях. Но эти попытки как-то привязать меня к себе не то что настораживали, но негативный отпечаток оставили и в память врезались. А вот в ситуации с известными стране костюмами Бородин проявил себя во всей красе, поразил своей изобретательностью, открытой ложью и подтасовкой фактов.

* * *

Несмотря на мелкие ошибки, полагаю, я действовал правильно. Когда речь пошла о принципиальных вопросах — о «Мабетексе» и так далее, я проявил твердость и принципиальность — не стал выгораживать Бородина и Ельцина, а действовал по закону.

* * *

Бородин вызывал сильное раздражение у Татьяны. Наверное, тем, что всегда вел себя с президентом очень раскованно, непринужденно, переходя подчас своими постоянными анекдотами ту тонкую границу, которая всегда лежит между главой государства и его подчиненными. Конечно, у Бородина были недоброжелатели, хотя друзей было намного больше. Очень непростые отношения у него сложились с Чубайсом, который несколько раз пытался уволить его. Ельцин с Бородиным чувствовал себя комфортно, в своей тарелке — оба одного роста, комплекции, оба любят выпить, хорошо закусить, побалагурить… Душа Ельцина тянулась к Бородину, у них было много общего — видимо, не случайно мэр далекого Якутска понравился президенту, и тот перевез его в Москву.

При всей своей кажущейся простоте Бородин обладал хорошей интуицией, умел переступить, если надо, через себя, пообщаться с олигархами. Из бесед с ним было ясно, что он четко представлял, в каком ужасном состоянии находится Россия; он часто сравнивал нынешние дни с прошлыми временами. Как госчиновник себя он не критиковал, но то, что творилось вокруг, видел определенно. Такая вот двойственность.

Бородин очень тяготел к Черномырдину, они поддерживали друг друга, думаю, дружили. Он очень хотел, чтобы Черномырдин стал преемником Ельцина на президентском посту. Что же касается Ельцина, то Бородин видел, в каком состоянии тот реально находится, и даже как-то в откровенном разговоре сказал: «Как же так можно развалить страну?!»

* * *

Мы с Бородиным общались на банкетах, приемах. Это было приятное общение, потому что личность он, конечно, неординарная. Я не иронизирую. Кроме того, что он хороший хозяйственник и сильный организатор, он еще и очень доступный и отзывчивый к людским проблемам и бедам человек. Такие люди нравятся всем, потому что не могут отказать в помощи, входят в положение.

Многие этими его качествами пользовались, обращались с просьбами. Бородин никогда ни от кого не отмахивался, помогал, чем мог. В его семье тогда воспитывалось трое детей-сирот, причем один из этих малышей был безнадежно болен. Супруги прилагали все силы, чтобы его спасти. Но болезнь оказалась сильнее.

Понимая, что его работа все равно будет вызывать косые взгляды, Бородин как бы уравновешивал ее добрыми делами. Вместе с супругой он создал в Москве семейный детский дом, в котором жили больше 40 воспитанников. Будучи, как и его жена, человеком набожным, активно занимался благотворительностью.

При росте около 1,9 метра и весе 130 килограммов он обожал играть в футбол и даже создал свою команду «Ильинка», куда долгое время ходил играть и я.

Пал Палыч — широкая, хлебосольная русская натура. Я всегда ценил его за открытость и доброжелательность. Веселый, обаятельный, он был душой любой компании. В застолье — незаменимый рассказчик с отличным чувством юмора, с удалью русской. Помню, как-то после одного из приемов в Кремле я уже собрался уходить, как вдруг подходит Бородин, предлагает взять Черномырдина и поехать к нему на дачу в Архангельское. Я согласился, и мы втроем очень хорошо посидели.

Да, у нас были доброжелательные, даже приятельские отношения. Поэтому я, честно говоря, предположить не мог, что все так получится. Была, конечно, информация и на Управление делами Президента: ходили слухи, что продавались земельные участки в престижной подмосковной Жуковке не совсем по закону. Но я понимал, что любой хозяйственник — это изначально подследственный. Тем не менее, у меня даже в мыслях не могло возникнуть, что мы оба окажемся в центре грандиозного скандала с «Мабетексом» и «Меркатой».

Я мучительно переживал, когда началась история с «Мабетексом», и не знал, как действовать, учитывая наши почти дружеские личные отношения. Да и не только это. Ведь с помощью Бородина прокуратура решала многие вопросы, в особенности связанные с обеспечением наших сотрудников жильем, с ремонтом зданий, с оборудованием.

Желания посадить Бородина в тюрьму у меня не было. Я полагал, что если даже все окажется правдой, но Бородин сумеет возместить весь ущерб, вернет из-за границы деньги, можно будет ставить вопрос о прекращении уголовного дела и о достойном выходе из этого непростого положения без ущерба морального. Ущерба для него, поскольку интуитивно я чувствовал, что Бородин — не главный винтик в этом механизме, главный здесь — Ельцин. Ну а поскольку Ельцин обладал неприкосновенностью, достать его было почти невозможно. Бородин же за него отдуваться не должен.

Я постоянно размышлял об этом и все же пошел на возбуждение уголовного дела. Полагаю, у Бородина была на меня серьезная обида. Видимо, он думал: вроде были дружеские отношения, я так много сделал и для него, и для прокуратуры, а он отплатил черной неблагодарностью. Может быть, с обывательской точки зрения Бородин прав, но в то же время он должен понимать и мою ситуацию — его ведь никто не толкал на нарушение закона, это был его выбор. А меня на то и поставили Генпрокурором, чтобы действовать по закону.

О том, что было возбуждено уголовное дело по «Мабетексу», я Бородину ничего не говорил — это была бы утечка информации. Но после того, как я получил первоначальные материалы из Швейцарии, у меня с ним состоялась незапланированная встреча в Генпрокуратуре.

Бородину, судя по всему, переслали из Швейцарии наш запрос, который Карла дель Понте по неосмотрительности отдала Паколли. Не помню точно дату, но где-то между 27 января и 1 февраля, через несколько дней после того, как в Швейцарии Карла дель Понте провела обыск в «Мабетексе», он пришел ко мне в Генпрокуратуру и потребовал объяснений.

Пришлось разъяснять, что расследование по делу «Мабетекса» действительно ведется. Но не в отношении него, а по факту проведенных в Кремле ремонтных работ, и поэтому я не считал необходимым ему что-либо сообщать. Если бы дело было возбуждено конкретно против него, то тогда я его уведомил бы обязательно.

Ситуация была, конечно, очень неловкая. Я ему честно сказал, что отношения у нас с ним всегда были хорошие, и я это очень ценю, но иначе сейчас поступить не могу. Почему? Во-первых, с точки зрения закона: в Генпрокуратуру поступили серьезные материалы и, чтобы проверить их, мы возбудили уголовное дело, потому что по закону вне рамок уголовного дела мы никакую работу вести не можем. Во-вторых, учитывая доводы здравого смысла и, в-третьих, из соображений собственной безопасности.

«Представь, — говорю я ему, — положу я все эти материалы, присланные из Швейцарии, под сукно. Карла дель Понте подождет полгода — год, а я дело-то не возбуждаю. Тогда она со стопроцентной гарантией опубликует эти материалы у себя — скандал на весь мир! При этом укажет, что материалы были высланы Скуратову, а он палец о палец не ударил, никаких мер не принял, то есть совершил должностное преступление. Случись такое — я сам могу оказаться за решеткой. Плюс полная потеря доверия к прокуратуре как к институту.

Вот ты, Пал Палыч, говоришь, что невиновен. Я согласен, что это может быть, и я хочу в это верить. Давай объективно разберемся. Ведь возбуждение уголовного дела нельзя рассматривать как признание человека виновным. Извини, но нет другого придуманного законом способа детально, объективно и исчерпывающим образом разобраться, виноват человек или нет. Если ты говоришь, что невиновен, бояться тебе нечего. Следствие будет максимально объективным, ни о каком аресте речь не идет. Но если деньги были украдены, извини, — их нужно обязательно вернуть, и тогда, возможно, ни к кому претензий не будет».

Однако мои доводы его, видимо, не убедили, ход событий не устроил, и уже 1 февраля меня вызвали в Кремль и показали видеопленку. В то время Бородин дружил с Хапсироковым и, полагаю, это было одним из решающих факторов, почему Бородин мне не поверил. Судя по всему, тогда за Бородина шла серьезная борьба. Хапсироков уже знал, что его уберут, и активно плел интриги: дескать, Скуратов все равно обманет, засудит, и потому его от греха подальше надо обязательно убирать…

Отношения наши с Бородиным испортились. Ну а когда меня отстранили, Пал Палыч повел себя просто непорядочно. Взять хотя бы историю с костюмами — ведь кроме него никто о том, кто нам их шьет, не знал. В списке тех, кому шили костюмы, было восемь человек, но фамилию начали склонять только мою.

Много грязи было вылито на меня и в связи с «доводкой» моей квартиры: в газеты была запущена информация о, якобы, покупке для меня мебели на дикие суммы, о покупке мне коттеджа и так далее. Проверили «факты»… И что же? Все — счета, цифры — оказалось фальшивкой. Но кто-то же их фабриковал? Кто-то же обвинял меня в этих серьезнейших преступлениях. Это было что-то вроде черного пиаровского хода, когда обвиняют на первой полосе, огромными, кричащими буквами, а затем на последней мелким шрифтом пишут опровержение. Но дело-то уже сделано — человек дискредитирован…

Грустно, но Бородин в борьбе со мной использовал самые грязные методы.

Не знаю, в какой степени он был причастен к кассетной истории, к моей компрометации. Думаю, что о готовящейся против меня атаке он знал, но ничего не предпринял, чтобы остановить это безобразие. Даже не предупредил меня. Что ж, Бог ему судья…

Бруклинский узник

Увидев, что Россия не заинтересована в доведении до логического конца дела «Мабетекса», прокурор кантона Женева Бернар Бертосса возбудил против Павла Бородина самостоятельное производство по делу об отмывании денег под номером ПП/4880/1999 и названием «Господин Павел Бородин и другие». В августе, после отстранения от следствия по делу «Мабетекса» Георгия Чуглазова, швейцарцы окончательно поняли, что в нашей стране этому громкому делу уготована «тихая смерть», и практически закрыли для российских следователей доступ к информации. А в конце января 2000 года проводившая свое собственное расследование швейцарская прокуратура пошла на радикальный шаг. Она выписала международный ордер на арест Бородина. Это означало, что к розыску подключился Интерпол и что Бородин может быть арестован на территории любой страны, куда бы он ни поехал. Исключением являются Россия, которая в отсутствии прямого договора со Швейцарией не выдает ей своих граждан, Белоруссия, где, как отметил один из чиновников Интерпола, «многие международные нормы права не действуют», а также Ливия, Ирак, Северная Корея и некоторые другие, также не имеющие договора о выдаче преступников со Швейцарией. Не спасал Бородина даже высокий пост Государственного секретаря Союза России и Белоруссии, на который он был назначен по просьбе исполняющего в то время обязанности Президента России Владимира Путина всего за несколько дней до подписания женевским следователем Даниэлем Дево международного ордера. Это малопонятное международное объединение (Союз России и Белоруссии), кстати, так до сих пор и не получившее международного признания, не обеспечивало одного из своих высших руководителей дипломатическим статусом и соответствующим иммунитетом. Иными словами, своим решением женевская прокуратура сделала межгосударственного чиновника Бородина невыездным.

Как писала в те дни французская «Le Monde», Павел Бородин подозревался в том, что оплачивал работы по реконструкции Кремля, производившиеся фирмой «Мабетекс», по двойной системе финансирования. Часть денег была расхищена и отмыта в Швейцарии. К тому времени Даниэль Дево уже успел заблокировать в своей стране около 50 счетов, на которых хранились десятки миллионов «российских» долларов, и обнаружил счет, имеющий отношение к пяти сотрудникам президентский администрации.

Для Бородина это известие из Швейцарии было малоприятным. Он, конечно, хорохорился, в своих интервью «Сегодня» и «Трибюн де Женев» даже выразил готовность отдать этим газетам любые якобы принадлежащие ему деньги, которые удастся обнаружить. Он даже посулил за счет этих денег оплатить прокурору Бертоссе пенсию «на черный день»… Но это было не больше чем бравада.

Помню одну из пресс-конференций, посвященных делам Союза России и Белоруссии, состоявшуюся в начале лета 2000 года. Когда одна из журналисток попросила Павла Бородина прокомментировать публикацию в журнале «Власть» (интервью с Бернаром Бертоссой под заголовком «Я не советую Бородину ехать в Швейцарию»), ему вдруг изменила его знаменитая галантность. Используя едва ли не площадные выражения, он закричал: «Я же сказал, что на такие вопросы не отвечаю!». Пресс-конференция, естественно, после этого была скомкана…

Месяц за месяцем время отмеряло свой шаг. Павел Бородин занимался союзными делами, старательно остерегаясь выезжать куда-либо за пределы границ России и Белоруссии. Ордер Даниэля Дево на его арест в связи с этим пылился в бездействии в интерполовских архивах.

А тут подоспела и приятная новость: 8 декабря 2000 года за «отсутствием в действиях состава преступления» дело «Мабетекса» российской прокуратурой было прекращено. А затем в светлый рождественский день со счастливой улыбкой и сам виновник торжества — Пал Палыч — радостно объявил журналистам, что с него сняты все даже самые малые подозрения в получении взяток при реставрации Кремля. Иначе зачем было самым официальным образом приглашать его на инаугурацию нового американского президента, что по всем нормам международной жизни считается делом важным и весьма почетным.

Здесь надо учесть, что приглашения такого рода выдаются далеко не всем желающим и что кандидатура каждого из приглашенных буквально через микроскоп рассматривается американскими спецслужбами. Так вот, эти спецслужбы по неким закрытым каналам якобы передали в Службу безопасности Президента, что имя Бородина не вызвало за океаном ни малейших сомнений. Это больше всего и обрадовало настрадавшегося за 2 года следствия Пал Палыча.

Так или иначе, но приглашение поступило, и Бородин отправился чествовать Джорджа Буша в самом приятном расположении духа, отнюдь не считая себя больше невыездным.

Задержание в нью-йоркском аэропорту, произведенное в соответствии со следственным поручением из Швейцарии, для уже успевшего расслабиться в самолете несчастного Пал Палыча было по меньшей мере как гром среди ясного неба…

* * *

Как же получилось, что высокопоставленный российский чиновник был арестован в американском аэропорту как нашкодивший уголовник? Анализ этого ареста — яркий пример работы действительно независимого (в отличие от российского) американского правосудия.

Командировка Павла Бородина в США была рассчитана на четыре дня: с 18 по 22 января. Приглашение ему поступило от члена комитета по инаугурации Джеймса Зенги. В нем Павлу Бородину рекомендовалось привезти с собой смокинг, а в конверт были вложены билеты на «обед при свечах» для двух тысяч гостей с участием Джорджа Буша. Казалось бы, такое приглашение давало повод не опасаться каких-либо действий в свой адрес. Так Бородин и думал, так себя и вел. Несмотря на то, что за последний год это была первая поездка Пал Палыча в дальнее зарубежье, он, как вспоминает его секретарь, «как обычно шутил, рассказал анекдот про американцев и спокойно уехал».

Однако не все оказалось так просто. Официально Россию на церемонии инаугурации представляли два человека: посол Виктор Ушаков и лидер думской фракции «Единство» Борис Грызлов. Каждый из них получил личное приглашение от самого Президента США Буша. «Второстепенное» же приглашение можно было при желании приобрести в одном из инаугурационных комитетов за несколько сотен долларов. Разницу между личным приглашением Президента США и простым «входным билетом» Бородину при этом не объяснили. То есть для американцев Бородин въезжал в страну как частное лицо по частному приглашению.

Более того, сам господин Зенга в полном недоумении заявил, что понятия не имеет, кто такой Бородин, что никогда с ним не встречался, а приглашение было отправлено даже не из США, а из московского офиса одной из принадлежащих ему фирм «Стар кэпитал» с использованием его электронной подписи. То есть собственноручно он приглашения не подписывал: оно было в прямом смысле виртуальным. Как объяснил сенатор, руководимая им компания приглашала зарубежных партнеров по бизнесу на встречи, совпавшие по времени с инаугурацией. «Одно из таких приглашений по невниманию было послано Бородину», — заявил он.

Так это было или нет, но накануне отъезда в США Бородин сдал свой дипломатический паспорт для оформления въездной визы, однако по каким-то причинам она не была оформлена вовремя, и он улетел в Нью-Йорк, имея при себе только обычный заграничный паспорт Российской Федерации, в котором была проставлена многократная трехгодичная виза. Вероятно, Пал Палыч наивно полагал, что веским поводом для задержания этот факт служить не может, так как он, являясь чиновником высокого ранга, обладает дипломатическим иммунитетом, а потому его не тронут. Однако он не учел высокого правового уровня той страны, куда он направлялся, поскольку, как выяснилось, в данной ситуации Бородину не помог бы даже дипломатический паспорт.

Как сразу же объяснили американские эксперты, наличие у чиновника любого ранга дипломатического паспорта вовсе не означает, что он абсолютно неуязвим с точки зрения международного права. Только дипломат, то есть сотрудник дипломатической миссии, аккредитованный государством, где находится эта миссия, и «находящийся при исполнении», обладает всеми привилегиями и иммунитетами, определенными Венской конвенцией о дипломатических сношениях 1961 года. Дипломатические паспорта, снабженные дипломатическими визами, с которыми так любят путешествовать наши высокопоставленные чиновники (даже направляясь на отдых за границу), — это лишь обещание принимающей стороны создать максимум удобств во время пребывания — проход без таможенного досмотра и вне очереди в терминал аэропорта или что-то подобное… Но не более.

Когда несколько лет назад в Лондоне по поручению испанских властей арестовали бывшего чилийского диктатора Аугусто Пиночета, обладавшего дипломатическим паспортом, Палата лордов британского парламента не признала его иммунитет, потому что он был в Лондоне с частным визитом. А если учесть, что Бородин оказался в Нью-Йорке с общегражданским паспортом гражданина России, объявленного в международный розыск, как частное лицо, прибывшее по частному приглашению, то, по мнению экспертов российского МИДа, с точки зрения международного права к действиям американских властей придраться было абсолютно невозможно.

В нью-йоркском аэропорту госсекретаря несуществующего государства должны были встречать два представителя генконсульства России, которые на следующий день отвезли бы его на машине в Вашингтон. Но при прохождении паспортного контроля Бородина задержали пограничники, обнаружившие его фамилию в стоп-листе Интерпола. Наивный Пал Палыч, как рассказывают очевидцы, в первые минуты после задержания чувствовал себя достаточно спокойно и уверенно, аргументируя свою невиновность тем, что российская Генпрокуратура дело «Мабетекса» уже закрыла, ну а коль так, то и задерживать его нечего.

Но пограничники его «не поняли», и с этого момента закрутилось колесо всем известной своей независимостью американской судебной системы: сначала Пал Палыча препроводили в изолятор аэропорта, а чуть позже — в тюрьму Нью-Йорка, расположенную в Бруклине.

* * *

Итак, напомню: обвинительная палата женевского суда документально подтвердила факты незаконных выплат швейцарской компанией «Мерката Трейдинг» в размере 60 миллионов долларов, в том числе 25 миллионов Бородину и его семье. Тем не менее, как сказал Бернар Бертосса, «…очень трудно доказать преступное происхождение денег, когда власти страны, где преступление было совершено, заявляют, что преступления не было. У российских властей было достаточно улик, чтобы предъявить обвинение Бородину. Но даже если российская сторона сотрудничать не будет, у нас есть все, чтобы сделать это самим». В деле Бородина, отметил Бертосса, мы располагаем необходимыми доказательствами того, что он получил огромные комиссионные по контрактам между Российской Федерацией и иностранными компаниями. По швейцарскому законодательству это соответствует статье о незаконном распоряжении государственными средствами, в данном случае российскими бюджетными деньгами.

«Если российские власти думают иначе, мы не обязаны с ними соглашаться. Более того, — подчеркнул швейцарский прокурор, — наше законодательство не требует в обязательном порядке возбуждения уголовного дела в той стране, где было совершено преступление, например, получение взятки, если есть основания для обвинения в отмывании этих денег в Швейцарии».

* * *

Сразу же после ареста Бородина посадили в одноместную камеру и выдали оранжевую арестантскую робу, разрешив, впрочем, появляться на предварительном слушании в собственном костюме. Сразу же положительно был решен вопрос о допуске к нему представителей российского посольства и адвокатов. С журналистами, правда, бруклинскому узнику общаться в какой-либо форме было запрещено. Формально отреагировала на арест Бородина и занятая инаугурационными торжествами администрация нового американского президента. Заявив, что приглашение, полученное Бородиным, не является официальным, она вернула 100 тысяч долларов, пожертвованных Джеймсом Зенгой предвыборному штабу Буша: не того пригласил…

* * *

Официальная Россия и Беларусь сразу же назвали арест Бородина в аэропорту Нью-Йорка скандалом. Бурно отреагировал МИД России: министр Игорь Иванов вызвал посла США в Москве Джеймса Коллинза и выразил ему протест с требованием немедленно освободить задержанного. Несвойственные для себя функции адвоката взяла Генпрокуратура. Прекративший дело «Мабетекса» следователь Руслан Тамаев выразил уверенность, что «американские коллеги разберутся, что здесь вкралась ошибка, и примут правильное решение». Еще дальше в своем стремлении освободить Бородина из американского застенка пошел Президент Республики Беларусь Александр Лукашенко. Приехав в Москву, он предложил России обменять Бородина на содержащегося в следственном изоляторе белорусского КГБ обвиняемого в сотрудничестве с ЦРУ германского гражданина Кристофера Леца. Однако, посчитав, что одного «шпиона» за «крупного госчиновника» будет маловато, он предложил выпустить из российской тюрьмы также и некоего «агента ЦРУ», арестованного незадолго до этого. В Кремле экстравагантную идею соседа не одобрили, и он в гневе отбыл обратно в Минск.

Да, неприятно, когда иностранцы решают за Россию, кто — взяточник, а кто — нет. Вспоминаются по этому поводу некогда сказанные Пушкиным слова: «Я, конечно, презираю Отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мной это чувство».

Давайте попробуем посмотреть на случившееся беспристрастным взглядом: Генпрокуратура под давлением Кремля прекращает дело «Мабетекса», после чего Госсекретарь Союза России и Беларуси, находясь в международном розыске, преспокойно работает на своем высоком посту. Не это ли и есть наш главный скандал? Бессилие и позор погрязшей в коррупции и «телефонном праве» российской судебной системы?

* * *

Как известно, между США и Швейцарией действует двусторонний договор о взаимной правовой помощи. Согласно этой договоренности, потенциальный подсудимый швейцарского суда может быть переправлен из Америки в места не столь отдаленные кантона Женевы. С момента ареста у Швейцарии имеется 40 дней для того, чтобы переслать в США оригиналы необходимых для экстрадиции документов. В случае необходимости срок этот может быть продлен до 60 дней.

В отличие от российской судебной системы, в Америке дела решаются очень быстро. Первое заседание по делу Павла Бородина прошло в федеральном суде Бруклина 18 января, уже на следующий день после ареста. Адвокаты госсекретаря попросили освободить его под залог в 300 тысяч долларов или под поручительство посла России в США Юрия Ушакова. Кроме того, они предложили, чтобы их подзащитный до завершения рассмотрения дела находился на территории российского генконсульства в Нью-Йорке. А надетый на ногу специальный электронный браслет будет позволять контролировать все его перемещения, гарантируя, что он не сбежит.

Но против этого категорически возразил прокурор Томас Фаирстоун, заявивший, что разыскиваемых лиц выпускают на свободу «только в исключительных случаях».

Поддержал обвинение и федеральный судья Виктор Похорельски. Назначив следующее заседание на 25 января, он без малейших колебаний оставил Павла Бородина под стражей, лишив его даже гипотетического шанса поприсутствовать на инаугурационных торжествах, ради которых он так рвался в Соединенные Штаты. Единственное, чего сумели в этот раз добиться адвокаты, — перевести своего подопечного из общей камеры в отдельные «апартаменты», а также разрешения пользоваться необходимыми ему лекарствами.

Федеральный судья в США — персона невысокого ранга. Таких как он в Америке много, а Госсекретарь Союза России и Беларуси — один на всю планету. Но поскольку Президент Соединенных Штатов по закону не имеет права ни выпустить, ни посадить Пал Палыча, именно федеральному судье и приходится решать столь важный межгосударственный вопрос.

Решение федерального судьи не изменилось и через неделю, 25 января: ни беспрецедентное поручительство российского посла, ни посулы выплатить многотысячный залог никакого эффекта не произвели. Суд вновь оставил Пал Палыча в тюрьме, не найдя «особых обстоятельств» для его освобождения.

На защиту Бородина сразу же бросились три бригады адвокатов — в России, США и Швейцарии, набранных, судя по всему, очень поспешно и непродуманно. Как мне позднее рассказали, одним из факторов, повлиявших на отрицательное решение суда, послужила неправильная позиция, занятая московскими адвокатами. Незнакомые, по сути, ни с американским правом, ни с делопроизводством, они решили провести на своем клиенте эксперимент. Под их давлением единственно правильная, проверенная на опыте судебная тактика была заменена показухой, в частности приводом в суд российского посла, которого судья поначалу даже выслушать не хотел.

Надо сказать, появление на суде посла России Юрия Ушакова, прилетевшего из Вашингтона, было шокирующим. В истории США не было случая, чтобы интересы обвиняемого в уголовном преступлении отстаивал чрезвычайный и полномочный представитель державы. Тем не менее, лишь после настоятельных требований защиты, не скрывая своего раздражения, судья предоставил ему две минуты. Но просьба посла о переводе Бородина на территорию российского консульства была заведомо невыполнимой. На консульство не распространяется юрисдикция США и, отпустив туда Бородина, правосудие, таким образом, теряло бы над ним контроль.

Что же касается «честного слова» российского посла, ручавшегося, что Бородин будет «строго и вовремя» являться на все допросы, то ему… просто не поверили — еще одна пощечина, оплеуха, которую вынуждена была «проглотить» Россия.

* * *

Отвергла предложение российского МИДа отозвать ордер, на основании которого был арестован Бородин, под гарантии его добровольной явки к женевскому следователю, и непосредственно женевская прокуратура, куда также пришла петиция из России. «Договоренность такого рода принять невозможно, поскольку у российских властей нет никаких юридических средств принудить Бородина приехать в Женеву, — сказал на встрече с журналистами прокурор кантона Женева Бернар Бертосса. — Если мы отзовем ордер, Павел Бородин сможет делать все, что захочет. Если он желает добровольно предстать перед следователем, ему достаточно не чинить препятствий выдаче Швейцарии». Несколько позднее он добавил: «Есть ощущение, что у российской стороны нет желания заниматься расследованием дел о коррупции среди государственных чиновников высокого ранга. И поэтому я не уверен, что можно полностью ей доверять».

К моему (и не только моему) разочарованию и стыду, Генпрокуратура по-прежнему продолжала выступать в несвойственной ей роли адвоката. Все тот же Руслан Тамаев в деле защиты Бородина зашел столь далеко, что обвинил Бертоссу и Дево в… шпионаже.

Как выяснилось, у следователя возникло много вопросов к содержанию следственных поручений, направленных из женевской прокуратуры в российскую. Дескать, в них в основном «затрагиваются общие вопросы, главным образом информационного и разведывательного характера». При этом Тамаев почему-то «забыл» вспомнить, что на эти следственные поручения российская Генпрокуратура не отвечает уже несколько месяцев и, похоже, не собирается отвечать вообще. Видимо, из соображений охраны гостайны.

Судя по всему, «вопросы разведывательного характера» содержались по крайней мере в двух женевских следственных поручениях.

Первое касалось условий присуждения фирме «Мерката Трейдинг» контракта на реконструкцию Большого Кремлевского дворца. В нем следователь пытался выяснить, как в Москве расценивают выплату главой «Меркаты» Виктором Столповских «комиссионных» российским должностным лицам в размере 60 миллионов долларов, из которых 25 миллионов перепало на долю Павла Бородина. В Женеве этот факт однозначно считается коррупцией. Российская же Генпрокуратура отказывается вообще комментировать доказательства, собранные следователем Дево. Наверное, из соображений гостайны.

Второе поручение касалось переоборудования в Швейцарии президентского самолета. Сдав под ключ россиянам фешенебельную летающую больниницу, швейцарцы выставили счет на 13 миллионов долларов.

Однако, исследуя документы фирмы-посредника (а ею была «Мерката»), следователь пришел к выводу, что Россия заплатила по этому контракту 39–40 миллионов. Разница, как считал Дево, была поделена между высокопоставленными должностными лицами. Видимо, в российской Генпрокуратуре посчитали секретной информацией то, в какую на самом деле сумму обошлось переоборудование президентского суперлайнера.

Честно отреагировали на прокурорские «странности» простые россияне. Когда во время прямого эфира «Гласа народа» — популярнейшей программы телекомпании НТВ — был проведен опрос, оказалось, что только 6 % телезрителей доверяют российской прокуратуре, а 94 % — швейцарской.

Добавить что-то к этому, как мне кажется, просто невозможно и не нужно.

* * *

Чтобы быть объективным, отмечу, что ответы на свои запросы швейцарская прокуратура из России все же получила. Ознакомившись с ними, представитель Федерального управления юстиции Швейцарии Фолько Галли с возмущением заявил, что на этом совместная работа и правовая помощь по делу «Бородин и другие» между двумя странами прекращается, поскольку Генпрокуратура России фактически отказалась от сотрудничества со Швейцарией по делам о коррупции. А Швейцарское телеграфное агентство пояснило, что «полученные документы расцениваются в Женеве как недостойные органов юстиции».

Объясняя причины столь кардинального решения, прокурор кантона Женева Бернар Бертосса заявил: «У меня сложилось впечатление, что российские коллеги отвечают «мимо вопроса». В ходе следствия мы установили, что господин Бородин в качестве официального представителя России за предоставление контрактов швейцарским компаниям получил для личного обогащения значительные суммы.

Мы запрашиваем российских коллег, разрешено ли официальному российскому представителю обогащаться за счет контрактов, которые он заключил при исполнении служебных обязанностей. Они же отвечают, что контракты были заключены надлежащим образом. Но мы не спрашивали о том, были ли контракты заключены в соответствии с нормами, мы ставили вопрос о личном обогащении за счет государства… До настоящего времени мы не получили из Москвы решающие документы, которые побудили бы нас отказаться от уголовного преследования».

* * *

Наконец-то нарушил «обет молчания» Владимир Путин. Вообще-то ситуация, в которую попал Владимир Владимирович, была незавидной. Все знали, какую роль сыграл Бородин в судьбе будущего президента, фактически дав ему «путевку» на кремлевский Олимп. И поэтому особенно ждали его реакции. В Кремле же понимали, что дело Бородина — настоящая бомба. Если его активно защищать, значит нужно уверять со стопроцентной гарантией, что Бородин невиновен. Вряд ли Путин мог пойти на это. Если же не защищать, то Пал Палыч наверняка попадет в Швейцарию, где расскажет следователям много интересного, в том числе и о действующих политиках.

О глубоких раздумьях президента и свидетельствовало его продолжительное молчание.

К тому времени Президент России уже пообщался с Борисом Грызловым, которому арест Бородина совсем не помешал принять участие в торжественных мероприятиях, посвященных инаугурации нового Президента США. Грызлов был вынужден констатировать, что в США «судебная власть настолько сильная, что она не зависит от администрации президента, которой вмешиваться в действие этой власти очень сложно». Поэтому давить на американцев открыто не просто бесполезно, но и чревато ущербом для отношений между Россией и США.

Решение было найдено поистине соломоново. Как сообщила пресс-служба президента, общаясь по телефону со своим американским коллегой, он туманно «выразил надежду, что будет найдено такое решение этой проблемы, которое отвечало бы как правовым, так и гуманитарным принципам». В свою очередь, Джордж Буш встретил такой подход «с пониманием».

В итоге, замолвив в беседе с Бушем словечко за «заключенного номер один», Путин, как говорится, подстрелил сразу двух зайцев: и американцы не обижены, и забота президента о бывшем кремлевском завхозе налицо…

Чтобы понять, в каких условиях оказался в Америке привыкший к комфорту вальяжный госсекретарь, какой стресс и унижения ему пришлось пережить в «Metropolitan Detention Center», постараюсь описать, что представляет собой это пенитенциарное учреждение и с чем сталкивается в нем любой арестант независимо от своего статуса и социального положения.

Журналисты одной из российских газет сумели отыскать двоих своих земляков из бывшего Союза, успевших в свое время «отметиться» в этом бруклинском централе. Вот краткий пересказ тех «удовольствий», которые должен был прочувствовать на себе бывший глава кремлевского хозяйства.

Согласно сценарию, из аэропорта Кеннеди Павла Бородина наверняка доставили в тюрьму в наручниках. Это обязательное правило, которому полицейские не изменяют никогда. Наручники устроены таким образом, что если человек пытается разжать руки, они еще сильнее сжимают запястья. После прибытия в тюрьму арестанту присваивают номер (Пап Палычу присвоили номер 010 082М — такой же, как и его дело в Бруклинском федеральном суде), а затем отводят в специальный блок, где на сканере снимают отпечатки пальцев и фотографируют. У «гостя» изымают содержимое карманов, снимают все нательные украшения. После этого в присутствии нескольких охранников арестанта раздевают догола, прощупывая каждую его вещь, а его самого отправляют в душ. После душа — самая неприятная процедура. Американским полицейским запрещено дотрагиваться до заключенных, поэтому обыск осуществляется следующим образом. Арестант должен высунуть язык, поднять руки, присесть и пр. После этого ему возвращают только нательное белье и выдают специальный комбинезон, как правило, оранжевого цвета, а также мыло, туалетную бумагу, зубную щетку и пасту.

Покончив с формальностями, арестанта отправляют в общую камеру, где содержится от 50 до 90 человек, ожидающих решения суда. Контингент самый разнообразный. Расовых, социальных и национальных различий тюремщики не делают. Вместе с мошенниками и аферистами там могут находиться наркодилеры, сутенеры, грабители и другие обвиняемые. Но если вести себя с достоинством, то новичку особо ничего не грозит.

Языковый барьер преодолеть в бруклинском централе не составляет труда: «переводчиков» здесь хватает всегда. Частенько эту тюрьму называют «русской». Отношение к русским здесь достаточно уважительное: народ они все больше образованный, ведут себя прилично.

Отдельная камера, куда Пал Палыча все же перевели по настоянию адвокатов, — это, конечно, не номер люкс, но по сравнению с общей камерой почти санаторий. В ней есть приваренная к полу койка, подушка, матрац, две простыни. Унитаз и умывальник металлические и довольно чистые. Кормят так, как у нас в хорошей столовой, три — четыре раза в день; есть право на часовую прогулку, посещение библиотеки и спортзала.

* * *

А пока суть да дело, 9 марта окружной федеральный суд Нью-Йорка в очередной раз отказал адвокатам Павла Бородина в просьбе выпустить их подопечного из тюрьмы под залог. Не помогли и официальные письма Президента Беларуси Лукашенко, Премьер-министра России Касьянова, председателей обеих палат парламента. В этих посланиях говорилось о том, что Бородин играет ключевую роль в организации повседневной работы Союза России и Беларуси и что работа эта без его мудрого руководства ну очень страдает…

В ответ прокурор Томас Файрстоун, представляющий на процессе правительство США, вдруг, отбросив правовые нормы, ударился в чистую политику. Он заявил, что Союз России и Беларуси — «бумажный» и вообще состоит из государств, в которых «нарушаются права человека и не соблюдается свобода слова». Кроме того, у Бородина нет в США ни денег, ни недвижимости, значит, велика вероятность того, что, выйдя из тюрьмы, он «совершит побег в Россию». Этот «железный» аргумент в отрицательном вердикте судьи Похорелски стал решающим.

Адвокаты Пал Палыча немедленно подали апелляцию. Но как бы там ни было, решение американского судьи с определенностью означало, что госсекретарю по-прежнему предстоит «париться» на американских нарах еще как минимум месяц.

Думаю, для Пал Палыча это была одна из минут отчаяния. Действительно ли суровое решение суда подорвало здоровье никогда не болевшего ранее Бородина, или госсекретарь решил пойти на самый неприемлемый для русских компромисс — забыть о своем достоинстве и чести, унизиться перед американским правосудием — не знаю, но 10 марта он пожаловался на боли в груди и заявил об опасности инфаркта. Это привело в сильнейшее волнение российскую дипломатию и позволило русскому заключенному провести вне тюремной камеры — в Бруклинском госпитале — целых три дня. Этого оказалось достаточно для проведения курса лечения в кислородной палате и принятия врачами решения об отсутствии каких-либо препятствий для его возвращению в камеру.

Второй раз Пал Палыч дрогнул 16 марта, когда один из его адвокатов, Берри Кингхем, обратился к федеральному судье Юджину Никерсону с просьбой об изменении меры пресечения на домашний арест (в свое время окружной судья уже отклонял подобную просьбу). Адвокат напомнил о прецеденте, имевшем место в 1992 году, когда из тюрьмы был освобожден главный босс итало-американской мафии Джон Готти. «Мы обратились к тому же специальному агентству, что обеспечивало наблюдение за Готти 24 часа в сутки, — пояснил Кингхем. — Мы в состоянии нести расходы в сумме 25 тысяч долларов в месяц».

Но несмотря на столь откровенные аналогии и имевший место прецедент, номер на этот раз не прошел. По-видимому, наш госсекретарь, с точки зрения федерального судьи Похорелски, был покруче мафиози Готти.

Удивительную инициативу в этот момент вновь проявила «добровольная адвокатская контора» под названием Генеральная прокуратура России. Отвечая на вопросы журналистов, заместитель Генерального прокурора Василий Колмогоров огласил сенсационную новость о том, что его ведомство может начать в отношении Павла Бородина новое расследование. И хотя высокий чин сразу же оговорился, что «речь идет о совершенно другом уголовном деле, не имеющем отношения к делу «Мабетекса», на фоне всех предыдущих «защитных» действий и высказываний Генпрокуратуры это заявление прозвучало особенно нелогично.

Объяснялись же генпрокурорские метания достаточно просто. Поскольку провалились все попытки российских властей и адвокатов добиться освобождения Бородина, впереди у госсекретаря замаячило практически гарантированное перемещение из американской тюрьмы в швейцарскую. Своеобразным выходом из этой ситуации могла стать широко принятая в юридической практике США процедура. Речь шла о возможной сделке прокурора и адвокатов — так называемой «признательной договоренности», по которой обвиняемый частично признает свою вину и возмещает часть ущерба, за что получает существенное сокращение срока либо условное освобождение.

Однако для осуществления этой схемы было необходимо, чтобы у российской стороны появились к Бородину претензии. Для этого в России срочно нужно было завести уголовное дело по подозрению бывшего управделами в получении от «Мерката Трейдинг» (отношения Бородина с этой фирмой проработаны швейцарцами лучше всего) «комиссионных». После этого Россия может предъявить Бородину требования о компенсации нанесенного ей ущерба…

Судя по всему, Генпрокуратура РФ начала бы рассматривать такой выход из скандальной ситуации с полной серьезностью, если бы не кардинально изменившие ситуацию действия самого Пал Палыча.

Начавшееся в первых числах апреля очередное, уже четвертое слушание сивпало со знаменательной датой — пятилетием Союза России и Беларуси. Правительственная телеграмма от Лукашенко была доставлена Бородину прямо в тюрьму. А днем у посольства США в Москве состоялся митинг. Его участники потребовали немедленного освобождения Пал Палыча из «застенка» и сожгли американский флаг.

Арест Бородина по сути привел к финансовому и политическому краху Союза. Все внебюджетные дорогостоящие проекты, «детища Пал Палыча» типа ТрансЕвразийской магистрали, были свернуты. Политическое значение Союза, во многом объяснимое харизмой и миллионами Бородина, также исчезло. Дело вызволения Бородина стало постепенно приобретать политическую важность. И правда: как можно рапортовать президентам двух стран о каких-то достижениях в укреплении союзного государства, когда один из его руководителей томится в американской каталажке…

Кажется, понял это наконец-то и сам госсекретарь. И сказал то, что судья Похорелски хотел от него услышать почти четыре месяца назад: «Я добровольно отказываюсь от своего права продолжать борьбу против экстрадиции в Швейцарию. Я хорошо понимаю, что правовые возможности борьбы против экстрадиции далеко не исчерпаны. В основе моего решения лежит только одно желание — как можно быстрее выйти на свободу с незапятнанной репутацией.» «Да поможет вам Бог», — напутствовал судья Похорелски госсекретаря непонятного ему государства двух государств и с облегчением подумал, что уж с пятнами пусть теперь разбираются его швейцарские коллеги.

Еще раз переспросив Бородина, дескать, в трезвом ли уме и не под чьим-либо давлением он отказывается от юридической защиты своих прав, судья объявил о закрытии судебных слушаний и начале процедуры экстрадиции Пал Палыча в Швейцарию.

Первое действие драмы под названием «Бородин в американской тюрьме», длившееся 83 дня, подошло к концу.

Адвокаты перед телекамерами с восторгом говорили о решении своего клиента. Они находили этот поступок мужественным и явно свидетельствующим о его невиновности. Тем не менее господина Кингхэма спросили: «Почему же господин Бородин сразу не согласился на добровольную экстрадицию?» «Для этого нужно было созреть», — ответил мэтр. Созревал Пал Палыч больше двух месяцев, что стоило российскому бюджету, надо полагать, нескольких сотен тысяч долларов. Мелочь, конечно.

Как утверждали адвокаты, свое заявление Бородин сделал вопреки их рекомендациям продолжить затянувшуюся борьбу за справедливость. Впрочем, сами же адвокаты говорили при этом, что борьба эта вряд ли закончилась бы в пользу Пал Палыча, поскольку американский суд не видел никаких веских причин даже для временного освобождения российского чиновника под залог. Полностью провалилось и стремление придать этому делу политическую окраску: все попытки доказать незаменимость Бородина на посту госсекретаря были разбиты «железным» аргументом, что Союз двух государств попросту не является субъектом международного права. В конце концов и сам Бородин по-человечески устал от бесперспективной тяжбы, поняв, что дальнейшее упорство бессмысленно и что находиться в роли очередного «яблока раздора» в непростых российско-американских отношениях ему все-таки не следует.

По сути дела, если бы Пал Палыч в первые же дни своего ареста заявил о том, что готов немедленно вылететь в Швейцарию для дачи показаний, никаких политических страстей вокруг этого дела не было бы. Но защита выбрала иную линию поведения, рассчитанную на большой шум и очевидный проигрыш. Вряд ли всерьез можно было надеяться на то, что попытка перевести дело из сугубо юридической плоскости в политическую принесет какие-то реальные плоды.

Так оно в конечном итоге и получилось.

Свободен, но не оправдан

В половине десятого утра 7 апреля 2001 года борт номер 139 авиакомпании «Свиссэйр» произвел посадку в женевском аэропорту. В сопровождении трех сотрудников швейцарской полиции, специально прибывших в Нью-Йорк за день до этого, Павел Бородин проследовал в припаркованный рядом с лайнером небольшой тюремный фургон. Прямо из аэропорта через специальный выезд автомобиль с кремлевским «комендантом» — так швейцарские журналисты прозвали Пал Палыча — направился в тюрьму Шан-Доллон.

После обычных формальностей и беглого осмотра десятиметровой одноместной камеры с деревянной кроватью, туалетом и небольшим письменным столом, Пал Палыч был доставлен на первую встречу со следователем Даниэлем Дево, который официально предъявил Бородину обвинение в отмывании денег с отягощающими обстоятельствами и в участии в преступной организации. И хотя госсекретарь Союза России и Беларуси настаивал на своей полной невиновности, следователь выписал постановление на арест. При этом присутствовал прокурор кантона Женева грозный Бернар Бертосса и швейцарский адвокат Бородина, один из лучших юристов Швейцарии, 71-летний Доминик Понсе. Он, кстати, в свое время учил юриспруденции и Дево, и Бертоссу и отзывался о них как о своих лучших учениках. Вернулся Бородин в свою камеру только на исходе дня, так и не получив разрешения позвонить семье.

Вместе со своими тремя коллегами (всего в Швейцарии Бородина защищали четыре адвоката) Доменик Понсе приступил к изучению 18 томов дела, насчитывающего более 7 тысяч листов. По швейцарским законам, если предъявленные Бородину обвинения в совершении преступления будут доказаны, ему грозит пять лет тюрьмы. Но Понсе, общаясь с журналистами, был полон оптимизма: «Это дело даже не входит в компетенцию швейцарской юстиции. Это правонарушение, совершенное после незаконного получения денег, чье преступное происхождение необходимо скрыть, — поясняет адвокат. — Поэтому, по логике следствия, в качестве пострадавшей стороны должна выступать Россия, но российские власти совершенно официально заявляют, что никакого правонарушения на их территории совершено не было».

Об удивительной позиции России высказывался в эти же дни и Бернар Бертосса: «Это, пожалуй, первый в мировой практике случай того, что власти страны, в которой было совершено основное преступление, совершенно в открытую и со всей ясностью заявляют о своем отказе действовать. Были случаи, когда власти, например, африканской страны просто ничего не делали, но здесь речь идет о четком отказе. И таких прецедентов я не знаю».

Состоявшееся уже через день заседание женевской обвинительной палаты напоминало театральное действо.

Если Доменик Понсе рассказывал о трудном детстве Пал Палыча, об огромной работоспособности, об организаторском даре, который привел Бородина с поста мэра Якутска в Московский Кремль, то Бертосса нарисовал портрет карьериста и стяжателя, начавшего грабить Россию еще в Якутске и продолжавшего заниматься этим с еще большим размахом в Москве.

По словам прокурора, российские власти максимально затруднили дело, если вообще не сделали его невозможным. Однако «тот факт, что в России не было возбуждено дело, не означает, что не было преступления», — подчеркнул он. Бертосса напомнил, что на единственном допросе в Генпрокуратуре России Бородин утверждал, что не имеет за рубежом даже копейки. Между тем «у подследственного было не менее шести счетов на его имя и на имя компаний, в которых он был бенефициарием», то есть фактически владельцем.

Не отличалась оригинальностью и главная линия защиты. Строилась она на том, что российская Генпрокуратура не нашла веских доказательств коррупции в сделках, совершенных Бородиным, и давно закрыла дело «Мабетекса». А поскольку именно Россия якобы пострадавшая сторона, то без ее участия доказать вину Бородина будет практически невозможно.

Под конец слушаний адвокаты подали все возможные в данном случае апелляции, потребовали освобождения их подзащитного под залог и шумно разошлись, ожидая через пару дней вердикта обвинительной палаты.

Решение женевского суда оказалось по-европейски демократичным: он постановил продлить натри месяца предварительное задержание Госсекретаря Союза России и Беларуси Павла Бородина, при этом освободив его под залог в 5 миллионов швейцарских франков (около 3 миллионов долларов). Пал Палыч получил возможность вернуться в Россию, но по первому же требованию он должен был предстать перед следователем для дачи показаний.

По законам Швейцарии залог должен быть внесен в судебную кассу только в денежной форме — акции, драгоценности, автомобили, недвижимость вносить нельзя. Суд потребовал наличные. Когда Пал Палыч сидел в бруклинской тюрьме и защита пыталась добиться его освобождения под залог в несколько сот тысяч долларов, речь шла о том, что эту сумму соберут его многочисленные небедные друзья. Хотя очень интересно знать, какие «друзья» оплачивали услуги всех многочисленных адвокатов Пал Палыча? Ведь, судя по слухам, один час работы только одного Бари Кингхэма стоит 800 долларов.

Теперь же о друзьях никто не вспоминал. Гарантом Бородина стало государство, которое немедленно дало указание снять необходимую сумму со счетов Цюрихского отделения «Внешэкономбанка», перевезти ее в Женеву и оплатить залог.

Узнав, что деньги на залог пойдут фактически из кармана российского налогоплательщика, Бернар Бертосса не без сарказма отметил, что «если народ России позволяет разгуливать на свободе тем, кто лезет ему в карман и тащит оттуда все, что ему попадается под руку, то что я могу с этим поделать? Этот народ сам должен протестовать!»

Женевский прокурор Бернар Бертосса решением суда был явно недоволен, однако настроение у него все равно было приподнятое: «Главное — ему предъявлено обвинение, — объявил он журналистам, — Теперь мы можем его судить, даже если он не явится… в суд. Уже невозможно отрицать наличие его четырех счетов в Швещарш w одного счета на Багамах, на которые быгм получены деньги от «Мабетекса» и «Меркаты». Нам остается лишь доказать, что эти деньги были взятками, то есть что они получены преступным путем».

* * *

Переночевав в постоянном представительстве России при женевском отделении ООН, уже на следующий день Бородин вылетел в Москву.

Встречать Пал Палыча в Шереметьево-2 съехалось огромное количество людей. Их было так много, что для охраны физического и душевного спокойствия госсекретаря пришлось вызвать ОМОН. Отчетливо помню этот репортаж, переданный всеми новостными телевизионными каналами. Таким растерянным и грустным Бородин, наверное, еще не выглядел никогда. Подойдя к прессе, он начал дрожащим голосом говорить. Периодически в его глазах блестели слезы. Речь его была короткой, никаких «фирменных» шуток. Начал Пал Палыч с благодарности «настоящему мужику Путину», плавно перешел к Лукашенко и зачем-то к Патриарху Всея Руси Алексию, приславшему ему в тюрьму иконку. Заканчивалась вся эта череда благодарностей за помощь в освобождении из иноземного узилища уверением, что он как был, так и остался достойным гражданином России. Не ответив ни на один вопрос десятков поджидавших его журналистов, Пал Палыч быстро прошел к припаркованному прямо у дверей огромному мерседесу и под блеск мигалок и вой сирен исчез в вечерней мгле.

К чести Пал Палыча, слово он свое сдержал. Четыре или пять раз он, как на работу, приезжал в Женеву по вызовам следователя Даниэля Дево. Тактику на допросах он по советам адвокатов выбрал классическую — на многочасовой монолог следователей госсекретарь солидно отвечал партизанским молчанием. «Поскольку я считаю себя невиновным, мне нет нужды оправдываться в том, чего не делал», — объяснил свою позицию сам Бородин. Молчал он при индивидуальных беседах с Дево, не разговорила его и очная ставка со старым знакомым Беджетом Паколли, также вызванным в Женеву для допроса. Судя по всему, надоело такое отношение к судебному процессу и самому Дево: уже заранее предугадывая «ответы» Бородина, на одном из допросов, на который кроме госсекретаря было вызвано еще несколько человек, он задал ему единственный вопрос: «Что такое Счетная палата?», а на другом вообще не задал ему ни одного вопроса.

* * *

За это время Пал Палыч, по-прежнему оставаясь на почетном посту госсекретаря государства двух государств, развил бурную хозяйственно-организаторскую деятельность. Он продолжал вынашивать новые мегапрожекты, оцениваемые в миллиарды долларов, например, задумал строить супертрассу — транспортный коридор Париж-Берлин-Варшава-Минск-Москва с выходом на Транссибирскую магистраль и с дальнейшей переправкой грузов из Европы к берегам Тихого океана. Инвестиции только в российско-белорусскую часть этой трассы века составляют около 20 миллиардов долларов. Другой его проект — строительство в Санкт-Петербурге парламентского комплекса для депутатов как российского, так и будущего союзного парламента, поскромнее: оценивается он всего в 2 миллиарда, естественно, долларов.

Труды недавнего узника не остались незамеченными: расчувствовавшись, «батька» Лукашенко наградил своего госсекретаря высшим белорусским орденом — Франциска Скорины.

* * *

26 октября следователь Даниэль Дево объявил, что он завершил расследование дела Павла Бородина и передал его в прокуратуру кантона Женева. Как гласит его резюме, госсекретарь Союза России и Беларуси вместе с владельцем фирмы «Мабетекс» Беджетом Паколли, двумя банковскими работниками и адвокатом из Женевы обвиняются в отмывании почти 30 миллионов долларов и участии в преступной группе. Преступная группа — это, по мнению следствия, сами обвиняемые. А 30 миллионов — те деньги, которые Павел Бородин получил от компаний «Мабетекс» и «Мерката Трейдинг» за заключение с ними контрактов на реставрацию Кремля и переоснащение президентского самолета. Теперь к детальному ознакомлению с делом Бородина приступил прокурор Бернар Бертосса. Ему были переданы все 210 томов дела, которые после изучения он должен передать в Женевский суд.

Завершилось же швейцарское дело Павла Бородина неожиданно, но вполне закономерно. Случилось это поздним вечером 4 марта 2001 года. Женевская юстиция признала его виновным в отмывании денег, полученных незаконным путем, и назначила в виде наказания штраф в размере 300 тысяч швейцарских франков (около 180 тысяч долларов). Решение это было принято непосредственно прокурором кантона Женева Бернаром Бертоссой. Особо надо подчеркнуть, что оно полностью соответствует уголовно-процессуальному законодательству Женевы и часто встречается в практике дел по отмыванию денег.

Конечно, финал был не совсем таким, какого все ожидали, но результат оказался близким к прогнозам. По закону Бородин в случае признания его вины судом мог получить условный срок или заплатить штраф. В итоге так оно и получилось, с той разницей, что штраф присудила непосредственно прокуратура.

Почему дело завершилось именно так, а не как ождали все — по результатам суда? Бертосса объяснил свое решение: «Прекращение расследования не означает поражения обвинения. Я был готов представлять интересы прокуратуры в суде. Одновременно я высоко оцениваю работу, проделанную следователем Даниэлем Дево. Ему, к сожалению, пришлось столкнуться с непреодолимыми препятствиями, связанными прежде всего с помехами, которые чинили власти России. К тому же защита пыталась затянуть дело, требуя вызова бесконечной череды российских официальных лиц, а также персон, скрывающихся от правосудия. Еще раз подчеркну, мы не можем добиться осуждения только за отмывание денег, совершенное в Швейцарии, если в его основе лежат преступления, совершенные в России».

Но, думаю, было на то и еще несколько причин. Во-первых, 20 апреля Бертосса должен был сложить свои полномочия и хотел, вероятно, довести громкое дело до логического конца, «подчистив» перед уходом все свои «долги». Во-вторых, штраф все равно выглядел как наиболее вероятное наказание Бородина в случае суда. И, наконец, если бы суд оправдал Бородина, он получал бы право и возможность требовать от суда солидную компенсацию за все дни своего тюремного сидения, подорванное здоровье и «моральные издержки». Теперь же, если Бородин не рискнет оспорить решение прокуратуры в течение двух недель, такой возможности у него не будет. Но протест будет рассматриваться уже в судебной инстанции — дело рискованное и напоминает игру «ва-банк», которую адвокаты не любят. Суд может, конечно, отменить постановление прокурора, но может не только оставить его без изменения, но и «поднять планку», добавив условный срок. Причем новое следствие может затянуться еще на несколько лет, и три миллиона долларов залога практически зависнут…

Павел Бородин и его адвокаты рисковать не стали. Протеста не последовало. «Наш протест повлек бы затяжку по времени в два-три года, — объяснила это решение адвокат Элеонора Сергеева, — никому не нужные расходы, сопоставимые со штрафом, напряженность… Бородину это не нужно».

Однако госсекретарь решил все-таки показать швейцарцам «козу» и демонстративно отказался платить штраф, наложенный на него Бернаром Бертоссой, сказав, что заставить его это сделать может только суд, а не единоличное решение прокурора.

Новый женевский прокурор Жан-Бернар Шмидт отреагировал на это высказывание сразу и достаточно эмоционально: «Когда человек считает себя невиновным, — сказал он, — он не соглашается с тем, в чем его обвиняют, и защищает свою честь. Заявление Бородина предназначено исключительно для внутрироссийского употребления. У нас не вызывает озабоченности вопрос об уплате, потому что штраф будет уплачен в любом случае».

Так оно и случилось. Не дождавшись протеста Пал Пальма на решение женевского прокурора, Швейцария вернула России три миллиона долларов залога, но вычла из него 175 тысяч долларов в счет наложенного на Бородина штрафа и еще 35 тысяч судебных издержек. Одновременно из Женевы пришло уведомление, что «г-н Бородин поставлен на криминальный учет Министерства юстиции Швейцарии как понесший наказание по статье 305-бис — за отмывание денег».

Все это фактически означало, что в так называемом деле «Бородин и другие» поставлена точка.

* * *

Будучи Управляющим делами Президента Ельцина, Бородин в течение многих лет снабжал российскую верхушку квартирами, машинами, дачами и другими привилегиями. Он точно знает, кто что получил, поэтому многие его боятся до сих пор. Ныне экс-президент Путин тоже кое-чем обязан этому человеку. Именно Бородин взял Путина в Кремль, когда тот находился в трудном положении после провала на выборах в Петербурге своего шефа Анатолия Собчака. Уверен, если бы Бородин заговорил, его информация была бы посильнее кредитных карточек семьи Ельцина. А ведь, как я полагаю, был после ареста Бородина такой момент, когда он готов был обо всем рассказать. «Семью» бы это утопило без всяких сомнений, ей пришел бы конец. Но ситуацию удалось сбалансировать: Бородину дали гарантии, что в случае молчания «Родина» его в беде не оставит, и он отказался давать какие-либо показания.

Если бы Бородин стал выдавать свои секреты, таких беспрецедентных усилий вытащить его из тюрьмы, уверен, не было бы предпринято никогда. Волошин в те дни сказал, что Бородин — «это наш крест, который мы должны нести, мы все должны защищать Бородина». Делая это, они защищали Ельцина, защищали ту олигархическую и коррумпированную систему, которая сложилась в период правления «семьи», они защищали себя.

Скажу как профессионал: Бородину во время и после его ареста была подсказана абсолютно верная для него и стоящих за ним людей тактика — молчать. Принимая во внимание коррупционность России и то, что свои секреты она выдавать не собиралась, ни провести полноценное расследование, ни победить государственную машину России, которая выступила на стороне Бородина, сил у Швейцарии не было.

* * *

Пал Палыч отделался легким испугом, но все мы и российский Закон в конечном итоге проиграли. Конечно, своим расследованием, своим заключительным решением швейцарцы доказали: Бородин виновен, доброе свое имя он не отстоял. Но удовлетворения от этой маленькой победы лично у меня не было, поскольку я понимал: у нашей страны был шанс встать в один ряд с цивилизованными странами, но она его так и не использовала, не захотела использовать…

История эта имела неожиданное продолжение. Бывшие подельники Бородина — Виктор Столповских, Виктор Бондаренко и Беджет Паколли из своих немалых, наверное, запасов компенсировали ему всю сумму удержанного штрафа и судебных издержек. Свое решение они мотивировали тем, что штраф, наложенный Бертосса на Бородина, не идет ни в какое сравнение с будущими убытками их компаний в случае продолжения следствия.

Еще одно небольшое уточнение: все 25 миллионов долларов, арестованные в Швейцарии на счетах Бородина, в срочном порядке были переведены в другие банки. То, что можно было вернуть в Россию, теперь уже вернуть практически невозможно…

Жертва системы?

Когда Бородин находился в американской тюрьме, я виделся с его женой Валентиной и поддержал ее, как мог. Я сказал ей, что всегда отделял правовую сторону от человеческой и что от своей принципиальной позиции я не отказываюсь, но в человеческом плане отношусь к ее мужу вполне сочувственно.

Я действительно искренне переживал за Бородина. Это был уже по крайней мере второй случай в моей жизни, когда, понимая, что по-иному поступить не могу, я искренне переживал: а правильно ли я сделал? Первый раз такое же смутное чувство было у меня, когда я избрал для бывшего исполняющего обязанности Генерального прокурора России Илюшенко меру пресечения — заключение под стражу. То, что дело против него возбудил, что расследование проводил — это все правильно, но вот мера пресечения…

До сих пор не уверен, прав ли я был…

* * *

И вот после долгого перерыва я наконец-то встретился с Бородиным. Это было уже после того, как он вернулся из американской тюрьмы. Встречу эту организовал один наш общий знакомый по своей инициативе. Он сказал: «Мне бы совсем не хотелось, чтобы два моих хороших друга между собой враждовали», после чего предложил в одно и то же время прийти к нему в гости. Я не возражал. Совесть моя по отношению к Пал Палычу была чиста: у меня никогда не было намерения во что бы то ни стало посадить Бородина в тюрьму, было лишь желание вернуть Родине украденные деньги.

Да, Бородин совершил противоправные действия, в этом, как ни прискорбно, я уверен до сих пор и считаю, что поступил абсолютно правильно, возбудив дело «Мабетекса». Мне искренне жаль, что расследование это Генпрокуратура прекратила, оно могло дать хорошие, показательные для всей страны результаты.

Но за это время я понял и другое.

Несчастье Бородина состояло в том, что он оказался «при государе»: порочной была сама система, при которой материально-финансовое обеспечение всех высших органов власти находилось в руках одного человека — руководителя президентской администрации. Это было грубым нарушением принципа разделения властей: используя свои возможности распределять квартиры, машины, дачи, Бородин умело влиял на представителей законодательной власти.

Чтобы понять, как он это делал, приведу простой пример. В свое время Федеральная служба налоговой полиции РФ и Генпрокуратура РФ активно начали собирать различные документы о деятельности Управления делами Президента РФ в дачных окрестностях Рублевки. Но вскоре все проверки деятельности Управления делами «зависли» на неопределенное время.

К примеру, только взялась Счетная палата РФ копаться в бухгалтерии ГУП «Жуковка», как неподкупному аудитору Александру Кушнарю предложили оформить в собственность небольшую дачку № 13 в поселке Успенское всего за 252 тысячи рублей (это примерно в 10 раз ниже реальной стоимости подобных коттеджей на Рублевке). Так или иначе, но итоговый отчет Кушнаря получился радужный и нейтральный. А аудиторы Счетной палаты, ютившиеся в тесных кабинетиках, стремительно перебрались в фешенебельный офис, щедро отделанный гранитом и мрамором.

Так же постарался Пал Палыч обезопасить себя и со стороны Генеральной прокуратуры РФ. С его подачи за символическую цену (около 50 тысяч долларов) сумели обзавестись рублевской собственностью заместитель Генпрокурора Александр Розанов (дача в престижном поселке Успенское), Главный военный прокурор Юрий Демин (поселок Успенское), первый заместитель Генпрокурора Юрий Чайка (поселок Успенское)…

В общем, «разобрался» Пал Палыч с этими организациями быстро. Кстати, интересно, каким таким непосильным трудом, видимо, не доедая, экономя каждую копейку, эти видные госчиновники, официальный доход которых — только зарплата, смогли заработать по 50 тысяч долларов?

* * *

Недопустимо, когда администрация главы государства становится государственно-коммерческой структурой. Это — самая питательная почва для злоупотреблений. Такой порочной управленческой схемы не должно быть и нет нигде в мире, кроме России. Это все равно что передать коммерческой структуре некоторые функции государственного управления, что категорически запрещено законом.

* * *

Очень важным итогом моих размышлений стал вывод, что Бородин — больше жертва, чем преступник, что он всего лишь исполнитель, но никак не главное действующее лицо, не организатор махинаций. Это и есть тот главный вопрос, от осознания которого, в принципе, и зависит мера ответственности Бородина. Сама ситуация, когда от него требовали деньги, много денег, вынуждала его искать нечестные пути.

Работа с Ельциным поставила Бородина перед нелегким выбором. Как я уже рассказывал, у меня с Бородиным всегда были, в общем-то, неплохие отношения. Так вот, он сам мне жаловался, что президентская семья требует от него все больших и больших «вливаний». Как-то в приватной беседе он в сердцах проговорился: «Я уже не могу больше, тянут с меня деньги страшно». В связи с этим, наверное, и была вскоре отлажена схема денежных поступлений через «Мабетекс».

Именно тогда Бородин и допустил огромную ошибку, не сказав откровенно своему шефу примерно так: «Борис Николаевич, я не Али-Баба и даже не старик Хоттабыч… В рамках существующего законодательства я не в состоянии обеспечить такие-то Ваши запросы. Либо изыскивайте какие-то новые ресурсы, и я готов помогать Вам, либо оставьте меня в покое».

Объективно говоря, доля Бородина была незавидной. Постараюсь объяснить, что означает в российско-кремлевских условиях фраза «требует все больше и больше денег». Представьте себе какие-нибудь давние или не совсем давние времена. Некий русский царь (назовем его условно Борисом) находится вместе со всем своим двором с визитом за границей. Уже перед возвращением домой говорит он слуге своему: «Надо мне, Пашка, сделать подарки кое-какие жене любимой да дочерям-красавицам». Идут они в ювелирную лавку и там царь выбирает себе драгоценностей на десятки тысяч тамошних рублей — долларов. А, выбрав, пытливо смотрит на слугу своего Пашку: дескать, раскрывай мошну, не царское это дело — за цацки какие-то расплачиваться… Долго ли прослужил бы слуга после того, как царь-государь всея Руси в какой-то там заморской лавке не смог бы то ли намеренно, то ли по недоразумению, оплатить свои покупки? Полагаю, начни он возражать, его прогнали бы тут же…

Я не оправдываю Бородина, но по-человечески понимаю, что в ситуацию он при «царе Борисе» попал незавидную. Но, к сожалению, Пал Палыч выбрал для себя далеко не лучший выход.

Один из счетов — а Карла дель Понте дала мне их полный перечень — был открыт перед поездкой Ельцина в Венгрию. Через зарубежные счета Бородина на него был переведен ни много ни мало, а один миллион долларов. Для каких целей это было сделано?

Итальянская «Correra della Sera» приводит фрагмент допроса Беджета Паколли в швейцарской прокуратуре.

На вопрос Карлы дель Понте, кто является получателем платежа в один миллион долларов, переведенных с личного счета Паколли на счет Бородина, а потом оттуда таинственно уплывших в один из будапештских банков, Паколли ответил:

— Они предназначались для президента.

— Для президента Ельцина? — спрашивает швейцарский прокурор.

— Для президента. В эти дни он находился с официальным визитом в Венгрии, ему были нужны деньги на мелкие расходы. Видите ли, у меня здесь есть выписки со счета. Президент в общем-то потратил довольно мало.

Еще 200 тысяч долларов перевели в Париж для пошива президентских костюмов. Почему-то мои костюмы Кремль заинтересовали, а костюмы Ельцина — нет. А ведь и миллион долларов на «мелкие расходы», и 200 тысяч на президентское платье не были предусмотрены никакой сметой. А то, что они были потрачены — не сомневайтесь: уж если мои костюмы Паколли оплатил, то для Ельцина он и подавно расстарался…

* * *

Чьей же жертвой был Бородин? В первую очередь системы, которая тогда существовала. И семьи (как президентской, так и в кавычках), которая нуждалась в гораздо больших средствах, нежели Бородин мог дать через официальные каналы. То, что Ельцин действовал тем самым не по закону — это очевидно, поскольку существуют указы, где четко и детально прописано, какие средства он имеет право использовать и на что. Вот и приходилось изобретать такие схемы, которые позволяли бы иметь дополнительные финансовые вливания. Бертоса правильно сказал: «Самое интересное, что же произошло с деньгами в конечном итоге». Это действительно важно.

Если Бородин из этих денег ничего сам не получил, не потратил ни рубля на свои нужды, тогда его роль чисто вспомогательная, техническая. Это обстоятельство позволяет Бородину выйти из неприглядной ситуации относительно незапятнанным. Относительно, поскольку ответственность все равно лежит на нем: счета были оформлены лично на него, деньги, бесспорно, отмывались, причем он так или иначе в этом непосредственно участвовал. Если правда, что деньги на счетах размещались на имя Бородина, а реально тратились на семью Ельцина, то Бородин в деле «Мабетекса» — трагическая фигура. И мне его искренне жаль.

Я не сочувствовал Бородину до того момента, как он оказался в тюрьме. Но когда в «Шереметьево» я увидел его лицо — изможденное, с печатью мученника — понял, что он страдал. И даже не потому, что отсидел почти три месяца — в конце концов это не такой уж большой срок. Видно, он переживал… Я помнил Бородина самоуверенного, если хотите, наглого, кричащего, что все, дескать, эта швейцарская Карла сделала по заказу, чуть ли не за деньги. А тут — уже совсем другой Бородин…

* * *

Я уже не был прокурором, поэтому посчитал, что мы должны обязательно встретиться и объясниться. Встреча состоялась. Мы крепко пожали друг другу руки… Зла у меня на Пал Пальма не было; думаю, то же самое по отношению ко мне испытывал и он. Мы оба пережили непростые дни и смотрели на мир несколько другими, чем раньше, глазами. Нас обоих потрепала и проверила на прочность жизнь.

Паша извинился передо мной за костюмы, за свои высказывания по поводу меня и Карлы. Мы разговаривали больше часа. Прощаясь, обнялись… Это не был отказ от моих прежних позиций. Я просто знал: в тюрьме ему было труднее, чем мне.

Мартиролог «Мабетекса»

Следователей по особо важным делам на нашем рабочем языке называют «важняками».

«Важняки» — особые фигуры. Опытный следователь в прокуратуре на вес золота, особенно сейчас. По статистике в основном стаж работы следователей в районе — около трех лет. Большая текучесть кадров — люди не выдерживают нагрузок: постоянные стрессы, условия для работы ужасные, а процессуальные сроки очень жесткие. Кое-кто даже спивается… Одним словом, специфика работы курорт мало напоминает — приходится работать в тюрьмах, выезжать на осмотры места происшествия; скандалы, трупы… В общем, очень тяжелая, но необходимая для общества работа.

Следователи прокуратуры — особая каста; здесь авторитет человек зарабатывает годами благодаря своим реальным делам и поступками.

Когда я пришел в прокуратуру, то больше всего боялся потерять доверие следователей. Я всегда прислушивался к их мнению, старался помогать, курировал ход расследования, но в само дело вмешивался очень редко, пытался больше учитывать позицию следователей и надзирающих прокуроров.

Тяжело говорить об этом, но нынешнее руководство Генеральной прокуратуры сегодня «выдавливает» из системы наиболее крепких, опытных и сильных следователей.

* * *

Не хватит пальцев на руках, чтобы сосчитать тех, кого убрали или кто вынужден был уйти сам в связи с моим делом или на его фоне. Управление по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры было практически обескровлено.

Весной 1999 года ввиду особой неуправляемости и принципиальности был «задвинут в дальний угол» мой заместитель по следствию Михаил Катышев. Сначала он был отстранен от курирования следствия, через некоторое время у него «отобрали» надзор за ФСБ и налоговой полицией. Ненавистный Кремлю прокурор после этого мог осуществлять надзор лишь за работой управления делопроизводством, отделом писем, приемной и управлением реабилитации жертв политических репрессий. Убрали Владимира Казакова, начальника Управления по расследованию особо важных дел, а также Бориса Уварова, Николая Волкова; на другую работу, подальше от следственных дел перевели Георгия Чуглазова.

В течение одной недели работу покинули сразу несколько блестящих следователей. Николай Индюков, занимавшийся расследованием убийства генерала Рохлина и делом о терракте в Пятигорске, ушел сам. Доведя до суда дело о двух чеченских женщинах-террористках, — Тайсмахановой и Дадашевой — он первым доказал, что с терроризмом можно и нужно бороться законным путем, что это зло не фатально, а вполне наказуемо и искоренимо. Опытнейшего Бориса Погорелова и «важняка» Владимира Елсукова, блестяще раскрывшего убийство ханты-мансийского прокурора, убрали. Этим расследованием Елсуков, классный специалист по экономическим преступлениям, доказал, что и «заказные» преступления тоже поддаются расследованию. Ушли добровольно их коллеги: Владимир Данилов, заместитель Генерального прокурора Владимир Давыдов…

Убрали Евгения Бакина, руководителя следственной группы по делу Холодова — перевели в НИИ Генпрокуратуры. Несколько ранее был буквально выдавлен с работы Владимир Киракозов, мой советник, в прошлом начальник Управления по надзору над следствием в органах прокуратуры.

Уволили Василия Кобзаря, замначальника уголовно-судебного управления по обеспечению участия прокуроров в поддержании гособвинения по уголовным делам, а также Петра Трибоя — прекрасного следователя, руководителя следственно-оперативной группы по делу Листьева.

Избавились в Генпрокуратуре и от прекрасных и перспективных молодых людей — «важняка» Гребенщикова и помощника Генпрокурора по особым поручениям Белоусова. Их участь разделили ветераны — заместитель Генпрокурора Николай Макаров и прокурор Краснодарского края Анатолий Шкребец.

В общей сложности к весне 2000-го года из Генпрокуратуры России убрали 48 человек!

Нехорошее сравнение, но этот список читается как какой-то мартиролог. А ведь все эти люди — цвет российской прокуратуры, ее элита. Ушли не просто высочайшие профессионалы, ушли те, кто имел свое мнение, не хотел прогибаться под политическим давлением и действовал по закону. В свое время я многих из них сам «сманивал» на работу в Генпрокуратуру, зная их как классных специалистов. А сколько высококвалифицированных работников ушло из региональных прокуратур! На смену им пришли «свои», верные «семье» люди, слабо подготовленные, с небольшим опытом работы.

В прокуратуре воцарилась атмосфера, в основном исключающая всякую самостоятельность, независимость: начальство дало команду, и ее безропотно исполняют…

Дело «Мабетекса» было показательно тем, что это было коллективное расследование. Я опирался в нем на своих коллег, которые сознательно занимали такую же, как и я, позицию, и, несмотря на противодействие, проводили обыски у высокопоставленных чиновников и даже в Кремле. Дело «Мабетекса» давало России шанс создать независимую уголовную юстицию. Но главное — прокуратура впервые выступила против кремлевской верхушки, обвиняя ее в коррупции.

Противостояние закончилось не в пользу прокуратуры. Оно, к сожалению, показало, насколько наша страна далека оттого, чтобы сделать судебную власть объективной.

Но личный ущерб каждого из нас, прокуроров и следователей, пострадавших из-за дела «Мабетекса», несравним с колоссальным для России международным ущербом, с неверием простых россиян в возможность и перспективу каких-то перемен к лучшему в стране.

Увольняли профессионалов не только из системы прокуратуры. В разное время убрали Министра внутренних дел РФ Анатолия Куликова, Директора ФСБ РФ Николая Ковалева. Сняли с должности Сергея Алмазова — честного налогового полицейского, убрали Игоря Кожевникова — главного следователя МВД РФ, из ФСБ убрали Алексея Пушкаренко и Дедюхина. Список этот можно продолжить.

* * *

Однако нельзя не отметить некий отрезвляющий эффект, произведенный на российских казнокрадов принципиальностью западной судебной системы.

Раньше наши высшие государственные чиновники, замешанные в незаконных делах, в общем-то были спокойны за свое будущее: чуть что не так — можно сразу уехать за рубеж, поближе к своим валютным счетам, размещенным в западных банках. Теперь же жесткая позиция швейцарцев по отношению к российской коррупции, поведение американцев в деле с Bank of New York сулят нашим коррупционерам ощутимые неприятности и на вожделенном Западе.

Испуг коррумпированных чиновников был силен. Раньше они знали, что если в России случится какая-нибудь революция или смена власти, то они спокойно осядут за границей и будут жить как порядочные бюргеры. Теперь же они знают, что любого из них могут арестовать и привлечь к ответственности.

Вороватые россияне убедились, что на Западе они никому не нужны — там и своих жуликов хватает. И теперь они говорят: «Никуда не поедем, нам и тут неплохо!».

Теперь, в этой новой для себя ситуации, раз уж приходится, разбогатев, жить на земле не очень любимой Родины, они будут вводить в России свои порядки. За такую страну, какая им сейчас нужна, они будут сражаться до последнего.

Бороться с ними не просто. У них реальная власть, огромные средства, возможность воздействовать на общественное сознание, наконец связи. И ради своего будущего спокойствия они попытаются взять под свой контроль прежде всего правоохранительные органы.

Надо сказать, эта сегодня эта задача ими фактически уже решена — на руководящие должности поставлены люди, которые четко понимают, чего желает от них Кремль.

Вопрос лишь в том, как долго это будет продолжаться…

Глава 10. ДВА СЛЕДСТВИЯ — ОДНО ДЕЛО

«В отставку я не уйду»

13 октября Совет Федерации в четвертый раз не утвердил мою отставку.

Предшествовало этому довольно жаркое лето, в течение которого кремлевская администрация весьма откровенно пыталась сломать мне шею, угрожая уголовными преследованиями и публикуя уничижительные статьи в газетах.

Не брезговали даже мелочами: отказали в выезде в Швейцарию — там собралась провести конференцию Международная ассоциация криминологов и криминалистов, где мне предложили сделать доклад о коррупции. Долго не выдавали заграничный паспорт, а потом внезапно изъяли и аннулировали его. Когда я спросил, в чем дело, мне ответили, что «паспорт оформлен неправильно. Есть кое-какие технические погрешности». Когда я наконец получил второй паспорт, конференция уже закончилась. Я сравнил новый паспорт с ксерокопией того, что у меня изъяли, — и никаких различий не обнаружил.

МИД России сорвал мою официальную поездку в Швейцарию по приглашению Карлы дель Понте — предупредил МИД Швейцарии, что если Скуратов появится в этой стране как Генпрокурор, то российско-швейцарские отношения сильно ухудшатся, а планирующийся визит Ельцина будет отменен.

Швейцарский МИД надавил на Карлу дель Понте, и та в конце концов сообщила мне:

— Я не смогу принять Вас на государственном уровне, а только как частное лицо.

И от этой поездки пришлось отказаться тоже.

В эти дни решался вопрос о назначении исполняющего обязанности Генерального прокурора.

Хотя именно Чайка признал законным возбужденное против меня дело, тем самым благословив ФСБ на запрещенную ей Федеральным законом «О прокуратуре Российской Федерации» оперативную работу против прокуроров, место и.о. ему пришлось оставить. Подкосило Чайку то, что его сын Артем оказался замешанным в связях с ингушскими криминальными лидерами. В марте 1999 года сотрудникам подмосковного Одинцова удалось задержать двух вооруженных ингушских бандитов — Ибрагима Евлоева и Хункара Чумакова. Артем Чайка отдал им машину отца с «правительственными» мигалками и спецталоном, запрещающим останавливать и осматривать автомобиль. На этой машине бандиты с оружием в руках отправлялись выколачивать деньги. И занимались этим довольно успешно, пока их не задержала милиция.

Летом об этой истории заговорили в полный голос, положение Чайки в прокуратуре заколебалось, пошли слухи о его увольнении. Тогда Чайка отправился на прием к Путину и тот — с разрешения Ельцина, естественно, — вручил ему портфель Министра юстиции РФ. Кремль не оставляет в беде тех, кто ему помогает.

Встал вопрос: кого же сделать Генпрокурором? И нашли…

Стенограмму поразительного по своему цинизму и откровенности телефонного разговора опубликовала в те дни газета «Московский комсомолец». Беседуют два весьма влиятельных и известных человека: Борис Абрамович Березовский и Александр Стальевич Волошин. Первый — олигарх, «серый кардинал» Кремля, второй — руководитель президентской администрации. Оба — активные члены «семьи», оба до смерти боятся прокуратуры.

Б. Б.: Скажи, пожалуйста, примешь того человека, который приехал, или нет?

А. В.: Какого?

Б. Б.: Который приехал — Устинов.

А. В.: Повстречаюсь… Единственное: черт его знает — он болтливый или не болтливый?

— Б. Б.: Нет, он будет абсолютно лояльным, будет молчать.

Интересно, правда? Судя по всему, беседа эта состоялась еще до назначения Устинова исполняющим обязанности Генпрокурора. Но не это главное. Гораздо больше меня волнует, насколько соответствуют действительности те характеристики, которыми награждает Борис Абрамович господина Устинова, будущего Генерального прокурора России? Да и сама по себе суть разговора: Березовский просит Волошина принять Устинова…

Один знакомый министр рассказывал, что перед утверждением с ним проводили профилактическую беседу. Не беседу даже — торг. Суть беседы заключалась в следующем: мы тебя ставим, а ты не делаешь того-то и, напротив, делаешь то-то. Просто и незатейливо, как на колхозном рынке.

В Кремле тем временем готовились к очередному раунду схватки. Тяжелой артобработкои занялось телевидение, к нему присоединились газеты. Грязь полилась гуще и пуще прежнего. И тут «семья» допустила непростительный «прокол»: мне в руки попал необычный документ, написанный на четырех страницах. Заголовок более чем красноречивый: «Сценарий освобождения Ю. И. Скуратова от занимаемой должности на заседании Совета Федерации 13 октября 1999 года».

В документе детально расписывалось, что делать и как себя вести. Так, в пятом пункте автор предупреждает: «…Не дать втянуть себя в полемику…», в шестом: «Массированная с подключением всех ресурсов администрации и правительства работа с членами Совета Федерации», в седьмом: «Проведение серьезного разговора со Строевым. Огромное значение будет иметь то, как он поведет заседание…»

Расписывалась в сценарии и последовательность действий по этапам, где каждому из специально отобранных Кремлем персонажей предназначалась своя особенная роль…

Что делает человек, в руки которого попадает подобный сценарий, где по минутам расписано, как его будут уничтожать? Естественно, начинает действовать на опережение.

Я собрал в агентстве «Интерфакс» пресс-конференцию.

После этой пресс-конференции кремлевские «горцы» пришли в шоковое состояние. Было срочно назначено служебное расследование: как секретная бумага попала к Скуратову?

За день до заседания Совета Федерации собралась комиссия по борьбе с коррупцией. Люди там были грамотные, в большинстве своем юристы. И когда Розанов начал лить на меня грязь, губернатор Липецкой области, заместитель Председателя Совета Федерации Олег Королев резко оборвал его:

— Откуда эта кассета, о которой вы столько говорите? Как она добыта? Каким путем? Она же не может быть предметом обсуждения ни в суде, ни для следствия! Вы что, сами ее снимали?

Розанов замолчал. Придя в себя, попробовал объяснить, но не тут-то было.

— На чем вы тогда строите систему обвинения?

Розанов и на этот вопрос не смог ответить.

В общем, кремлевский номер не прошел: Королева поддержало большинство членов комиссии: нужно дождаться решения Мосгорсуда, заседание которого было назначено на 15 октября, а потом уж принимать свое решение.

Все считали, что в этой ситуации президент вряд ли внесет на заседание Совета Федерации вопрос о моей отставке. Но вечером 12 октября Ельцин этот вопрос внес. Пронесся слух, что 60 сенаторов уже поставили свои подписи под письмом о моей отставке.

Ночь я не спал. Любой на моем месте не спал бы… Утром, приехав в Совет Федерации, я узнал, что список сенаторов состоит не из 60, а из 23 фамилий — совместные усилия Администрации Президента и руководства прокуратуры дали смешной результат. Я почувствовал себя увереннее.

Началось заседание. Выступили всего несколько человек, как вдруг Строев объявил, что дискутировать нет смысла, все ясно, надо голосовать. Я спустился со своего места вниз, подошел к председательскому столу и попросил слова.

— У нас здесь не дискуссионный клуб, — довольно резко отозвался Строев.

Но тут туляк Игорь Иванов, руководитель регламентной группы Совета Федерации, резонно заявил:

— При освобождении Генерального прокурора от должности его выступление обязательно!

Строев нехотя дал мне десять минут. Пожалуй, именно в этот момент я первый раз в жизни почувствовал себя настоящим политиком. Вот основные тезисы моего выступления:

«Некоторые тут ожидали, что я вновь подам прошение об отставке.

Этого не произойдет.

Написать такое заявление — значит уступить шантажистам, а по сути — преступникам…

Написать заявление — значит согласиться с применяемыми по отношению ко мне методами. Узаконить, если хотите, произвол, вседозволенность кремлевской администрации и президентского окружения.

Написать заявление — значит создать прецедент для подобной расправы в будущем для любого государственного и политического деятеля. И прежде всего — вас.

Уйти в отставку — значит показать, и прокурорской системе прежде всего, что с прокурором в России можно сделать все что угодно… Что нужно не бороться с беззаконием и несправедливостью, а уступать им. Повторяю: прошения об отставке не будет. Это моя принципиальная позиция…

То, что творится и продолжает твориться со мной, и то, что происходит и на ваших глазах, позволяет сделать неутешительные выводы. Основной из них такой: в нашем отечестве, оказывается, возможно все — любая провокация, любой шантаж, нарушение элементарных требований закона — если этого требуют интересы кремлевского окружения.

…Оказалось возможным втянуть в конфликт во имя политической цели, а по сути спасения от ответственности высокопоставленных фигур, Федеральную службу безопасности, Министерство внутренних дел, подтолкнув эти структуры на использование неправовых методов и средств, фальсификацию материалов, а также Генеральную прокуратуру, в очередной раз представившую вам недостоверную, явно тенденциозную справку… Можно, оказывается, использовать всю мощь государственного механизма, чтобы раздавить человека, пусть и Генерального прокурора, который осмелился посягнуть на святая святых, хотя я сделал только то, что мне полагалось по должности, по закону.

…Я хочу разъяснить членам Совета Федерации свою позицию по уголовному делу. Думаю, что сейчас уже ясно всем — попытка привлечь меня к уголовной ответственности полностью провалилась. За полгода бригаде следователей при поддержке МВД и ФСБ так и не удалось найти ни одного, так сказать, приличного факта, чтобы предъявить мне обвинение.

Почему-то в справке не указано, что есть другое уголовное дело, возбужденное по моему обращению. И я там признан потерпевшим по этому делу. Там имеются факты, которые опровергают этот материал, которые показывают, что все признания были получены путем шантажа, угроз и давления. Почему об этом вам не говорят?

…Идет целенаправленный процесс превращения Генеральной прокуратуры, следственных и оперативных подразделений МВД и ФСБ в послушные, управляемые не законом, а волей Администрации Президента учреждения, которые выполнят любой, подчеркиваю, любой политический заказ, если это понадобится.

…И последнее. На апрельском заседании Совета Федерации, несмотря на весь драматизм моего положения, я в силу необходимости соблюдения следственной тайны и служебной этики не мог подробно объяснить вам истинные причины желания президента и его администрации любой ценой устранить меня от занимаемой должности.

Сейчас, когда информация о возможной причастности президента и его семьи к коррупции, о наличии зарубежных счетов, об использовании в личных целях денежных средств сомнительных коммерсантов, получающих подряды на реконструкцию Кремля, и многое-многое другое стало достоянием не только российской, но и мировой общественности, думаю, вам ясно, что в вопросе о моей отставке основным является личный интерес президента и его семьи.

Иначе говоря, маски сброшены. Ситуация предельно упростилась. Или мы вместе с вами попытаемся остановить вал коррупции и спасти остатки авторитета нашей страны в мировом сообществе (а я готов работать при вашей поддержке), или Совет Федерации пойдет дорогой, намеченной ему кремлевскими коррупционерами. Выбор за вами, уважаемые члены Совета Федерации.

Благодарю вас за внимание».

Я почувствовал, что выступил удачно. Как мне потом сказали, эта речь добавила мне примерно 25 голосов.

Даже Лужков, обычно скупой на похвалу, и тот заметил:

— Я впервые слышал речь настоящего Генерального прокурора.

А дальше было голосование с ошеломляющим результатом: 98 — против отставки, 52 — за отставку, 2 — воздержались.

Особое бешенство у кремлевских «горцев» вызвала моя фраза насчет «возможной причастности президента и его семьи к коррупции». Уже на следующий день начался крик, что, дескать, это — клевета, заявление политикана и прочее. Администрация обратилась в Генпрокуратуру с предложением возбудить уголовное дело в отношении Скуратова за клевету. А через несколько дней меня пригласили на допрос в Генпрокуратуру, где поинтересовались: что я имел в виду под словом «семья»?

— Только то, что подразумевает гражданско-правовое понятие: семья — это ячейка общества.

— А что вы имели в виду под словом «коррупция»? — заинтересованно спросили коллеги.

— Коррупцию и имел в виду. Деньги на оплату покупок, сделанных семьей Ельцина, поставлял Паколли. За это Паколли получил очень выгодные подряды на ремонт Кремля, его лично приглашал к себе Ельцин, присвоил ему звание Заслуженного строителя России… Это и есть коррупция.

Дальше я добавил:

— Посмотрите уголовное дело по «Мабетексу», сделайте запрос швейцарцам: Паколли даже задекларировал свои взятки, чтобы меньше платить налогов. Посмотрите международные поручения швейцарской прокуратуры. Кстати, в поручениях, которые Карла дель Понте привезла в Москву в марте 1999 года, она просила проверить деятельность Ельцина и его дочерей Дьяченко и Окуловой в плане возможной их причастности к коррупции.

Больше вопросов мне в тот день в Генеральной прокуратуре не задавали.

Противостояние

Решив атаковать по всем фронтам, я попросил Леонида Прошкина и Андрея Похмелкина, моих адвокатов, подать иск в Московский городской суд, впервые в отечественной юриспруденции создав прецедент — обжаловать в суд возбуждение уголовного дела.

Я уже писал о неправомочности Росинского как заместителя прокурора г. Москвы возбуждать уголовное дело против Генерального прокурора. Меня возмутил сам факт того, насколько «топорно» Росинским было состряпано это постановление. Чтобы не быть голословным, приведу лишь небольшой его фрагмент. С трудом разбирая, что к чему в этой бумаге, мы с адвокатом Леонидом Прошкиным сделали, так сказать, свои пометки «на полях» (они — в скобках):

«В представленных материалах (сфабрикованная видеопленка и насильно выбитые в стенах ФСБ заявления у доставленных туда Н. Асташовой, М. Агафоновой, Т. Богачевой и других проституток) имеются основания (какие?) для вывода о том, что Генеральным прокурором РФ Скуратовым Ю. И. в интересах организаторов (чего?) приняты от заявителей (от кого именно?) услуги личного (какие конкретно?) и связанного с этим (с чем этим?) материального характера, дискредитирующие органы прокуратуры, за использование (каким образом?) должностных полномочий в интересах организаторов (кого конкретно?) услуг».

Нужно ли что-нибудь добавлять к этому «высокохудожественному произведению» Росинского? Кажется, все понятно и так.

Приведу еще один вопиющий факт: на сопроводительных справках, являющихся частью материалов, на основании которых возбуждено уголовное дело, была проставлена дата — 2 апреля 1999 года. Если учесть, что уголовное дело было возбуждено 2 апреля около двух часов ночи, то либо сотрудники ФСБ изучали уголовные дела ночью, между 24 часами 1 апреля и двумя часами 2 апреля, что маловероятно, либо мы имеем дело с элементарным подлогом.

Судья Нина Маркина первоначально отнеслась к нашей жалобе весьма скептически. Но, вчитавшись, точку зрения поменяла, увидев в деле грубейшие нарушения уголовно-процессуального законодател ьства.

17 мая 1999 года состоялся суд, который, несмотря на сильнейшее давление со стороны, признал действия Росинского незаконными. Решение это стало в некотором роде поворотным — возбужденное против меня дело надо было выбрасывать в урну, а мне как ни в чем не бывало выходить на работу.

* * *

Свое решение о признании возбуждения в отношении меня уголовного дела незаконным судья Нина Маркина подтвердила рядом объективных аргументов. Прежде всего она обратила внимание на, казалось бы, элементарное положение закона, указывающее, что дело может быть возбуждено только при наличии «законных поводов и оснований». В моем случае поводом стали согласованные заявления нескольких девиц, «вдруг» вспомнивших обстоятельства почти двухлетней давности и неожиданно осознавших «опасность» для себя встречи с человеком, «похожим на Генпрокурора». А основание для возбуждения дела — сведения о каких-то «подозрительных» разговорах, которые на кухне вел этот человек.

Даже не вдаваясь детально в абсурдность приведенных «поводов» и «оснований», судья Н. Маркина в своем решении сразу же отметила целый ряд принципиальных для юриспруденции нарушений. Она обратила внимание, что в заявлениях не указано, в какой правоохранительный орган они адресованы, кем приняты, увидела отсутствие данных о разъяснении заявителям ответственности за заведомо ложные заявления, что некоторые из заявлений даже не были подписаны… Наличие даже одного нарушения не позволяло вообще рассматривать любой из этих документов.

Но самое главное, на что обратила внимание судья, — в заявлениях она не обнаружила конкретных фактов, указывающих на признаки злоупотребления мною должностными полномочиями (что в конце следствия вынуждена была признать и сама Генпрокуратура).

Кроме этих аргументов, судья привела бесспорные доводы о нарушении порядка возбуждения уголовного дела. Согласно Уголовно-процессуальному кодексу РФ, закону «О прокуратуре Российской Федерации» и специальному приказу Генерального прокурора (а он по закону вправе издавать приказы, регулирующие в дополнение к закону деятельность всех правоохранительных органов) уголовное дело в отношении прокурорского работника можно возбудить лишь при соблюдении трех условий: а) обязательном проведении доследственной проверки сообщений о правонарушениях, совершенных прокурорами и следователями органов прокуратуры (в других случаях такая предварительная проверка не обязательна); б) проведении такой проверки органами прокуратуры; в) принятии решения о возбуждении самого дела лицом из числа строго установленных перечнем должностных лиц органов прокуратуры — Генеральным прокурором, его заместителями и прокурорами субъектов Федерации. В случае же со мной, как известно, проверку проводили органы ФСБ, а дело было возбуждено не прокурором субъекта Федерации, а его заместителем.

Своим профессионально грамотным, а главное, мужественным решением судья Нина Маркина поставила «семью» в трудное положение.

Согласно решению суда прокуратура должна была мое дело прекратить. Одновременно автоматически прекращал свое действие и указ Ельцина о моем отстранении от работы, так как он был принят лишь на период расследования, и я мог спокойно возвращаться в свой кабинет.

Допустить этого «семья» не могла никак. На полную мощь заработало «телефонное право». В результате Главная военная прокуратура вынесла протест на решение Московского городского суда в Верховный Суд России. Вскоре стал известен состав судей, которому предстояло принять нелегкое по этому делу решение: председательствующий — Кузнецов В. В., судьи Валюшкин В. А. и Ботин А. Г. Казалось бы, троим профессионалам легче устоять перед давлением, чем одной женщине, А главное — принять законное решение.

Но не тут-то было! Вновь начались запрещенные игры: звонки из Кремля, настойчивые просьбы, навязчивые советы…

Ситуация усугубилась тем, что у Председателя Верховного Суда РФ Вячеслава Михайловича Лебедева заканчивался срок полномочий и он должен был вскоре предстать (либо не предстать — это решал Ельцин) перед Советом Федерации для нового назначения на свою должность. Во время встречи Лебедева с Ельциным еще в мае 1999 года последний публично пообещал, что направит в Совет Федерации документы именно на Лебедева. Однако время шло, но выполнять это решение Ельцин не торопился. Уже май закончился, половина июня прошла, а документы все не направлялись. Стало ясно, что в Кремле от Верховного Суда РФ чего-то ждут. Понимаю, что у Вячеслава Михайловича был непростой выбор. Тем более, что за период совместной работы у нас с ним сложились неплохие, товарищеские отношения.

Квалификация судей Верховного Суда РФ достаточно высока, но даже им было непросто скрыть, замаскировать явное беззаконие. Самым простым было закрыть глаза на ущербность доводов и оснований для возбуждения дела. Сложнее оказалось с нарушениями порядка возбужденного дела. Но бумага все стерпит…

Для начала констатировали: вывод суда «о том, что в отношении Скуратова Ю. И. как Генерального прокурора Российской Федерации установлен особый порядок привлечения к уголовной ответственности», является ошибочным, так как ни Конституция РФ, ни другие законы не наделяют «работников прокуратуры, в том числе и Генерального прокурора, статусом неприкосновенности». Иными словами, в огороде бузина, а в Киеве… Причем здесь статус неприкосновенности, о котором в решении Мосгорсуда не говорится ни слова? Причем здесь особый порядок для Генпрокурора? Ведь судья Маркина писала лишь о том, что специальный порядок возбуждения дела установлен для всех прокуроров и следователей, и он был нарушен.

Столь же «аргументированно» судьи разделались с доводом о незаконности проверки, проведенной ФСБ. Оказывается, «видеокассета и заключение специалистов направлены (в прокуратуру города Москвы. — Ю. С.) не в связи с необходимостью принятия процессуального решения по заявлениям граждан, поступившим в ФСБ Российской Федерации, а для проверки информации о совершении Скуратовым Ю. И. проступков, порочащих честь и достоинство прокурорского работника, и нарушении Присяги прокурора». Вот здесь авторам сочинения профессионализм изменил уже окончательно, поскольку они начисто «забыли», что в постановлении Росинского черным по белому написано, что дело возбуждается «по материалам проверки, проведенной органами ФСБ РФ».

Почему это вдруг в ФСБ решили направить материалы для проверки информации, имеющейся по Генеральному прокурору, в прокуратуру города Москвы, а не в Генеральную прокуратуру России, как это положено во взаимоотношениях между ведомствами? А уж в Генпрокуратуре сами решили бы, куда, какому подразделению своей системы передавать их дальше. В конце концов, в тот период действовала специально созданная Президентом РФ межведомственная комиссия под председательством Волошина, которая, по идее, и должна была проверять всю информацию в отношении Генерального прокурора. Неужели руководство ФСБ и судьи об этом не знали?

С ловкостью карточного игрока главный суд страны обошел и убийственный для продолжения следствия довод о том, что дело мог возбудить только прокурор субъекта Федерации. Согласившись с этим аргументом (приказ Генерального прокурора № 44 от 26 июня 1998 года), судьи вдруг «вспомнили» о не относящейся к данной ситуации статье 34 УПК РСФСР, которая определяет, какие из должностных лиц прокуратуры подпадают под понятие «прокурор» в уголовном процессе. Это, конечно же, его заместители, старшие помощники, помощники, прокуроры-криминалисты и так далее. Из чего выходило, что Росинский, возбуждая уголовное дело против Генерального прокурора, был прав.

Но причем здесь все эти люди? Ведь в приказе из всех прокурорских работников и даже прокуроров четко выделены только определенные лица: Генеральный прокурор, его заместители, а также прокуроры субъектов Федерации. Они и только они получали право возбуждать уголовные дела в отношении прокуроров и следователей. По логике судей получалось, что даже помощник прокурора района мог возбудить уголовное дело в отношении, например, заместителя Генерального прокурора. Следовательно, подведомственная прокуратура получала право контролировать прокуратуру вышестоящую, например, Московская городская прокуратура — Генеральную.

Это был абсурд, и, кстати, для исключения именно такого абсурда и издавался мною приказ № 44.

Главным исполнителем просьбы «семьи» был определен судья Валюшкин — докладчик по делу. Его стараниями решение Московского городского суда было отменено. Уже на следующий день, 23 июня, документы на Лебедева поступили в Совет Федерации. Скажете — совпадение? Что-то не верится…

Не остались неотмеченными и двое других судей: В. Кузнецов стал Председателем Высшей квалификационной коллегии судей, был поощрен и В. Валюшкин.

Вот таким оказалось это принципиальное для меня судебное решение. К слову сказать, таких решений по «делу Скуратова» да и по другим касавшимся меня делам было принято немало. Наверное, справедливо было бы собрать их все, прокомментировать и издать книгу под названием «Гримасы российского «правосудия»». А может быть и не следует этого делать. Ведь и так едва ли не каждый россиянин знает, насколько мы далеки еще от реального правового государства…

Но вернемся к тем нелегким для меня временам.

Как я уже отмечал, по логике Верховного Суда получалось, что любой подчиненный в прокурорской системе теперь запросто мог возбудить против нелюбимого начальника уголовное дело, и начальник должен был оставить свое кресло до тех пор, пока не состоится разбирательство.

Увидев всю абсурдность этого заключения, Катышев написал протест на решение Верховного Суда, но Устинов, исполняющий обязанности Генерального прокурора, запретил это делать, и 30 сентября Верховный Суд оставил старое решение в силе.

Сразу же пришла удивительная новость с Урала. Там старший следователь прокуратуры Центрального района Челябинска Александр Соломаткин возбудил уголовное дело против Росинского. Формально, по логике Верховного Суда, он был прав, так как он возбуждал уголовное дело против вышестоящего начальника. Теперь за голову схватились в Генеральной прокуратуре: она немедленно отменила решение Соломаткина, а ему самому объявила взыскание. Ни за что, между прочим, ни про что…

* * *

В орбиту жесткой борьбы вокруг Генерального прокурора был вовлечен и Конституционный Суд РФ. Еще в июле 1999 года Совет Федерации обратился в Конституционный Суд РФ с вопросом: соответствует ли Конституции России указ Ельцина об отстранении Генпрокурора от должности и в чью компетенцию входит эта процедура? Не скрою, поначалу я надеялся (думаю, что и большинство членов Совета Федерации тоже) на объективную позицию суда. Многих судей, включая Председателя, я знал лично, мы часто общались. Увы, жизнь показала, что я заблуждался и здесь.

Конституционный Суд РФ долго тянул, не решаясь дать ответ на этот небезопасный вопрос, и лишь в самом конце 1999 года, уже зимой, в два этапа рассмотрел этот вопрос.

Накануне заседания Председатель Конституционного Суда Марат Баглай встретился с Ельциным. И хотя Баглай отрицает, что разговор шел обо мне, в это поверить трудно. Как бы то ни было, но после встречи Ельцин приравнял конституционных судей по своему обеспечению, льготам и денежному довольствию к вице-премьерам российского правительства. Таким образом, Конституционный Суд РФ в своем большинстве оказался, по сути, куплен — иначе это и не назовешь.

Докладчиком в тот раз была Тамара Морщакова — ярая сторонница Ельцина. Выступление ее было чрезвычайно тенденциозным. Достаточно привести такую деталь: будучи доктором юридических наук по уголовному процессуальному праву, Морщакова полностью проигнорировала тот факт, что по закону отстранить от занимаемой должности можно только лицо, которому предъявлено обвинение.

Но обвинение-то мне к тому времени предъявлено еще не было!

В нарушение закона Указом Президента РФ от 2 апреля 1999 года я был отстранен от исполнения обязанностей Генерального прокурора, а обвинение мне предъявили едва ли не год спустя, в конце января 2000 года.

Кстати, не остались незамеченными и старания Морщаковой. Уже в 2002 году, когда она, в силу преклонного возраста, должна была покинуть кресло заместителя Председателя Конституционного Суда РФ, под надуманным предлогом, незаконно, ей дали возможность «поработать во благо страны» еще продолжительное время.

1 декабря 1999 года Суд вынес решение, в котором признал соответствующим Конституции РФ право Президента РФ отстранять Генерального прокурора от должности на период расследования возбужденного в отношении него уголовного дела.

Суд исходил из того, что в Конституции РФ на исследуемый момент просто не был прописан механизм того, кто может отстранить Генерального прокурора от должности. Согласно логике Конституционного Суда РФ полномочия Совета Федерации по назначению и освобождению Генерального прокурора сами по себе не предопределяли его компетенцию по временному отстранению Генерального прокурора от должности в связи с возбуждением в отношении него уголовного дела. А поскольку, по мнению Суда, Совет Федерации не был вправе давать оценку законности возбуждения в отношении меня уголовного дела, значит, он как коллегиальный орган не способен в принципе решать такие вопросы. Итог умозаключений Конституционного Суда РФ таков: коль Совет Федерации не способен отстранить Генерального прокурора от должности, то Президенту РФ как гаранту Конституции России ничего не остается делать, как принять на себя выполнение этой неблагодарной роли…

Эта «творческая» разработка госпожи Морщаковой прошла одобрение судей Конституционного Суда РФ нелегко — все решил один голос. Она была одобрена десятью голосами против девяти.

По закону мы, граждане России, не знаем, как голосуют судьи Конституционного Суда РФ. Полагаю, это правильно. Но иногда, как и в любом правиле, необходимы исключения. Родина, как говорят, должна знать своих «героев». Кто из судей продал свою совесть и честь, уступил давлению «семьи», поддался на материальные посулы и льготы, а кто повел себя как честный и порядочный человек?

Так вот, остатки чести Конституционного Суда России спас судья Виктор Осипович Лучин, который в своем особом мнении камня на камне не оставил от «аргументов» Конституционного Суда РФ и своей коллеги.

«Да, действительно, — пишет судья Лучин, — к компетенции Совета Федерации отстранение Генерального прокурора непосредственно не отнесено. Между тем это в равной мере не входит и в компетенцию Президента РФ. Однако если это право Совета Федерации из Конституции России опосредованно вывести все же можно, то в отношении Президента РФ такой вывод Конституционного Суда России явно некорректен. Судьи, видимо, забыли о правовой аксиоме, общепризнанном принципе толкования права в сфере публичных отношений — «a fortiori»: кто управомочен или обязан к большему, тот управомочен или обязан к меньшему. Иными словами, субъект, обладающий правом освобождения Генерального прокурора от должности, имеет право и на меньшее — отстранение его от должности на период расследования.

Поэтому невозможно с конституционных позиций и позиций формальной логики объяснить, почему Совет Федерации вправе освободить, но не вправе по тем же основаниям временно отстранить Генерального прокурора от должности».

Внес судья Лучин ясность и в вопрос о последовательности возбуждения дела и отстранения от должности, умышленно запутанной Президентом Ельциным и так и не проясненный Конституционным Судом РФ. Действительно, закон не устанавливает, кто вправе возбудить уголовное дело против Генерального прокурора России. Здесь есть нюанс: поскольку вышестоящего прокурора над ним нет, он может отменить любое решение о возбуждении в отношении него уголовного преследования. Отсюда вывод: сделать это можно лишь в отношении Генерального прокурора, временно уже отстраненного от должности.

Поэтому, как разъясняет Лучин, такое отстранение возможно только в конституционно-правовой процедуре, которая предшествует любым уголовно-процессуальным действиям. Сначала Совет Федерации по предложению Президента РФ временно отстраняет от должности Генерального прокурора. После этого высшее должностное лицо прокуратуры, например исполняющий обязанности Генерального прокурора, возбуждает уголовное дело и проводит расследование. Именно такой порядок (Президент РФ вносит предложение о назначении, а Совет Федерации принимает решение) наиболее точно отражает конституционную модель взаимоотношений Президента РФ и Совета Федерации по отношению к Генеральному прокурору России.

Эту взвешенную, основанную на принципе разделения властей и системе сдерживания и противовесов, конституционную модель Президент РФ своим Указом от 2 апреля 1999 года просто растоптал.

От себя же добавлю, что в любом случае нельзя согласиться с той позицией Конституционного Суда РФ, что отстранение Генерального прокурора России — сугубо формальная процедура, неизбежно вытекающая из факта возбуждения против него уголовного дела. Отстраняя Генерального прокурора от должности, Совет Федерации в обязательном порядке должен убедиться, соблюдены ли в данном случае все требования закона и не является ли это отстранение способом преследования прокурора за его служебную деятельность, что и было в случае со мной.

Такую же точку зрения высказал на заседании Коституционного Суда РФ и В. Лучин: «Совместное решение вопроса об отстранении Генерального прокурора от должности на период расследования возбужденного в отношении него уголовного дела (Советом Федерации по предложению Президента) позволит избежать злоупотребления этой правоограничительной мерой со стороны главы государства и использования ее в личных целях для оказания воздействия на прокурора в связи с его служебной деятельностью. Отношение Президента РФ к Генеральному прокурору уже давно стало устойчиво негативным. Об этом свидетельствуют судьбы В. Степанкова, А. Казанника, А. Илюшенко, а теперь и Ю. Скуратова. Есть над чем задуматься и по поводу чего беспокоиться».

Судья В. Лучин обозначил суть проблемы, которую не заметили, а точнее, не захотели учесть его коллеги. К глубокому сожалению, в свою противоправную деятельность Ельцин сумел вовлечь не только Верховный Суд РФ, но и, как убедился читатель, Конституционный Суд России. Ведь то расследование, из-за которого и был отстранен Генпрокурор, интересы Президента РФ затрагивало непосредственно и вплотную! Незаконно отстраняя Генпрокурора, Президент РФ действовал не в интересах страны, закона, а, как говорится, спасал свою шкуру.

* * *

С моим освобождением от должности «семье» пришлось сильно повозиться, во многом «подставив» «независимые» институты высшей судебной власти России. Намного проще проходило освобождение от должности неугодных «семье» министров внутренних дел и руководителей ФСБ, назначаемых и, соответственно, снимаемых простым указом президента. Так, например, никаких оснований снимать директора ФСБ Ковалева, кроме как из-за желания «семьи», и в частности Березовского, поставить на нужное место «своего» человека, не было. Карла дель Понте тогда сильно возмущалась: «Только подписала с ним документ, а через два дня его освобождают от должности. Как можно с вами работать после такого?»

Самое интересное, о своем собственном увольнении Ковалев узнал не от президента и даже не от клерков из его администрации, а от коллег из израильской разведки, позвонивших ему с целью уяснить обстановку. Этот факт говорит как о высочайшем уровне западной агентурной работы, так и о степени нашего разложения, позволившего израильтянам мгновенно узнать о важнейших кадровых переменах. Ну и, естественно, о хамстве «семьи», столь ярко проявившемся во многих судьбах близких президенту людей: никто не встретился, не поговорил, даже не позвонил… Выбросили, как колоду карт перетасовали.

Так это делалось в ельцинской России, возможно, делается и сейчас…

После возбуждения против меня уголовного дела и неправомочного решения Конституционного Суда РФ я впервые почувствовал себя в новом качестве. Раньше я находился во главе крупной правоохранительной структуры и на мир смотрел с высоты своего положения. Теперь я оказался в шкуре рядового гражданина и попал под каток своей родной системы. И понял, насколько рядовой гражданин может быть беззащитным.

Пожалуй, именно с этого момента я начал смотреть на Генеральную прокуратуру несколько иными, чем раньше, глазами.

На примере своего собственного уголовного дела я понял, насколько несовершенен наш Уголовно-процессуальный кодекс: длительное время мне не предъявлялось обвинение, я находился в «подвешенном» состоянии…

Моя ситуация в своем роде уникальна. Кроме того, что я реально руководил 3,5 года системой прокуратуры государства, я еще на своей шкуре ощутил все «прелести» нашей судебно-правовой системы: ее ангажированность, неправовые способы ведения уголовных дел, незаконность судебных решений. Честно говоря, будучи Генпрокурором, я эти вещи не всегда замечал. Горькая судьба в этом смысле сослужила мне добрую службу.

Недаром вице-спикер Совета Федерации Владимир Платонов в одном из своих выступлений сказал: «Скуратов — прокурор, побывавший в жерновах власти и на себе познавший в полном объеме судебную практику и прокурорскую систему. Цены нет такому прокурору! Правильно говорят: за одного битого двух небитых дают… Именно такой прокурор нужен сейчас нашему обществу».

* * *

Еще одно направление, по которому действовали мои адвокаты, — обжалование законности продления сроков расследования моего уголовного дела.

В нашей стране существует установленная законом норма — всякое уголовное дело должно быть расследовано в 2-месячный срок. Продление этого срока — это исключение из правил.

Срок моего дела продлевался дважды, и мы с адвокатами молчали. Но когда закончился и третий срок, подали жалобу: дело-то несложное! Да и неопределенность надоела: с одной стороны я — свидетель, с другой — дело возбуждено против меня. Нарочно не придумаешь!

По делу против меня в угоду «семье» работала бригада из пяти прокурорских работников и 15–20 оперативных сотрудников. Трудились в поте лица, искали компромат — и все без толку. Проводимое ими расследование затягивалось специально. С одной стороны, Демин с компанией просто обязаны были что-то найти — ведь за это придется в конце концов отвечать. С другой — возбуждение дела формально позволило Президенту РФ издать указ о моем отстранении и являлось фактически единственным основанием для того, чтобы, пока шло следствие, не пускать меня на работу. Если дело прекращалось, указ президента сразу же терял свою силу, и я спокойно возвращался в Генпрокуратуру и продолжал свою работу.

Мои недоброжелатели отлично понимали, что если я вернусь в свой рабочий кабинет, то все дела, которые были возбуждены — и «Мабетекса», и «Андавы» с «Аэрофлотом», и дело с операциями физических лиц на рынке ГКО, и многие другие будут расследованы в жестком законном режиме. И тогда те, кто стоит за этими делами, рискуют понести реальную ответственность.

Поэтому для затягивания следствия использовался любой компромат, появлявшийся то и дело в СМИ, а само следствие превращалось в инструмент проверки этого компромата.

* * *

В какой-то из газет, к примеру, была напечатана заметка, что, дескать, один из самых дорогих и известных в России живописцев Александр Шилов написал для меня два портрета. Оплатил его работу не я, а кто-то другой. А это тысячи долларов! И что вы думаете: сразу же начались проверки, допросы… Вызвали в прокуратуру самого Шилова. Он ответил:

— А причем здесь деньги. Семью Скуратовых я знаю давно, его жена — красивая женщина, да и Юрий Ильич мужчина тоже интересный. Оба портрета — это мои им подарки. Или я уже не могу дарить свои картины?

Не получилось с картинами — сразу же на страницах газет появилось сообщение о принадлежащем мне домике в Орловской области, на деле оказавшемся домом отдыха прокурорских работников. Затем народ стал обсуждать, сколько и какие пиджаки да брюки пошил мне Паколли — в прессу была брошена история с костюмами…

Как раз в эти дни пришло приятное известие: 23 августа судья Хамовнического межмуниципального суда Галина Пашнина сочла мою жалобу обоснованной и постановила решение Главной военной прокуратуры продлить следствие по моему делу признать незаконным. Было установлено, к примеру, что органы предварительного следствия за четыре месяца так и не сумели определить даже мой правовой статус (!), то есть так и не решили, кем я являюсь: то ли подозреваемым, то ли обвиняемым, то ли свидетелем…

Сразу же последовал протест военных прокуроров в Мосгорсуд. 15 октября Мосгорсуд ухитрился удовлетворить всех: к моей радости, он признал незаконным продление сроков дела, но, к удовлетворению Кремля, отказался его прекратить, объяснив свое решение тем, что сделать это может только Генпрокуратура.

Тем не менее решение Мосгорсуда о незаконности продления сроков дела стало большой нашей победой. Отклонение протеста означало, что решение Хамовнического межмуниципального суда вступало в силу. Отсюда, согласно закону, терял свою силу Указ Президента РФ, и я получал формальное право вновь выйти на работу.

В своей обычной манере отреагировал на это решение Президент — ведь решение судов для него пустой звук. «Я со Скуратовым все равно работать не буду, — заявил он и добавил: — Несмотря на все судебные решения».

Попробовал бы Президент Буш так отозваться об американском Генеральном прокуроре и правосудии — его дни в Белом доме были бы сочтены.

Откровенно говоря, ельцинское высказывание ничего нового в облике и характере нашего Президента мне не открыло: как не уважал он Закон, так и продолжает его презирать. Но по этому же самому Закону я имел теперь полное право приступить к своим обязанностям Генерального прокурора, вернуться в стены своего кабинета, продолжить расследование дел, возбужденных ценою собственной карьеры. И это, честно говоря, меня волновало в тот момент больше всего.

17 октября, через два дня после отклонения Мосгорсудом протеста Главной военной прокуратуры, я попытался выйти на работу. Вместе с вице-спикером Совета Федерации председателем Мосгордумы Владимиром Платоновым, имея на руках решение суда, я отправился в Генпрокуратуру, но… на территорию меня не пропустили.

Милиционер, который раньше отдавал мне честь, лишь виновато развел руками:

— Не имею права.

— Почему?

— Таково указание руководства.

Потом подошли должностные лица прокуратуры; сославшись на то, что Указ Президента РФ формально не отменен, они подтвердили, что приступить к работе я не смогу. Я им говорю: «Ребята, в Указе Президента четко сказано: «Отстранить от должности на период расследования». Расследование прекращено. У вас нет никакого права не допускать меня к работе».

Но несмотря на это впустить в здание Генпрокуратуры меня отказались категорически. Стало противно. И горько.

Я уже собирался было повернуться и уйти, как вдруг увидел машину Березовского. На своем шестисотом «Мерседесе» с федеральными номерами (к тому времени он уже давно не был правительственным чиновником и пользоваться такими номерами не имел права — еще одно грубое нарушение закона!) он спокойно и беспрепятственно въехал на территорию Генпрокуратуры и вошел внутрь, видимо, к Хапсирокову или Устинову.

Так мне было цинично продемонстрировано, кто заказывает музыку, кто реально хозяйничает в прокуратуре.

* * *

Милиционер, который задержал меня на проходной, получил «за мужественный поступок» месячный оклад, его начальник Бродский, отвечающий за «неприкосновенность» территории, — именное оружие, заместитель Генерального прокурора Розанов — орден.

Защищаться надо атакуя

Однако вернемся на несколько месяцев назад: из октября в март 1999 года. Как я уже говорил, при возбуждении против меня уголовного дела были допущены грубейшие нарушения. По этому поводу я обратился в Генеральную прокуратуру, наивно надеясь, что родное ведомство защитит, возьмет под крыло или хотя бы поможет.

Но не тут-то было. Из Генпрокуратуры поступило несколько невнятных, будто жеваная каша, ответов.

Будучи юристами, все понимали, что Росинский, возбуждая против меня уголовное дело, совершил должностное преступление. Я обращался к Демину, к Чайке, но все мои обращения были гласом вопиющего в пустыне. Стало понятно, что пока я не применю тактику жесткой юридической защиты, а потом такого же жесткого нападения, ничего путного у меня не получится. Надо было действовать.

Выписавшись из больницы, я поехал к себе на дачу в Архангельское и после некоторого раздумья в начале марта написал заявление на имя исполняющего обязанности Генпрокурора Чайки с просьбой провести доследственную проверку по обстоятельствам появления скандальной видеопленки и того, что на ней было зафиксировано. В документе, который я ему вручил, было написано: «Прошу провести доследственную проверку и возбудить уголовное дело в связи с оказанием давления на прокурора, проводящего расследование». Не стоит расшифровывать, что под расследованием я в первую очередь подразумевал дело «Мабетекса».

Первоначально дело было возбуждено в связи с клеветой и распространением сведений, порочащих мои честь и достоинство. Но после того, как 17 марта 1999 года скандальную пленку показали по ОРТ, многие её прочно связали с моим именем. И тогда дело переквалифицировали в соответствии со статьей 137, часть первая — «вмешательство в частную жизнь, незаконный сбор сведений о частной жизни и распространение их через средства массовой информации».

Таким образом, был сделан очень важный, с моей точки зрения, шаг. С возбуждением этого уголовного дела было введено в процессуальные рамки все то, что инкриминировали мне в связи с расследованием скандала.

Во-первых, я получал возможность показать всем — и друзьям, и недругам — свою принципиальную позицию, отношение к происходящему. Будучи уверенным, что против меня было совершено преступление, я сам просил защиты и справедливости, просил правоохранительные органы объективно во всем разобраться.

Во-вторых, я не боялся расследования — правда была на моей стороне. Благодаря возбуждению уголовного дела в этом смогли убедиться и окружающие.

В-третьих, понимая, что служебное разбирательство в связи со скандалом рано или поздно все равно будет назначено, своим обращением в прокуратуру я вводил его в строгие рамки закона.

И, наконец, в-четвертых, я знал, что дело о прокуроре, согласно закону, должно расследоваться прокуратурой. А там были люди, которым я доверял, в объективности расследования которых я был уверен.

* * *

Ознакомившись с заявлением, Чайка сразу же предложил мое дело передать для следствия в Главную военную прокуратуру. Я удивился: с точки зрения подследственности серьезных причин для рассмотрения дела в военной прокуратуре не было поскольку я — лицо гражданское. Своих сотрудников я знал, поэтому был уверен, что к делу они подойдут объективно. Если же Чайка боялся, что я начну вмешиваться в ход следствия, то это — не мой стиль. Да и поступи я так, об этом сразу узнали бы те кто уж поверьте мне на слово, сумел бы окончательно меня скомпрометировать.

Свои соображения я высказал Чайке. Тот, прикинув, с моими доводами согласился: было решено дело военным прокурорам не отдавать, а расследовать силами Главного следственного управления, то есть «гражданскими» следователями.

Тем временем заявление и материалы по моему делу поступили к М. Катышеву, и он отписал их Петру Трибою — как я уже отмечал, одному из лучших следователей Генпрокуратуры, человеку принципиальному, интеллигентному, очень грамотному и независимому в суждениях. Я всегда получал удовольствие, работая с ним: теперь я получил возможность судить о нем не только с позиции начальника, но и с позиции потерпевшего.

Не откладывая в долгий ящик, Трибой приступил к расследованию.

28 апреля он по всем правилам допросил меня. Я без утайки рассказал ему о кассете, о вызове к Бордюже — все что знал Трибой поблагодарил меня и сказал, что наметит план следственных действий и, если я еще ему понадоблюсь, вызовет для допроса снова.

Я уже чувствовал, что расследование будет долгим. Чтобы исключить даже малейшие намеки на необъективность, мне на время следствия на свое рабочее место лучше было не возвращаться.

К сожалению, как я уже заметил, ситуация сложилась так, что выйти на работу мне все-таки пришлось, и причина была очень объективная. Впереди меня ждал доклад на Совете Федерации, и провалить его я не имел права. Конечно, был вариант — на работу не выходить, как-нибудь подготовиться дома. Но для подготовки к отчету за три с половиной года работы Генеральным прокурором мне требовалось огромное количество документов, справок, статистических данных. Сидя дома, я бесконечно дергал бы своих помощников, гоняя их в прокуратуру и обратно из-за каждой бумажки, а здесь все было под рукой, рядом.

Понимая, что в какой-то степени подставляю себя, 7 марта я, тем не менее, вышел на работу.

Я позвонил Бордюже и поставил его в известность о своем решении. Бордюжа в принципе не возражал, но чуть ли не на следующий день «заболел» — оказался в ЦКБ, где, кстати, уже «лечился» Бородин. Был нездоров и Ельцин. Поэтому докладывать и согласовывать свои действия было особенно и не с кем. Вот и получилось, что я вышел на работу, не получив на то прямого разрешения ни Ельцина, ни еще кого-либо из высшего руководства.

Предчувствие не обмануло меня: злые языки нашлись моментально. Чуть ли не на следующий день «Независимая газета» (орган Б. Березовского) выступила с «разоблачением»: «Скуратов сам написал заявление, сам же его и расследует», «следствием по делу Скуратова занимается подконтрольный ему орган» и так далее…

Мой выход на работу для некоторых деятелей, особенно для «семьи» и её приближенных стал чуть ли не шоком. Это и понятно: ведь они считали, что вопрос со мной уже решен. И вдруг такая неожиданность. Многие журналисты, политики и просто неравнодушные люди замерли в ожидании развязки…

Не обращая внимания на истерию, раздутую вокруг этого события, я с головой окунулся в подготовку своего отчета. 17 марта состоялось выступление в Совете Федерации. Стоит ли напоминать, что, внимательно прослушав доклад, сенаторы просьбу Ельцина не удовлетворили и подавляющим количеством голосов уволить меня отказались?..

* * *

Ответом Кремля стал ночной показ скандальной пленки. Уже на следующее утро, 18 марта состоялась моя последняя встреча с Президентом… Я понял, что мне объявлена война.

* * *

Теперь мне была дорога каждая минута. Пока еще сохранялась такая возможность, нужно было максимально продвинуться по делу «Мабетекса», расследованию дела «Андава — Аэрофлот», по августовскому дефолту, закрепить успех по другим делам, подготовиться к прилету в Москву Карлы дель Понте…

«Семья» поняла: оставив меня «при делах», она совершила большую ошибку, исправить которую необходимо было любыми средствами. 2 апреля в нарушение всех мыслимых и немыслимых законов против меня возбудили уголовное дело. Это был повод. Но он давал «семье» формальное право на то время, пока идет следствие, как то позволял закон, отстранить меня от работы, лишив возможности проводить расследования.

* * *

Одним из толчков, спровоцировавших возбуждение против меня дела, стал мой конфликт с некоторыми членами комиссии, образованной Кремлем для расследования скандала с пленкой.

Вскоре после моего тяжелого разговора с Ельциным Указом Президента РФ для выяснения обстоятельств разыгравшегося кассетного скандала была создана специальная комиссия. Возглавлял её Н. Бордюжа, а затем, когда его убрали, — А. Волошин. В нее вошли Ю. Чайка, В. Путин, С. Степашин, руководитель аппарата правительства Примакова Ю. Зубаков, заместитель руководителя Администрации Президента по кадрам В. Макаров, Министр юстиции П. Крашенинников. Позже к ним присоединились два члена Совета Федерации — В. Ус и С. Собянин.

Указ Президента был составлен с претензией на беспристрастность. В задачу комиссии входило не только выяснение, нарушил ли я какие-то моральные нормы, прокурорскую присягу (а я её не давал вообще, поскольку она появилась позднее), но также, поскольку произошло вмешательство в частную жизнь гражданина, она должна была установить обстоятельства и способы получения пресловутой пленки. Ознакомившись с этой частью документа, я, честно говоря, был очень удивлен.

Поначалу я рассчитывал на объективное разбирательство, полагая, что комиссия будет работать с позиции закона. Что значит «оценить с позиции закона» мое дело, основным звеном которого являлась пресловутая видеокассета? Первые и главные вопросы, которые необходимо было задать, начиная расследование: законно ли произведена эта запись? откуда она взялась? были ли правовые основания её делать? наконец, имеет ли она какую-то юридическую силу, юридическую значимость для разбирательства?

Вот что надо было выяснить по закону в первую очередь. И только получив ответы на эти определяющие все остальные действия вопросы, можно было двигаться дальше и спрашивать (или уже не спрашивать): а Скуратов ли на этой пленке? И так далее…

На заседании комиссии вопросы мне в основном задавал Владимир Макаров. Первый его вопрос был поставлен так:

— А что это были за девицы? Откуда они взялись?

И так далее, и тому подобное… Я ему говорю:

— Давайте мы не с этого начнем, а с принципиального вопроса, имеет ли эта пленка хоть какое-то юридическое значение, или нет? Определим это, а потом я выскажу свои соображения по сюжету. Кроме того, не кажется ли вам, что все же надо исходить из презумпции невиновности, а вы меня уже сделали без вины виноватым?

Макаров продолжал гнуть свою пинию. Тогда я обозлился и сказал:

— Что ж, если вы занимаете такую позицию, то ставлю вас в известность, что мною написано в Генеральную прокуратуру заявление, по которому возбуждено уголовное дело. В рамках расследования все те вопросы, которые вы сейчас ставите, — откуда взялась пленка, как сделана запись и так далее, — будут выяснены. В связи с этим я просто не понимаю назначение вашей комиссии. Это что, комиссия по изучению моего морального облика? Без документов любой разговор — беспочвенный. Расследование уже началось, и если вы хотите получить информацию, присылайте официальный запрос, — следователи ответят на все ваши вопросы. И мы тогда будем говорить, опираясь на официальные документы, подтвержденные фактами. А так — это не разговор. Время парткомов прошло.

Наступила мертвая тишина. Лица членов комиссии буквально вытянулись — дело принимало неожиданный оборот. Люди это были неглупые, им сразу стало ясно: с комиссией ничего не получится. На законных основаниях нельзя провести даже экспертизу пленки (что комиссии предписывалось пресловутым указом), поскольку по закону сделать это можно только в рамках уголовного расследования. Понял кое-что и я: комиссия работает по «семейному» закагу. Согласно указу, создана она была для того, чтобы дать оценку событиям и выйти с предложением к президенту. Ну а поскольку президент четко сказал, что «со Скуратовым я работать не буду», то порадовавшие меня вначале благие цели, объявленные в указе, оказались не более чем фикцией.

Вопросов мне больше не задавали. Я ушел, а «высокие судьи» остались совещаться — было ясно, что «своим» уголовным делом я забил в их комиссию такой гвоздь, что они не знали, что делать дальше.

Поняв, что я перехватываю инициативу, «семья» поспешила ответить мне тем же. Как читатель уже знает, это было уголовное дело, которое они сфабриковали поспешно, грубо и антизаконно. Говорят, это была идея Чубайса, высказанная им в узком кругу, в присутствии Юмашева и Татьяны: дескать, не хочет Скуратов уходить по добру, — неплохо бы посадить его…

После этого единственного своего заседания комиссия какое-то время еще формально существовала. Но когда против меня возбудили уголовное дело, она стала не нужна и тихо была распущена.

Однако вернемся к делам уголовным.

Когда 2 апреля «семья» возбудила против меня дело, второе «мое» дело забрали у Трибоя и передали в Главную военную прокуратуру, где уже находилось дело, возбужденное Кремлем.

В том, что оба дела — о злоупотреблении должностными полномочиями и о нарушении неприкосновенности частной жизни — передали военным прокурорам, я сразу же почувствовал руку Чайки, который еще в марте предлагал мне передать туда возбужденное мною дело. Я не верю в совпадения, тем более такие. Именно Чайка был в плотном контакте с Администрацией Президента РФ. Именно к Чайке позвонил Ельцин утром 2 апреля, когда я узнал об обстоятельствах возбуждения в отношении меня уголовного дела. Три машины с прокурорскими номерами, предположительно Чайки, Демина и Хапсирокова, стояли во дворе Кремля в ту ночь, когда это дело фабриковалось. Об этом позднее М. Катышеву рассказал сам Росинский.

Я знал Чайку давно, считал его своим товарищем, единомышленником. Предательство с его стороны было для меня тяжелым ударом, который я мучительно переживал. Вынужденный какое-то время сталкиваться с ним в коридорах Генпрокуратуры, я как-то не выдержал и прямо в лоб задал ему все эти мучившие меня вопросы. Чайка такого от меня не ожидал, растерялся, попытался «сыграть» возмущение, но ни на один вопрос конкретно так и не ответил.

Большинству из тех, кто активно действовал против меня, — Рушайло, Чайке, Розанову, Демину и другим — я в свое время помог в становлении их карьеры, проще говоря, помог выбиться в люди. Со многими из них меня связывали достаточно близкие, если не дружеские, отношения. И вот благодарность…

Особенно неприятно становится, когда я думаю о недавнем Министре культуры РФ Михаиле Швыдком. На память приходит одна история, которая при иных обстоятельствах умерла бы вместе со мной. Но «культурный министр» сам вынуждает меня ее обнародовать.

Случилось это за 3–4 месяца до «пленочного» скандала. Швыдкой попросил меня оградить его близкую знакомую (а косвенно и его самого) от неуместных вопросов следователя. Как выяснилось, приятельница Швыдкого, некая Ефимович, была поймана на границе при попытке вывезти из страны большое количество незадекларированных ценностей. По этому преступлению было возбуждено уголовное дело. Во время допроса следователь затронул и её личные отношения со Швыдким. Узнав об этом, тот заволновался и попросил меня вмешаться, урезонить слишком любопытного следователя, что я тут же и сделал. Не прошло и полгода, как этот самый Швыдкой, которого я абсолютно на законных основаниях оградил от вмешательства в его частную жизнь, выступил против меня.

Вот и получается, что в свое время я, можно сказать, спас будущего министра от публичного скандала, а он в аналогичной ситуации даже не подумал, правильно ли он делает, разворачивая на подведомственном ему телеканале против меня откровенную провокацию и травлю.

Аналогичным образом я помог и бывшему Директору Совета Безопасности России Рушайло. В свое время прокуратура возбудила дело о контрабандном ввозе партии высококлассного охотничьего оружия марки «Мосберг». Финансирование поставок контрабандного оружия осуществлял московский РУБОП, во главе которого стоял Рушайло. Он очень боялся расследования, каждый день звонил и приходил ко мне. Отношения с Анатолием Сергеевичем Куликовым, по ведомству которого шло расследование, у меня были прекрасные, поэтому я прямо сказал ему: если у вас есть что-то на Рушайло серьезное, так возбуждайте депо, но расследуйте по закону. Помог я тогда Рушайло сильно, он же меня отблагодарил за это сполна.

Вот и получается, как написала в те дни «Комсомолка»: «Два дела об одном и том же. Два дела — одна судьба. Задача первого — доказать преступную сущность Генпрокурора и (в идеале) отправить его за решетку. Задача второго — установить, законно ли все то, что вывалили на Скуратова, начиная с весны 1999 года».

Оба дела главная военная прокуратура расследовала неспешно, но, судя по всему, основательно и объективно. К слову, по второму делу, возбужденному против меня, я показания давать отказался сразу, заявив, что оно незаконно. К большинству из работников, так или иначе причастных к расследованию этих уголовных дел, у меня претензий не было и нет. Исключение составляет лишь бывший руководитель Главной военной прокуратуры и мой ставленник Ю. Демин. Я очень тяжело переживал разочарование в нем, в том, что ошибся, когда привел его в Генпрокуратуру РФ, представил в Администрации Президента РФ. Нет, я не ожидал от него сверхусилий и вовсе не уповал на дружеские с ним отношени. Я просто надеялся, что он будет действовать в соответствии с законом. А он прогнулся под давлением…

В противоположность ему, в ряду принципиальных, порядочных прокуроров и следователей Главной военной прокуратуры особо хотелось бы отметить двух генералов: Юрия Муратовича Баграева — начальника отдела надзора за следствием и Виктора Степановича Шеина — начальника следственного управления.

Пять дней Юрий Баграев ждал, пока дело Скуратова поступит к нему. Возбудили дело 2 апреля, а получил он его лишь 7-го. Где оно было до этого?

Загадка раскрылась случайно. Опытные сотрудники военной прокуратуры сразу обратили внимание на то, что часть присланных документов датирована 4 апреля — в этот день Путин поручил начать сбор материалов. Но ведь на основании этих бумаг дело возбуждено еще 2 апреля! А говорило это только о том, что, не имея ни доказательств для возбуждения дела, ни времени для сбора документов (помните, дело возбуждено в панической спешке, в 2 часа ночи, только по одной видеокасете…), сотрудники ФСБ в такой же спешке начали эти «доказательства» сооружать уже после возбуждения дела.

Поэтому даты под всеми поручениями были срочно переправлены на 1 апреля — переправлены от руки, даже перепечатывать не стали, поленились…

Все это дало Баграеву право официально заявить, что дело сфабриковано и за этим стоит руководство ФСБ.

Я очень благодарен Юрию Муратовичу: он первым признал, что дело возбуждено незаконно и необоснованно и подлежит немедленному прекращению. Это был настоящий поступок.

Не получив поддержки у своего начальника Демина, Баграев проинформировал о своем решении исполняющего обязанности Генерального прокурора Чайку и Совет Федерации. А когда началось неприкрытое давление, собрал пресс-конференцию и обстоятельно разъяснил журналистам свою позицию.

Я очень благодарен ему за слова, которые он произнес в передаче телекомпании НТВ «Глас народа». А сказал он приблизительно следующее: «Я каждый день вижу безысходность в глазах работников прокуратуры, — в глазах тех, кто пытается делать то, что им положено по закону. Я каждый день вижу, как люди теряют веру, вижу, как все больше и больше моих коллег склоняются к мысли: да зачем мне это нужно? Зачем лбом пробивать железобетонную стену? Лучше уж спокойно выполнять то, что мне говорят. Если уж они смогли спокойно проделать такие вещи с Генеральным прокурором, то что же будет со мной, — я-то человек маленький…

На месте Юрия Ильича мог оказаться любой Генеральный прокурор, возбудивший подобные уголовные дела. Правоохранительные органы «подмяты» под власть — вот в чем проблема, вот в чем трагизм ситуации. Речь идет не о законности, — речь идет только о политической целесообразности, — и это самое страшное.

В правоохранительных органах еще сохранился здоровый потенциал, но он утекает, как песок сквозь пальцы. Царит всеобщее настроение отчаяния: зачем заниматься борьбой с преступностью? Это бессмысленно, бесполезно!

Как военному следователю сажать солдата в тюрьму за ящик тушенки, когда разворовываются миллионы, и за это никто не несет ответ? Не потому, что следователи — непрофессионалы, а потому, что им не дают нормально заниматься расследованием!

А если в таком бесправном состоянии правоохранительные органы, — о чем мы можем говорить! Какой подъем экономики может произойти в государстве, захлестнутом коррупцией? Если мы не будем с ней бороться, ничего не изменится, никакие транши нам не помогут!»

Своим объективным выступлением Ю. Баграев завоевал симпатии многих россиян, способствовал укреплению авторитета Главной военной прокуратуры. Но… такие люди не были нужны тем, кто обслуживал интересы «семьи». Этот выпад против власти Баграеву не простили: в рассвете профессиональной карьеры генерал-майор юстиции Юрий Баграев из органов прокуратуры был уволен.

27 августа 1999 года оба моих дела вновь передали в производство Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры. Видимо, произошло это из-за того, что военная прокуратура не оправдала надежд «семьи» — «кремлевское» дело начало разваливаться. Поняв его бесперспективность, Демин, судя по всему, постарался при первой же возможности «спихнуть» его в Генпрокуратуру.

Сразу после этого в Генеральной прокуратуре состоялось совещание. Обсуждался ход расследования имеющихся уголовных дел и дальнейшие их перспективы. Именно здесь особенно зримо проявилась принципиальность и честность еще одного истинного профессионала — начальника следственного управления Главной военной прокуратуры Виктора Степановича Шеина. Отчитываясь по делу, возбужденному по отношению ко мне Кремлем, он без колебаний сказал, что оснований для предъявления обвинения Скуратову нет.

Судя по всему, об этом сразу же было доложено куда следует, и, как мне рассказали потом, уже через несколько дней в стенах прокуратуры состоялся интересный разговор. Вызвав к себе в кабинет начальника Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры Владимира Ивановича Казакова, его тезка и начальник Владимир Иванович Минаев, руководитель Главного следственного управления, сказал:

— Скуратову необходимо предъявить обвинение.

Казаков, услышав это, пришел в изумление:

— Но вы ведь были вместе со мной на совещании, там же разобрались, что оснований для обвинения нет!

— Тем не менее, обвинение предъявить надо.

К чести Казакова, сделать он это отказался. Забегая вперед, скажу, что отказался предъявлять мне обвинение и старший следователь по особо важным делам Владимир Паршиков.

Сделал это через полгода некто Пименов…

Официально потерпевший

Вернувшееся в Генпрокуратуру дело, возбужденное по моему заявлению, отдали Петру Трибою. Узнав, что ему вновь предстоит заниматься моим делом, Трибой сразу же написал начальнику Управления по расследованию особо важных дел докладную, смысл которой сводился к следующему: «Я отношусь к Скуратову с уважением, подумайте, надо ли давать мне это дело?»

Казаков наложил резолюцию: «Не вижу оснований для отвода».

Забрезжила надежда, что расследование и дальше будет объективным. Не сидели без работы и мои адвокаты — Леонид Прошкин и Андрей Похмелкин. Посоветовавшись, мы решили сменить тактику, вести себя более активно и стали направлять Трибою ходатайства.

В любом цивилизованном обществе частная жизнь человека является священным и естественным благом. О её неприкосновенности говорят статья 12 Всеобщей декларации прав человека и статья 9 Российской декларации прав и свобод человека и гражданина.

В соответствии со статьей 23 Конституции Российской Федерации каждому гражданину (а Генеральный прокурор России не представляет в этом плане исключения) гарантировано право на неприкосновенность частной жизни. Согласно нашей Конституции, «сбор, хранение, использование и распространение информации о частной жизни лица без его согласия не допускается». Поэтому вне зависимости оттого, кто «главный герой» известной и, подчеркну еще раз, полученной незаконным путем видеокассеты, — здесь налицо предмет преступления — распространение сведений о частной жизни лица, составляющих его личную тайну.

Я много раз объяснял в своих интервью принципиальную разницу между истинными и ложными обстоятельствами. Помните, еще Степашин утверждал, что коль в связи со скандальной пленкой Скуратов заявляет о вмешательстве в его частную жизнь, значит, косвенно он признает, что на пленке именно он. Что ж, обывательская логика в этом утверждении, наверное, есть. Но да простит меня юрист Степашин, с точки зрения юриспруденции это самая настоящая глупость.

Как я уже отметил выше, сведения об обстоятельствах, связанных с частной жизнью, могут быть как истинными, так и ложными. Существует видеопленка, которая по своему содержанию не имеет ко мне никакого отношения. Но поскольку человек, запечатленный на пленке, внешне напоминает меня, то все, что он там вытворяет, стали приписывать мне. Это и есть ложные обстоятельства.

Домыслы о том, что человек, изображенный на видеопленке, — это я, стали распространяться в газетах, по телевидению… Иными словами, и эти обстоятельства, и сфальсифицированную пленку прочно связали со мной, с реальным человеком, с моей частной жизнью. А это уже ни что иное, как вмешательство в мою частную жизнь.

Вот и получается, что я прошу возбудить дело о вторжении в мою частную жизнь, но не признаю ложные обстоятельства, сопутствующие этому.

Направляемые нами ходатайства как раз и преследовали цель разобраться в компрометирующей меня информации, прекратить вмешательство в мою частную жизнь. Выработанная нами линия поведения в сочетании с объективным расследованием самого дела сулила очень большие перспективы.

Когда Трибой приступил к расследованию инициированного мною «моего» же дела, то начал, по сути, с тех же фактов, что были в деле, возбужденном 2 апреля в Кремле. А поскольку я просил разобраться, откуда и как появилась кассета, кто на ней заснят и так далее, то и предмет исследования обоих дел, несмотря на то, что их конечные задачи были абсолютно противоположными, был общим.

Путем такого исследования мы сумели ответить на многие вопросы. Вполне закономерным был и результат этих исследований: Петр Трибой наши ходатайства начал одно за другим удовлетворять.

Попробую объяснить, как это происходило.

К примеру, в одном из ходатайств мы писали: «Вследствие распространения через СМИ сведений о моей частной жизни продолжается вмешательство в мою профессиональную деятельность». Переведем фразу с юридического языка на обычный: из-за всей истерии, начавшейся в СМИ, и отстранения меня от должности, я как Генеральный прокурор лишен возможности осуществлять прокурорский надзор над теми конкретными уголовными делами, который вел. Трибой рассматривает ходатайство и подтверждает: да, это действительно так, действительно «имело место вмешательство в профессиональную деятельность Ю. Скуратова».

Идем дальше. Все документы, составляющие это так называемое уголовное дело, представляли собой несколько заявлений, каждому из которых предшествовала маленькая записка-«бегунок» с надписью рукой Владимира Владимировича: «В. П. Патрушеву». Ни по форме, ни по содержанию они не могли стать основанием для возбуждения уголовного дела. По сути это были материалы проверки, собранные работниками ФСБ.

Это — грубейшее нарушение закона о прокуратуре, явное превышение работниками ФСБ своих должностных полномочий: без санкции прокуратуры ФСБ не имела права участвовать в проверке работы даже рядового сотрудника прокуратуры, юнца-стажера. А здесь в нарушение закона ФСБ проводила проверку деятельности Генерального прокурора России!

Немного отвлекусь. В то, что по закону прокурора проверяет только прокурор и никто другой, заложена очень мудрая мысль. Объясню: прокурор, как правило, осуществляет надзор за деятельностью оперативников в форме жесткого контроля, а это им, естественно, очень не нравится. И всегда есть попытки надавить на прокурора, скомпрометировать его.

Как это делается? Очень просто: против прокурора начинает осуществляться оперативно-розыскная деятельность, то есть на него попросту собирают компромат. Чтобы оградить прокурора от подобных вещей, существует жесткое правило: всякая проверка в отношении прокурора должна выполняться исключительно прокуратурой.

И здесь я могу сказать без преувеличений: мы своих работников, как правило, не выгораживаем. Если имеется какое-то нарушение, если на них есть какие-то реальные материалы — дело возбуждается мгновенно. Не знаю, может быть, это какой-то феномен, но своих провинившихся сотрудников прокурорская система сжевывает с наибольшим остервенением. Способ самосохранения системы, что ли…

С другой стороны, МВД и ФСБ еще как-то мирятся с тем, что над ними стоит надзирающий орган в лице прокуратуры. Однако начни мы своих выгораживать, скандал они раздули бы из-за этого грандиознейший.

А что мы читаем в постановлении Росинского о возбуждении уголовного дела? Там черным по белому написано: «По материалам проверки, проведенной ФСБ…». Вот и получается, что материалы ФСБ собирала незаконно, поскольку проверять деятельность Генпрокурора РФ она не имела никакого права.

А дальше выстраивается цепочка. Эти незаконно собранные материалы послужили поводом для столь же незаконного возбуждения против меня уголовного дела, что в свою очередь повлекло к отстранению меня от должности Генерального прокурора. Естественно, будучи отстраненным от работы, я уже не мог заниматься расследованием конкретных уголовных дел и осуществлять над ними прокурорский надзор.

Все это мы и описывали в своих ходатайствах Трибою. Ну а тому в строгом соответствии с уголовным кодексом оставалось их только удовлетворять.

Таким вот образом, заостряя внимание на всех вопиющих нарушениях закона, мы шаг за шагом ломали сценарий, который преподносила общественности «семейная» пресса и телевидение. Все больше и больше людей стали открыто говорить: «А ведь то, что Ельцин и компания сделали по отношению к Скуратову — это преступление».

* * *

В это самое время Петр Трибой совершил героический поступок. Нет, я нисколько не преувеличиваю: в условиях мощнейшего прессинга и скрытых угроз со стороны властных структур назвать иначе то, что он сделал, честное слово, невозможно.

30 сентября 1999 года мы написали не просто очередное, а самое важное, «итоговое» ходатайство. В нем мы просили признать меня потерпевшим по возбужденному в марте по моему заявлению уголовному делу.

Мы понимали, что Кремль никогда этого не допустит, ибо признание меня потерпевшим означало бы, что их дело — дело, возбужденное в Кремле 2 апреля — во многом теряет смысл.

Как я уже говорил, оба дела — «мое» и «кремлевское» — базировались на одних и тех же фактах, содержали в основном одни и те же документы. Поэтому положительное решение дела, возбужденного в начале марта по моему заявлению, автоматически отменяло обвинения апрельского «кремлевского» дела. Это признание, расставляя все на свои места, мгновенно перечеркнуло бы все старания «семьи» отстранить меня от работы, лишить честного имени, похоронить дело «Мабетекса». Оно стало бы не только фактом сокрушительного поражения моих противников, но и позволило бы мне повернуть ситуацию на 180 градусов, поскольку, получив «статус» потерпевшего, я на законном основании мог бы потребовать найти и наказать всех тех, кто стоял у истоков «кассетного скандала». И, поверьте, я действительно это сделал бы!

Такого для себя конфуза «семья» и Кремль допустить никак не могли. Но… что-то у них не сложилось, паровой каток государственной машины дал сбой. И это «что-то», а точнее этот «кто-то» и был Петр Трибой.

* * *

Ответная реакция Трибоя на наше «итоговое» ходатайство была быстрой и конкретной. Нам был вручен официальный документ, подписанный следователем, который подтверждал наше ходатайство законным, обоснованным и подлежащим удовлетворению.

Это была огромная наша победа! Решающая победа, все расставляющая по своим местам!

Остановлюсь на этом чрезвычайно важном документе поподробнее.

Уже в первых его строках Трибой отмечает, что действия Бордюжи, показавшего мне пленку и потребовавшего написать заявление об отставке, есть не что иное, как шантаж. С горечью следователь констатирует, как, в нарушение закона и элементарных моральных норм, скандальную пленку показали по государственному телевидению, как 2 апреля 1999 года заместитель прокурора Москвы Росинский в нарушение пункта 1 статьи 42 Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации» незаконно возбудил против меня уголовное дело…

Знакомясь с делом, Трибой сразу понял: что-то здесь не так. В основе дела, кроме пресловутой пленки, лежали заявления проституток, которые якобы на ней засняты. И это «не так» состояло не только в отдельных нарушениях процессуальной формы, но и в первую очередь в том, могут ли вообще эти заявления считаться законным поводом к возбуждению уголовного дела.

Оперативники ФСБ, собиравшие материал, утверждали, что все девушки сами, по доброй воле пришли в ФСБ и написали на меня заявления, причем каждая — сама по себе. Дескать, увидели себя по телевидению во фрагменте известной видеозаписи, а теперь боимся за свою жизнь…

Москва — не Амстердам, не Бонн и даже не Париж. Проститутки в России, особенно в Москве — это абсолютно бесправная категория людей, профсоюза у них, как на западе, нет. В подавляющем большинстве это «дамы», приехавшие на заработки из провинции. У них, как правило, нет ни жилья, ни обязательной в столице регистрации-прописки, и потому они за километр обходят любого милиционера… А тут какой-то всплеск высокоморальных чувств и законопослушания толкает их, тащит… И не куда-нибудь, а в ФСБ — организацию, от одного названия которой их бросает в дрожь. И это при том, что «клиент», как они откровенно «сознались» следователям, их не оскорблял, не унижал, честно расплатился… Да и стремление к покаянию у них почему-то не скоро возникло: по их словам, с момента встречи с «клиентом» прошло больше года! Это ж память какая должна быть — за ежедневной чередой клиентов все вдруг вспомнили одного-единственного и побежали в ФСБ жаловаться… Скажите, можно ли в такое поверить, имея даже не совсем трезвую голову?

Обратил Трибой внимание и на то, что все заявления — их было вначале три (все датированы мартом: 18, 26 и 27-го числа) содержат по сути одни и те же фразы, написаны на одинаковой бумаге, в едином стиле, с одними и теми же стилистическими оборотами, хотя каждая из девушек писала вроде бы самостоятельно, и было это в разных концах Москвы…

Отсюда и вполне логичный вывод: всё от начала до конца было инициировано сотрудниками спецслужб, которые осуществляли целенаправленный сбор информации, дискредитирующей Генерального прокурора. Нашли девиц, «обработали» их и заставили написать заявления. А давно известно: маленькая ложь тянет за собой ложь большую.

Все это насторожило Трибоя, и он решил еще раз допросить проституток после того, как их допросили оперативники ФСБ и работники прокуратуры. Результаты допросов оказались чрезвычайно интересными.

Трибой установил, что Наталья Асташова (одна из девиц, что фигурировали на пленке) «умышленно неправильно указала свое имя, представившись Надеждой, не указала адрес своего проживания, дату написания заявления и не скрепила его своей подписью. Также она не была предупреждена об ответственности по статье 306 Уголовного кодекса РФ», то есть за дачу ложных показаний. Проще говоря, бумагу с такими данными профессиональный следователь просто не должен даже брать в руки, а тем более принимать к производству.

Далее — еще удивительнее. Побеседовав с Асташовой, Трибой делает для параллельно ведущегося против меня следствия просто-таки смертельный вывод: «Из показаний Асташовой следует, что указанное заявление получено от нее в результате угроз, шантажа и обмана». Как выяснил следователь, оперативник ФСБ прямо из дома привез ее к себе на работу, показал видеопленку, ткнул пальцем в одну из изображенных на пленке девушек и сказал:

— Это ты! Если будешь отрицать, пожалеешь! При этой сцене, имей в виду, была украдена крупная сумма денег. Тут же пришьем тебе уголовное дело. Поняла?

Угроза расправы была настолько убедительной, что напуганная женщина сразу же «созналась» во всем…

Много нарушений Трибой обнаружил и в бумагах, «поданных» в ФСБ другими девицами. «Заявление Богачевой от 21 марта, регистрационный входящий номер ФСБ 3097 от 27 марта, — указывает следователь, — также не было подписано, она также не была предупреждена об ответственности по статье 306 Уголовного кодекса РФ… Те же недостатки содержали и заявления Максимовой и Демкиной. Заявления Цхондии и Богачевой зарегистрированы были в ФСБ под одним номером», то есть разные заявления, разные даты, а номер один.

Была еще одна наипикантнейшая подробность, не вошедшая ни в один протокол, но о ней в «Московском комсомольце» в начале октября 1999 года рассказал занимающийся криминальными расследованиями журналист Хинштеин: одна из девиц имела при себе… удостоверение сотрудника милиции. Настоящее оно было или фальшивка — не знаю, эпизод постарались сразу же замять. Барышня эта, возможно, плотно сотрудничала с органами, и это говорит о том, что органы наши еще не разучились работать. Их бы энергию, да в другое русло…

Не оставил Трибой в стороне и вопрос, который месяц будораживший воображение обывателей: Скуратов ли изображен на скандальной видеопленке, или с девицами развлекается кто-то другой, похожий на Скуратова? Опираясь на заключения обследовавших пленку экспертов, следователь пишет: «В ходе криминалистических исследований видеозаписи, обозначенной в СМИ как пленка «о человеке, похожем на Генпрокурора РФ», данных, дающих достаточно оснований считать, что Скуратов Ю. И. и лицо, запечатленное на скандальной видеопленке, является одним и тем же лицом — не получено».

Что еще к этому можно добавить? Прямо на глазах с треском рушилась столь старательно воздвигнутая «семьей» гора лжи и обмана.

И наконец Трибой отвечает на главный поставленный в нашем ходатайстве вопрос: кто Скуратов на самом деле — преступник или потерпевший? «В связи с возбуждением уголовного дела против Скуратова, — пишет следователь, — он отстранен от обязанностей, что является вмешательством в деятельность прокурора в целях воспрепятствия осуществлению им полного и объективного расследования ряда уголовных дел, находящихся в производстве Генпрокуратуры… Принимая во внимание, что вышеназванными действиями Скуратову причинен моральный ущерб, и руководствуясь статьями 53 и 136 УПК РСФСР (тогда действовал еще старый кодекс — Ю. С.), постановляю признать Скуратова Ю. И. потерпевшим по уголовному делу, о чем уведомить Скуратова Ю. И и его адвоката Прошкина. Копию настоящего постановления направить надзирающему прокурору».

Как говорится, финита ля комедия!

Даже трудно себе представить, какой грандиозный после этого начался скандал. Как мне рассказывали, такого шквала высоких звонков Генпрокуратура РФ не выдерживала, наверное, с момента своего основания. Без уже уволенного к тому времени Катышева крепость отечественного правосудия и законности держалась недолго. Приказом заместителя Генерального прокурора Колмогорова Петра Трибоя сразу же отстранили от следствия, кабинет его опечатали. Девушек спрятали. А через два дня все тот же Колмогоров отменил и постановление о признании меня потерпевшим.

Но особого значения этот очередной кремлевский демарш уже не имел. То, что и так лежало на поверхности, получило документальное и обоснованное подтверждение. А именно: скандальное дело против меня было откровенно сфабриковано и не имело под собой никакой реальной основы.

Четырнадцать костюмов лжи

Впервые о махинациях с костюмами я узнал от Карлы дель Понте. Сообщив в конце января 1999 года по телефону о том, что за счет Паколли открыты кредитные карты для президента, его дочерей и жены, швейцарский прокурор неожиданно спросила меня:

— Господин Скуратов, вам шили в последнее время верхнюю одежду, костюмы?

Вопросу я очень удивился. Шитье костюмов — дело обыденное: не было ничего такого, что заострило бы мое внимание, тем более вызвало бы подозрение — ни примерка, ни получение заказа. Я уже и забывать обо всем этом начал — ну пошили несколько костюмов, и слава Богу. Поэтому хоть и с удивлением, но честно ответил:

— Да, несколько костюмов мне пошили.

— Как мне сообщил Паколли, — голос госпожи дель Понте стал жестким, — эти костюмы были пошиты за его деньги. Он утверждает, что оплатил их из своего кармана.

Но как же так? Шили мне костюмы через Управление делами Президента, через Бородина, денег с меня не взяли — за счет государства шьем, мол. При чем здесь Паколли? Что-то здесь не то.

Но не верить дель Понте у меня не было никаких оснований.

Сразу вспомнилось, как еще весной 1997 года Бородин пришел ко мне и сказал: «В чем это ты ходишь? Президент видел тебя по телевизору и был огорчен. Он велел одеть всех охраняемых лиц. Я за тобой сейчас заеду».

Бородин объяснил, что как раз сейчас в Москве находится закройщик известной итальянской фирмы, который снимет мерку, и не стоит упускать шанс пошить себе прекрасную одежду. Бородин заехал за мной, мы отправились в ателье, закройщик все сделал…

Конечно, в какой-то мере здесь виноват я сам. Для Генерального прокурора это непростительная ошибка, что я не перепроверил слова Бородина. Мне надо было, как юристу, сказать ему: «Пал Палыч, принеси-ка мне распоряжение президента». Или позвонить самому президенту и спросить, действительно ли он давал такое распоряжение? Но, с другой стороны, не было никаких оснований сомневаться: Бородин — это человек, который и занимается подобными вопросами. Он назвал имена и других людей, кому также были заказаны костюмы.

Смешно сказать, какую зарплату я получал как Генпрокурор. Я действительно не мог позволить себе пошить по-настоящему качественные, приличные костюмы. Но если государство компенсирует невысокую зарплату своего чиновника в такой форме, зачем же отказываться. Тем более, я знал, что такая практика пошива одежды за государственный (не за Бородина или Паколли) счет в нашей стране существует давно и не является чем-то необычным — чиновники постоянно участвуют в разных государственных мероприятиях и должны выглядеть достойно. В качестве Генерального прокурора мне приходилось представлять Россию в самых разных уголках земли, и, естественно, я должен был хорошо выглядеть. Тем более, что должность моя отнюдь не маленькая — в России она приравнена к посту вице-премьера.

Поэтому заподозрить подвох я здесь не мог никак.

* * *

Но оказалось, что Бородин меня тогда обманул!

Охраняемых лиц на то время в стране было восемь человек, и я входил в их число. У меня не было оснований не доверять Управляющему делами Президента РФ, я не мог заподозрить его в каких-то махинациях. Мы с Пал Палычем посмотрели образцы тканей, закройщик снял мерки. Меня спросили, какую выбрать ткань и сколько мне нужно костюмов. Я прикинул тогда: мне нужен вечерний, выходной, два рабочих костюма — этого было вполне достаточно. Но Бородин посоветовал пошить на всякий случай еще фрак и один костюм, то есть всего шесть. Поколебавшись, я согласился, — на том и порешили. А вскоре выяснилось, что он заказал мне не шесть, а четырнадцать костюмов. Сделал он это уже после моего ухода, дав «ценные» указания закройщику. Подтвердить это может находившийся все время рядом руководитель моей личной охраны Сергей Гриднев. Кстати, на многих россиян последнее обстоятельство повлияло больше всего. Зачем, дескать, Генпрокурору столько костюмов? Я тоже считал это излишеством и, после того как получил весь «заказ», реально использовал лишь шесть костюмов. Остальные так и лежали нераспакованными. Но главная ложь Бородина состояла в том, что он не сказал мне, что оплачивал эти костюмы «Мабетекс».

Я думаю, что хитрый Бородин уже тогда на всякий случай старался себя как-то обезопасить. Возможно, он чувствовал, что рано или поздно я выйду на «Мабетекс», и тогда, кроме всего прочего, он мне скажет:

— Что же ты на нас бочку катишь? Какое расследование, когда и ты замазан. «Мабетекс» пошил тебе костюмы, остановись!

И Скуратов согласится разойтись по-мирному… Вот на что был расчет.

* * *

Карла дель Понте уже давно положила трубку, а я все сидел в недоумении. С Паколли я не знаком, один раз, уже после начала дела, он пытался мне звонить, но я не велел соединять… Вдруг меня словно током ударило: ах, думаю, Пал Палыч, ну и сукин же ты сын! Ну погоди!

Я тут же позвонил ему и потребовал приехать ко мне. Он сразу же приехал. Это было в январе, еще до моего отстранения от работы, задолго до возбуждения против меня уголовного дела. К тому времени я уже прикинул приблизительную стоимость костюмов, посчитав, что максимум для всех четырнадцати — не больше десяти тысяч долларов. Такие деньги у меня были — наши с женой накопления, которые мы планировали потратить совсем на другие цели, но здесь выбирать не приходилось. Я отдал их Бородину и потребовал, чтобы он заплатил за костюмы и передал мне квитанцию и, если будет, сдачу.

Дальше события разворачивались стремительно. В феврале я уже находился в ЦКБ, ко мне приехал Бородин, привез квитанцию на 6200 долларов — вроде все нормально. Отдельно, в конверте, он вручил мне сдачу. Я не стал пересчитывать, потому что мы с ним сразу вышли из палаты в парк. Когда он уехал, я вернулся в помещение и открыл конверт — в пачке оказались те же 10 тысяч долларов.

Уже вернувшись в прокуратуру, я вызвал своего заместителя Колмогорова (они с Бородиным земляки), вручил ему 6200 долларов и наказал передать их Пал Палычу. Как я потом узнал, Колмогоров вроде бы пытался это сделать, но не получилось. Так эти 6200 долларов у него из сейфа и изъяли.

Тем не менее, отдав тогда через Колмогорова деньги Бородину, я посчитал, что инцидент на этом исчерпан. Я даже представить себе не мог, что где-то через год эти злосчастные костюмы вновь всплывут, но уже в рамках уголовного дела.

Изъятые во время обыска костюмы хранились в прокуратуре. Когда же мне вернули 6200 долларов, найденные в ходе следствия в сейфе у Василия Колмогорова, я написал заявление с просьбой вернуть их Паколли.

Вопрос о костюмах был задан также и Паколли. Как пишет газета «Версия», он объяснил их появление так: «Звонит мне как-то Пал Палыч и просит: давай, мол, поможем человеку приодеться, он сам обратился. И я, такой же дурак, как и Бородин, помог».

* * *

За эпизод с костюмами следствие зацепилось, считая его наиболее перспективным. Дошли даже до предъявления мне обвинения… Меня пытались привлечь за злоупотребление должностными полномочиями. Но обвинение не отвечало на самый главный и в то же время простой вопрос: какими конкретно должностными полномочиями я злоупотребил, когда заказал костюмы? Просто никаких злоупотреблений и не было.

Чтобы объяснить это, попробую смоделировать ситуацию. Допустим, я знаю, что в отношении Бородина проводится расследование. Я приглашаю его к себе и говорю: «Пал Палыч, ты, наверное, в курсе, что против тебя ведется следствие. Но я могу повлиять на него. Знаешь, у меня нет хорошей одежды, пошей-ка мне за это несколько костюмов».

Вот в этом случае злоупотребление должностными полномочиями налицо. Хуже — это взятка с признаками вымогательства. Другими словами, я использую свои властные полномочия и решаю судьбу Бородина: привлекать его к ответственности или нет, причем использую эти полномочия, по сути, для личной наживы.

На самом же деле ситуация была совершенно другой. Во-первых, налицо обман, введение в заблуждение. Во-вторых, ведь не я просил Бородина заняться моей одеждой, а он сам четко сказал мне, что Ельцин дал команду всем охраняемым лицам пошить одежду…

По ходу дела выяснилось, что не обошлось, как обычно в России, без воровства. В частности, следствие так и не установило, куда подевались приложенные к тем самым 14 костюмам сорочки, галстуки, туфли и так далее. Все это бесследно исчезло. Но ведь кто-то всю эту кучу не самой плохой, скажу вам, одежды взял, присвоил? И вот вопрос: почему следствие этим не занималось? Почему никто не обратил внимания на это в чистом виде хищение, на явное наличие состава преступления.

Почему в постановлении о моем привлечении в качестве обвиняемого 14 костюмов оцениваются почти в 40 000 долларов, в то время как, согласно судебной товароведческой экспертизе, её стоимость почти в десять раз меньше? (Здесь надо сказать, что после первой экспертизы, выводы которой не устроили следствие, была назначена вторая. Экспертную комиссию возглавлял «придворный» модельер Юдашкин, в составе комиссии был и представитель «Мабетекса». Комиссия выполнила «заказ» следствия и оценила костюмы… ровно в ту сумму, которая была затрачена на них Паколли, включая многочисленные накрутки. Как говорится, комментарии излишни.)

Почему следователи Генеральной прокуратуры даже не подумали о привлечении к уголовной ответственности бывшего управделами президента Павла Бородина, организовавшего пошив одежды для меня — и не только для меня?

В списке лиц, кому итальянской фирмой «Зенья» были пошиты аналогичные костюмы, оплаченные, как и мне, «Мабетексом», я был далеко не единственным — восьмым. Однако расследования в отношении других персон никто не начинал, про них как бы забыли…

Можно ли после этого говорить об объективности следствия, о том, что оно велось не тенденциозно, что оно не было направлено исключительно против меня?

Обыски

Утром 9 сентября 1999 года меня неожиданно пригласили в Генпрокуратуру. Я думал, для дачи очередных показаний. Владимир Иванович Паршиков, ведущий расследование по моему делу, встретил меня возле своего кабинета. Мы поздоровались. Я поинтересовался причиной внеурочного вызова. Паршиков тяжко вздохнул и извиняющимся, как мне показалось, голосом сказал:

Юрий Ильич, мы приняли решение провести у вас обыск. Я очень удивился:

Ас чего это вдруг? Что вы хотите найти?

Паршиков показал постановление. Обыск планировалось провести на городской квартире, квартире тещи, на даче и в служебном кабинете в Генпрокуратуре — всего в четырех местах. В принципе, событие это было беспрецедентное: впервые обыску подвергался действующий (пусть и временно отстраненный от дел) Генеральный прокурор России. При всем при этом акция эта была абсолютно лишена какого-либо смысла и ничего нового для дела дать не могла. Даже если предположить, что у меня и было что-то такое, что нужно было скрывать от следствия, то уж через пять месяцев после возбуждения уголовного дела я все это давно бы уничтожил.

Понимали это и мои следователи.

Главной же причиной столь необычного поворота моего дела стало интервью телеканалу НТВ, которое я дал где-то дня за 3–4 до вызова в прокуратуру. В прямом эфире я впервые рассказал тогда о коррупции в президентской семье — о кредитных карточках дочерей Ельцина Татьяны Дьяченко и Елены Окуловой, его жены Наины Иосифовны. «Семья» от такой утечки информации, судя по всему, пришла в ярость, последовал звонок в Генпрокуратуру, и колеса машины завертелись.

Гнев «семьи» был столь велик, что на второй план отошла даже трагедия в столичном районе Печатники, случившаяся за двое суток до этого. Вместо поиска чеченских террористов, заложивших взрывчатку в жилой дом, в те минуты, когда спасатели вынимали раздавленные останки москвичей из-под обломков, сотрудники Генпрокуратуры занимались обыском наших квартир и дачи в Архангельском.

Ознакомившись с постановлением на обыск, я сразу же сказал Паршикову, что с моей точки зрения вся эта затея незаконна. Почему? Поясню некоторые юридические тонкости.

Как я уже говорил, уголовное дело против меня было возбуждено по скандальной видеопленке, поэтому предметом и объектами исследования в деле могли быть лишь сама пленка и лица, заснятые на ней. Соответственно и изымаемые во время обыска предметы должны иметь прямое отношение к возбужденному делу. А предмет исследования тогда был ограничен только кассетой и девицами — все!

Еще одна прописная истина, которую знает любой первокурсник юридического факультета. Обыск проводится, как правило, для отыскания и изъятия орудия преступления, предметов и ценностей, добытых преступным путем, а также других предметов и документов, имеющих значение для дела. Также обыск проводится в том случае, если органы предварительного следствия располагают достаточными данными, подтверждающими, что в каком-либо месте или у какого-либо лица находятся указанные выше предметы и документы. В свою очередь эти факты должны содержаться в процессуальных документах — протоколах допросов и тому подобное.

Однако согласно предъявленному мне постановлению на обыск, главная задача состояла в «обнаружении и изъятии» 14 костюмов, пошитых для меня в Италии за деньги Паколли, и документов, связанных с ремонтом квартиры.

Спрашивается, какое отношение эти костюмы и ремонт квартиры имеют к видеокассете?

Еще одна тонкость. Согласно закону, для изъятия костюмов и документов по эпизодам, в которых они фигурировали, также необходимо было возбуждать уголовное дело. Но на тот момент и по костюмам, и по квартирным документам проводилась всего лишь доследственная проверка. Значит, и этот факт тоже ставил под сомнение правомерность проведения обыска и законность изъятия вещей.

Помимо прочего, следователи намеревались найти и изъять также фото, видеозаписи и документы, касающиеся моих отношений с акционерным коммерческим банком «Московский национальный банк». Какое отношение это все могло иметь к кассете и девицам, в постановлении на обыск также не конкретизировалось. Могу сказать больше: из материалов уголовного дела вообще не вытекало, что у меня когда-либо были какие-то отношения с этим банком. С тем же основанием и успехом можно было «от фонаря» вписать вместо названия этого банка все что угодно — ничего бы не изменилось…

Но что больше всего меня удивило, это то, что все перечисленные в постановлении предметы и документы были вполне определены, искать их и не надо было — вот они, те же костюмы. Ведь существует такое процессуальное действие, как выемка. Пришли бы следователи ко мне и сказали:

— Юрий Ильич, нам нужно то-то и то-то…

Я бы все отдал без малейших проволочек. Как я уже писал, обыск необходим, когда ты что-то прячешь и не хочешь отдавать. Тогда действительно нужно искать. Но зачем искать то, чего и искать-то не надо? Все это было бессмысленно и как-то несолидно.

Буквально накануне Хамовнический районный суд признал незаконным продление срока моего следствия. Тогда это решение еще не вступило в силу, но следователи о нем прекрасно знали. Знали, но, тем не менее, пошли на конфронтацию.

Без всяких сомнений, это была чисто силовая, направленная на мое устрашение акция.

Постановление на обыск подготовил следователь. Устинов, чтобы остаться в стороне, срочно уехал на Камчатку, поэтому санкционировал обыск Розанов, заместитель Генерального, мой друг. И вот это чисто психологически ударило по мне сильнее всего. Розанов прекрасно знал меня, мою семью, знакомы мы были с ним с 1969 года — тридцать лет. Он знал, что теща моя — инвалид первой группы, астматик, пожилой человек и не известно, как она перенесет этот обыск. Но самое главное, он знал об абсолютной бессмысленности и ненужности этого обыска. Это было в чистом виде предательство.

* * *

К самой оперативной группе у меня претензий не было. Более того, после обыска, когда все закончилось, я угостил всех присутствовавших чаем, поблагодарил за профессиональную, корректную работу.

Я знал, что в группу должны были быть включены оперативники из МВД. Особого доверия к ним я не испытывал, знал, что при случае они могли без зазрения совести подбросить что-то во время обыска. Поэтому я попросил Паршикова:

— Нельзя ли, если это возможно, обойтись во время обыска без милиции?

Паршиков пообещал и слово свое сдержал, отослав трех милицейских оперативников. Обыск проводили только представители Генпрокуратуры и Главной военной прокуратуры, — им я доверял полностью. Часть из них, захватив понятых, поехала обыскивать городскую квартиру. Я срочно позвонил жене, предупредил, чтобы она не испугалась. Потом вместе с ними Лена поехала на квартиру к теще, а затем на дачу.

Уже потом следователь Солдатова, вернувшаяся с обыска на квартире тещи, честно созналась: «Когда я воочию увидела вместо шикарных хором обшарпанный подъезд, а вместо «роскошной мебели», якобы завезенной на эту квартиру согласно документам Управления делами Президента, скромные стандартные «ящики» белорусского производства, я поняла, что документам этим верить нельзя».

Как и планировалось, у меня были изъяты костюмы, несколько фотографий и видеопленок. Очень странный выбор… Ну какое отношение к делу имеет кассета, на которой запечатлено, как я с семьей катаюсь на водном мотоцикле. Была изъята еще одна, особенно дорогая — последняя прижизненная видеосъемка моего тестя, уже больного лейкемией. Кассета эта в прокуратуре пропала…

Обыск рабочего кабинета проводили позже, несколько дней спустя. Там изъяли практически все бумаги, нужные и ненужные, включая даже те, которые кремлевский адвокат Кузнецов разослал по газетам и журналам. Увидев это, я просто не выдержал: «Ну а это-то зачем вам нужно? Это же те самые документы, которые уже есть в деле, я же сам давал поручение Розанову разобраться по ним, провести проверку, а вы их изымаете…»

Не послушали, забрали все.

* * *

То, что проведенные обыски были ничем иным как политической акцией, мало у кого вызывало сомнения. Уже 5 месяцев длилось следствие, а материала не набралось даже на предъявление обвинения: по делу, так сказать, о «собственных злоупотреблениях» я проходил свидетелем. Все, включая следователей, понимали, что против меня улик просто нет. Поэтому за все эти 5 месяцев руководителям следствия даже в голову не пришло поискать компромат у меня дома или на работе. Произошло это лишь после того, как в моих интервью промелькнули громкие имена и крупные суммы. И совсем не принципиально было, найдут у меня что-либо следователи или нет, — «семье» был важен сам факт, в мгновение раздутый СМИ: дескать, Скуратову мы ничего не спустим, следствие продолжается, у Скуратова был обыск. А обыск для обывателя означает одно: человек виновен, он — преступник…

Психологически обыск — исключительно неприятная вещь.

Пока он проводился, у ворот дачи дежурили несколько киногрупп с камерами. Кому-то я дал небольшое интервью. Когда вечером я увидел себя на экране телевизора, то поразился: с каким трудом я сдерживал свой гнев и раздражение. Кремлевские обитатели могли в тот момент радоваться: никогда еще они не видели меня настолько злым и агрессивным.

Кстати, изъяли тогда у меня не 14, а 13 костюмов. Один из них был на мне, и я попросил оперативников:

— Ребята, имейте совесть, я же в Совет Федерации, по судам хожу…

Но этот последний, 14-й костюм, долго мне поносить не дали: возмутился Горбунов, начальник отдела по надзору над следствием в Генпрокуратуре — и его тоже быстренько изъяли.

Позднее две судебные инстанции признали, что обыски были незаконными. Но затем надавили и на эти суды, и они свои решения отменили.

Именно тогда со мной произошло то, что Ельцин в своей книге обозначил фразой «…метания Скуратова закончились, и он определился».

Как тут не определиться?!

Если бы следствие было объективным…

Люди, возбудившие в Кремле против меня дело, любыми путями старались найти в моих действиях правонарушение, чтобы, опираясь на компромат, не допустить меня к работе, а по возможности постараться засадить за решетку. Докопаться до истоков провокации в их задачу не входило…

Следователи работали только по эпизоду с кассетой, и вначале уголовное дело было возбуждено по статье «злоупотребление должностными полномочиями».

Что мне инкриминировали?

Мне ставили в вину слишком дружеские отношения с Егиазаряном, другом Хапсирокова. Ашот Егиазарян — банкир, возглавлявший «Московский национальный банк»; тогда он был одним из руководителей «Уникомбанка». Однако на самом деле никаких особо тесных отношений у нас с Егиазаряном никогда не было. Мы были просто знакомы.

Схема ФСБ выстраивалась такая: Егиазарян поставлял мне «девочек», а я в его интересах давал указания по каким-то конкретным уголовным делам…

Но когда по моему делу начали допрашивать следователей, так или иначе причастных к делам Егиазаряна, все они подтвердили, что никаких указаний я не давал. Если какие-то указания и были, то они делались только в интересах следствия. В частности, нашли бумагу, где я требовал ускорить проверку по банку Егиазаряна, которую прокуратура Москвы слишком затянула.

Было в деле и заявление некоего А. Казаряна, который, якобы, в одном из московских ресторанов слышал разговор братьев Егиазарян о том, что я им небескорыстно помогал выпутываться из разных полууголовных передряг. Вот его точно можно было привлекать за заведомо ложный донос, поскольку в ходе проверки это заявление не нашло никакого подтверждения. Оба брата Егиазарян категорически отрицали как факт такой встречи, так и разговор. Люди Рушайло даже специально ездили в США, чтобы допросить там одного из братьев Егиазарян.

Не могу не сказать, как Рушайло работал. Долгое время он пробивал эту командировку. Наконец двое следователей уехали в США, встретились с Егиазаряном, и тут выяснилось, что тот только пару дней как вернулся из Москвы. Что тут еще добавить?

* * *

Обвинение в злоупотреблении служебными полномочиями оказалось бесперспективным, оно рассеялось, как дым. В дальнейшем само расследование уже велось только для того, чтобы скомпрометировать меня, причем окончательно и бесповоротно.

Не получилось одно — в рамках расследования сразу же возбудили «дело по костюмам» и объединили с уже начатым следствием в одно производство. Кстати, объединять два дела в одно в данном случае тоже было противозаконно. Можно объединять два дела, только если по каждому из них предъявлено обвинение. Но это еще не все: в рамках уже этого, «двухсюжетного», дела следователи принялись проводить расследования еще нескольких эпизодов по принципу «авось что-нибудь да выгорит». А всего в деле таких эпизодов было шесть: 1) видеокассета; 2) заявления проституток; 3) «особняк» в Орловской области; 4) картины Шилова; 5) оплаченные Паколли костюмы; 6) «махинации» с квартирами…

Но все когда-нибудь заканчивается. Шаг за шагом к своему логическому завершению стало подходить даже это столь долгое и скандальное расследование. В августе 2000 года за отсутствием состава преступления было прекращено уголовное дело в части эпизодов со скандальной видеокассетой и по квартирам. Также вскоре закрыли эпизоды по картинам Шилова, заявлениям проституток и «особняку» в Орловской области.

В распоряжении у следователей остался только один эпизод — с четырнадцатью костюмами, сшитыми по заказу управделами президента итальянской фирмой «Зенья» и оплаченными Беджетом Паколли. Одна за другой проводились разнообразные экспертизы, но оставались главные вопросы, на которые должно было ответить следствие: имел ли право генеральный прокурор на бесплатный пошив одежды и не подбивал ли он Управляющего делами Президента сделать ему такой презент? Так и остались они для следствия неразрешимыми загадками.

Именно на основании этого эпизода мне и было предъявлено обвинение в злоупотреблении должностными полномочиями.

* * *

Не раз я задумывался, что же нужно было сделать для расследования «дела Скуратова», если бы Россия действительно была правовым государством?

Известно, что оба дела, «за» и «против», имели одну и ту же основу, структуру, но поскольку занимавшиеся ими следователи ставили перед собой разные задачи, то и исследовали они их «по-разному». Конечно, ради объективности оба дела надо было бы вести одновременно. Это дало бы значительно большие результаты, уж поверьте мне как профессионалу.

Но самое главное, появилась бы возможность проследить всю цепочку событий и нарушений, породивших в конечном итоге дело «о вмешательстве в частную жизнь Ю. Скуратова».

* * *

В этой цепочке я видел по крайней мере четыре звена.

Первое — это сама пленка. Кто непосредственно осуществлял видеозапись? Кто её «вбросил»? Кто делал монтаж, склейку, производил звуковое наложение? Кто на кассете заснят? У меня есть приятель, который живет сейчас в Германии. Он как-то показал мне фотографию человека, поразительно похожего на меня — и лицом, и фигурой — всем! Была бы поставлена задача, а отыскать похожего на меня человека и в России можно…

Следующее звено — публикации на эту тему в СМИ. Кто их сфабриковал, как эта информация попадала в газеты и на телевидение?

Здесь факты, как говорится, лежали на поверхности. Как я уже писал, еще до ночного показа видеопленки по телевидению некто Кузнецов, адвокат, обслуживающий Управление делами Президента, разослал в СМИ письма, к которым приложил целую пачку «документов», повествующих о якобы моих махинациях с квартирами, о шикарном коттедже на Рублевке и так далее. Эти письма стали важной частью направленной против меня провокации. Основываясь на них, многие газеты стали активно распространять дезинформацию о моей частной жизни.

Многие детали можно было вскрыть, допросив Швыдкого, который утверждал, что сам принял решение о показе пленки по центральному телевидению. Юрий Щекочихин, известный журналист и депутат Госдумы, говорил тогда по этому поводу:

— Лет тридцать знаю Михаила Швыдкого и, хоть убейте, не поверю, чтобы он самостоятельно принял решение показать эту кассету на своем телеканале.

Пленку, в свою очередь, как «признался» будущий министр культуры, а тогда — председатель ВГТРК, ему принес какой-то аноним. Не слишком ли это напоминает поведение Бордюжи — как будто один сценарий разыгрывают?!

Что это был за «аноним» — еще один вопрос, на который следствие так и не ответило. А ведь пленку показали еще и в Грузии, на одном из частных каналов. Передал её туда, на свою родину, в Кутаиси, Бадри Патаркацишвили — один из заместителей Березовского, объявленный сейчас в международный розыск. Её показали в Швейцарии, в некоторых других странах Европы — дело рук все того же Березовского.

Третье звено в цепи этого преступления — действия Хапсирокова. 17 марта он привез кассету в Совет Федерации. Но кто-то же ему эту кассету дал, кто-то приказал передать её сенаторам?

Четвертое звено — это эпизод шантажа. Провокационная, подтвержденная не фактами, а эмоциями видеозапись была использована Ельциным во время встречи со мной в качестве грязного инструмента шантажа: вот кассета — пишите заявление и уходите. Но кто-то же вручил ему кассету? Поэтому в рамках расследования моего дела я рассматривал допрос экс-президента как один из наиболее важных эпизодов.

Что касается экс-министра культуры России Швыдкого, то одного того обстоятельства, что он «взял на себя» ответственность за показ этой пленки, уже было достаточно для предъявления ему обвинения. Никто это сделать даже не подумал.

Думаю, какую-то ясность в расследование дела мог пролить арест Вячеслава Аминова, одного из людей Березовского, который, по оперативной информации, был причастен к фабрикации пленки. Дело в том, что, по сообщению многих газет, при аресте у него нашли огромное количество видеоматериалов, компрометирующих многих важных российских персон.

* * *

Иными словами, слегка «поприжав» всех «героев» дела, можно было подойти к решению самого главного вопроса — выйти на заказчика направленной против меня провокации.

Практически ничего для этого сделано не было.

Закономерный финал

После отстранения Петра Трибоя расследование моего дела передали другому следователю Главного следственного управления Генпрокуратуры — Ширани Эльсултанову. Ставку сделали на то, что они с Трибоем не очень между собой ладили, и в пику своему недругу Эльсултанов вынесет нужное властям решение.

Но расчет не оправдался и здесь. Новый следователь стал проводить линию предыдущего, пытаясь честно разобраться в деле. Николай Бордюжа, вызванный на допрос в прокуратуру по этому делу, именно ему рассказал, откуда взялась пресловутая кассета. Вспомним, как долго Бордюжа настаивал на том, что понятия не имеет, как кассета попала ему на стол. Пообщавшись с Эльсултановым и поняв всю абсурдность своего заявления, он признался, что кассету принес начальник его секретариата. Если бы Эльсултанову дали возможность и дальше двигаться в этом же направлении, полагаю, через короткое время можно было бы выйти и на заказчика провокации.

Когда на принадлежащем Березовскому канале показали интервью Сергея Доренко с одной из проституток, следователь решил с журналистом побеседовать. Выяснилось, что девицу нашли и доставили к Доренко оперативники МВД. Доренко обманул ее: сказал, что просто хочет с ней поговорить, а на самом деле весь разговор против ее желания был снят скрытой камерой и затем показан в эфире.

Следователь неоднократно приглашал Доренко на допрос в прокуратуру, но тот все вызовы проигнорировал. Пришлось отправить двух милиционеров, чтобы доставить журналиста с «почетным эскортом». Доренко от эскорта отказался, покрыв милиционеров матом и пригрозив суровыми санкциями. Тогда Эльсултанов поехал к Доренко сам. Журналист не изменил своему стилю — стал хамить и ему. Поведение зарвавшейся телезвезды Эльсултанова нисколько не обескуражило. Он резко оборвал Доренко, сказав, что даст поручение оформить протокол на задержание его на 15 суток за хулиганство. Журналист испугался и обещал, что непременно придет в прокуратуру для дачи показаний.

Однако Доренко следователь так и не дождался. Утром следующего дня в Генпрокуратуре раздался звонок из Администрации Президента РФ: следователю было жестко указано на «нецелесообразность» допроса Доренко…

* * *

Вскоре начальник Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры Владимир Казаков был приглашен в Кремль. Как рассказывал мне сам следователь, приглашение последовало от тогдашнего руководителя президентской администрации Волошина. Надо сказать, Волошин регулярно делал заявления, что у возбужденного против Скуратова «кремлевского» дела хорошие перспективы и что Скуратова вот-вот посадят. По словам Казакова, он долго объяснял Волошину, что ни при каких вариантах перспектив у дела нет, на выходе будет «ноль». Волошин остался очень недоволен…

Наверное, это была кульминация расследования.

Наконец-то поняв, что нужного результата добиться не удастся, «семья», судя по всему, дала указание постепенно спустить дело на тормозах.

* * *

23 января 2000 года я выступил на радио «Свобода» с критикой деятельности Путина. Тут же заменили следователя В. Паршикова, который вел мое дело, но отказывался предъявлять обвинения, так как не видел для этого никаких оснований. Дело поручили некоему Василию Пименову, который какое-то время служил в органах военной прокуратуры Казахстана, а затем по чьей-то протекции был принят на работу начальником отдела в Управление по расследованию особо важных дел Генеральной прокуратуры РФ. Пименов быстро сообразил, чего хочет от него начальство. С такой «мелочью», как закон, можно было не считаться.

2 ноября 2000 года в очередной раз закончился срок следствия по «кремлевскому» делу. Впрочем, «крайняя» дата была мгновенно передвинута Генпрокуратурой еще на месяц — до 2 декабря. Вместе с тем Кремль, судя по всему, посчитал, что политические цели в отношении меня достигнуты, и уголовное расследование постепенно вошло в обычное русло. Стало понятно, что рано или поздно оно должно, наконец, развалиться. Лишь нежелание публично объявлять о своем полном фиаско заставляло прокуратуру «тянуть» его еще дольше.

Вспомним: 24 августа 2000 года было прекращено расследование эпизодов, связанных с пленкой. Поскольку экспертиза, несмотря на мощное давление, так и не идентифицировала заснятого на ней человека с Генеральным прокурором, Кремль понял, что «выжал» все, что можно, из этой ситуации, и потерял к этой части обвинения всякий интерес. В этот же день с такой же формулировкой — «отсутствие состава преступления» был прекращен эпизод, связанный с получением квартиры. Чуть позднее, 29 сентября, закрыли эпизоды, связанные с написанием художником А. Шиловым двух портретов (моего и моей жены), а также строительством дома отдыха работников прокуратуры в Орловской области.

Расследовать к тому моменту было уже практически нечего. Оставался лишь эпизод с костюмами — последнее, за что двумя руками держалась Генпрокуратура. В конце концов, чтобы избежать ненужных вопросов общественности и показать, что дело против Скуратова имеет какой-то смысл, только на десятом (!!!) месяце расследования, 31 января 2000 года, Пименов предъявил мне полностью надуманное и необоснованное обвинение в злоупотреблении должностными полномочиями, выразившимся в «безвозмездном приобретении 14 костюмов и других вещей общей стоимостью 39 тысяч 675 долларов США».

Удивительное дело: начинали с видеопленки и «девочек» — закончили костюмами. Расследование по костюмам несколько месяцев топчется на месте, новых фактов никаких, и вдруг на пустом месте — обвинение!

О пленке же — ни слова. Добиться какого-либо вразумительного ответа от своих бывших коллег по поводу законности этого обвинения ни мне, ни моим адвокатам так и не удалось.

* * *

8 февраля тот же Пименов выносит постановление о применении по отношении ко мне меры пресечения — подписки о невыезде. Именно в тот момент я получил приглашение из США с просьбой прочесть ряд публичных лекций и провести встречи с юристами.

И тут же у меня изъяли загранпаспорт в связи с тем, что я нахожусь под подпиской о невыезде.

Истинная причина этого — желание не допустить моего выезда за рубеж и таким образом предотвратить встречи с западными коллегами и политиками на фоне разворачивающейся президентской кампании в России. (Я должен был встретиться, в частности, с Бушем-младшим — тогда еще одним из кандидатов на пост Президента США.)

* * *

Оставшийся последним «костюмный эпизод» держался дольше всего, дело в этой части было прекращено лишь в мае 2001 года. Так самым бесславным образом завершилось для Кремля «дело Скуратова».

Это было, безусловно, законное и вынужденное решение. Но, вынося его, руководители Генеральной прокуратуры России не забыли, тем не менее, мелко мне напакостить. Так, эпизод с костюмами был прекращен «в связи с недоказанностью обвиняемого в совершении преступления». На самом же деле собранного прокуратурой материала с лихвой хватало для принятия решения об отсутствии состава преступления. Хотя бы потому, что, безусловно, не было самого факта преступления.

Другая мелкая «пакость» состояла в том, что в один день с принятием окончательного решения по моему делу было прекращено также и дело в отношении А. Илюшенко. И некоторые СМИ сразу же представили ситуацию так, будто Генпрокуратура «простила» обоих бывших Генпрокуроров.

Обиднее же всего было то, что уголовное преследование Илюшенко было прекращено именно «за отсутствием состава преступления».

Я всегда был убежден и готов повторить это любому — дело в отношении Илюшенко было законным, полноценным и должно было пойти в суд. И надо быть в немалой степени «свободным» от закона, а по сути — пойти наперекор правосудию, чтобы принять решение о прекращении этого дела.

* * *

Завершая главу о сфабрикованном в отношении меня уголовном деле, я постараюсь как бы со стороны подвести некоторые важные для меня (да и не только) итоги.

Думаю, история уголовного дела в отношении Ю. Скуратова интересна во многих отношениях. Так, если мы возьмем чисто юридическую составляющую, то фактически был создан прецедент — впервые обжаловано в суд само возбуждение уголовного дела и принято решение о его незаконности. Была обжалована и законность продления срока следствия. На прекрасном профессиональном уровне действовали мои адвокаты Андрей Похмелкин и Леонид Прошкин. Их активная позиция, квалифицированные запросы часто ставили в тупик отечественное правосудие и следственную машину. Думаю, придет время, и мои коллеги по прокуратуре и адвокаты сами напишут о своей борьбе за соблюдение закона. Впрочем, интереснейшая статья по этому вопросу, озаглавленная «Узаконенное беззаконие», уже написана профессором B.C. Джатиевым и опубликована в газете «Советская Россия».

Дело в отношении Ю. Скуратова открыто показало всю слабость, политизированность и ущербность нашей уголовной юстиции, готовой обслуживать любые, даже преступные интересы правящей верхушки. А правоохранительная система России, занимаясь моим делом, невольно раскрыла свою реальную суть, немыслимо далекую от идеи построения в нашей стране правового государства.

Иными словами, российская уголовная юстиция «проглотила» эпизод с абсолютно незаконным ночным кремлевским возбуждением «дела Скуратова», в результате чего Генеральный прокурор РФ был отстранен от расследования коррупционного дела, связанного с окружением Президента РФ. После того, как я «пооткровенничал» с прессой о кредитных карточках дочерей президента, у меня были проведены абсолютно незаконные обыски. Прокуратура опять взяла «под козырек», а судебная власть вновь пришла на выручку и в конечном счете «не заметила» здесь ничего противозаконного.

На протяжении всего следствия «семья» не оставляла надежды найти на меня хоть какой-либо компромат и «слепить» на основе него хоть один реальный эпизод. Были подняты и проверены все мои поручения как Генерального прокурора по всем уголовным делам и проверочным материалам (а это десятки тысяч резолюций и указаний).

Давление шло со всех сторон и по всем направлениям — на моих соратников, на тех, кто принимал объективные решения. Под государственные жернова попали Баграев, Трибой, Катышев, отказавшийся поехать на обыск в моей квартире Нифантьев и многие другие. Подверглись проверке все мои родственники, друзья, всё ближайшее окружение. Времени и денег на это не жалели.

Были сделаны запросы в банки не только по поводу меня самого, но и всех моих родственников. А сколько шума было по поводу квартиры в Улан-Удэ, принадлежащей родителям моей жены! На борьбу со мной государство бросило огромное количество людей, были потрачены колоссальные средства. И все это из-за ничтожной, совсем не государственной цели — скомпрометировать человека…

Несколько лет спустя после всех этих баталий, связанных с уголовным делом, поступками людей, одетых в красивую прокурорскую форму или облаченных в судейскую мантию, ловлю себя на том, что испытываю сложные, противоречивые чувства, которые дают повод для достаточно широких выводов и обобщений.

С одной стороны я убежден, что моя борьба была не бесполезной. Пожалуй, впервые за всю новейшую историю существования прокуратуры в нашей стране Генеральный прокурор РФ начал расследование, непосредственно касающееся действующего Президента России. Такое было трудно вообразить не только во времена Петра Первого, создавшего прокуратуру («государево око»), но и в современной, «демократической» России. Президент реально считался «хозяином» страны. Не случайно многие из его ближнего окружения называли его «царем». Очень сильно постарались и авторы-основатели Конституции РФ 1993 года, наделив его суперполномочиями. А тут — требование ответить по закону как простому смертному…

Если бы Россия действительно была демократическим правовым государством, то в проведении расследования против Президента страны не было бы ничего необычного. Тем не менее, хоть во многом и «комом», но первый блин был испечен, прецедент создан: в нормальном государстве перед законом должны быть равны все — и президент, и кухарка. Более того, власть, чтобы иметь моральное право требовать законопослушания от рядовых граждан, должна, прежде всего, соблюдать законы сама.

* * *

Повторюсь еще раз: полагаю, что в определенной степени моя борьба с «семьей» стала одним из факторов, повлиявших на решение Б. Ельцина досрочно уйти с поста Президента России.

Расследование дела «Мабетекс» и роли Б. Березовского, информация о кредитных картах Татьяны Дьяченко и её играх на рынке ценных бумаг, попытки разобраться с причинами дефолта и исчезнувшими траншами МВФ серьезно подорвали имидж Ельцина как человека абсолютно честного и непричастного к коррупции. В сочетании с отсутствием вразумительных объяснений со стороны «семьи» все это стало своего рода катализатором международного скандала по поводу коррупции в российской властной верхушке и отмывания денег.

Так вот, Борис Ельцин, обладающий колоссальной политической интуицией, понял, что тучи сгущаются и над ним, и все это может привести к куда более серьезным последствиям, чем потеря должности. Отсюда и возникла необходимость в операции «преемник».

Еще одним достижением своей открытой борьбы с «семьей» я считаю то, что Генеральная прокуратура России, пусть и непродолжительное время, но все же работала в режиме реальной независимости. За последние полгода до моего отстранения мы сделали столько, сколько было наработано за несколько предыдущих лет. Все это, конечно, не на шутку обеспокоило Президента РФ Ельцина, его семью, Березовского, Гусинского и других олигархов.

Очень важно, что следователи и прокуроры почувствовали, что можно действовать без начальствующего окрика, не обращая внимание на звонки из Кремля и Белого дома с требованиями прекратить то или иное уголовное дело. Работать, имея полную поддержку со стороны руководства Генпрокуратуры. Уверен, что этот опыт системе органов прокуратуры еще очень пригодится.

Наконец, в плюс можно поставить и тот важный момент, что в системе правоохранительных органов нашлись люди, которые реально, на деле, а не на словах, были полны решимости бороться с коррупцией на самом высоком уровне, смогли постоять за закон даже в условиях жесточайшего на них давления. Это и упоминавшийся мною Михаил Катышев — заместитель Генерального прокурора России, и Владимир Казаков — начальник Управления по расследованию особо важных дел Генпрокуратуры, и «важняк» Петр Трибой, и работники Главной военной прокуратуры генералы Юрий Баграев, Виктор Шеин, и Александр Соломаткин — следователь прокуратуры одного из районов Челябинска (чтобы подчеркнуть абсурдность действий Росинского по возбуждению уголовного дела 2 апреля 1999 года, Соломаткин возбудил уголовное дело против него самого). Этот и многие другие следователи и прокуроры поддержали меня в те тяжелые дни…

Все это означает, что если изменится политическая ситуация в стране и реально появится так называемая «политическая воля» к борьбе с коррупцией, то и в прокурорской системе, и в органах МВД, ФСБ, и в других правоохранительных структурах найдутся еще люди, готовые отдать все силы праведному делу и действовать, невзирая на должности и окрики из Кремля.

Глава 11. «АНТИ-ЕЛЬЦИН»

Без грима

Как вспоминает А. Коржаков, вторая книга Ельцина «Записки Президента», законченная в начале 1994 года, расходилась плохо; максимум, что можно было получить от её продажи за рубежом, — это 100 тысяч долларов. Ельцин же хотел миллион. Почувствовав недовольство президента, реальный автор книги Юмашев и её издатель Березовский поняли, что надо исправлять ошибку. Они стали пополнять личный счет Ельцина в лондонском отделении банка «Barclay's», объясняя, что это деньги за издание книги.

К концу 1994 года на счету Ельцина было уже около трех миллионов долларов. Березовский неоднократно хвастался, что это он обеспечил накопление личных средств Ельцина.

«На протяжении 1994 и 1995 годов, — продолжает вспоминать Коржаков, — Юмашев каждый месяц приходил к Ельцину в Кремль. Никто не мог понять, почему этот плохо одетый, неопрятный журналист регулярно навещал президента, разговаривал с ним один на один и через несколько минут покидал кабинет. Я же знал причину этих визитов. Юмашев приносил деньги за проценты, накопившиеся на счету: примерно 16 тысяч долларов наличными каждый месяц. Ельцин складывал деньги в свой сейф».

Передо мной лежит очередное многостраничное «творение» Бориса Ельцина под названием «Президентский марафон» (М.: «Изд-во ACT», 2000). Кто не читал эту книгу, напомню: она охватывает тот период времени, когда я находился на посту Генерального прокурора. Более того, я удостоился «чести»: отдельная ее глава персонально посвящена вашему покорному слуге.

Я прочитал эту книгу внимательно. Прочитал и понял: автор очень далек от искренности, а многие высказывания просто лживы. Сразу на память пришла аналогия. Еще в середине 1990-х я обратил внимание, что, пытаясь скрыть измененный алкоголем неестественный цвет лица, Ельцин активно пользуется гримом. В «Президентском марафоне», как и в жизни, грим покрывает не только лицо, но и поступки и даже мысли первого российского Президента.

Но даже не это обстоятельство заставило меня взяться за перо и несколько отойти от канвы повествования дела «Мабетекса».

Меня возмутило, что, описывая годы своего правления, экс-президент так и не решился рассказать ни о «семье», ни о реакции людей на те скандалы, что выплеснулись наружу благодаря расследованиям Генпрокуратуры. Как будто и не было миллионных счетов Алексея Дьяченко в офшорном банке на Каймановых островах, игр Татьяны и Елены с ГКО, выписанных президентской семье пластиковых карточек… Как будто и не было никакого дела «Мабетекса». На 420 страницах «Президентского марафона», включая посвященную мне главу, это название встретилось, мне кажется, не более двух раз.

Я был очевидцем, а часто и прямым участником многих событий, описываемых Ельциным. Поэтому откровенные неточности я нашел в книге экс-президента едва ли не на каждой странице. И тогда о наиболее явных и особо сильно возмутивших меня я решил написать. Рассказать о том, как было на самом деле. И тебе, читатель, решать, насколько я был в этом искренен и прав.

Меньше всего мне хотелось бы этим своим решением сделать книге Ельцина какую-то рекламу — она не стоит того. Поэтому я и назвал эту часть своей книги «Анти-Ельцин»: Скуратов против Ельцина. Уверен, эти страницы в понимании истории дела «Мабетекса» и его главных персонажей станут для пытливого читателя далеко не лишним дополнением.

Выборы и болезнь

Стр. 15. «Путин мне очень нравится…Один президент уходит, другой, пока еще исполняющий обязанности, приходит».

Один уходит, другой приходит… Получается, что Ельцин уже фактически за всю страну решил, кто будет президентом, а кто нет. Иными словами, голосование для него — пустой звук. Волеизъявление народа — выеденного яйца не стоит. Главное — он решил, он нашел себе преемника, а на остальное наплевать. К сожалению, на практике так оно все и произошло.

Стр. 26. «В начале января я объявил о своем решении идти на выборы».

Ельцин сделал это, заранее зная, что по состоянию здоровья «работать» он сможет только с документами. Но если ты работаешь с документами — это вовсе не означает, что ты управляешь страной. Если ты ставишь подпись под указом — это еще не означает, что ты в него вчитался, понял, в чем суть. Это была технология большого обмана страны. Государственные деятели ельцинского уровня так поступать не имеют права. Зная о своей неработоспособности, зная, что управление такой огромной страной, как Россия, — это колоссальная физическая нагрузка, Ельцин, тем не менее, пошел на вторые выборы…

Стр. 32. «Ситуацию я для себя сформулировал так: ценой… выхода за конституционное поле, — я решаю одну из своих главных задач, поставленных мной еще в начале президентства…С компартией в России будет покончено».

Собираясь разогнать Государственную Думу и распустить компартию, Ельцин, по сути, признается, что готов был совершить преступление: совершить выход за рамки Конституции РФ, гарантом которой он являлся. Как Президент РФ он вообще не имел права даже обсуждать неправовые решения. Он же рассматривал вопрос о соблюдении или несоблюдении закона чисто в политической плоскости — выгодно это ему или нет, целесообразно или нет. Этот момент показывает степень его негативного, наплевательского отношения к закону.

Стр. 47. «Кроме семьи об инфаркте, разумеется, знали только лечащие врачи, несколько человек из охраны и персонала. Не то что ближний круг — ближайший!»

Почему? Здоровье президента — это информация для всей страны. В США знают о своем президенте всё. Да это и понятно: а вдруг он алкоголик, больной? Ведь он тогда страшные вещи может натворить — развяжет новую войну или еще что-нибудь в этом роде.

В качестве иллюстрации обмана хочу привести фрагмент воспоминаний Коржакова: «Через несколько дней им надо было показать по ТВ здорового Ельцина. Тогда по указанию Бородина изготовили фанерные декорации, которые воспроизводили интерьер президентского кабинета в Кремле. К кровати Бориса Николаевича придвинули стол. Одели его в белую рубашку с галстуком и пиджак. Брюки надевать не стали. Под спину подложили подушки. Вокруг стола расселись Юмашев, Таня, Вася Шахновский и, по-моему, Шахрай — всего человек шесть собралось.

Так, без штанов, президент и провел свое последнее совещание перед вторым туром голосования».

Стр. 47. «Конечно, я и мои помощники ходили по лезвию бритвы: позволительно ли было скрывать такую информацию от общества? Но я до сих пор уверен в том, что отдавать победу Зюганову или переносить выборы было бы во много раз большим, наихудшим злом».

Но почему? Зюганов сегодня далеко не такой ортодоксальный коммунист, как раньше. Он во многом социал-демократ, конструктивен, подготовлен. В конце концов, народ сам должен решать, кто лучше!

Стр. 47. «Я победил вопреки всем прогнозам, вопреки минимальному рейтингу, вопреки инфаркту и политическим кризисам, которые преследовали нас весь первый срок моего президентства».

Ельцин откровенно признает инфаркт, политический кризис, болезни, которые преследовали его во время первого президентского срока. Но мы-то уже знаем, как он работал и второй свой срок: сразу операция, больница… Если вдуматься, то Ельцин признается: как нормальный президент он так и не поработал вообще. Фактически эти слова — приговор самому себе.

Стр. 51. «Я был сторонником… позиции: чем меньше народ знает о болезни главы государства, тем ему, народу, спокойнее».

Неужели Ельцин полагает, что народ так глуп. Прошли уже те времена, когда 99,9 % электората стройными рядами шли к избирательным урнам, голосуя за «дорогого Леонида Ильича» и ему подобных. Эта примитивная аргументация Ельцина об отеческой заботе о нервах народа не выдерживает никакой критики. Спокойнее отчего? Оттого, что избираемый президент может оказаться неадекватным: нажмет на кнопку — и полмира взлетит на воздух? Еще раз повторюсь: болячки Президента России — далеко не его личное дело.

Ельцин и другие

Стр. 93. «Но нужно было рисковать, идти в наступление на тотальное экономическое болото».

И это говорит человек, который уже 6 лет до этого возглавлял страну? Это же его болото, им самим созданное. Чтение между строк — увлекательнейшее занятие: что ни предложение, то приговор самому себе.

Стр. 109. «Я никогда не любил и не люблю Бориса Абрамовича…За то, что ему приписывают особое влияние на Кремль, которого никогда не было».

Здесь нечего даже комментировать. Смешно и грустно. Желаемое Борис Николаевич здесь откровенно пытается выдать за действительное.

Стр. 165. «Мы с Гельмутом построили все, что смогли в своей жизни».

Он, Гельмут Коль, действительно построил — объединил Германию, сделал страну процветающей… А что на счету у Ельцина? Развалил СССР и мировую систему социализма, страны НАТО со всех сторон окружили Россию, война в Чечне, экономические кризисы, стагнация… Ставить себя на одну доску с Колем — слишком уж много чести.

Кое что о политике

Стр. 200. «Я очень надеюсь, что когда-нибудь Беловежскую Пущу вспомнят совсем в других выражениях, не так, как сейчас.»

По-моему, распад страны — слишком высокая плата даже за смену социального строя. На самом деле это — цена Ельцина в борьбе за власть, за властные амбиции.

Говорят, Союз стал той ценой, благодаря которой мы обрели новую жизнь, новый путь исторического развития и так далее. Я же считаю, что выше ценности, чем сама страна, быть не должно. Очень важно найти свой новый путь. Пожалуйста, меняйте социальный строй хоть по три раза на день, но при этом границы государства должны оставаться незыблемыми.

Стр. 297. «Я… прекрасно помнил, ценой каких невероятных усилий нам удалось буквально уломать (Примакова — Ю. С.) занять это место».

Цинизм Ельцина — как на ладони. Примакова уломали, упросили стать премьер-министром. Он стабилизировал ситуацию, консолидировал народ. А его после этого просто выкинули за борт…

Стр. 324. «Когда же прекратится эта война компроматов?»

И это говорит человек, который дал согласие на использование сфабрикованной пленки, на показ её по центральному телевидению?!. Это называется «в своем глазу бревна не видеть». К чему это негодование, если грязные технологии президентская команда использовала постоянно?

Без ретуши

«Не хочется даже начинать эту главу»…

Этими словами Борис Ельцин начинает часть своего «Президентского марафона» под названием «Товарищ» и прокурор», которую полностью посвятил мне, бывшему Генеральному прокурору РФ Юрию Скуратову. Прекрасно понимаю экс-президента: забыть бы об «опальном прокуроре», да не получается — приходится что-то писать, как-то оправдываться.

«Не хочется даже начинать эту главу…»

Слова у меня те же, но мысли и чувства совсем другие… Противно, неприятно… Одно желание — содрать всю черную ретушь, что обильно нанес на фотографию событий тех дней экс-президент Борис Ельцин…

О том, как все было на самом деле, читатель уже знает. Кое что, тем не менее, я оставил и для этой части «Анти-Ельцина».

Прокурор и президент

Стр. 262. «Тихий прокурор» сумел выставить на всеобщее обозрение свой собственный стыд и позор и представить все так, что это — не его стыд, не его позор».

Ельцин вынужден признаться, что проблема приобрела общественное значение и публичный характер. Но начнем с другого.

Что значит: «Прокурор выставил?» Я что ли выставил эту проблему, затеял её, начал её раздувать? Нет, не я, а ельцинская команда. Грустно говорить об этом, но в России компромат истинный либо псевдокомпромат стали рычагами для решения многих политических вопросов, элементами ельцинского стиля управления страной. Я уверен, что такого рода «схемы убеждения» использовались в Кремле и раньше, до случая со мной: неугодных людей приглашали в администрацию Кремля и предъявляли собранный на них компромат. Еще раз повторяю: не я стал инициатором — мне эта ситуация была навязана извне. Это был типичный и допустимый для администрации Ельцина, для «семьи» способ устранения неугодных лиц.

Ситуация со мной — показатель того, насколько низко может опуститься «семья» в методах управления страной. Когда её члены почувствовали угрозу собственной безопасности, они не остановились ни перед чем, включая грубый шантаж, фабрикацию псевдодоказательств, использование СМИ для придания скандалу публичного характера.

С другой стороны, в случае со мной президент рассчитывал на свою полную безнаказанность. Не получилось!

Стр.263. «Говорят, что России не везет на генеральных прокуроров. Степанков, Казанник, Илюшенко — это предшественники Скуратова… Каждый прокурор уходил со скандалом».

Что значит, «не везет?» Может не повезти раз, ну два… Но когда подряд четыре раза?! Неужели это тот самый уникальный случай, когда командир шагает в ногу, а рота — нет? Что-то здесь не так…

С другой стороны, есть у всех нас, четырех бывших Генпрокуроров, и нечто общее. Во-первых, у каждого «не получились» отношения с Ельциным. Во-вторых, у всех судьба сложилась достаточно трагично. Это говорит о многом. В одном из моих интервью, которое журналисты озаглавили «Проклятое место», я рассказал, что еще за 4–5 месяцев до коснувшихся меня событий, я предчувствовал, что ждет меня впереди не легкая жизнь. Уже тогда я видел свое будущее не безоблачным. Как в воду глядел…

Ну ладно, Скуратов плохой. Но почему Илюшенко, Степанков, Казанник?

Известно, что россияне никогда не отличались высоким уровнем законопослушания, причем вольное обращение с законом позволяли себе как простые граждане, так и высшие руководители страны. Ельцин тоже не обременял свое поведение и поступки какими-то правовыми критериями и требованиями. Вот и приходилось Генеральному прокурору почти всегда вступать с Президентом в конфронтацию. Где-то она была острой, где-то — не очень. Но каждый из четырех Генпрокуроров рано или поздно непременно входил с Ельциным в серьезный правовой конфликт.

Задача прокурора — обеспечить выполнение закона, плох он или хорош. Зачастую закон плох, и это — трагедия для прокурора, поскольку он вынужден обеспечивать выполнение закона, который желает много лучшего. В условиях же переходного периода правовая ситуация обостряется еще сильнее, поскольку старые законы уже не отвечают реалиям, а новых еще нет либо их трудно применить, так как не наработан для этого соответствующий механизм правовых норм.

Степанков, к примеру, попал в мясорубку между Президентом и Съездом народных депутатов. Съезд отстаивал требования Конституции, Степанков поддержал эту позицию, и Президент его тут же уволил. Я всегда буду помнить, как убирали Степанкова. Поскольку Ельцин его своим указом переназначил, он автоматически получил право снять его с должности. Но почему-то опасаясь, что Степанков окажет при увольнении сопротивление, Президент послал «для гарантии» в Генпрокуратуру взвод автоматчиков. Вначале, наведя страх на прокурорских работников, они разоружили в здании всю внутреннюю охрану, а затем вывели под угрозой оружия и ее руководителя…

Еще один опальный Генеральный прокурор Алексей Казанник — очень искренний человек. В свое время он уступил Ельцину место в Верховном Совете, буквально боготворил его. Что же надо было сделать, чтобы перед уходом в отставку Казанник горько сказал, что больше «с этими ребятами» он никаких дел иметь не хочет. Алексей Иванович — специалист очень квалифицированный, но его недостаток (или достоинство) состоял в том, что, будучи из провинции, он практически не был испорчен дворцовыми интригами. Всего девять месяцев понадобилось Казаннику для того, чтобы увидеть и понять методы работы кремлевской администрации, а также степень уважения Ельциным закона. Из прокуратуры он уходил совершенно другим человеком, ясно понимавшим, что у Ельцина как у Президента страны будущего нет.

Решение Казанника уйти было твердым и категоричным. Я помню это абсолютно отчетливо, поскольку именно мы с Мыциковым готовили по его просьбе письмо Президенту об отставке. Расставаться с честным и принципиальным Генпрокурором не хотели и в Совете Федерации: Казанника пытались отговорить, но его решение уйти было бесповоротным.

Поэтому когда Ельцин говорит, что и стране, и ему не повезло на Генпрокуроров, то можно перефразировать его самого и сказать, что России в первую очередь не повезло на президентов, поскольку ни Горбачев, ни Ельцин высокому призванию служить гарантами Конституции, к сожалению, не отвечали.

Стр. 263. «Появилась благодатная почва для втягивания прокуроров в политику. На этом и «погорели» три предыдущих прокурора».

Да, почва для этого действительно была благодатная. Вообще прокуратура и политика в нашей стране всегда шли рядом. Но я не могу согласиться с тем, что прокуроры втягивались в политику по собственному желанию. Это жизнь их втягивала. Взять, к примеру, ситуацию со Степанковым. Он вынужден был войти в конфликт, возникший между Съездом народных депутатов и Президентом. Формально был прав Съезд, но реальная власть тогда была у Президента: он объявил указ № 1402 недействующим и прекратил полномочия Верховного Совета, Съезда народных депутатов и передал всю законодательную власть себе. Это было грубейшим нарушением закона, поскольку тем самым фактически прекратилось действие Конституции 1978 года и ликвидировалась система Советов.

Сторонники Верховного Совета с Президентом не согласились, даже Конституционный суд РФ посчитал его действия неконституционными. В принципе это могло бы стать поводом для импичмента Ельцина. Степанков все это прекрасно понимал. Втянутый невольно в политическую игру, он метался между Съездом и Президентом, как юрист все же больше склоняясь к позиции Съезда. Ельцину это надоело, и он его уволил.

Или со мной. У меня были материалы, которые свидетельствовали о причастности Президента к коррупции, и я понимал, что их обнародование неизбежно приведет к международному скандалу. С одной стороны, я должен был поступить по закону, с другой — мое решение несло ярко выраженные и негативные для страны политические последствия. Да и до этого Ельцин постоянно толкал меня в политику, требуя, например, возбудить по фактам деятельности КПСС уголовное дело — ему нужны были основания, чтобы запретить ее и разогнать.

Стр. 263. «В сущности, Генпрокурор — только государственный чиновник. Политического кругозора от него не требуется».

Но ведь и Президент тоже государственный чиновник, поэтому логика здесь довольно странная…

Очень часто за правовыми решениями следуют серьезные политические последствия. Поэтому без политического кругозора российскому Генпрокурору не обойтись никак. Ведь Генпрокурор имеет полномочия по общему надзору за деятельностью почти всей государственной машины. Но у прокуратуры нет ни сил, ни средств, чтобы осуществлять повседневный надзор по всем аспектам деятельности государственного аппарата. Поэтому прокуратура действует, как правило, выборочно, если можно так выразиться, точечно. Идет приватизация — мы сосредоточиваем внимание на ней, проходят аукционы — бросаем силы на них. Чтобы в такой ситуации проводить правильную правовую политику, нужно хорошо ориентироваться в политической обстановке вообще.

С моим приходом положение в прокуратуре начало постепенно меняться к лучшему. Выросли едва ли не все показатели. Если в момент моего прихода раскрываемость по умышленным убийствам составляла 72,3 %, то когда я уходил — 82 %. Активизировалась работа службы прокуроров-криминалистов. Если в 1993 году по статье «Бандитизм» до суда дошло всего 8 дел, то в момент, когда я стал Генпрокурором, таких дел было уже 20–25, а в 1998 году — 427, т. е. наблюдался рост более чем в десять раз. Поэтому в профессиональном плане нападать на меня было очень трудно. Иное дело — популистские аргументы.

Видимо, я сам был виноват в том, что в обществе сложились стереотипы, позволяющие думать, что прокурор отвечает за все, в том числе и за раскрытие преступления.

Начиная работать на новом посту, я, честно говоря, полагался на определенный уровень правовой культуры Ельцина. С одной стороны, мне хотелось помочь Президенту РФ раскрыть те сложные дела, которые были у всех на слуху, например, убийство известного тележурналиста Впада Листьева. С другой стороны, я говорил ему, к примеру, насчет священника Меня, что по прошествии 6–7 лет раскрыть это убийство почти нереально, но мы стараемся… Я объяснил ему, что раскрытие, расследование преступлений — далеко не главная задача прокуратуры. Хотя и в нашей системе есть прекрасные следователи, раскрытием преступлений должны в основном заниматься оперативно-розыскные службы МВД и ФСБ. Каждый должен заниматься своим делом, у каждого — свои задачи.

В последующем я из-за этого и пострадал, крепко поплатился: президент регулярно обвинял в бездействии и меня, и всю прокуратуру в целом, попрекая все еще нераскрытыми делами Холодова, Листьева и других. Это были «железные» популистские аргументы, отказаться от которых Ельцин уже просто не мог.

Стр. 264. «Скуратов… не обладал главным — волей, мужским характером».

Не хочу хвалить себя, но весь последующий ход событий показал, что и то, и другое у меня присутствует в достатке, если не в избытке. «В случае со Скуратовым, — писали газеты, — заказчики и реализаторы повели себя крайне самонадеянно и непрофессионально, плохо учли его стойкий характер, наличие доброкачественного контр-компромата, знание внутриполитической и международной ситуации, хорошие личные связи с правоохранительными органами других стран».

Ельцин смешивает разные понятия — внешнюю интеллигентность и мягкость, стиль общения и внутреннюю волю. Если человек размышляет, мучительно думает, это не означает, что он чего-то боится — он не хочет сделать ошибку.

Стр. 264. «Первым о порнографической пленке с участием Генпрокурора узнал Николай Бордюжа».

Как я уже писал, пленка была сфабрикованной, и ни одна экспертиза не идентифицировала меня на ней. Нежелание расследовать дело, возбужденное по моему обращению, так и не позволило установить, чья это работа.

Что же касается механизма ее использования, то первым о пленке доложили, судя по всему, Бородину и Березовскому, которые поставили в известность Ельцина. Бордюжа сознался, что пленку ему передал руководитель его секретариата. Но позднее в частной беседе Бордюжа признался, что пленку эту ему передал сам Ельцин. Не утверждаю категорически, но есть предположение, что Ельцин ее, судя по всему, передал Бордюже с подачи Березовского. Во всяком случае абсолютно ясно одно: Бордюжа никогда в жизни не принял бы решение о моей отставке самостоятельно, без «благословения» свыше.

Стр. 265. «В ночь на 17 марта пленка была показана по Российскому телевидению».

Ложь. Она была показана не до, а после заседания Совета Федерации — в ночь на 18 марта. Честно говоря, я не могу понять логику Кремля: чтобы подтолкнуть сенаторов к нужному решению, надо было показывать ее до заседания Совета Федерации. Нынешний первый вице-премьер Правительства РФ Сергей Собянин рассказывал мне, что именно Хапсироков еще до заседания принес пленку в Совет Федерации. Не знаю, смотрели они ее там или нет, но Собянин честно отдал пленку мне.

Показали же ее по телевидению, судя по всему, от злобы и бессилия.

Стр. 265. «До скандального голосования по делу Скуратова я о порнографической пленке ничего не знал».

Да все он знал! Помню, после того как на Совете Федерации я сказал, что неправильно поступает президент, решая серьезный вопрос и даже не встретившись со мной, мне сразу позвонили из Кремля, предупредив, что завтра утром, в семь часов, президент ждет меня. Судя по всему, все у них там было уже подготовлено и спланировано, поскольку утром мне позвонил Метелкин и сказал, что по телевидению показали пленку.

Стр. 265. «Слабый, бесцветный прокурор уходит сам».

Если я слабый, то надо было вызвать меня и сказать, что, дескать, не справляешься, освободи место. Но основания-то для моего ухода были совсем другие…

Стр. 266. «Анализ голоса и изображения на пленке показал — да, на пленке генеральный прокурор».

Ложь. Пленка была сфабрикованной, и ни одна экспертиза не идентифицировала меня на ней. Нежелание расследовать дело, возбужденное по моему обращению, так и не позволило установить, чья это работа. Да, голос мой, он подлинный. Но звуковой ряд собран из отдельных фрагментов и наложен на изображение. На пленке явные признаки монтажа. Экспертизы показали, что пленка неоднократно переписывалась — и фоноряд, и видеоряд.

Стр. 268. «Насколько важно дать ему жесткую моральную оценку».

Стр. 269. «Моральная чистота, простая порядочность политика, чиновника, руководителя — в нашей стране пока еще только идеал».

Выходит, дирижировать в пьяном виде немецким оркестром — для первого лица страны «морально», мочиться перед телекамерами на глазах изумленного мира на колесо авиалайнера — верх «моральности», проспать на нетрезвую голову встречу в аэропорту с главой государства — в высшей степени «морально», а уж расстреливать парламент собственной страны — «моральнее» быть не может. Но вот слишком близко подбираться к вороватым обитателям Кремля, пытаться разобраться с коррупционерами в соответствии с законом — это аморально!?

Да и вообще, как можно рассуждать о порядочности и моральной чистоте других, если под сомнением стоят собственные порядочность и мораль?!

Стр. 269. «27 марта следователи Генпрокуратуры обыскали Кремль…Этот факт, честно признаюсь, меня обрадовал».

Какие радости? То, что страна доведена до позора, что в Кремле, его собственной резиденции, происходит выемка документов, обыск?

Давайте вдумаемся в показатель уровня коррупции в России: изымаются документы из национальной святыни, символа российского государства — Кремля. Ну пусть кремлевская администрация оказалась продажной. Но до какой же степени надо не любить свою Родину, чтобы позволить эту святыню, Кремль, обворовать. С другой стороны, Генпрокуратура, может быть, впервые за долгие годы показала себя действительно реальной силой — впервые требования закона обязали соблюдать всех, включая и Администрацию Президента. С грустью и гордостью могу сказать, что эта выемка в Кремле вообще стала первой в истории российского государства.

Смех сквозь слезы: дело «Мабетекса» показало, что воровство было и при реконструкции Счетной палаты — органа, призванного в России обеспечивать контроль за целесообразностью расходования государственных средств.

Стр. 270. «Я должен отстранить нечистоплотного прокурора, и я это сделаю».

Очень важный момент. Сразу видно, что дело, возбужденное против меня, было ни чем иным, как средством, чтобы добиться моего отстранения. Совершенно очевидна политическая подоплека и ангажированность как слов, так и поведения президента. Что касается политического заказа, то он здесь виден невооруженным взглядом. «Должен»? Любой ценой? А как же соблюдение Закона?

Стр. 270. «Указ был подготовлен в строгом соответствии с законом о прокуратуре и Конституцией России».

Ничего подобного. Конституция России в те дни никак не регламентировала этот вопрос. Здесь налицо правовой вакуум в части возбуждения уголовного дела по отношению к Генеральному прокурору. Сегодня этот пробел уже устранен, а тогда все направленные против меня действия были абсолютно противозаконными, о чем я уже подробно рассказал выше. И наоборот, действия Президента, «защищающего» себя и свою семью подобным образом, вполне вписываются в состав преступления, предусмотренного статьей 235 Уголовного кодекса РФ — злоупотребления должностными полномочиями.

Стр. 270. «В дальнейшем проверка следствия показала, что только документально зафиксированных встреч Юрия Ильича с девицами легкого поведения было не меньше семи».

Чушь. Это утверждение не было подтверждено имеющимися материалами дела и никак не доказано. Кроме слов и домыслов тут вообще ничего нет. Дело и было прекращено из-за недоказанности. Коль так, то и вопросов никаких просто не должно быть.

Это было очень странное уголовное дело. Допустим, я со всеми этими девицами действительно «общался». И вот через год они об этом вдруг вспомнили и побежали писать заявления, что я им всем, якобы, угрожаю. Как по команде…

Но уж больно слабая у них оказалась мотивация, при первых же вопросах она стала разваливаться как карточный домик. Почему опомнились только через год? А что, Скуратов всех вас нашел и всем сразу начал угрожать? В общем, нестыковочка получилась…

На самом же деле все объяснялось очень просто. Когда была сфабрикована пленка, действие надо было развивать дальше. Тогда-то и начались поиски подходящих девиц, которые подтвердили бы происходящее на пленке. Их навербовали из среды проституток, пригрозили лишением прописки, выдворением из Москвы… Кстати, проверка показала, и это было отражено в деле, что оперативные сотрудники МВД, которые были на связи с этими проститутками, избивали их и насиловали.

Организаторы провокации в рвении выслужиться перед начальством перегнули палку, переборщили. Так, одна из проституток подробно рассказывала, как была со мной, в деталях описала помещение, сауну. А потом, когда стали проверять показания, оказалось, что ее вообще в это время в Москве не было. Другая говорила, что я с ней несколько раз встречался в Сочи, в гостинице «Редисон-Лазурная» Но я — охраняемое лицо, от моих охранников никуда не спрячешься, они все знали бы. К тому же я отдыхал тогда на правительственной даче, в прекрасных условиях, и снимать номера с проститутками — это уж чересчур!

Так создавалась клевета…

Короче, когда показания девиц перепроверили, все подобные эпизоды сразу же прекратили за недоказанностью.

Стр. 271. «Столкновение президента и губернаторов для страны крайне опасно… Такое собрание… могло, если потребуется, и царя лишить короны».

Ельцин знал, что в кулуарах за глаза его многие звали царем, и ему это очень нравилось. Здесь аналогия не случайна, поскольку все то, что не совпадало с его волей, любое расхождение с его точкой зрения воспринималось Ельциным не как естественное проявление демократии, а как чуть ли не заговор против него, как смута и раскол. А то, что он должен жить по Конституции, в системе разделения властей, в расчет не принималось.

То, что Совет Федерации в деле Скуратова сказал ему «нет» — обычная для всего демократического мира ситуация, но она стала для Ельцина, как красная тряпка для быка. Он разъярился и в пику Совету Федерации незаконно отстранил меня от дел. Совет Федерации и тут не подчинился ему и отказался утвердить это отстранение. Но удила уже закушены: Ельцин идет на незаконные меры, возбуждает уголовное дело — лишь бы додавить Скуратова. Это был почерк бульдозера, сокрушающего все на своем пути.

Ельцин побаивался губернаторов, многие из которых имели большой политический вес и выделялись достаточно независимыми взглядами. Ельцин боялся Совета Федерации. Это передалось и Путину, который постарался сразу же заменить старый, мощный состав этого органа на нынешних беззубых «представителей». Тогда это была сила, сейчас — ее слабая тень.

Стр. 272. «Многие ли из этих 79 (тех, кто проголосовал на Совете Федерации против моей отставки — Ю. С.) действительно верили в то, что Скуратов вот-вот достанет волшебный портфель и откроет номера счетов в швейцарских банках, назовет заказчиков громких убийств? Думаю, почти никто».

Уже сегодня, анализируя свои действия, я думаю, что все же допустил тогда ошибку. Надо было бороться с Кремлем только атакуя, но не на Совете Федерации, а на самом первом заседании Госдумы, куда меня пригласили выступить с разъяснениями; надо было более четко обозначить причастность Ельцина и его семьи к коррупции — рассказать депутатам имевшуюся тогда у меня сенсационную информацию о деле «Мабетекса» сразу и концентрированно. Не раскрывая деталей, проинформировать, что за право провести реконструкцию Кремля давались огромные взятки, что причастно к этому все руководство Администрации Президента, что не ясна в этом деле роль последнего…

Тогда я ограничился в своем выступлении лишь фразами о незаконности моего отстранения, полагая, что использовать материалы, которые передали мне швейцарцы, я не имею права — это было бы использование служебных документов в личных целях. Все же, как я понимал, от меня ждали другого — конкретных фактов. Конечно, расскажи я хотя бы толику того, что знал — ситуация в стране была бы повернута радикально. Не исключаю, что это стало бы началом импичмента Ельцина…

Я много и мучительно переживал. С одной стороны, я не профессиональный политик, с другой — я видел, какими методами со мной работают. Сегодня, по прошествии времени, я понимаю, что мне в конце концов надо было решиться и перейти к чисто политическим акциям, т. е. в наступление — этого откровенно боялись и Ельцин, и его окружение.

Стр. 277. «Только чистыми руками можно победить коррупцию. И только с честной командой. Я в свою команду верил всегда…»

Не в бровь, а в глаз. За кого же, Борис Николаевич, вы нас всех принимаете? Почти всю вашу команду коснулись уголовные дела, а вы утверждаете, что это честная команда!

Стр. 278. «Трудно сказать, какие чувства… испытывали (его коллеги. —Ю. С.) в связи с историей Скуратова — стыд, недоумение, ненависть?»

Да, все это было. Но по другому поводу. Когда вся эта история раскручивалась — с возбуждением уголовного дела, с травлей, — мои коллеги понимали, что к чему. Известен случай, когда молодой следователь, мой бывший ученик Владимир Нифантьев, отказался ехать на обыск, сказав, что знает меня как честного человека. Он открыто заявил, что участвовать в беззаконии не хочет. Для того времени это был поступок, который едва не стоил ему карьеры. Могу сказать, что большая часть работников прокуратуры была за меня. Сколько из-за этого прекрасных людей и специалистов уволилось! Да, гнев был, было недоумение, но не в том смысле, какой вкладывает в эти слова Ельцин.

Стр. 278. «Он продолжал ездить на черной машине с мигалкой, жить на госдаче, играть в футбол с охраной».

Юридически я оставался Генеральным прокурором. И отказ от полагавшихся мне привилегий — машины, охраны и так далее — означал бы, что я согласен с обвинениями. Это было делом принципа. Да и ошибочно полагать, что я, будучи отстраненным, просто бездельничал. Сама борьба требовала много сил и нервов. Я обычно говорю: «Не дай Бог, но вас бы тогда на мое место. Я посмотрел бы, как вы себя повели». Необходима была собранность: шла подготовка к выступлениям на Совете Федерации в Госдуме, а все свои выступления я писал сам. Много сил и времени занимало отстаивание своей позиции в суде различных инстанций, всевозможные обжалования, работа с адвокатами. Я дал сотни интервью. Я не чувствовал себя затравленным. Поступило огромное количество писем в мою поддержку, — мешки писем со всей страны. Я написал несколько учебников, работал над новой редакцией Комментариев к Уголовному кодексу РФ — уже вышло четыре издания этой книги. Опубликовал ряд статей, книгу, работал с аспирантами, стал заведующим кафедрой в Российском государственном социальном университете, читал лекции. Одним словом, времени я не терял, жизнь моя оставалась полнокровной. А что в футбол играл с охраной — так я спортом занимался, а не водку пил, как некоторые.

Стр. 278. «Меня не раз упрекали, что я проиграл «раунд» со Скуратовым».

А разве это не так? Силаев в интервью «Коммерсанту» на вопрос «какие ошибки совершил Ельцин?» напрямую ответил: «Он ошибся в ситуации со Скуратовым. В этом конфликте он был не прав». Почему я пошел на борьбу с Ельциным? Потому, что знал, что за мной все чисто. Было бы по-иному, я бороться не стал бы — ушел сразу.

Стр. 278. «Оставлять Скуратова в Генпрокуратуре было нельзя. Не только нельзя — смертельно опасно».

Согласен полностью. Смертельно опасно для Ельцина, смертельно опасно для «семьи»!

Наследник

Я глубоко убежден, что мое противостояние с Борисом Ельциным стало одной из причин столь быстрого, просто стремительного возвышения Владимира Путина.

Если бы не было противостояния Президента и Совета Федерации, не желавшего действовать по принципу «чего изволите», если бы расследование по «Мабетексу» не зашло столь далеко, Ельцин никогда бы не ушел досрочно со своего поста.

А если бы не было этой отставки, то президентские выборы прошли бы, как и было намечено, в июне. И кто знает, как тогда сложилась бы ситуация для ельцинского преемника? Наверняка, исход голосования не был бы столь однозначным…

Надо отдать должное «семье» — предвыборная кампания весны 2000 года была выстроена очень грамотно. Как я слышал, поставщиком идей и на этот раз, как и в 1996 году, был умный Борис Абрамович.

То, что Ельцин выбрал Путина в качестве преемника, во многом определялось состоянием здоровья президента. Я уже писал, что Ельцин мог подписать любой указ, если кто-то из ближайшего окружения ему шепнет, что указ этот хороший и нужный. Да и само понятие «семья» возникло из-за недееспособности президента. Он не контролировал ситуацию, приезжал в Кремль три раза в неделю на 2–3 часа, а чтобы управлять такой страной, нужно работать по 18 часов в сутки.

Известно, что «семья» очень тщательно проводила конкурсный отбор на роль преемника. Примаков не подошел. Степашин был суперлоялен к Борису Николаевичу, лоялен до конца, но тоже не подошел. Лебедь был отвергнут. Подошел Путин. Почему? Те, кто были у руля, прежде всего заботились о том, чтобы хотя бы первое время новый президент не делал резких шагов. Главная задача, которая была поставлена перед Путиным — дать гарантии Ельцину и его семье. С ней преемник справился. Я имею в виду путинский Указ № 1, который, противореча Конституции, ввел новые понятия об иммунитете и неприкосновенности ушедших на пенсию президентов. Ясно, что этот указ готовился, что называется, под Ельцина. Но под зонтик этой неприкосновенности постаралась укрыться и вся «семья». Ничуть не пошатнулись позиции Чубайса, Дьяченко, Абрамовича, некоторых других олигархов. Во всяком случае большинство фигурантов, виновных в многочисленных злоупотреблениях, остались при своих деньгах и при своем потенциале, и от деятельности правоохранительных органов России и зарубежных стран не пострадали.

Тем не менее, отличия нового (на тот период) президента от старого разительны, и самое главное из них — Путин был способен реально сам решать государственные дела. Он — человек, которому власть доставляет удовольствие. Пример тому — некоторые из олигархов, а также Волошин и другие ставленники «семьи», в конце концов отодвинутые от государственного руля.

* * *

В 2000 году Путин призвал провести президентскую кампанию без грязи и компромата. Но ведь именно в эти дни тележурналист Доренко обливал грязью Лужкова с Примаковым. А в Интернете появилась информация, о том, что я якобы готовился обвинить Путина в убийстве Собчака…

Абсолютно бредовая версия, но она существовала.

Не буду кривить душой — Путин оказался верным соратником. Он до конца был на стороне своего шефа — Анатолия Собчака. Отбросив в сторону законность поступка Путина (об этом — чуть позже) следует заметить, что на фоне наших новорусских деятелей, чутко держащих нос по ветру, Владимир Владимирович здесь выглядел в высшей степени благородно.

Ельцин оценил это качество в Путине. Очевидно, когда решался вопрос о преемнике, это тоже сыграло ему на пользу.

* * *

Мои отношения с Владимиром Путиным всегда были хорошими, ровными, и, честно говоря, я надеялся на его объективную по отношению ко мне позицию. Позицию, ориентированную на Закон. Я искренне считал, что Путин хотел мне помочь. И для меня было ударом, шоком, когда я узнал о его роли в фабрикации дел против меня.

Он отлично знал, о том, что с моей стороны никаких нарушений нет, что «Мабетекс» реально существует. Тем не менее, получив, видимо, жесткие указания от Ельцина и «семьи», Путин выполнил все то, чего от него хотели.

Уместно напомнить весьма важный эпизод, получивший широкую огласку. Передача «Человек и закон» показала интервью с одной из девушек, заснятой на пленке с «человеком, похожим на Генпрокурора». Она сообщила, что написать заявление, на основании которого против меня в Кремле было позднее возбуждено уголовное дело, ее с помощью угроз и побоев заставили сотрудники ФСБ. Все это не удивительно. Менталитет наших российских спецслужб с годами мало чем изменился: если раньше они были карающим мечом КПСС, то теперь стали тем же мечом, но в руках у Президента. Закон для них — категория абстрактная. Хотя понять сложность положения Путина в те дни я могу: дали команду — либо ты выполняешь ее и идешь на повышение, либо не выполняешь и прощаешься с работой.

Конечно, он мог бы этого и не делать, но тогда, возможно, его в качестве президента и не было бы. Не знаю, на каких весах можно взвесить все эти нюансы. Это тот выбор, который каждый должен сделать сам. Он выбрал такой путь — путь стоимостью в право быть преемником.

* * *

Что принесли стране, народу восемь лет президентства Владимира Путина? Какие перемены ощутили мы за это время? Это тема отдельного разговора. Хочу сказать лишь несколько слов…

* * *

В свое время Ельцин ознаменовал свое правление тем, что вывел из своего окружения всех, кто хоть как-то был связан с его предшественником — Горбачевым. По этому же проторенному пути пошел и его «наследник» Путин. В итоге мы видим, что во главе путинской власти, как и при Ельцине, по-прежнему стоит клан, но сформированный не на основе «семьи», а из так называемых «чекистов» и «питерских». С точки зрения землячества подбор кадров у Ельцина был вполне умеренным — близких «свердловских» при нем было человек 10–15, вряд ли больше. В новом же клане речь идет как минимум о трех-четырех тысячах питерских переселенцев.

Формирование нового клана происходило на фоне отказа от демократического потенциала системы государственной власти. Я имею в виду по сути разрушение системы сдержек и противовесов, нарушение принципа разделения властей. Так, неким противовесом Президенту России все предыдущие годы являлась Госдума. Другая палата российского парламента — Совет Федерации, — хотя и была, в принципе, лояльна президенту, но по ряду вопросов и она принимала самостоятельные решения — взять ту же ситуацию с Генпрокурором. Одним из центров власти при мне стала и прокуратура: в рамках закона она тогда действовала вполне независимо…

Сегодня можно констатировать, что двухпалатного парламента у нас фактически нет. Совет Федерации как орган власти оказался уничтоженным, а Госдума после победы пропутинской «Единой России» всецело стала управляться из Кремля. Разрушена не только система разделения властей — под контроль взята прокуратура, а главным результатом судебной реформы стала потеря независимости судов от исполнительной власти…

Вскоре Путин так выстроил свою систему власти, что стал единственным, кто принимает «последнее» решение.

В итоге на государственную власть в смысле нормального, демократического управления страной, Путин опереться возможности уже не имеет, поскольку она таковой попросту не является. Он сам же ее и разрушил, усугубив ситуацию клановым принципом расстановки кадров.

Почему произошло именно так? Вспомним, Путин сам выходец из старой системы управления, он сам был членом «семьи». Он ощутил все ее преимущества, связанные с возможностью передачи власти без демократического процесса.

Не секрет, что управление страной демократическими методами — достаточно утомительное, сложное занятие, оно таит в себе элементы непредвиденного.

Нужно быть сильной личностью, чтобы адекватно выдерживать перегрузки демократии, уметь разрешать возникающие конфликты. Гораздо проще управлять страной, подавив всякую инициативу и выстроив жесткую вертикаль власти, когда можно или приказать, или договориться.

Будучи звеном «семьи», породившей его как политического лидера, Путин впитал в себя большинство ее «правил». Понятно, что первые четыре года «семью» он бросить не мог: он обязан был ей всем, что имел. Сильный президент, управляя страной с помощью демократических процедур, дает возможность развиваться также и гражданскому обществу. К слову, правильно делая многие вещи, Горбачев оказался несостоятельным, как личность, и потому настоящую демократию в стране обеспечить не сумел.

Совсем уж «по-царски» повел себя Ельцин…

Прошедшие годы показали, что и В. Путин, не найдя в себе сил для демократического правления, тоже руководит страной авторитарными методами — подавив парламент и сконцентрировав в своих руках необъятную власть…

Бесследно это для страны не прошло. Россия окончательно превратилась в государство с авторитарным режимом и свободным рынком. Поддержанный массами, Кремль победил олигархов, но платой за эту победу стало усиление государства. Сегодня уже можно говорить, что в России сложился режим личной власти президента, поддерживаемой его администрацией. Эта система, имея все внешние признаки демократии, по сути своей антиконституционна. Приход к власти Д. Медведева пока не свидетельствует о больших переменах.

Задавить, дискредитировать, обанкротить кого угодно в нашем, далеком от правового, государстве — дело несложное. Против маховика государства выстоять просто невозможно! Но важнее другое: когда народ в стране привыкает к авторитарным методам руководства, взрастить и надлежащим образом заново сформировать демократические процедуры становится очень трудно…

Но как же получилось, что демократически сильным государством Путин управлять оказался не в состоянии? Там, где отлажены демократические процедуры, ты даешь необходимые обществу указания, потому что оно, это общество, не позволяет тебе сделать иначе, либо ты сознательно идешь на конфронтацию, рассчитывая удержать ситуацию за счет своих незаурядных личных качеств и лучшей, чем у остальных, профессиональной подготовки…

Но не все так просто. В связи с этим хочу привести мнение известного политолога Александра Ципко, с которым я не могу не согласиться. «Ситуация с нашей демократией действительно обстоит достаточно трагично, — пишет эксперт. — Рискну утверждать, что желание Путина задавить в зародыше любую угрозу своей власти, любое проявление оппозиционности проистекает отнюдь не из-за его стремления к личной диктатуре. Все обстоит прямо противоположным образом. Путин, на мой взгляд, проявляет сверхосторожность, ибо он на самом деле боится власти. Представьте себя на его месте. Человек, по собственному признанию в одной из книг, еще несколько лет назад готовил себя на роль отставника-офицера, зарабатывающего на хлеб извозом, а сейчас по воле случая ему доверили власть в такой громадной стране, да еще и в условиях глубочайшего кризиса…

Сам тот факт, что любого человека у нас можно вытащить из политического небытия и при помощи ТВ сделать за несколько месяцев популярным лидером мировой державы, — продолжает политолог, — говорит о том, что у нас нет политической системы как системы правил игры, системы отношений, жестких критериев выдвижения и подбора кадров.

И назначение никому не известного Михаила Фрадкова на пост второго человека в стране еще раз доказывает, что пока мы имеем систему бессистемности».

* * *

Да, личную власть, преемственность своей власти, избрание президентом уже своего преемника В. Путин себе обеспечил, то есть с точки зрения личной власти он свои позиции укрепил. Но мы вправе использовать и другие критерии и оценки ситуации. В частности, что дает это стране? Выиграет ли она в целом от этого? Отнюдь! С точки зрения политического процесса мы вновь отброшены назад — здесь сомнений нет никаких. С точки зрения плюрализма мнений, нормальной политической культуры, многопартийности мы сейчас вернулись или возвращаемся в доперестроечный период. Политическая же элита деградирует просто на глазах…

Глядя на «Единую Россию», представленную в Госдуме большинством депутатов, мы видим, что это люди совсем иной политической подготовки, иного культурного развития, уровня. А теперь вспомним: в эпоху СССР мы имели профессионально подготовленную управленческую верхушку в виде аппарата ЦК КПСС, который реально управлял государством. В 1989 году, когда я пришел в ЦК, там работало около 60 докторов наук. Что бы ни говорили, а тогда было реально компетентное руководство. Сейчас чиновников подобного уровня в управленческом аппарате президента считанное количество.

Трудно прогнозировать, что ждет нас в следующие четыре года. Но ясно одно: если Медведев и Путин хотят реально что-то сделать для страны, с принципами кланового подхода к формированию своего аппарата и правительства необходимо покончить.

Необходимо прекратить комплектование кадров властных структур по принципу «питерские» — «чекисты». ФСБ свою задачу уже успешно выполнила, сотрудники этой организации чувствуют себя сегодня вполне комфортно. Теперь надо потребовать от них конкретных результатов в борьбе с коррупцией и с терроризмом…

Нужно выдвигать людей профессионально подготовленных, пользующихся доверием в обществе независимо оттого, из Питера они или из другого города, работают ли они в органах или нет. Не нужно опасаться окружать себя компетентными людьми, бояться, что «свита» забьет тебя. Президент есть президент. Он выше любого уже в силу своего статуса…

Новые четыре года власти поставили перед Путиным непростую дилемму: станут ли они завершением его президентской карьеры, или же в той или иной мере Путин будет претендовать на ее продолжение? Вопрос этот чрезвычайно важен. Если Путин решит пойти по второму пути, то и для страны, и для него самого это будет путь обострения с неясными результатами, чреватый непредсказуемыми потрясениями и серьезными кризисами.

Если же Путин решит завершить свою президентскую карьеру и снова продолжить работу в качестве премьера, то он, естественно, должен будет поставить перед собой задачу добиться реальных положительных перемен в стране, оставить о себе в народе добрую память. Но в этом случае с нынешним слабым аппаратом, подобранным из «питерцев», «чекистов» и остатков старой «семьи», много президент сделать не сможет. В такой ситуации Путину придется менять принцип подбора кадров: он будет вынужден усилить свою команду яркими личностями.

Другой задачей должно стать формирование нормальной оппозиции. Ее в стране, учитывая отсутствие в Думе представителей «Яблока» и СПС, а также подавление главной оппозиционной силы — компартии, явно не хватает…

А отсутствие оппозиции и инструментов контроля за действиями Кремля приводит к резкому росту числа ошибок, вероятности управления не с позиции выработки вариантов решений, а с позиции чисто субъективных факторов.

На относительно молодого, энергичного и непьющего президента уставший народ возлагал большие надежды. Он требовал отмежевания Путина от ельцинской «семьи», решительного с ней разрыва. Страна ждала от него политической оценки предыдущей власти, оценки действий, проводимых его предшественником. Я тоже надеялся, что это должно произойти.

Жизнь показала, что Путин, будучи заложником ситуации, к этому отнюдь не стремился. Не буду кривить душой: и Путина, и меня на самый пик нашей карьеры вывел именно Ельцин. Позднее этот факт стал одним из важных моральных составляющих в моем поведении: с одной стороны, я был благодарен Ельцину за то, что он выдвинул меня кандидатом на пост Генпрокурора, с другой, — я испытывал горечь разочарования, когда понял, что его деятельность требовала уголовного расследования.

Нелегкий выбор — стать человеком, который говорит президенту: «Вы не правы, это незаконно!» Я мог поступить как все, но, отказавшись играть по законам коррумпированной российской элиты, я выбрал другой, нелегкий путь…

Этот выбор, связанный с оценкой эпохи Ельцина, Путину сделать еще предстоит.

* * *

Однако сегодня уже нет оснований утверждать, что «семья» в годы путинского президентства жестко держала его «на поводке», не давала ему развернуться. Во многом это был курс Путина как такового, а не курс обстоятельств вокруг Путина.

Следовательно, изменений курса после окончательного сворачивания «семьи» не будет, больших перемен в этом плане ожидать не стоит.

С одной стороны Путин — работник спецслужб. С другой — его становление и развитие происходили в условиях рыночной экономики. Результатом этого внутреннего конфликта стал курс на либерализацию страны на фоне проведении экономических реформ. Но способен ли дать результаты экономический курс на либерализацию, пока мы имеем дело с кланово-мафиозной системой власти? Полагаю, что нет!

Так оно, собственно, и произошло. Восемь лет президентства Путина не дали ожидаемых результатов, принеся стране лишь поверхностную стабилизацию. Сопровождалась она массой кризисных ситуаций и вспышками терроризма.

По сути, как это ни печально, прежняя либерально-олигархическая экономика, сложившаяся при Ельцине, таковой и осталась при Путине. Но если при Ельцине были хоть какие-то политические свободы, с Путиным они начались сжиматься как шагреневая кожа. Наверное, российский народ вытерпит в очередной раз и эти политические ограничения, тем более, что прежние свободы ему мало что давали. Сопровождались они страшными перекосами в экономической сфере, обогатившими одну часть общества и обнищавшими другую. Реально этих свобод не хватило ни на то, чтобы повлиять на политические решения властей, ни на то, чтобы реально провести процессы приватизации…

Народ потерпел бы, увидев реальные сдвиги в экономике и перемены в социальной жизни.

Но происходит нечто противоположное: политические свободы с каждым годом становятся все урезаннее, а перемены в сфере экономики все туманнее, а тут еще полномасштабный финансовый и экономический кризис…

Надежда умирает последней, поэтому несколько слов об упущенных, с моей точки зрения, возможностях.

Не пересматривая итогов приватизации, но используя механизм судебной власти, самые одиозные приватизационные решения прошлых лет надо было поломать при помощи суда. Взять под контроль олигархов и механизм перераспределения прибыли. Мы благодарны Путину, что платим подоходный налог в 13 %, но почему столько же платит Абрамович? Он должен платить 60 %, если не больше, как это делается в цивилизованном мире. И не надо было восстанавливать против себя весь мир, сажая за решетку нефтяного магната Михаила Ходорковского; лучше было бы занять по отношению ко всем олигархам одинаковую позицию через ограничение их экономического влияния, через систему перераспределения их сверхдоходов, через взимание природной ренты. Взять под национальный контроль нефть, газ, заставить работать эти сверхприбыли в интересах народа. И не жалкие подачки в 100–200 рублей своему народу давать, а поднять зарплату до не унижающего достоинство человека уровня…

Убежден: мой спор с верховной исполнительной властью, начатый еще в октябре 1998 года, с момента возбуждения дела «Мабетекса», продолжается и сейчас. С моей стороны это была борьба за закон. Со стороны представителей власти — что-то иное, скорее — попытка удержать свои посты, должности, обеспечить себе спокойную жизнь.

Я был для них белой вороной, человеком, который не играл по их правилам, был им непонятен. По их законам рекомендованный на должность остаток жизни должен быть за это благодарен, причем если приходится выбирать между благодарностью, с одной стороны, и законом, — с другой, первая всегда берет верх. Таким был выбор Путина по отношению к Собчаку. Вместо того, чтобы соблюсти закон, дать прокуратуре довести расследование до конца, а суду определить кто прав, а кто виноват, будущий президент, юрист по образованию, опираясь на не вполне законные способы, помог проштрафившемуся мэру Санкт-Петербурга избегнуть наказания…

Свой выбор я сделал в пользу закона. Я был благодарен Ельцину, но, остановившись перед дилеммой: выгородить Ельцина или продолжить расследование, я предпочел второе.

Момент выбора

Эта глава для меня очень важна, потому что хотелось бы понять, как повлияло противостояние Генерального прокурора и Кремля на отечественную юстицию? Есть ли тот критерий, который поможет определить, чего больше — пользы или вреда — принесла моя схватка с «семьей»?

Об этом мои раздумья.

* * *

Грустно говорить, но правоохранительная система и судебная власть, да и общество в целом, «проглотили» все то беззаконие, которое было связано с «делом Скуратова». Мужественные и честные решения судей Мосгорсуда Нины Маркиной и Галины Пашниной, а также позиция надзирающего прокурора, генерал-майора Главной военной прокуратуры Юрия Баграева не смогли остановить произвол. Ресурс прочности российского правосудия и запас совести представлявших его людей оказались явно не великими. При этом не стоит забывать, что речь шла о Генеральном прокуроре страны — заметной фигуре в правоохранительной системе, имевшей к тому же превосходных адвокатов. Легко себе представить, с какой сокрушающей силой действовала бы эта система, если бы в ее жернова попал простой обычный гражданин.

Противостояние Генерального прокурора и Кремля взбудоражило всю страну. Знакомясь в газетах с делом «Мабетекса», россияне увидели: уголовная юстиция, если она независима в тех справедливых требованиях, которые предъявляет к ней Закон, способна активно влиять на судьбу страны. Но они также поняли, что сегодня юстиция лишь молчаливо и безропотно выполняет все команды Кремля, а сами они — лишь пешки в руках у тех, для кого «закон не писан».

Находясь у власти, «семья» взяла под свой контроль и правоохранительные органы, и уголовную юстицию. На все ключевые посты были поставлены «проверенные» люди. Судьба дела «Мабетекса», а также участь других важных коррупционных дел была предрешена. Все то, что нарабатывалось в Генпрокуратуре несколько лет, ради чего я жертвовал своей служебной карьерой, было спущено в песок в течение нескольких последующих месяцев после моего отстранения от должности.

Полагаю, очень важным результатом нашего расследования стало осознание россиянами того, насколько нашей стране необходима эффективная и независимая прокуратура, как нужна отвечающая лишь перед Законом уголовная юстиция. Россия уже вполне созрела для этого.

Это был важный урок и в профессиональном плане. Урок и пример для десятков тысяч работников прокуратуры и следствия. Ведь почему меня народ поддерживал? Кто-то верил в подлинность видеопленки, кто-то — нет, но меня поддерживали, потому что я действовал. Действовал, несмотря на огромное давление со всех сторон — возбудил уголовные дела по «Мабетексу», Березовскому и многие другие. Даже на Западе стали говорить, что и в России есть люди, способные иметь свою точку зрения, что не все у нас уж так беспросветно.

Полагаю, моя борьба стала хорошим примером для многих следователей и прокуроров по всей стране, в особенности в глубинке. Ведь у простого работника районного звена можно насчитать не менее 50 всевозможных начальников: на него давят и местная, и городская администрации, и областные руководители. Поэтому так часто дела ведутся и прекращаются под давлением со стороны — так проще, проблем меньше.

Мой же пример показал, что если не мириться с окриками и давлением сверху, то с тем правовым беспределом, который царит сегодня в России, справиться вполне можно.

Главное условие — скрупулезно следовать букве Закона, и тогда никто и ничего с вами сделать не сможет.

Сейчас, увы, разве что по мановению волшебной палочки большинство тех дел, о которых я упоминаю в этой книге, вдруг вновь начнут реально расследоваться: это и дело «Мабетекса», и дело по операциям физических лиц на рынке ГКО, и дела по первой волне российской коррупции, в частности, дело по сделкам с продовольствием в обмен на нефть. Только по одному этому делу, согласно решению Стокгольмского арбитражного суда, 900 миллионов наших, российских долларов оказались замороженными на счетах в зарубежных банках.

А дело Федеральной продовольственной корпорации? Ведь на закупки продовольствия было выделено 13 триллионов недомини-рованных рублей, а закуплено его было только на сумму 2,9 триллиона рублей. Остальное разворовали!!!

Какая же экономика такое выдержит? Любая другая страна, кроме России, от такого воровства давно бы уже разорилась…

* * *

Как я уже говорил, крови Бородина мне не было нужно. Главное — вернуть народные деньги, создать в стране прецедент, свидетельствующий, что любая преступная деятельность, даже на самых верхах, обязательно наказуема, что принцип неотвратимости наказания действует. Это имело бы колоссальное воспитательное значение для всех наших чиновников, а граждане поверили бы в искренность власти в стремлении сделать что-то для укрепления законности.

Власть должна начать сама очищать себя. Иначе разрушительный процесс станет необратимым: воруют верхи — начнут воровать и ниже — все! Чиновник средней руки будет воровать, если ворует его начальник. Это ощущение вседозволенности, всеобщего мздоимства после прихода Ельцина к власти уже стало привычным, вошло в норму.

Еще на примере «Мабетекса» я понял, что нашей власти эти деньги совершенно не нужны. Ведь в швейцарских банках оказались арестованными, замороженными сотни миллионов долларов. В случае, если бы в России по делу «Мабетекса» состоялся обвинительный приговор, пусть даже условный, это стало бы для Швейцарии судебным основанием передать обратно запрятанные в ее банки российские деньги. Карла дель Понте сама говорила мне, что, если бы у нас было принято такое решение, Швейцария немедленно перевела бы спрятанную в ее банках валюту в Россию.

Сколько же лицемерия у наших чиновников, которые громогласно плачутся, что в казне нет денег, а сами отказываются от сотен миллионов прямо идущих к ним в руки долларов!

* * *

Не раз меня спрашивали, не проще ли было для сохранения престижа прокуратуры добровольно уйти с поста Генпрокурора?

Уверен, что нет. Я прекрасно понимал, что мой добровольный уход сыграет на руку преступникам, шантажистам, которые и сейчас близки к власти. Если я уступлю — то как же действовать тем, кто рангом ниже — областным, городским прокурорам, на которых тоже «давят» изо всех сил? Я просто предам их.

Если я уступлю — это будет крахом для прокуратуры. Каждый сможет сказать: «Значит, и Генерального сломали». Как можно будет тогда требовать стойкости и законопослушного поведения от какого-нибудь следователя в далеком Урюпинске, испытывающего многочисленные трудности и давление со стороны местных бандитов? Я защищал не только свою честь, я защищал прокурорскую систему. Тем не менее, правоохранительной системе России был нанесен колоссальный урон. Кто же, глядя на пример Скуратова, будет возбуждать теперь подобные дела? Сто раз подумает и поостережется… «Дело Скуратова» наглядно продемонстрировало, как далеки мы еще от правового государства. Оно показало, что государство может сломать любого человека, в том числе и достаточно высокопоставленного, что в России бороться за справедливость — себе дороже.

* * *

Особенно печально, что был разрушен кадровый корпус прокурорских работников, хорошо подготовленных профессионально и способных работать в режиме законности, невзирая на давление. По разным причинам Генеральную прокуратуру покинули сотни людей: они либо были выдавлены как «люди Скуратова», либо ушли сами из-за несогласия с политикой нового руководства.

Все это не замедлило сказаться и на общей ситуации с преступностью, и на показателях прокурорско-следственной деятельности. Если в 1998 году (последний полный год работы нашей команды) в стране было зарегистрировано около 2 миллионов 600 тысяч преступлений, то с 1999 года и в последующем эта цифра вплотную приблизилась к 3 миллионам. Резко возросло число убийств, а раскрываемость их снизилась приблизительно на 5 %, что составляет тысячи нераскрытых преступлений.

А сколько следователей — опытных, умных и добросовестных — оказались сломленными в «новых» условиях. Не сумев или не захотев возразить высокому руководству, они тем самым сделали свой выбор: ведь не возразишь раз, не возразишь второй, а в третий тебя и спрашивать ни о чем не будут.

Многим маленьким и большим чиновникам Генеральной прокуратуры сегодня кажется, что, угодив начальству, они увернулись от неприятностей. На самом же деле неприятности с этого только начинаются.

Саморазрушение — так можно охарактеризовать процесс, который уже несколько лет разъедает «государево око».

Уверен: деградация российской прокуратуры началась именно 2 апреля, когда ее руководство — Чайка, Демин, Розанов — совместно с Кремлем пошли на ночную фабрикацию уголовного дела против меня. Именно тогда она оказалась раздавленной — не выдержали мои бывшие коллеги давления Кремля. Законники, стоящие на самой вершине российской юридической пирамиды, вместо охраны закона стали его грубо попирать.

Нелестные, но откровенные слова о состоянии закона в нашей стране высказал в газете «Сегодня» Борис Уваров: «При всем тоталитаризме социалистического строя законности тогда было все же больше. Да, было «телефонное право», я могу привести десятки примеров. Но не сотни… Сверху звонили, влияли на отдельные дела, но не на все. А сейчас что делается? Сейчас все дела, связанные с высокопоставленными персонами, — «звонковые». «Криминальная революция» победила окончательно. Говорить о торжестве законности в нынешней ситуации наивно…»

Не менее откровенно о российской прокуратуре высказался в интервью газете «Собеседник» и швейцарский прокурор Бертосса: «Общее впечатление от российской прокуратуры таково: за последние 12 лет ничего не изменилось в плане независимости прокуроров. За исключением времени, когда это ведомство возглавлял Юрий Скуратов. Устинов действует точно так же, как вели себя предшественники Скуратова. У нас ощущение дежа вю. Это сегодня главная проблема в сотрудничестве с Россией: нет уверенности в независимости прокуроров. Что касается Скуратова — это был случай, когда Россия получила настоящего Генпрокурора. Когда Скуратов приехал сюда, мы поняли: наконец у вас что-то начнет меняться. И мы были крайне разочарованы, когда его вышвырнули с поста… А следом пришел Устинов. Я никогда не встречал его и ничего не могу сказать. Но я видел письменное решение, которое Тамаев написал по делу «Мабетекса». Это несерьезно…»

Буду объективным: моя борьба закончилась не в пользу Закона. Кремль, «семья», взяли в этой борьбе верх. Путем попрания закона, с использованием продажной прессы, прямого подкупа и посулов «семье» удалось сначала отстранить, а затем и освободить строптивого Генпрокурора от должности, приручить прокуратуру. Сопротивление Совета Федерации было нейтрализовано, а вскоре его и вовсе расформировали. Наконец, как известно, была реализована операция «преемник», сохранившая политический «статус кво».

* * *

Меня всегда интересовало, почему Соединенные Штаты всего за 250 неполных лет своего существования превратилась в богатейшую и процветающую страну? И почему такой страной не стала Россия, имеющая уникальную историю, высочайшую культуру, огромную территорию и ресурсы? Мы не добились этого, на мой взгляд, потому, что не поняли главного, того, в чем очень хорошо разобрались американцы — нужно уважать Закон, нужно жить по Закону.

Мы так и не поняли, что Закон свят, и если ты его нарушил, то должен за это ответить независимо от того, каков твой социальный статус. У нас же один закон — для президента, другой — для рабочего, третий — для дворника, четвертый — для милиционера, пятый — для судьи…

Глава 12. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Как я не стал президентом

Зачем я стал баллотироваться в президенты? Я не имел политических амбиций, когда работал Генеральным прокурором, но жизнь поставила меня в такие рамки, что я понял: без изменения существующей политической власти Россия дальше не может развиваться.

Я на собственной шкуре убедился, что у нас нет ни независимой уголовной юстиции, ни независимой прокуратуры, ни честной и принципиальной судебной системы. И все это из-за того, что у власти находятся люди, многие из которых имеют серьезные проблемы с законом. И чтобы выжить и сохранить власть, им нужно обязательно взять под контроль уголовную юстицию России.

Этот порочный круг невозможно разорвать без решения вопроса о политической власти, о президентской власти. А если мы не победим коррупцию, то будущего у России просто не будет.

Вступая в борьбу за высокий пост, я очень не хотел сводить свою роль в качестве кандидата в президенты лишь к функции разоблачителя. Поэтому у меня была программа, было свое видение развития ситуации: и в политико-правовой сфере, и в сфере борьбы с преступностью, и в сфере конституционной реформы. Я понимал, что если мы не сумеем очистить страну от коррупции, то разговор о каких-то экономических или социальных программах абсолютно бессмыслен. Деньги, выделяемые на эти цели, в том числе и выделяемые Западом, просто разворуют, и ни одна социальная программа так и не будет выполнена.

Конечно, в стране с развитым гражданским обществом, где ценятся идеи, а не жесты и лозунги, у меня было бы куда больше шансов оказаться понятым и услышанным. Но Россия — это моя страна, я знал тревоги и нужды её граждан, и я надеялся, нет, — был уверен, что найду среди своих соотечественников необходимую поддержку.

Мой сын как-то горько заметил: «Ты вроде не последним человеком был в стране, все понимал, что происходит… Почему же сейчас мы все, граждане бывшего Союза, оказались как бы в разных квартирах — ведь от этого пострадали все, за исключением разве националистов во власти? Бедствуют все, даже Украина, которая громче других кричала о том, что кормит Россию. Что же оказалось на самом деле? Сейчас эта некогда действительно богатая республика жива во многом тем, что, извините, ворует российские энергоносители…»

* * *

Говорят, процесс распада Союза был вызван объективными причинами. Но, увы, субъективных причин было значительно больше. Вспомните поведение Горбачева, его нерешительность, метания. Ему явно не хватило политической воли и честности. Когда начались события в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Тбилиси, он должен был твердо сказать: да, это я направил туда военнослужащих, это моя конституционная обязанность — обеспечить единство государства, в том числе и силовым путем. А он начал изворачиваться, лгать.

То, что происходит сегодня в Чечне, — прямое следствие гигантского катаклизма, произошедшего почти 10 лет назад на одной шестой части планеты.

И вообще, не надо было затевать Горбачеву подписание какого-то нового союзного договора. Этим он сразу же подорвал легитимность договора 1922 года и Конституции 1924 года, которая была нормальной правовой базой для создания Союза. Ведь никто же сейчас не вспоминает, как строила федерализм Америка. Мало того, что была кровавая гражданская война между Севером и Югом; штат Луизиану просто купили у Франции, Флориду — у Испании… Государственность создавалось на крови и костях. А ведь ни один американец не выступал против единства своей страны, хотя и знает её не всегда демократическую историю.

Словом, объективных оснований для распада Союза не было, сработали чисто субъективные факторы, так называемая роль личности в истории, которая в России всегда была велика. Естественно, потом нужно было продумать новую основу объединения, интеграции… Как я понимаю, в основе интеграции теперь уже независимых государств должен лежать экономический интерес. Если его нет, то никакими политическими формами народы не сблизишь.

Как-то мне удалось встретиться с Президентом Азербайджана Гейдаром Алиевым, полтора часа один на один беседовали. Умнейший человек. Он говорит: понимаете, мне хочется сотрудничать с Россией. Мы открыли перспективные месторождения, но у нас нет новой техники, чтобы взять нефть. А у вас нет денег, чтобы проинвестировать эти проекты, вы не заплатите нам столько, сколько заплатят другие, а мне надо кормить мой народ. Пусть я настроен пророссийски, но что мне остается делать? А как только я иду к западникам, меня сразу начинают упрекать в предательстве интересов России. Надо учитывать экономические реалии. Без этого сближение невозможно.

К чему я это вспомнил? Да к тому, что сейчас все еще реальна угроза развала России. И не потому, что губернаторы, удельные князьки, как их называют, яро отстаивают свою самостийность, а потому, что у нас нет национально ориентированного на защиту интересов страны высшего государственного руководства. То есть, нет такого руководства, которое не продает высшие посты в стране, не продает государственные интересы.

Я решил для себя — если уж я не могу ничего ответить своему сыну, пусть хоть для будущих внуков у меня найдется достойный ответ. В конце концов, каждый нормальный человек должен осознавать свою личную ответственность за судьбу собственной страны. И если мы сейчас не объединим усилия, то даже такая для кого-то абстрактная вещь, как преступность, попросту раздавит Россию. Как я уже отмечал, только по официальной статистике за последний год совершено около 2,5 миллионов преступлений, реальная же цифра — около 12–14 миллионов. И мы все спокойно на это смотрим. При разложении высшего государственного руководства и тотальном оттоке средств за рубеж мы делаем вид, что нас это не касается.

Конечно, я не сумасшедший: я прекрасно понимал, что шансы на успех у меня практически нулевые, — что такое предвыборная кампания, я знал еще по 1996 году. По сути ведь выборы выиграл Зюганов, но наш уже тогда больной президент держался за власть руками и зубами. А подконтрольная ему система сделала все, чтобы победу Зюганова представить поражением.

В Татарстане 600 тысяч бюллетеней было приписано Ельцину, а бюллетени в пользу Зюганова нашли замерзшими в проруби. В Дагестане в первом туре проголосовало 65 % в поддержку Зюганова, а во втором, по официальным данным — 35 % за Зюганова, 65 % за Ельцина. За такое короткое время пристрастия избирателей не могли измениться столь кардинально — хотя бы в силу естественной инерции.

* * *

Кстати, когда я баллотировался в президенты, т. е. в 2000 году, ситуация была ничуть не лучше: на 19 часов явка избирателей на участки составляла 46 %, но уже через час вдруг проголосовало свыше 60 %… Понятно, что так не бывает. Ведь если верить этим цифрам, почти треть избирателей вдруг спохватились и срочно побежали исполнять свой гражданский долг. В Перми, например, на 16 часов явка составляла 26 %. Как можно было через три часа иметь 60 %-ную явку, знает только Центризбирком.

Я знал, что окажусь в самой тяжелой из всех кандидатов ситуации, поскольку расследование, затеянное против меня, будет использоваться как инструмент политического давления, создаст для ведения предвыборной кампании огромные трудности. Прежде всего это мера пресечения — подписка о невыезде. Она не исключала передвижения по стране, но каждый раз мне нужно было звонить следователю и фактически просить его дозволения даже на самую незначительную поездку.

А «кто в доме хозяин», власти дали мне понять сразу. Помните, я планировал поехать на 2–3 дня в США по приглашению американских конгрессменов на конференцию по коррупции. Едва ли не за день до моего отъезда, спохватившись, власть предержащие дали команду изъять у меня заграничный паспорт.

На этих выборах я ставил перед собой две задачи.

До начала 2000 года я как бы сидел в окопе, а газеты и телевидение с увлечением поливали меня грязью. Участие в выборах хоть отчасти позволило мне, используя те же средства массовой информации, выступить не то что в свое оправдание (оправдываться мне не в чем) — в защиту своих принципов.

Другая задача — возможность публично критиковать навязываемую стране «преемственность» власти, показать, что на самом деле представляет собой официальный «наследник» Ельцина. Собственно, я оказался единственным из кандидатов, кто не стеснялся называть вещи своими именами.

И вот тут вновь четко «сработали» журналисты: меня постоянно обвиняли в том, что я только обещаю разоблачений и ничего не говорю. На самом же деле мои выступления просто не передавали в эфир и не печатали.

Стоит вспомнить, к примеру, такой случай. Одна из моих предвыборных поездок была на Дальний Восток. Началась она с мелкой пакости, устроенной властями: вылет из Москвы задержали на час. У меня была намечена в тот день запись на ТВЦ, я отменил её — специально, чтобы вовремя успеть к самолету. Вместе со всеми сидел этот час в аэропорту, ждал. А когда, наконец, нас повели на посадку, объявили, что рейс задержан по вине Генерального прокурора Скуратова — дескать, опоздал большой начальник, а без него вылететь не можем…

Этот час был «выигран» властями, чтобы журналисты, собравшиеся в аэропорту Владивостока на пресс-конференцию, не дождались меня и ушли.

Но расчет не оправдался.

Начиная с той пресс-конференции, я в каждом выступлении рассказывал о деле «Мабетекс» и обо всех связанных с ним персонах. На моих встречах с избирателями и на пресс-конференциях в Иркутске, Новосибирске, Челябинске, во Владивостоке были не только местные журналисты, но и представители ОРТ, РТВ, НТВ. Были… Но ни один из каналов не включил эти материалы в трансляцию. Мало того, НТВ, казалось бы, находящееся в некоторой оппозиции к официальным властям, пару раз продемонстрировало своей аудитории якобы пустой зал в Краснодаре во время моих выступлений: вот, мол, какой из Скуратова кандидат в президенты — никому он не интересен, даже на встречи с ним никто не идет. А это были отнюдь не встречи с избирателями, а пресс-конференции для местных средств массовой информации. Разница огромная — согласитесь, если на пресс-конференцию пришли 20–30 журналистов, то это свидетельствует не об отсутствии интереса к моей деятельности, а, наоборот, о повышенном внимании. Двадцать журналистов — двадцать представителей разных газет и журналов, местного канала телевидения. А в редком регионе выходит больше двадцати изданий. Но в огромном зале они смотрятся, конечно, довольно жалко.

На самом же деле интерес к моей деятельности у людей был достаточно высок. В Челябинске, скажем, избиратели заполнили зал на полторы тысячи мест — люди даже в проходах стояли! Уральская юридическая академия — там вообще все желающие пробиться в зал не смогли. Впрочем, Уральская академия — некорректный пример: все-таки это моя alma mater… Хотя в Москве на встрече со студентами МГУ была та же картина.

Забавная история приключилась во время дебатов на телеканале РТР. Н. Петкова, может быть, для того чтобы выяснить, какой именно информацией я располагаю, а, может быть, желая просто спровоцировать, напомнила мне об обещании огласить список политиков-коррупционеров. Причем, сделала она это «под занавес» — до конца эфира оставалось 20 секунд.

Прошло пять дней. Я прихожу на запись следующей передачи — и Петкова начинает программу с вопроса о коррупционерах. Она была уверена (потом она сама мне призналась), что я забыл об этом. А я, как оказалось, не забыл — все необходимые документы на этот раз были у меня с собой.

Казалось бы, странно, но на РТР мне дали возможность «выложить» материалы, компрометирующие Кремль.

* * *

Откровенно говоря, я рассчитывал на большую поддержку, и полученные мною в итоге 0,43 % больно меня задели. Но если попытаться отбросить эмоции и поверить этим цифрам, предмет для анализа все же есть… Смотрите: Говорухин, всемирно известный режиссер, популярный политический деятель с отменной репутацией, — и я… В течение года на меня вылили столько грязи, что хватит утопить новый град-Китеж. Я говорю не только о «новостных» передачах ОРТ и РТР, но и о проплаченных Березовским пикетах проституток и руководителей массажных салонов, об иске ко мне Людмилы Нарусовой, вдовы Собчака, об обвинениях Чубайса… Все это — звенья одной «пиаровской» цепи. Кроме того, у меня отобрали заграничный паспорт, взяли подписку о невыезде. Во время всей предвыборной кампании устраивали мне мелкие пакости (вроде той, с задержкой рейса во Владивосток), задерживали моих людей — тех, кто расклеивал листовки и вел агитацию… Словом, власть выступила против меня максимально жестко.

Еще один повод для сравнения: Говорухин — человек со связями, один из лидеров «Отечества», он опирался на широкую партийную поддержку. У меня же за спиной не было и нет никакого политического объединения, нет серьезных финансовых ресурсов. Деньги на избирательную кампанию собирал в основном по друзьям — как раньше, в XIX веке, для открытия какого-нибудь дела пускали подписной лист.

И опыта предвыборной борьбы, в отличие от Говорухина, у меня, в сущности, не было никакого. Поэтому и мной, и моим штабом было допущено много ошибок и просчетов. Например, такой: мой электорат — протестный, как и у коммунистов. Последние сделали мудрый ход: выдвинули лозунг — «Зюганов — президент, Скуратов — Генеральный прокурор». И мои потенциальные избиратели отошли к Зюганову, поскольку понимали, что это позволит восстановить в прежнем качестве и Скуратова.

И времени о-ло мало — ведь меня привыкли воспринимать в качестве Генерального прокурора, а не публичного политика. Стереотипы ломать и без того очень сложно, а тут и Избирком сделал все, чтобы сократить сроки агитации. Формальные — даже не ошибки, а простые небрежности в заполнении листов с подписями в мою поддержку, могли привести к отказу в регистрации. Например, в начале листа стоит адрес: Челябинская область, город Магнитогорск. Сборщик, заполнив одну сторону, переворачивает лист и адрес следующего человека уже записывает: город Магнитогорск, улица такая-то… То есть, без «Челябинской области». Избирком цепким глазом выхватывает «неувязочку» и тут же предъявляет претензию: неполные данные о подписантах. А в каком-таком Магнитогорске тот гражданин проживает? Область не указана, может быть, и города такого нет?

Ну, не абсурд ли? Ведь задача Избиркома — проверить не чистописание, а достоверность подписей. Проверить, действительно ли живет гражданин Н., подписавший лист в пользу Скуратова, в Магнитогорске на такой-то улице в таком-то доме. Но таких недостоверных подписей из 500 тысяч нашли всего 28.

Итог голосования жестко регулировался, отношение власти ко мне известно, и тем не менее, я набрал столько же голосов, сколько Станислав Говорухин.

Честных выборов не было. Для И. О. Президента РФ беззастенчиво задействовался административный ресурс. На местах штабы в поддержку Путина возглавляли либо чиновники из Администрации Президента, либо главы местной администрации. Они сидели в служебных кабинетах, использовали подчиненный им аппарат, ведомственный транспорт для нужд избирательной кампании.

По сообщению газеты «The Moscow Times», Президент Путин не победил бы на мартовских выборах без методичной и хорошо организованной подтасовки результатов голосования, которой занимались его сторонники. По данным газеты, 2,2 миллиона голосов было украдено у других кандидатов и не менее 1,3 миллионов было добавлено путем включения в списки имен не существующих избирателей. В 12 регионах были установлены факты покупки голосов, фальсификации, подделки документов. В одном лишь Дагестане массовое исправление бюллетеней дало Путину дополнительно более полумиллиона голосов!

По некоторым оценкам, Путин реально набрал процентов 40 голосов, хотя, конечно, это немало. Люди считали, что он связан с бывшим президентом чисто символически, что он не будет продолжать ельцинский курс. С ним связывали надежды на будущее.

К сожалению, мне не удалось разубедить своих соотечественников. Я думал, что народ, настрадавшийся от произвола власти, — от хищений, поборов, неплатежей — прислушается к моим словам. Не поверили, не прислушались. Почему? Не знаю. Может быть, думали, что хуже, чем при Ельцине, не будет. Понадеялись на русский «авось»…

Я ни в коем случае не жалею о том, что принял участие в этой избирательной кампании. Я прошел хорошую школу политика — участие в теледебатах, выступления перед избирателями, обращения, реклама… Я поставил себя в обстоятельства, где должен был «играть» не только на своем профессиональном, правовом, поле, но и размышлять об экономике, о политической системе.

Вообще-то мне, человеку довольно закрытому, чуждому публичности, привыкшему к научной работе, выступать перед большой аудиторией, отвечать на трудные вопросы под прицелом тысяч не всегда доброжелательных глаз было поначалу достаточно тяжело.

Кроме того, нужно было научиться разговаривать с людьми и, так сказать, «в толпе». Ведь встречи с избирателями у меня случались не только организованные и запланированные: в Санкт-Петербурге я вышел на Невский — послушать, что люди скажут. В Краснодарском крае, в одном из сел Ленинградского района, прошелся по рынку — сколько же обиженных, обездоленных! И это на такой богатой, благодатной земле!

В эту избирательную кампанию я заявил о себе как о политической фигуре. Нужно было показать избирателям, что на политическом поле появился человек, умеющий оперировать правовыми категориями. Нужно было доказать, что я ни в чем не уступаю известным политикам, таким, как Зюганов и Явлинский, что я не сломлен, не раздавлен катком лжи, запущенным кремлевской администрацией и «семьей».

Эта кампания была для меня важна и в чисто человеческом плане: это был как бы переход в другое качество.

Конечно, досадно, что Путин не принял участия в дебатах. Говорят, не было времени, не хотел ставить себя, явного фаворита, на одну доску с другими кандидатами… А может быть чувствовал, что будет неубедительно смотреться на фоне своих соперников, даже тех, кто набрал совсем немного голосов, например на фоне Говорухина или даже Жириновского с его отрицательным обаянием?

В Америке такое явное нежелание лидера президентской гонки демонстрировать электорату себя, свои способности, свою программу даром не прошло бы; больше того, это просто было бы невозможно. Разве можно представить, чтобы Клинтон или Рейган, собираясь баллотироваться на второй срок, не приняли бы участие в дебатах? Да у них не осталось бы ни малейших шансов!

В борьбе с криминализацией общества мы будем терпеть поражение до тех пор, пока не избавимся от криминальных привычек в нашей обычной, повседневной жизни. Трудно требовать что-либо от рядового гражданина, если И. О. Президента РФ публично использует уголовное выражение «мочить в сортире», а воровское словечко «беспредел» так прижилось в «новом русском языке», что его активно задействуют в речи и теледикторы, и политики, и аналитики, и рядовые граждане.

Очень, очень высок уровень криминализации страны.

На своем опыте я убедился — главное для избирательной кампании — это деньги.

Основной мой денежный ресурс был — те 400 тысяч рублей, которые давал Избирком. А еще помогали друзья, бизнесмены средней руки. Я тоже внес, что мог.

Наверное, где-то я сам виноват в том, что средств для избирательной кампании мы собрали в общем-то недостаточно. Во-первых, поздно принял решение баллотироваться в президенты. Во-вторых, начинать надо было именно со сбора дене — искать, как сейчас говорят, спонсоров. Я решительно не хотел связываться с теми, кто легко мог «отстегнуть» на выборы сотни тысяч долларов, — значит, деньги надо было просить у многих, кто мог дать понемногу. А для прокурора просить деньги — невозможно! Собственно, я так и не смог через себя переступить. Хотя во всех рекомендациях написано: «Если ты стесняешься просить деньги, то лучше не участвуй в выборах».

Отсутствие денег очень чувствовалось — считали каждую копейку. Я убедился, что на одной идее далеко не уедешь. Кстати, для многих избирательная кампания — один из способов заработать. Я сейчас говорю не о пиарщиках, не о специалистах в области общественных отношений — есть множество людей, готовых расклеивать листовки, заниматься всякими организационными делами потому, что регулярно зарабатываемых денег на жизнь еле-еле хватает. В моем штабе были и безработные — толковые ребята, грамотные! Но как это страшно — ощущать себя безработным, знать, что твой труд, твои способности никому не нужны.

А с какими замечательными людьми мне довелось работать в эту избирательную кампанию! Степан Калмыков, ректор Бурятского университета, бросил все дела, примчался в Москву, месяц работал в штабе. Прекрасно работали ребята из МАИ: они организовывали встречи с избирателями. В Новосибирске, Туле, других городах к нам присоединились и те, кто раньше работал с Лебедем, а потом оказался ему не нужен. Правда, были и такие, кто приходил случайно, с целью просто подзаработать, и выяснив, что мы больших денег заплатить не можем, удалялся восвояси.

Чтобы правильно понять и оценить моих сторонников, нужно учесть, что работали они подчас под невыносимым психологическим давлением. Власти всячески ставили им палки в колеса, нервировали, даже на допросы в милицию вызывали, пугали отстранением от основной работы, снятием с должности. Кое-кто, конечно, испугался…

Из этой избирательной кампании 2000 года вынес я и еще одно печальное наблюдение. Общество за последние десять лет — время демократических перемен — сильно деградировало. Я сужу даже не по Москве — в столице это не так заметно — по провинции, по Бурятии, по тому городу, где я вырос. Я вижу, как народ опустился, как люди спиваются. Снижается интеллектуальный уровень. Причина этому чисто экономическая — если человек не работает, значит, у него нет никакой надежды на будущее.

Это меня очень сильно огорчает. Я в молодости верил, что мы построим пусть не коммунизм, но богатую страну. В стройотряды ездили с энтузиазмом, и не из-за денег — заработаешь, хорошо, нет — ну что ж, зато как весело было! И мне казалось, что вот-вот, скоро мы будем жить хорошо, а я еще молодой…

Сейчас с грустью понимаю, что в России я уже никогда не буду жить в нормальном обществе. А с учетом того, что экономика до сих пор нормально не работает, — и дети мои вряд ли будут. Вот внуки — очень надеюсь. Вся надежда на внуков. И так, к сожалению, думаю не только я один — большинство.

* * *

Я проиграл эти выборы.

Французская «Le Temps» писала тогда: «Поражение Скуратова свидетельствует о том, что борьба с коррупцией не является приоритетной задачей современного российского общества».

Так уж сложилось, что у нас в России большинство людей голосует за сильного. Им хочется ощущать себя причастным к победе. И все еще безотказно действут «административный ресурс». Что ж, видимо, время тех, кто идет поперек общественного мнения, отстаивает свое право думать и принимать решение самостоятельно, еще не настало.

Сенатор от Бурятии

В августе 2000 года мне предложили баллотироваться в Госдуму по одномандатному округу на своей «малой родине» — в Бурятии. Это было очень лестное предложение. Оно говорило о том, что люди не просто верили мне — они активно поддерживали меня, боролись вместе со мной. Если бы меня избрали депутатом Государственной Думы (а вероятность этого была очень велика — об этом мне говорили и друзья-политики, подтверждали это и сделанные в Бурятии социологические экспресс-опросы), то я сразу же получал бы иммунитет от судебного преследования, но что еще важнее — высокую думскую трибуну для борьбы с моими гонителями. Конечно, это были огромные плюсы. Но они не смогли перевесить в моем сознании одного очень важного условия: избрание в Госдуму означало, что я должен был сложить с себя полномочия Генпрокурора. А уход с должности в такой момент, когда в следствии еще не были расставлены все точки над «i», означал бы мою капитуляцию. Пойти на это я не мог и, поэтому, поблагодарив выдвигавших меня товарищей, отказался.

Прошел год, и летом 2001 года теперь уже группа депутатов Народного Хурала Бурятии обратилась ко мне с предложением стать представителем республики в верхней палате российского парламента — Совете Федерации.

К тому времени от поста Генерального прокурора меня официально освободили, и я был волен как птица.

Откровенно говоря, это лестное предложение, как, впрочем, и в прошлый раз, особенно меня не удивило. Я вырос в Бурятии — это моя родина, и связи мои с республикой, которые я никогда не терял, были не показушные, а самые что ни на есть реальные. В свое время я помог подготовить проект Конституции Бурятии, проект Договора о разграничении полномочий между Бурятией и федеральными органами власти, отрецензировал по просьбе республиканского руководства массу других законопроектов. Я был одним из тех, кто создал в местном Госуниверситете юридический факультет, чем очень гордился и горжусь; сегодня там у меня много учеников, аспирантов.

Без ложной скромности могу сказать, что в Бурятии я человек достаточно популярный, известный. Юристов такого уровня, как я, в этой небольшой республике — единицы. Я много занимался законодательной деятельностью, прекрасно был знаком с проблемами преступности и, что немаловажно для «проталкивания» различных проектов, неплохо ориентировался в столичных коридорах власти. Поэтому предложение депутатов поработать в Совете Федерации было вполне естественно и логично. Кроме того, мне, истосковавшемуся по «большим» делам, самому хотелось поработать в Совете Федерации — высшем законодательном органе страны. В то время там было не так уж и много квалифицированных, профессиональных юристов. Например, в Комитете по конституционному законодательству и Комитете по судебно-правовой реформе специалистов не хватало. Мне самому было интересно попробовать себя на этом новом поприще, тем более что внутренне я чувствовал, что не только способен справиться с этой работой, но и смогу принести оказавшей мне доверие Бурятии реальную пользу.

Поскольку все складывалось удачно и к месту, после короткого раздумья я ответил согласием.

Борьба за сенаторское кресло, как я понимал, предстояла трудная, причем подвоха я мог ожидать скорее не со стороны республики, а из центра, из Москвы. В одиночку с такой силой, как я уже знал по своему горькому опыту, справиться трудно. Поэтому первое, что я решил сделать, это заручиться поддержкой республиканского руководства. Я срочно полетел в Улан-Удэ.

Леонида Потапова, Президента Республики Бурятия, я знал давно, с ним меня связывали добрые дружеские отношения. Войдя в его просторный кабинет, я рассказал ему о предложении депутатов и о своем согласии баллотироваться в члены Совета Федерации от возглавляемой им республики.

Как я и полагал, против моего выдвижения Потапов не возражал, но не стал скрывать и свою осторожную позицию, заявив, что в силу разных причин поддержать меня он сможет лишь только косвенно:

— Вы уж простите, Юрий Ильич, но открыто выступить в Вашу поддержку я не смогу. Однако и в Кремле, и везде, где только надо, я буду говорить, что, дескать, это решение Народного Хурала, и изменить его я по закону никак не могу.

Следующий, с кем я считал необходимым обязательно переговорить, был Михаил Семенов, Председатель Народного Хурала — законодательного собрания Бурятии. Именно он в то время представлял республику в Совете Федерации и именно его я и должен был заменить на этом посту.

— Юрий Ильич, откровенно говоря, я не вижу кандидатуры на место сенатора от Бурятии лучше вашей, и буду вас всемерно поддерживать. Единственно, о чем бы я хотел вас попросить, произвести замену не сейчас, летом, а попозже — где-то в середине-конце осени.

Согласно закону, Семенов мог сохранять свое место в Совете Федерации вплоть до конца года, до декабря. Но выдвинувших мою кандидатуру депутатов такая отсрочка не устраивала, и на то имелись достаточно серьезные основания. Во-первых, в новом, уже «профессиональном» Совете Федерации как раз в это время шло интенсивное формирование рабочих органов, и у меня появлялась реальная возможность возглавить один из комитетов или одну из комиссий. Если бы это случилось (а шансы были достаточно высоки), помогать республике я смог бы намного эффективнее. В конце года такая возможность была бы уже упущена. Во-вторых, как говорили сами депутаты, за время пребывания в Совете Федерации Семенов практически ничем себя не проявил, был очень пассивным, за последние полгода выступил только один раз. Его стремление продержаться в столице «до победного конца», как предполагали депутаты, основывалось в основном на желании сохранить за собой присущие сенатору привилегии, иммунитет, приличную зарплату.

Поэтому, услышав о желании Семенова посидеть в сенаторском кресле еще насколько месяцев, депутаты возмутились: Семенова надо срочно менять и придавать присутствию Бурятии в верхней палате российского парламента новый импульс.

Пришлось мне разъяснить им кое-какие юридические тонкости: ситуация такова, что одного вашего желания еще недостаточно. Пока Семенов не освободит свое место, выдвигать кого-то официально вы не имеете права, значит, пока эта проблема не будет решена, двигаться дальше мы не сможем.

Начались тяжелые переговоры с Семеновым, вел их в основном ректор Бурятского Госуниверситета Калмыков. Семенов колебался. Он понимал преимущество своего положения, но в то же время опасался, что, разозлившись, депутаты просто поставят вопрос о доверии и со скандалом освободят от должности Председателя Народного Хурала, что автоматически приведет к отзыву его из Совета Федерации. Не дожидаясь окончательного ответа, уже в середине лета моя инициативная группа принялась параллельно собирать подписи поддерживающих меня депутатов. Это было необходимо для обсуждения моей кандидатуры в Народном Хурале.

Происходило это все в мое отсутствие. Из 65 подписей я получил 34 при необходимых 22. Не обманул и президент Потапов: в число дружно поддержавших меня депутатов вошли практически все его сторонники.

Депутаты торопились. Собрав нужное количество подписей, они решили проголосовать: будет ли Народный Хурал обсуждать этот вопрос сейчас или же отложит до осени. Голосование это мы проиграли: Семенову дали возможность доработать его сенаторский срок.

* * *

Прошло несколько месяцев, и Семенов наконец-то дал согласие освободить свое место в Совете Федерации новому представителю. Хурал наметил рассматривать этот вопрос на своём ноябрьском заседании. Но к тому времени ситуация в Бурятии стала резко меняться. Узнав о моем выдвижении, всполошилась Москва. Из Кремля, из федерального округа пришла команда — противодействовать всеми силами! Что это такое, я почувствовал сразу же, как только где-то дней за десять до голосования прилетел в Улан-Удэ.

Резко поменял свою позицию Потапов.

— Извините, Юрий Ильич, но я не могу поддерживать вас. Путин против, Волошин тоже против…

И начал уговаривать меня снять свою кандидатуру. Ответил я ему довольно резко:

— А какие есть для этого основания? Я не собираюсь заниматься борьбой с Кремлем, какой-то антипутинской деятельностью, я хочу конструктивно работать на благо республики, и у меня есть на это право.

Потапов мне ничего на это не ответил, но позиция его мне стала предельно понятной. На 180 градусов к моему выдвижению в Совет Федерации поменял свое отношение и Семенов:

— Я разговаривал с Потаповым, — сказал он, когда мы встретились, — и тот меня убедил не поддерживать Вас. Думаю, так будет лучше для республики. А то центр будет смотреть на нас косо, перестанет трансферты давать…

Тут уже я не выдержал:

— О каких трансфертах вы говорите? Это в прежние времена надо было ходить по министерствам, унижаться, выбивать всевозможные дотации. Сейчас же все трансферты включены в бюджет, принимаются Госдумой и регулярное их поступление в республику исполняется как закон. Вы же сами все это прекрасно знаете.

В общем, точка зрения Семенова мне тоже стала ясна. Честно сознаюсь: единодушная с Потаповым позиция Семенова мне тогда показалась довольно странной, поскольку я знал, что отношения между ними всегда были весьма прохладными. Уже позднее мне рассказали, что столь резко и быстро свою позицию Семенов поменял после того, как Потапов фактически заключил с ним сделку: Семенов поддерживает Президента Бурятии в вопросе со Скуратовым, а Потапов позднее поможет Семенову остаться на посту Председателя Народного Хурала еще на один срок.

Так что сиюминутные политические интересы для обоих руководителей Бурятии оказались сильнее и важнее нашей многолетней дружбы: и Потапов, и Семенов под окриком Кремля меня просто сдали, предали.

Тем не менее запас прочности у нас был. Это мы поняли после того, как, предостерегая себя от непредвиденных случайностей, провели еще один, повторный сбор подписей. На этот раз меня поддержали 25 депутатов.

Активизировала свою «работу» и администрация Потапова: из его сотрудников был создан штаб, целью которого было не пропустить меня в сенаторы. Как показали последующие события, Потапов был уверен, что ресурсов его аппарата и аппарата Народного Хурала для выполнения этой задачи будет достаточно.

Но и моя команда тоже была не лыком шита. Оглядевшись, мы сразу поняли, что без активных, нестандартных действий нам не выиграть. Первое, что мы постарались сделать — это подключить все наши личные контакты. Бурятия — маленькая республика, где все знают друг друга. Мы встречались и разговаривали по телефону с людьми, которые хорошо знали меня и одновременно кого-то из депутатов Народного Хурала, просили дать мне рекомендацию и поддержать во время голосования.

Кроме этого очень важный акцент я сделал на личные встречи. Думаю, одной из причин, почему мы не победили тогда, при первом, летнем, голосовании, было то, что меня в то время не было в Улан-Удэ и работы никакой с депутатами не проводилось. Теперь же за оставшиеся 7–8 дней до голосования я лично встретился и побеседовал с 45–46 депутатами. Я рассказывал им о своей позиции, о том, как собираюсь работать в Совете Федерации, чем конкретно собираюсь помочь Бурятии. Ни на кого из них я не давил, голосовать за себя не упрашивал, а лишь просил еще раз взвесить, кто из кандидатов будет в Совете Федерации полезнее, и голосовать объективно, честно, а не под давлением со стороны.

Моя тактика оказалась для Потапова и Семенова совершенно неожиданной.

Кроме того, я пошел на хитрость и постарался максимально усыпить бдительность моих противников. Едва ли не ежедневно Потапов «засылал» ко мне своих людей, и в разговорах с ними я оценивал свои шансы на победу очень низко. Как правило, я говорил, что, дескать, понимаю: победить мне будет сложно, скорее всего, невозможно, шанс небольшой, но использовать его я все же хочу, да и после того, как ввязался в борьбу, выходить из нее как-то неудобно.

Еще один момент, неожиданно сыгравший мне на пользу. Даже несмотря на видимую оппозицию Потапова, кое-кто из депутатов полагал, что все это — вроде политической игры, поскольку все знали о наших с Президентом Бурятии прежних дружеских отношениях.

Еще раз подчеркну, позиция Потапова явилась для меня особенно тяжелым ударом во всей сложившейся тогда ситуации. Долгое время я действительно считал его своим другом, помогал ему на выборах, в середине 1990-х выбивал в Москве столь необходимые Бурятии трансферты, постоянно консультировал. Все эти добрые и, как мне казалось, прочные отношения крест накрест перечеркнули властный окрик из Кремля, боязнь потерять высокую поддержку и страх оказаться не у дел после новых президентских выборов. Терять всегда неприятно… А ведь я считал его человеком четкой, независимой позиции. Как сильно я в нем ошибался!..

Тем не менее, некоторые депутаты были уверены, что Потапов мне сочувствует. Косвенно способствовал этому и сам бурятский президент: позволить себе пойти на меня с открытым забралом он не мог, поскольку сразу же был бы в народе освистан и опозорен — о нашей дружбе знали все, и столь явного предательства ему бы просто не простили.

* * *

19 ноября. Заседание Народного Хурала началось. Моим соперником в борьбе за пост сенатора оказался 41-летний Сергей Мезенин — Председатель комитета Народного Хурала по социальным вопросам, бывший учитель, относительно еще молодой человек. Объявили повестку дня и… сразу перерыв: депутаты разошлись по свои комитетам. Сделано это было для того, чтобы, согласно порядку обсуждения выдвинутых кандидатур, с нами могли познакомиться члены всех парламентских комитетов.

Мне пришлось выступить на каждом из 7 или 8 комитетов Народного Хурала, рассказать о том, как собираюсь работать в Совете Федерации, ответить на вопросы, поучаствовать в развернувшихся дискуссиях.

Семенов представил своего кандидата Мезенина, а представлявший группу выдвинувших меня депутатов Калмыков рассказал обо мне. Мы выступили, ответили на вопросы.

Обсуждение наших кандидатур на комиссиях и все последовавшие согласно регламенту процедуры заняли достаточно много времени, поэтому депутаты не стал возражать, когда депутат Коренев предложил: «Мы провели тщательное обсуждение обеих кандидатов на комиссиях, еще раз послушали их уже здесь. Все мы хорошо знаем и Скуратова, и Мезенина — что тут еще дальше обсуждать. Пусть лучше каждый определится в голосовании».

Против этого предложения выступили только три человека, и большинством голосов обсуждение кандидатур было закончено.

Да простит меня читатель, что я рассказываю все эти, наверно, скучные детали так подробно — для сюжета моего рассказа это очень важно.

Объявили новый перерыв, уже для проведения тайного голосования. Результаты превзошли все мои ожидания и сильно озадачили Потапова и Семенова: 39 голосами при необходимых 33 я был избран представителем Республики Бурятия в Совете Федерации; Мезенин набрал всего лишь 12 голосов. Как говорится, победа с подавляющим преимуществом!

Меня поздравили, Народный Хурал стоя аплодировал…

* * *

Но уже на следующий день, придя на заседание Хурала, я сразу же почувствовал, что за ночь что-то вновь произошло нехорошее: я шел по коридору и замечал, что еще вчера, казалось, искренне поздравлявшие меня люди избегали общения, а на вопрос, что произошло, смущенно отводили глаза. Все объяснилось, когда я наконец увидел одного из своих помощников. Он мне рассказал, уже с утра на Бурятию обрушилась лавина разгневанных телефонных звонков. Звонили из Кремля, из Белого дома. Звонили Касьянов, Волошин, Сурков, звонили из федерального округа, из различных министерств.

И все требовали одного — результаты голосования должны быть отменены.

Висевшее в воздухе напряжение ощущалось нами буквально физически. А вскоре наступила и разрядка: прервав ход заседания, вдруг встал Потапов. Его сумбурное выступление сводилось к тому, что решение по Скуратову депутатам необходимо срочно пересмотреть, поскольку из Москвы не прекращаются звонки, и если этому давлению не подчиниться, республика может оказаться в изоляции.

— Я всю ночь воевал с представителями Сибирского федерального округа, федерального центра, — сбивчиво говорил он, — все они спрашивали: «Вы что, решили сделать обструкцию президенту Путину? Вы против него? Хотите изолировать республику? Мы это сделаем. Для нас особого труда не составит!»

Тут же поддакнул Семенов, заявив, что Бурятия должна вести себя тихо и скромно, и ни в коем случае не идти наперекор Москве…

Было предложено рассмотреть этот вопрос прямо сейчас, пока сессия Народного Хурала еще не закончилась, причем открытым голосованием. Атмосфера накалилась до предела.

Тогда я попросил дать мне слово.

Честно говоря, внутренне я был готов к повороту ситуации в таком направлении, — я понимал, что Кремль просто так вернуться мне в большую политику не позволит. Но чтобы мои противники начали действовали столь быстро и нагло, я, положа руку на сердце, никак не ожидал.

— С политической точки зрения, — сказал я тогда, — решение о прекращении моих полномочий как члена Совета Федерации на следующий же день после избрания выглядит по меньшей мере странно и несерьезно. Задайте себе вопрос, насколько честным окажется для вас обоснование этого решения?.. Если же говорить о юридической стороне этого дела, то решить его можно только путем тайного голосования.

Напряжение было колоссальным. На фоне Потапова и Семенова исключительно порядочно повел себя мой бывший противник Сергей Мезенин. Когда ему предложили подписаться под бумагой за мой отзыв, Мезенин категорически отказался, отметив, что проиграл он мне в честной борьбе. Часть возмущенных депутатов голосовать просто отказалась. Голосование было тайное и электронное. Когда подсчитали голоса, выяснилось: до необходимых для принятия решения 33 голосов мои противники не добирают целых 11. Сторонники Кремля вновь потерпели сокрушительное и очень неприятное для себя поражение.

На этом сессия Народного Хурала свою работу закончила.

* * *

Я чувствовал, что так просто со своим поражением Кремль вряд ли смирится и что в самое ближайшее время следует ждать очередной атаки. Также я отчетливо понимал, что уезжать из Улан-Удэ мне сейчас ни в коем случае нельзя — можно упустить инициативу и потерять все набранные с таким трудом очки. Я знал, что именно сейчас начнется массированная обработка всех и вся… Но как раз в эти дни у моей дочери должна была состояться свадьба, и я, конечно же, должен был на ней присутствовать, я не мог не поехать.

Свадебные хлопоты затягивают. Приятно видеть дорогого тебе человека счастливым, радостным. Но мысли мои были совсем не веселыми. Уже буквально на следующий день после отъезда в Москву мои помощники, оставшиеся в Бурятии, стали докладывать, что в Улан-Удэ началась просто беспрецедентная обработка депутатов. В республику приехал заместитель руководителя Главного территориального управления Администрации Президента России Решетников, советник отдела того же управления Шемякин и другие. В гостиницу, где они остановились, срочно протянули спецсвязь, и они начали «работать». Работа их состояла в непрерывных беседах с членами Хурала. Что это были за «беседы», мне позднее рассказали сами депутаты.

В составе Народного Хурала Бурятии есть восемь депутатов — глав муниципальных образований, то есть районов. Каждому из них бурятские и московские начальники сказали примерно следующее: проголосуете за Скуратова — не видать вам из республиканского бюджета никаких трансфертов. А все районы — дотационные… Депутатам — директорам предприятий пригрозили отказом в кредитах и тем, что «замотают» всевозможными ревизиями и проверками.

Среди тех, кто поддержал меня, были ректоры трех бурятских университетов — Государственного, сельскохозяйственого и технологического. Каждому из них делал по телефону «внушение» первый заместитель Министра среднего и высшего образования России Киселев.

Голосовал за меня и начальник Улан-Удэнского отделения Восточно-Сибирской железной дороги. Представитель администрации Путина без обиняков сказал ему, что если тот не поменяет свою позицию, то может начать прощаться со своим местом…

Возражения не принимались никакие. Депутатам говорили, что если они хотят, чтобы их республика получала дотации (а Бурятия на 60 % дотируется из федерального центра), чтобы республиканское руководство и дальше встречало понимание в федеральных органах, а соответствующие федеральные программы охватывали и Бурятию, они должны проголосовать «правильно».

Я ходил среди веселящихся гостей моей дочери, улыбался, с кем-то о чем-то говорил, но постоянно ловил себя на мысли, что даже здесь, среди счастливых лиц и праздничного шума, безуспешно пытаюсь понять, чем же все-таки обусловлена столь жесткая, до неприличности грубая и агрессивная позиция Кремля? Неужели это страх? Боязнь, что, став сенатором, я обрету в Совете Федерации не только иммунитет, но и возможность открыто критиковать. Что, получив федеральную трибуну, я могу встать в жесткую оппозицию к действующему президенту?

Но это же абсурд. Да, убеждения я свои не менял, но «воевать» с нынешним президентом я совсем не собирался, хотя бы потому, что мне это было совершенно не нужно. Я ставил перед собой другие задачи, соглашаясь войти в Совет Федерации. Всему свое время. То время, когда я был Генеральным прокурором и борцом за свое честное имя, уже минуло. Ту жизнь я уже прожил и теперь хотел начать для себя совершенно новый этап — этап созидательной работы во благо моей «малой» родины — Республики Бурятии.

А может быть это была боязнь, как говорят восточные люди, потерять лицо: ведь открывая мне вновь путь в большую политику, Кремль косвенно признавался в том, о чем боялся даже думать — Скуратов невиновен. А это значит — правда все то, о чем он столько говорил, доказывал…

Не исключал я и личную месть, то неприятие, которое осталось по отношению ко мне у Путина и Волошина еще с тех, ельцинских времен.

Но можно ли решать государственные вопросы, исходя из личных симпатий и антипатий? Это уже психология уровня лавочника, но никак не политика и государственного деятеля.

Так я размышлял, но к какому-то одному выводу придти не смог.

Свадебная суматоха и торжества наконец-то прошли. Можно было лететь в Улан-Удэ.

События в Улан-Удэ к тому времени развивались стремительно. Я уже знал от моих помощников, что прокурор Бурятии Павел Макеевский написал по поводу моего избрания в Совет Федерации протест. Голосование по нему в Народном Хурале было намечено на 28 ноября. Поэтому я запланировал вылететь ночным рейсом 26 ноября с тем, чтобы 27-го утром, имея целые сутки в запасе, предпринять перед голосованием какие-то действия: переговорить с депутатами, возможно, с представителями центра…

Наскоро покидав в дорожную сумку необходимые вещи, я поехал в аэропорт. Путь до Улан-Удэ даже по воздуху не близкий, и чтобы как-то скрасить однообразие полета, я решил немного поработать. К тому времени копию прокурорского протеста мне уже успели переслать по факсу.

Пробежав взглядом текст, я вновь, уже в который раз задумался о хрупкости человеческих отношений. О дружбе. О том, что трусость и предательство, как правило, шагают рядом. О том, как часто ради шкурных интересов продают истину.

Подумал о Потапове и с грустью понял, что никогда уже не смогу относиться к нему так, как раньше. Подумал о Семенове… И вот теперь — Макеевский…

В свое время именно я назначил Павла Макеевского на должность прокурора Бурятии. Но пикантность ситуации состояла в том, что Народный Хурал категорически не хотел видеть его на этом месте. Конечно, я мог тогда его кандидатуру снять и предложить другую, но я настоял на своем и, несмотря на возражения Хурала, все же назначил Макеевского исполняющим обязанности прокурора республики. Настроил я тогда в Бурятии против себя многих. Но я знал, что делаю: ровно через год, увидев Макеевского в деле, депутаты Народного Хурала без проблем утвердили его в должности. Сколько же меня предавали за последние годы? И вот еще один… И все равно в плохое верить не хотелось.

Уже потом мне рассказали, что протест Макеевский написал далеко не по своей инициативе: на него сильно и долго давили.

В конце концов ему позвонил из Москвы его куратор — заместитель генерального прокурора по Сибирскому федеральному округу Симученков. Тому в свою очередь — Устинов. А Устинову — Волошин. Вновь, как и прежде, круг замкнулся на Кремле.

Буквы складывались в слова, слова — в фразы протеста. В этом документе были две позиции, с точки зрения прокурора Бурятии противоречащие закону. Во-первых, на взгляд Макеевского, Председатель Народного Хурала Семенов совершил ошибку, выдвинув для рассмотрения только одну кандидатуру, поскольку в законе написано: «Председатель выдвигает кандидатуры…» Во-вторых, якобы, Хурал не провел нужного обсуждения кандидатур.

Оба аргумента даже при ближайшем рассмотрении, не выдерживая критики, превращались в пыль. К тому времени у меня на руках уже было официальное заключение, выданное по моей просьбе Правовым управлением Государственной думы. В нем четко объяснялось, что формула «кандидатуры» совсем не означает обязанность председателя выдвинуть на рассмотрение депутатов сразу несколько кандидатур, а всего лишь его право сделать это. Во-вторых, множественное число этого слова указывало на «возможности председателя сточки зрения времени». Проще говоря, в случае, если первая кандидатура, выдвинутая тем же Семеновым, не получала одобрения, он имел право выдвинуть вместо нее вторую, третью и так далее, пока вопрос не будет наконец решен.

Странным этот аргумент выглядел и с точки зрения здравого смысла и логики. Ну скажите, если председатель убежден, что выдвигаемая им кандидатура — лучшая, зачем ему одновременно выдвигать еще одну, две, три? Зачем создавать дополнительную головную боль уже выдвинутому им самим Мезенину, если он считает его самым достойным? И со стороны если посмотреть, тоже не все ладно получается: выдвижение двух и более кандидатур одновременно мы, соперники Семенова, могли использовать в своих целях как демонстрацию его неуверенности в собственных кандидатах. В общем, какая-то несуразица получается… Да и смысл прокурорской претензии, как предполагалось, состоял именно в том, что на выборах, якобы, отсутствовала альтернатива. Но как раз она-то соблюдена была полностью — Мезенин и я.

Самое же главное, уже существовала вполне определенная практика. Ни в одном регионе России, ни в одной её республике — нигде! — председатель законодательного органа еще ни разу не выдвигал для рассмотрения в Совет Федерации более одной кандидатуры. В качестве альтернативы (как это было в нашем случае) своих кандидатов могли выставить (а могли и не выставить вообще) группы депутатов. Но чтобы председатель?! И заметьте, не было также ни одного случая, чтобы прокурор опротестовал это решение, а в дальнейшем ни одно из этих решений не было отклонено в Совете Федерации уже при последующем утверждении избранных кандидатур.

Иными словами, первый пункт протеста был полностью надуманным. Не случайно уже упоминавшийся мною Симученко, отписываясь позднее перед Председателем Комитета по законодательству Госдумы Крашениниковым, вообще убрал, как будто его и не было, этот аргумент из своего отчета, оставив только аргумент номер два — «кандидатуры при выдвижении не обсуждались».

Но даже при поверхностном рассмотрении и этот тезис сразу же захромал, как говорится, на обе ноги.

Начнем с того, что обсуждение кандидатур проводилось в комитетах Народного Хурала. Если читатель не забыл, комитетов этих было семь или восемь, и в каждом и я, и Мезенин не только рассказали о своем видении работы в Совете Федерации, но и ответили на массу вопросов. А работа комитетов по закону является частью сессионной деятельности Хурала. Формой обсуждения было представление наших кандидатур собравшимся: моей — депутатом Колмогоровым, Мезенина — председателем Семеновым. Еще одной формой обсуждения стало и наше с Мезениным выступление. Кроме того, обсуждением бесспорно являются наши ответы на те многочисленные вопросы, которые нам задавали тогда депутаты. И наконец, формой обсуждения являются те реплики депутатов, которые они произносили, поддерживая или отклоняя наши кандидатуры или выступления.

Еще один немаловажный штрих: депутаты сами решили прекратить прения, посчитав, что уже достаточно обсудили обе кандидатуры. Так имело все же место обсуждение Народным Хуралом Бурятии наших кандидатур или не имело? Любой здравомыслящий человек, как мне кажется, ответит на этот вопрос вполне однозначно.

Теперь обратимся уже непосредственно к самому прокурорскому протесту. Не все в порядке оказалось и с ним.

В законе о прокуратуре записано, что «прокурор осуществляет надзор за соблюдением государственными органами Конституции РФ, законов Российской Федерации и законов субъектов федерации». И ни в одном документе о прокурорском надзоре ему не предоставлено право осуществлять надзор за соблюдением так называемых внутриорганизационных актов, то есть регламента. Этим всегда и везде занимался не прокурор, а комиссия по регламенту. Ведь, согласитесь, Устинов не ходит по Госдуме и не выискивает, нарушается там регламент или нет — это не его компетенция.

То же самое и в нашем случае: даже если мы примем во внимание все те несуразности, которые составили непосредственную суть протеста Макеевского, все равно выходит, что прокурор Бурятии издал абсолютно незаконный протест. Протест, который, с какой стороны ни глянь, просто не входил в его компетенцию.

Грубое нарушение закона я нашел и в тексте самого протеста: прокурор Бурятии просил Семенова и Народный Хурал (уж не сам ли Семенов подсказал эту идею?) не направлять документы о моем избрании в Москву, в Совет Федерации, хотя на самом деле они обязаны были это сделать не позже, чем на пятый день после моего избрания.

* * *

…На передней панели салона самолета запульсировала надпись, призывающая пассажиров застегнуть ремни безопасности, — ожидалась посадка.

Вдруг прозвучало объявление, что из-за метеоусловий над аэропортом Улан-Удэ наш самолет должен будет совершить вынужденную посадку в Иркутске.

Приземлились мы с Сергеем Бабуриным (который специально полетел со мной, чтобы поддержать, за что я ему благодарен) в Иркутске. Срочно связываюсь по мобильному телефону с моими помощниками, которые должны были встречать меня в Улан-Удэ.

— Как погода?

— Все нормально, только что приземлился самолет, никакой пурги нет.

Прошу уточнить, что же все таки случилось? Официальная причина в отказе принять наш самолет, как объяснили моим помощникам, — снег на посадочной полосе аэродрома, а уборочная машина как-то некстати сломалась прямо перед посадкой. Ну, а то, что зимы в Бурятии в основном малоснежные, так, опять же, прямо перед вашей посадкой откуда-то снегу навалило…

Тем временем объявили, что вылет нашего самолета запланирован на вечер, где-то часов на 18–19. Это означало, что со всеми планами о столь необходимых переговорах с депутатским корпусом Народного Хурала придется распрощаться. Более того, кто мог дать гарантию, что те, кто был заинтересован, чтобы я не прилетел в Улан-Удэ вовремя, позволят нашему самолету подняться в воздух даже в это уже объявленное позднее время?

Я срочно позвонил своим иркутским знакомым. Те сразу же предложили мне воспользоваться их легковой машиной. Но это самолетом через Байкал напрямую всего полчаса лету. На машине же вокруг озера по скользкой и далеко не европейского качества дороге ехать пришлось, помнится, долгие семь или восемь часов. Приехал я в Улан-Удэ поздно вечером, работу с депутатами вести уже было поздно.

Как ни грустно было констатировать, но этот первый раунд мои противники грубо, бесцеремонно, по-хамски, но выиграли.

Настоящий же цирк (другого слова просто подобрать не могу) начался утром следующего дня, 28 ноября 2001 года.

Сначала Потапов, а затем Семенов, рассчитывая на понимание депутатов, упомянули про давление, оказываемое на них из центра. Мне только этого и надо было. Помимо разъяснения в своем выступлении полнейшей несостоятельности протеста прокурора Макеевского, я поинтересовался у депутатов: а на каком основании федеральный центр грубейшим образом нарушает Конституцию России и Конституцию Бурятии? Причем по многим позициям. Ведь выбор представителя в Совет Федерации — это исключительная прерогатива Народного Хурала — парламента Республики Бурятия. В принятии этого решения центр вообще не обладает никакими полномочиями. Звонки председателя правительства, других высокопоставленных московских чиновников — ничто иное как, по сути, грубейшее вторжение в прерогативу субъекта. А их завуалированные и не очень угрозы — банальный шантаж и разбой на самом высоком государственном уровне.

Не забыл я напомнить депутатом и о таком дорогом для них понятии, как принцип разделения властей. Здесь он также был грубо попран: в сферу полномочий законодательной власти — Народного Хурала бесцеремонно вмешался Президент Бурятии, олицетворяющий исполнительную власть. На каком основании он сделал это?

Стали выступать депутаты. Поставлены они, конечно, были в тяжелое положение. Да, говорили многие из них, мы уважаем Юрия Ильича, понимаем, что он мог бы стать достойным нашим представителем в Совете Федерации. Но на нас давят, нам угрожают, наша республика может оказаться без поддержки из центра. Мы не хотим конфронтации, поэтому, Юрий Ильич, снимите свою кандидатуру сами.

Были и смешные моменты, когда депутат от коммунистов стал вдруг выдавать свою трусость едва ли не за героизм.

— Зюганов наказал мне голосовать за Скуратова, но я решил, буду голосовать против.

В диссонанс ему выступил другой представитель КПРФ, депутат Госдумы Сергей Будажапов. Обратившись к Потапову, он спросил у него:

— Леонид Васильевич, вот вы говорите, что федеральный центр не хочет Скуратова, что его избрание нанесет ущерб республике. А вспомните, как в свое время точно так же команда Ельцина не хотела видеть вас на посту Президента Бурятии, боролась против вас. Почему тогда вы не думали, что ваше избрание не нанесет ущерб республике, что с вами никто не будет работать? И вы и мы тогда проявили независимость, справедливо решив, что никуда центр не денется! И поступили правильно: прошло время — и Москва начала работать с вами, привыкла к вам. По иному и быть не могло: смешно полагать, что из-за одного человека центр будет блокировать целую республику — так и на геополитический конфликт можно нарваться. Почему же тогда, когда это касалось вас, вы об этом мнимом патриотизме не думали, а сейчас его нам всем навязываете?

Среди достаточно корректных, в принципе, выступлений, мне запомнилось одно, резко выделявшееся какой-то оголтелостью, неприкрытой ненавистью по отношению ко мне, хамством и злобой. Это было как-то странно и удивительно: ведь с выступающим, то есть с директором Селенгинского целлюлозно-бумажного комбината Гейдебрехтом, я раньше практически не сталкивался. Объективного объяснения столь неадекватного ко мне отношение я найти так и не смог. Оставалось предполагать, что вызвано оно было боязнью того, что занимаясь в Совете Федерации делами Бурятии, я сумел бы раскопать, используя прокурорские навыки, криминальные делишки Гейдебрехта. А о них слухи по Бурятии ходили уже не первый год. На своем комбинате он стал платить зарплату вместо денег какими бумажками, которые можно было отоварить вещами и продуктами только через сеть внутренних магазинов. Завод постоянно нарушал экологические нормы, была информация, что его сын, будучи директором одной из коммерческих структур на Дальнем Востоке, за бесценок получал от отца высококачественный картон для упаковки рыбы…

* * *

Натиск Кремля (а то, что инициатива травли исходила именно оттуда, уже не вызывало никакого сомнения) был настолько сильным и бесцеремонным, что в какой-то момент даже я, умудренный немалым политическим опытом, хорошо знакомый с особенностями «дворцовых» интриг, стал опасаться: а все ли в порядке в сановных головах московских начальников? Только в бреду можно представить, что кто-то будет заставлять вас принять все эти дикие аргументы всерьез. А ведь это было! В конце концов, противостояние зашло настолько далеко, что уже действительно нельзя было исключить со стороны центра каких то реальных, направленных против республики шагов. И это было страшно!

* * *

Тем временем дело шло к голосованию. О том, что объективным оно будет вряд ли, стало ясно уже в самом начале сессии, когда было объявлено, что машина для электронного голосования сломалась. Все это напоминало пресловутый рояль в кустах, только наоборот: все помнили уроки предыдущего голосования, поэтому машину постарались сразу же отключить.

С предложением провести голосование тайным выступил депутат Андрей Бутюгов. Но Семенов это предложение пропустил мимо ушей и поставил на голосование предложение выступившего за ним Гейдебрехта — голосовать открыто, поименно.

Пусть простит меня читатель, но я хочу напомнить уже известную ему юридическую тонкость: отзывая меня из состава Совета Федерации (а это была, по сути, процедура отзыва), сделать это было возможно, согласно закону, только при помощи тайного голосования — такого же, каким меня и избирали на этот пост. Однако Семенов сумел обойти и эту сложность, назвав процедуру отзыва «процедурой отмены первоначального решения на основе прокурорского протеста».

Своеобразно проходило и голосование — такого я в своей жизни еще никогда не видел. В центре, возвышаясь над залом, сидел Потапов, чуть ниже его — Семенов. Те, кто голосовал за удовлетворение протеста, подходили к Потапову с правой стороны, кто воздержался — шли уже к Семенову, а те, кто выступал против прокурорского протеста — должны были идти к Потапову, но уже с левой стороны.

Рассказывают, приблизительно по такому же принципу проходило голосование по Конституции Ирана, с той разницей, что там за голосовавшими депутатами внимательно наблюдал вооруженный офицер госбезопасности.

49 депутатов из 56 проголосовали за мой отзыв… Тем не менее нашлись люди, которые пошли наперекор давлению Кремля и Президента Бурятии. Назову их поименно: С. Калмыков, А. Попов, А. Кардаш, В. Красников, Ц. Доржиев; один — В. Сактоев — воздержался, еще один — А. Бутюгов — в голосовании участвовать отказался.

Завершающая этот театр абсурда речь Потапова была его, этого театра, полностью достойна. Поблагодарив депутатов за «правильный» выбор, Президент Бурятии вдруг заявил, что, дескать, решение переголосовать — его собственное, продиктованное наплывшими на него вдруг внутренними чувствами, и что не было из центра ни звонков, ни давления…

С чувством внутренней опустошенности я вышел из здания Народного Хурала и сразу же поехал на частный телеканал «Аригус», еще за день до этого пригласивший меня выступить из его студии в прямом эфире. С этим каналом, популярным в бурятской столице, меня связывали старые и добрые отношения: я не раз выступал у них раньше, неизменно пользуясь большим успехом.

На телестудии меня сразу же повели к директору, который, смущаясь, сказал, что выступление мое он с большим сожалением, но вынужден отменить. «Только что, — сказал он, — мне позвонили оттуда, — он показал пальцем наверх, — и предупредили, что если я дам вам в эфире слово, мой канал лишат лицензии на вещание».

Такая вот свобода слова…

А ведь за те десять дней, что я был членом Совета Федерации, ничего не случилось. Вначале за меня проголосовали, хотя была альтернативная кандидатура, а теперь принимается диаметрально противоположное решение. Единственное объяснение всему этому — давление со стороны федерального центра.

Почему они это сделали, чего боятся? Почему на «переголосование» были брошены немалые людские силы и огромные финансовые ресурсы? Затраченная на все это энергия явно была достойна иного применения.

Боязнь, что я использую трибуну Совета Федерации для каких-то новых разоблачений? Или нежелание иметь в Совете Федерации грамотных людей, чтобы окончательно превратить его в послушный и бездумный орган? Не знаю. Во всяком случае понятно одно: отмашку на всю эту работу, судя по всему, дал лично президент Путин.

Оставить несправедливое решение без ответа было нельзя. Там же, в Бурятии, впервые в юридической практике России мы решили внести жалобу непосредственно на сам прокурорский протест.

Теперь нам предстояло увидеть, как держат круговую оборону отечественные суды. По прошествии времени могу вам честно сказать — это ощущение не для слабонервных.

Советский районный суд Улан-Удэ нам ответил, что протестом прокурора Бурятии мои права ущемлены не были. Позвольте, но разве мои права быть избранным в Совет Федерации не были ущемлены? Разве не благодаря протесту первоначальное решение Народного Хурала было отменено? И разве не протест Бурятского прокурора косвенно стал причиной прекращения моих сенаторских полномочий?

Короче, без разбирательства, по надуманным основаниям мне в обжаловании было отказано. Этим решением, как сказал в суде мой представитель, был «создан опасный прецедент: суд отказался рассматривать жалобу гражданина на прокуратуру, тогда как именно судебные органы должны были решить, нарушаются права гражданина или нет».

Отклонил нашу очень аргументированную жалобу и Верховный Суд Бурятии. Ни на один наш вопрос суд по существу не ответил — проштамповал отписку. Почему? Не потому ли, что сразу после подачи жалобы Председателя Верховного Суда Бурятии приглашал к себе «на беседу» представитель путинской администрации?

Поняв, что в Бурятии правду нам найти не удастся, мы решили обжаловать решение Народного Хурала в Москве, поскольку по закону я имел право сделать это как по месту нахождения ответчика, так и по месту своего жительства. Черемушкинский межрайонный муниципальный суд в рассмотрении нашей жалобы отказал практически сразу же. Я получил ответ, что, «поскольку обжалуется нормативный акт органа власти субъекта федерации, рассматривать его должен городской суд». Абсолютно незаконное решение. Ведь в данном случае речь шла не о нормативном акте, а об индивидуальном. Акт этот касается только меня, и решение о «процедуре отмены первоначального решения» также касалось только меня одного и распространялось только на меня.

Мы послушно подали заявление в московский городской суд. В городском суде нам отказали уже на полном основании, указав, что здесь рассматриваются только акты нормативные.

…Три китайские фигурки — бородатые старички, закрывающие руками глаза, уши и рот: ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Именно они, а не стройная дама с мечом в одной руке и аптекарскими весами в другой стали для меня символом нашего российского правосудия.

Теперь мы подали жалобу в Верховный Суд РФ. Подали для того, чтобы нам разъяснили, куда же нам подавать все-таки жалобу — в районный суд или городской, в Москве или Бурятии? Получили абсурдное решение, что можно обжаловать только в суд, находящийся в Бурятии. Хотя, согласно гражданско-процессуальному кодексу, заявитель имеет право выбрать судебную инстанцию либо по месту жительства истца, либо по месту нахождения ответчика.

Написали жалобу на имя Председателя Верховного Суда РФ Лебедева. Дождемся ли ответа?..

Мне не дали даже возможности реализовать свое право на судебную защиту. Кремль фактически лишил меня правосудия. Ведь суд (ни один из четырех, куда мы подавали свои жалобы!) даже не вникал в мои аргументы, не позволил довести дело до рассмотрения по существу. Скажу откровенно, я даже не представлял, насколько низко пала наша судебная система, насколько оказалось в ней все куплено — столь быстро и подобострастно выполняются там приказы сверху.

Человек я достаточно мирный, неконфликтный, воспитанный, как юрист — законопослушный. Всегда был человеком системы.

Но именно система, наверное, сама того не желая, сотворила из меня борца, закалила, научила держать удар.

* * *

Я не считаю, что проиграл этот раунд. Скорее, я его выиграл. Выиграл потому, что не пошел поперек своих принципов, потому, что показал своим землякам-бурятам, во что их ставит федеральная власть, как «видится» из-за шпилей Кремля их независимость и суверенитет. Наплевав на законы юридические и человеческие, чиновники из Москвы унизили депутатов, унизили республику… Народу Бурятии без церемонии указали «свое место»: дескать, выполняйте, что вам говорят, и будут вам трансферты. Получите подачку — и будьте счастливы и довольны.

* * *

На мое место в Совет Федерации Народный Хурал по-быстрому избрал Владимира Бавлова — приятного в общении человека, заместителя руководителя Комитета природных ресурсов российского Министерства природных ресурсов по Бурятии. Позднее он пришел ко мне и извинился за все то, что произошло помимо его воли и желания.

Избрание его обернулось постыдным фарсом. Загнав своим абсурдным решением по моему вопросу самого себя в капкан, Семенов был вынужден выдвинуть перед депутатами сразу две кандидатуры: Владимира Бавлова и председателя совета директоров ОАО «Гусиноозерская ГРЭС» Ю. Никитина. Не прошло и получаса, как Никитин подал самоотвод и снял свою кандидатуру. После формального обсуждения оставшейся кандидатуры прошло открытое поименное голосование, по итогом которого В. Бавлов был избран представителем Народного Хурала в Совете Федерации.

Казалось, после этого прокурор Макеевский должен был вмешаться, приостановить действия, которые он ранее сам же опротестовывал, внести новый протест, поскольку выборы прошли формально и практически были безальтернативными. Стоит ли говорить, что на этот раз ничего подобного он сделать даже и не подумал.

Сегодня наша законность — это прислужница Кремля. Вспомним, сколько времени затратила прокуратура на расследование деятельности Бислана Гантамирова на посту мэра Грозного. Мы доказали его вину, закончили дело, суд вынес приговор: семь лет тюрьмы. А спустя короткое время этот человек Указом Президента РФ был помилован и сразу же занял в Чечне высокую руководящую должность. Это противоречит и закону об основах государственной службы, и здравому смыслу.

С другой стороны, Кремль силовыми методами не допустил меня не Бог весть к какой должности в Совете Федерации…

* * *

И наконец, два штришка к истории.

Первый, официальный. Комиссия Государственной думы по изучению практики применения избирательного законодательства Российской Федерации при подготовке и проведении выборов и референдумов в России рассмотрела документы — стенограмму, видеозаписи, публикации в газетах, связанные с выборами представителя от Народного Хурала Бурятии в Совет Федерации, и пришла к следующему итогу: «Расцениваем вмешательство Администрации Президента РФ, Правительства РФ, руководителей Сибирского федерального округа в процессе избрания представителя Народного Хурала Республики Бурятия в Совет Федерации как политическую расправу над бывшим Генеральным прокурором РФ — Скуратовым (О. И.»

И второй, трагикомический. Как мне по секрету рассказали, сразу же после того, как прокурорский протест в Народном Хурале был рассмотрен, его автор господин Макеевский вернулся домой и, то ли от переживаний, то ли еще от чего, но… заболел диареей… Господь, наверное, все видит.

Псевдо-юридическая казуистика торжествует

Еще в декабре 2003 года я восстановился в партии — в КПРФ. Это было мое сознательное решение. Всей своей предыдущей жизнью я был связан с коммунистической партией. После развала СССР я приостановил в ней свое членство, поскольку работал в структурах — в ФСБ, Генпрокуратуре, которые исключали какую-либо партийность. После того как моя прокурорская карьера закончилась, я стал присматриваться к партиям, закрепившимся на политической арене России. Долго выбирать мне не пришлось. К тому времени я уже видел, что коммунисты сумели серьезно реформироваться: они отказались от многих одиозных вещей, а КПРФ превратилась в современную партию левого толка. У коммунистов была четкая политическая платформа, с которой я в основном был согласен. Кроме этого, КПРФ традиционно поддерживала мою борьбу с Кремлем. К слову, решение моё восстановиться в компартии трудно назвать конъюнктурным: сегодня в нашей стране это означает лишь то, что ты становишься объектом нападок и во многом необоснованной критики.

Подошло время выборов в Государственную Думу, и руководство КПРФ решило, что я должен баллотироваться по одномандатному округу в родной мне Бурятии; партия включила меня также в свой федеральный список.

Я задумался. У меня были серьезные сомнения, баллотироваться в Госдуму или нет.

С одной стороны, я еще помнил то сопротивление, которым встретил Кремль мое решение быть выдвинутым от Бурятии в Совет Федерации. Я чувствовал, что аналогичные трудности могут возникнуть и здесь. Но с другой стороны, я все же понимал, что сломать народ республики неизмеримо сложнее, чем надавить на 65 депутатов Народного Хурала, решавших мое избрание в Совет Федерации. Тем более, что мои позиции в Бурятии по-прежнему оставались очень прочными: все предварительные опросы населения показывали, что шансы быть избранным у меня достаточно велики.

Я чувствовал, что могу немало сделать для республики. Скажем, юристов моего уровня там нет до сих пор. За годы работы в прокуратуре я накопил огромный законотворческий опыт и полагал, что смогу еще принести пользу и республике, и стране в целом. Поэтому я согласился на мое включение в федеральный список от уральского отделения КПРФ. Но одновременно я честно сказал руководству партии, что баллотироваться по одномандатному округу мне нежелательно, поскольку это решение вызовет негативную реакцию как в Кремле, так и у местных властей.

Руководство партии, тем не менее, с моими доводами не согласилось.

Прошло время, и жизнь, к сожалению, доказала мою правоту…

* * *

Чтобы быть зарегистрированным по федеральному списку, я собрал необходимые документы и сдал их в Центризбирком. Их проверили, приняли, и я сразу же отправился в Бурятию.

Анализ предвыборной ситуации показал, что против меня будут предприниматься какие-то шаги, чтобы не допустить до выборов: скорее всего, меня постараются снять с дистанции еще в ходе избирательной компании, подловив на каких-то несущественных нарушениях. Поэтому, формируя свой предвыборный штаб, я включил в его состав большое количество опытных юристов.

* * *

Напомню: по тем документам, что я сдал в ЦИК, я был сразу же зарегистрирован и получил удостоверение кандидата в депутаты от КПРФ по федеральному списку. Аналогичные бумаги я сдал и в Бурятскую окружную избирательную комиссию. Поэтому огромной неожиданностью для меня стало известие, что комиссия мои документы (уже проверенные и принятые ЦИК) отклонила и в регистрации отказала.

Отказ мотивировался тремя пунктами.

1. В поданном заявлении я указал в качестве своей последней основной должности в Московском государственном социальном университете, где я работаю, должность и.о. заведующего кафедрой конституционного, административного и международного права. Окружная комиссия полагала, что назначение на должность и.о. завкафедры должно было сопровождаться одновременным освобождением меня от должности профессора той же кафедры. Иными словами, комиссия посчитала, что вместо одной основной должности я занимал в университете сразу две.

Указав свое членство в КПРФ, я, с точки зрения комиссии, не представил в окружную избирательную комиссию документ, подтверждающий мою принадлежность к КПРФ. Вместо бумаги, заверенной «постоянно действующим руководящим органом партии», мною была представлена копия сданной в ЦИК справки о моей принадлежности к компартии, заверенная уполномоченным представителем КПРФ.

Копия моего диплома о высшем образовании была заверена печатью некоммерческой организации — Фондом содействия развития правовых технологий XXI века.

* * *

Примерно в то же время, когда я приехал в Бурятию сдавать документы, в Улан-Удэ прибыла некая Мария Наумова, чиновник администрации Путина. Совершив блиц-визиты к Президенту Бурятии Потапову, председателю Великого Хурала Лубсанову и главному федеральному инспектору Данилову, она доложила им позицию своего руководства.

Одним из главных исполнителей воли Кремля стал Президент Бурятии Леонид Потапов.

Непорядочность его меня поразила. Задолго до всех этих событий мы с ним встретились в одном из московских ресторанов. Мы пожали друг другу руки, обнялись и решили впредь не вспоминать старые распри. До выборов тогда еще было далеко, и вопрос о моем кандидатстве мы даже не затрагивали.

Честно говоря, понять его я не могу даже сейчас. В те дни, когда меня выдвигали в Совет Федерации, решался вопрос о его очередном переизбрании, и в чисто политическом плане понять и простить его поведение было еще можно. Но теперь-то он уже больше гона был «во власти», впереди — четыре года президентства, — чего бояться? Никто сместить его уже не мог! Он мог спокойно сказать, дескать, понимаю вашу озабоченность, однако, простите, вмешиваться в избирательный процесс я не имею права.

Не сказал…Вместо этого Потапов вновь «взял под козырек» и, не задумываясь, предал нашу только-только восстановленную дружбу.

Чтобы не быть голословным, приведу выдержки из получившей огласку стенограммы встречи Леонида Потапова с Бато Семеновым. В свое время этот очень колоритный бурят был одним из претендентов на пост Президента Буратии. Победил Потапов, и они крепко рассорились. Еще недавно Потапов во всеуслышание говорил, что хуже Бато человека нет. Но когда стало очевидным, что ставленник «Единой России» на место в Госдуме, некий Василий Кузнецов, мне наверняка проиграет, Потапов о своем недруге мнение резко «поменял»…

Итак, 17 октября 2003 года, 15 часов 30 минут.

Город Улан-Удэ.

Потапов Л. В.: Бато Цырендондокович! Я хочу сказать прямо, что я не остановился бы на вашей кандидатуре, если бы не сложившаяся ситуация. Я всегда действую по принципу: из двух зол выбирают меньшее. Когда мне мои помощники говорят: как же так, в прошлом году мы были против него, а сейчас должны быть «за», я им отвечаю: «Что лучше — Скуратов — депутат Госдумы или Семенов — депутат Госдумы?» В этой ситуации я готов честно и откровенно поддержать Вас… Проблемы республики ты знаешь, в Москве тебя знают, а у Кузнецова ума всегда не хватало и сейчас не хватает…

Семенов Б. Ц.: …Что же касается Скуратова, то ситуация очень сложная. Его известность, его высказывания, строго выстроенные структуры КПРФ, которые подчиняются решению съезда партии, и, самое главное, репутация человека, гонимого властью, дают ему высокий рейтинг, который продолжает расти.

Потапов Л. В.: Я договорился так, что Москва нас поддержит финансово, а мы включим административный ресурс… Что потребуется от меня, прямо говори, я не хочу, чтобы потом ты считал, что я веду двойную игру.

Семенов Б. Ц.: В принципе нужна Ваша команда… главам администраций всех районов…Затем нужно, чтобы была очень эффективная работа со СМИ. И последнее, и самое на сегодняшний день актуальное — финансовая помощь.

Потапов Л. В.: …27 октября, после обеда будет совещание с главами администраций районов. Там я выступлю и прямо скажу, что надо поддержать Семенова…Что касается финансов, то надо решить этот вопрос буквально на следующей неделе. Сколько надо? Триста тысяч? Будет триста тысяч.

Семенов Б. Ц.: Спасибо, Леонид Васильевич, думаю, что все мы понимаем, что совместная, согласованная работа будет только на пользу Республике.

Диалог этот меня и возмутил, и потряс. Отброшу личные моменты, здесь, как говорится, Бог им судья. Но триста тысяч, направленные на борьбу со мной, когда экономика нищей республики трещит по швам — это ли не лицемерие? Ради сохранения холуйских отношений с Москвой открыто подключать ресурсы администрации, скатившись тем самым до уголовной статьи? Где он, предел человеческого падения?

Исполнителем же указаний Потапова стал председатель окружной избирательной комиссии, его бывший помощник Дмитрий Ивайловский. В свое время этот человек косвенно уже пострадал от меня. Он возглавлял штаб противодействия моему избранию в Совет Федерации, после моего избрания был уволен и только через продолжительное время вновь «трудоустроен». И вот судьба свела нас вновь…

Возмущенный, я написал жалобу в Центризбирком.

В ЦИКе для разбора конфликтов, подобных моему, существует специальная рабочая группа, куда входят как члены ЦИК, так и опытные юристы. Им я и изложил по пунктам свои аргументы.

1. Налицо неправильное противопоставление двух должностей. Невозможно занимать должность заведующего кафедрой и не быть профессором. Поэтому я был и завкафедрой, и профессором. В нашем университете произошло слияние нескольких кафедр. Поскольку должность эта выборная, а конкурса еще не было, меня назначили и.о. объединенной кафедры. Но нигде закон не говорит, что должность профессора — основная, а заведующего кафедрой — второстепенная. Речь идет о двух параллельных должностях, дополняющих одна другую. К слову, я вполне мог занимать еще и третью должность, к примеру, — проректора.

Закон о выборах четко требовал от меня указать в анкете занимаемую должность в единственном числе. Я это и сделал, указав самую последнюю, которая была записана в моей трудовой книжке.

2. По правилам я должен был представить справку, заверенную постоянно действующим руководящим органом партии. Мне же вменялось, что ее подписал уполномоченный представитель КПРФ. Но почему в Бурятской окружной комиссии не учли (а в ЦИКе во внимание приняли!), что эту справку, заверенную партийной печатью, одновременно с уполномоченным представителем КПРФ также подписал и сам Зюганов.

Но даже не это главное. Я мог вообще не указывать свою партийную принадлежность — это не являлось обязательным условием для регистрации кандидатом. Следовательно то, что окружная избирательная комиссия «прицепилась» к этому документу, являлось не более чем формальной придиркой.

3. Сдавая документы в Бурятский избирком, я привез копию своего диплома о высшем образовании, заверенную печатью возглавляемого мною фонда, а также сам подлинник. Служащая избиркома сверила копию с оригиналом и заверила документ своей печатью. Где здесь нарушение? Или качество полученного мною образования стало каким-то другим? В принципе, я вообще мог привезти в избирком только оригинал, а изготовление копии и заверение его печатью — это уже, согласно заведенному по рядку, задача служащих избиркома.

По закону документы не принимаются в том случае, если представленные в них кандидатом сведения недостоверны. Поэтому я задал членам рабочей группы вопрос: где же недостоверность представленных мною сведений? Я член КПРФ и доктор наук. Я работаю и.о. заведующего кафедрой Московского государственного социального университета, причем это зафиксировано последней записью в моей трудовой книжке. Вот если бы я работал дворником, но указал в анкете, что являюсь завкафедрой, тогда это точно были бы недостоверные сведения…

ЦИК согласился с моими аргументами.

Подавляющим большинством голосов решение Бурятской окружной комиссии было отменено, а её аргументация признана несостоятельной. В связи с этим окружной комиссии было указано незамедлительно рассмотреть мое заявление еще раз.

Окрыленный, я снова отправился в Улан-Удэ.

С Ивайловским мы летели на одном самолете. Прямо из аэропорта рано утром 6-го ноября я сразу же отправился в окружную комиссию и написал заявление с просьбой срочно рассмотреть вопрос о моей регистрации в качестве кандидата в депутаты еще раз. Но Ивайловского, который, как выяснилось, сразу же поехал докладывать о решении ЦИК Л. Потапову, все не было.

Пока я его ждал, мне рассказали, что информация о решении окружной комиссии не допустить меня до выборов была напечатана в местной газете. Это еще больше всколыхнуло население, поддержка моей кандидатуры в Бурятии резко усилилась, оставляя остальным кандидатам на место в Госдуме лишь призрачные шансы.

Наконец ближе к обеду появился Ивайловский и сказал, что раньше 11 ноября рассмотреть мое заявление у них возможности нет.

Уже тогда я понял, что, заручившись поддержкой Потапова, решение ЦИК в Бурятской окружной избирательной комиссии выполнять не собираются…

Заседание окружной комиссии в составе 14 человек началось рано утром. Вместо того, чтобы решать дело по существу, вновь последовали придирки к документам. Меня строго спросили, почему в декларацию о доходах я не включил свою прокурорскую пенсию. Пришлось объяснять, что эта пенсия налогом не облагается, по поводу чего в деле имеется специальная справка. Но даже если бы в моей декларации и имелись какие-то изъяны, это все равно не может, согласно закону, стать основанием для отказа принять мои документы. Тогда меня попытались «сразить» другим контрвопросом: почему вместо подлинника декларации о доходах мною предоставлена лишь копия? Пришлось объяснять прописную истину, что во всем мире нотариально заверенный документ приравнен к подлиннику и выполняет его функции…

Итоги голосования ничего неожиданного не принесли: из необходимых восьми голосов для регистрации я получил только шесть, остальные члены комиссии либо воздержались, либо проголосовали против.

По-настоящему удивиться мне пришлось на следующее утро, когда я увидел проект отказа в регистрации. Вновь двумя из трех пунктов, обосновывающих отказ, стояли уже рассмотренные ЦИК и получившие её отрицательную оценку пункты о моей должности и партийной принадлежности. Тем самым окружная комиссия не только пошла наперекор решению вышестоящей организации, которому обязана была беспрекословно подчиниться, но, словно издеваясь, вновь оперировала теми же аргументами, абсурдность которых уже получила компетентную оценку.

Был, правда, в отказе и новый аргумент, согласно которому 9 октября я, якобы, распространил агитационный материал, оплаченный не из избирательного фонда, что, по мнению комиссии, являлось «использованием преимущества служебно-должностного положения при проведении избирательного компании».

И вновь я разъяснял членам комиссии очевидное: что уже несколько лет как не состою на государственной службе, не занимаю никакого должностного положения и поэтому использовать его «преимущества» никак не могу. Что же касается агитационного материала, то это была листовка с моей биографией, тираж которой был полностью оплачен из избирательного фонда, о чем имеется соответствующая справка.

Но все было бесполезно. Спора, основанного на аргументах, не было. Была жесткая позиция не пускать меня в Госдуму любыми способами.

Возмущенный, я отправился в студию независимой телекомпании «Аригус». Там, в прямом эфире, я рассказал зрителям обо всем, что произошло со мной за последнее время. Когда я уже покинул Улан-Удэ, «Аригус» предоставил эфир и Ивайловскому. Не дождавшись вразумительных ответов от путавшегося в объяснениях Ивайловского, ведущий программы задал ему вопрос «в лоб»: «Почему вы лишаете народ республики права самим сказать свое слово на выборах? Не кажется ли вам, что мы сами сможем решить, за кого надо голосовать?»

И действительно, в избирательный закон заложена совершенно иная, чем руководствовалась Бурятская окружная избирательная комиссия, философия. Задача избирательной комиссии — охранять права кандидата, а не совать ему «палки в колеса», дать возможность населению избрать самого достойного, а не самого лояльного Кремлю…

Республика после этих двух выступлений забурлила, появились пикеты в мою поддержку. Всем стало ясно, что к чему. Местное отделение КПРФ пошло на беспрецедентное решение: за грубые нарушения избирательного законодательства действующий президент Потапов и председатель окружной избирательной комиссии Ивайловский были исключены из рядов партии. Так деятельность Потапова получила объективную оценку. В свое время он был первым секретарем обкома КПСС, стремительно шел по партийной карьерной лестнице. А когда дело дошло до конкретных дел, до фактов, характеризующих его совесть, оказалось, что король-то голый.

Фактически с этого момента я мог избирательную кампанию не проводить — симпатии большинства населения были явно на моей стороне. Теперь на меня работала уже сама ситуация.

* * *

Я вновь написал жалобу в ЦИК, теперь уже повторную. Вновь собралась рабочая группа, которой я доложил, что их предыдущее решение проигнорировано. Началось обсуждение, в результате которого моя жалоба была вновь полностью удовлетворена. В проекте решения рабочая группа рекомендовала ЦИК еще раз потребовать от Бурятской окружной избирательной комиссии немедленно меня зарегистрировать и выдать удостоверение кандидата в депутаты Госдумы от одномандатного округа.

Удивительное началось на следующий день. Тон на заседание ЦИК задала Елена Дубровина, заявившая, что, несмотря на решение рабочей группы, у нее сложилось по моему делу свое собственное мнение. Вновь она повторила всё те же несостоятельные аргументы окружной комиссии о «непонятности» моей партийной принадлежности и «неправильной» занимаемой должности, абсурдность которых уже дважды получила компетентную оценку юристов рабочей группы ЦИК.

«Нет такой инструкции, которую нельзя довести до абсурда, — попытался внести в обсуждение трезвые нотки член ЦИКа Вадим Соловьев, — Скоро мы будем избирать президента страны на общественных началах. И что же, Владимиру Путину может быть отказано в регистрации, если он не укажет все свои должности: президент, глава Совета безопасности, председатель Совета обороны и т. д.?» Но его не слушали. Очень агрессивно вели себя члены ЦИК В. Хрюков, Е. Дубровина и другие, ждавшие от Кремля решения своего квартирного вопроса.

Итоги голосования поразили не только меня, но даже председательствовавшего зампреда ЦИК Олега Вельяшева: восемью голосами против трех предложение рабочей группы было отвергнуто.

Примерно в это же время позвонил знакомый, связанный по работе с Центризбиркомом. Он сказал, что из Кремля поступила четкая установка: если я по-прежнему буду обжаловать отказ зарегистрировать меня по одномандатному округу, ЦИК уберет мою кандидатуру и из федерального списка. Я был поражен: как же это возможно, если все сроки для этого давно прошли?

— «Не сомневайся, — грустно отметил знакомый, — было бы желание, а способ тебя убрать они найдут быстро».

Я чувствовал, что угроза эта вполне реальная. И в то же самое время подумал: «сколько людей верят в меня, поддерживают. Они знают, что обвиняют меня напрасно, что прав я…»

И я решил бороться до конца.

Сразу же была подготовлена жалоба, которую мы направили, как этого требовал закон, в Верховный Суд Бурятии. Конечно, шансов у нас там не было никаких, я это прекрасно понимал. Так оно и оказалось. Верховный Суд Бурятии в нашей жалобе отказал. Получив отказ, мы тут же подготовили кассационную жалобу — теперь уже в Верховный Суд России — и стали ждать ответа.

Вдруг — звонок из Верховного Суда России: избирательный блок «Российская партия пенсионеров — Партия социальной справедливости» требует исключить меня из Федерального списка, поскольку я, дескать, нарушил их избирательные права.

Когда я прочитал заявление «пенсионеров», стало и смешно, и грустно.

Рассуждения их были примерно на таком уровне: закон устанавливает одни и те же требования для всех кандидатов, как от КПРФ, так и от этого избирательного блока. Закон надо строго соблюдать, а вот Скуратов предоставил документы не строго в соответствии с законом. Поэтому он наши права нарушил, нарушил принцип равноправия участий партий в выборах и т. д. и т. п.

Детский лепет какой-то…

Так чем же я мог нарушить их права?

Конечно, можно представить какие-то гипотетические случаи, когда я своими действиями мог бы ущемить права этого объединения. Например, если бы я, к примеру, был государственным чиновником, и, используя должностное положение, стал проводить против них прямую агитацию. Тогда — да, я ущемил бы их права. Но в данной ситуации я — не чиновник, об этом блоке я знал постольку-постольку и ни словом, ни делом его никак не затрагивал…

Хочу сказать больше: есть формальные аргументы, каждый из которых сводил к нулю все предъявленные мне претензии.

Объединение не может осуществлять контроль за соблюдением избирательного законодательства. Это абсолютно не его функции. Ну, скажите, с какой радости блок «Российская партия пенсионеров — Партия социальной справедливости» должен контролировать поступки и действия КПРФ.

Закон предусматривает, что по всем вопросам, связанным с судебными делами, интересы партии представляет не его руководство, а специальный уполномоченный представитель партии. Направленная же в Верховный Суд РФ жалоба партии пенсионеров заверена подписью их руководителя. Поскольку он вообще не имел право подписывать эту бумагу, она не имеет никакой юридической силы.

Закон предусматривает, что такого рода заявления в ЦИК подаются только в течение 10 дней после принятия решения о регистрации. В законе об основных гарантиях избирательных прав (а он считается главным) четко сказано, что этот срок восстановлению не подлежит. В моем же случае с момента регистрации прошло более полутора месяцев. Иными словами, имеете претензии — отслеживайте срок и подавайте жалобу вовремя. Теперь же — не обессудьте.

Суд говорит: это вновь открытое обстоятельство, мы о нем раньше не знали. А кого должна волновать такая «неосведомленность», кроме вас самих? Списки были опубликованы давно, имеете претензии — жалуйтесь. То, что вы не уложились в срок — вините в этом только себя.

И, наконец, самое главное, — не существует даже самой проблемы, поскольку нет недостоверности в поданной в документах информации. Уже в ходе процесса моих оппонентов спрашивали: «Вы что, сомневаетесь, что Скуратов завкафедрой? Вы не верите той записи, что есть в его трудовой книжке? — Нет, верим! — Тогда в чем же проблема?»

Вновь удивительное: отложив все свои срочные дела, Верховный Суд РФ решил рассмотреть эту жалобу уже утром следующего дня. Прочитав заявление «пенсионеров» и выслушав наши доводы, судья Верховного Суда РФ Романенко сразу же «завернул» жалобу, отметив, что все сроки для её приема уже вышли. Моментально из Кремля приехал г-н Сурков. После его беседы с Председателем Верховного Суда Лебедевым пошла команда: иск вернуть, принять к производству и назначить слушания. Одновременно «на ковер» был вызван Романенко. То есть сработало даже не «телефонное право», а «президентское право» на управление судами России, нигде в конституции не записанное, но реально существующее.

В свою защиту, поскольку обстоятельства дела нисколько не изменились, мы приложили документы ЦИКа по нашему первому протесту, а также справку из Генпрокуратуры, которая с юридической точки зрения просто стерла в пыль все аргументы «пенсионеров». Но «аргументы» Суркова оказались (кто бы сомневался!) весомее и убедительнее наших: несмотря на всю абсурдность предъявленных «фактов», Верховный Суд РФ удовлетворил жалобу блока «Российская партия пенсионеров — Партия социальной справедливости» и изъял мою фамилию из федерального списка КПРФ. Не сдержав возмущения, в сердцах я поинтересовался у судьи: «А как же насчет совести?» Ответа на этот простой вопрос у Романенко не нашлось…

К этому времени подошел срок кассационного процесса по одномандатному округу. На заседание я не пошел, поскольку уже знал, что Председатель Верховного Суда Бурятии уже доложил Потапову о своей договоренности в Верховном Суде России, что решение останется в силе. С такой «независимостью» результат судебного слушания был известен мне заранее.

* * *

Оставалась кассация по федеральному списку. Я к ней тщательно готовился. Начал я свое выступление словами, что «решение от 28 ноября, принятое судьей Романенко — неправосудный акт, незаконный и необоснованный», а также что «он рискует войти в историю отечественного правосудия как пример торжества псевдоюридической казуистики, не выдерживающей элементарной критики, над законом и правовым смыслом».

Парируя уже набившее оскомину утверждение судьи Романенко, что должность и.о. не предусмотрена законом, мне вновь пришлось провести небольшой ликбез. «Есть практика, — сказал я, — всей высшей школы России, где и.о. заведующего — обычная норма. Кроме этого, вузы — это саморегулируемые организации, которые имеют право самостоятельно решать вопросы должностей. Давайте смотреть шире: и.о. президента, которую некогда занимал Путин, и.о. Генпрокурора… Все эти должности никто и никогда не оспаривал. Даже в аппарате Верховного Суда РФ есть, кстати, судья, который сегодня занимает должность и.о. Куда подевалась здесь ваша бдительность, судья Романенко?»

И завершил свое выступление словами: «Судья Романенко из-за своей некомпетентности не смог разобраться в деле или не захотел этого сделать, Но, возможно, все сложнее: проблема Мосгорсуда, о которой сейчас пишет вся пресса, не обошла стороной и Верховный Суд России». (К слову, в те дни страницы газет пестрели статьями о давлении, которое оказывали на судей Мосгорсуда высокие инстанции, и как этот суд покорно следовал всем требованиям и указаниям свыше). В удовлетворении кассационной жалобы нам, естественно, отказали.

«Московская правда» опубликовала заметку, в которой «группа ветеранов» в письме к Зюганову спрашивает, на каком основании Скуратов, будучи аморальным человеком, включен в списки КПРФ? Он не имеет морального права быть в Госдуме! На базе этой заметки сразу же два центральных телеканала сделали репортажи, в которых меня также заклеймили позором.

Выясняя подоплеку этих акций, мы позвонили корреспонденту «Московской правды». Тот оказался человеком совестливым и рассказал, что никакого письма он и в глаза не видел, что его заметка — чистой воды заказ…

Итак, моя попытка стать депутатом Государственной Думы России завершилась довольно печально. Опять, как и в случае с моим выдвижением в Совет Федерации, кремлевский окрик поставил по стойке «смирно» всех тех, кто по закону обязан был оставаться независимым. «Прогнулась» Бурятская окружная избирательная комиссия, «продавили» ЦИК, «сломали» суды. Последнее особенно грустно. Напомню, мое дело было гражданским, но всё, что творилось вокруг него, показало, что с такой же легкостью российские суды способны вынести обвинительный приговор невиновному человеку и по уголовному делу. Лишь бы выполнить заказ Кремля.

Сейчас много говорят о судебной реформе, о том, что она близка к завершению. На самом же деле она не решила ни одного из двух ключевых вопросов — коррумпированности судов и телефонном праве. Печальной иллюстрацией этому стал Мосгорсуд. Не лучшая ситуация оказалась и в Верховном Суде России.

Отсюда вывод: недальновидная политика Кремля направлена на разрушение конституционных устоев российской государственности.

Дело в том, что цивилизация не выработала иных способов разрешения противоречий, чем выборы. Можно иметь разные точки зрения, отличную от других позицию, но необходимо подчиняться решению большинства — в этом смысл демократии. Однако выборы фальсифицируются, и за всем этим, как сейчас, стоит верховная власть. Отсюда — эта верховная власть и является главным экстремистом. Почему? Потому что она сама подталкивает народ к силовому решению противоречий.

Первые результаты этого экстремизма уже налицо: за всю историю парламентских выборов была самая низкая явка избирателей на участки (чуть больше 50 %) и самый высокий процент голосовавших «против всех» (в Бурятии он оказался в два раза выше, чем в среднем по всей стране). Следующий этап развития политической ситуации в таких условиях — это уже прямое насилие, когда народ отказывается соглашаться с итогами выборов, выходит на улицы и «берется за топоры».

Помнится, Руссо говорил, что народ имеет право на восстание, и это — его суверенное право. Восстание же, как правило, ведет к свержению породившей его власти…

Не прошла мимо всего этого беззакония и несправедливости и миссия наблюдателей ОБСЕ. В своем официальном отчете она написала: «Однако по крайней мере в одном случае имело место выборочное применение критериев регистрации — окружная избирательная комиссия Бурятии отказала бывшему Генеральному прокурору Юрию Скуратову, выдвинутому кандидатом от КПРФ, в регистрации по явно незначительной причине. На основании соответствующей жалобы ЦИК аннулировала решение данной комиссии и дала указание о повторном рассмотрении данной регистрации. Окружная избирательная комиссия повторно отказал Скуратову в регистрации, после чего была подана еще одна жалоба в ЦИК. Но на этот раз ЦИК поддержала решение нижестоящей комиссии, изменив на противоположное рекомендацию своей же собственной рабочей группы».

Несправедливое отношение ко мне со стороны ЦИК и окружной избирательной комиссии Бурятии не оставляло выбора: я решил обратиться за правдой в высшую судебную инстанцию — Европейский Суд по правам человека. Недавно, точнее 20 июля 2007 года суд Страсбурга удовлетворил мое заявление, впервые в новейшей истории России признав действия российских властей грубейшим нарушением демократических стандартов выборов, прав человека и гражданина. Жаль, что все эти хркжовы, дубровины, романенковы сами не ответили за вопиющее беззаконие. Позднее мне на глаза попала заметка, из которой следовало, что многие из задействованных на стороне Кремля членов ЦИКа награждены орденами Российской Федерации. Думаю, что кроме последних «подвигов», связанных с обеспечением нужного результата на выборах в Госудуму и выборах Президента России, были учтены и заслуги в борьбе со Скуратовым.

Ситуация крайне сложная. Я считаю справедливой оценку наблюдателей ОБСЕ, которая заявила о том, что выборы в России не соответствовали демократическим стандартам. Наконец после долгого замалчивания в Европе обратили внимание на эту проблему.

В советские времена, естественно, голосовали 99,9 %. В дни перестройки выборы стали по-настоящему демократичными. После того, как к власти пришел Ельцин, демократических выборов в России уже не было. Эта практика продолжилась и при Путине. Согласно пересчету голосов на избирательных участках, проведенному силами КПРФ, до 40 % протоколов окружных избирательных комиссий не соответствуют официальным данным, провозглашенных ЦИКом. По данным КПРФ, оставленное за бортом 5 %-го барьера «Яблоко» рубеж этот с легкостью прошло. По сути, выборы в Государственную Думу декабря 2003 года были нелегитимными.

Моя история на фоне этих выборов — это лишь капля воды, в которой отразились все недостатки и пороки нашей избирательной системы, лишь небольшой пример в череде большой лжи и тотальной фальсификации.

В 2003 годул по Бурятскому одномандатному округу № 9 победил уже знакомый нам ставленник прокремлевской «Единой России» Василий Кузнецов, считавшийся экспертами практически безнадежным. Что же касается Бато Семенова, то его предали так же, как и меня. Как только я был выведен из избирательной гонки, Потапов сразу же избавился и от «вынужденного друга» Бато…

* * *

Прошло несколько месяцев, и началась предвыборная гонка за пост Президента России. В начале февраля 2004 года Центризбирком собрался в торжественной обстановке регистрировать главного кандидата на этот пост действующего президента Владимира Путина. Все шло как по маслу: было сообщено, что претендент с большим перевесом (еще бы, все губернаторы старались!) собрал в свою поддержку необходимые два миллиона подписей, что практически все они действительные… Как вдруг со своего места поднялся представитель КПРФ Вадим Соловьев.

— На выборах в Думу Центризбиркомом был создан серьезный прецедент, — сказал он, — Юрию Скуратову было отказано в регистрации, потому что тот указал только одну из своих должностей. Но, аналогичное нарушение совершил при оформлении своих документов и Владимир Путин: отметив свою основную должность — Президент РФ — он забыл написать, что также является, секретарем Совета безопасности, Верховным главнокомандующим, председателем Госсовета и прочая и прочая. За подобную провинность Скуратову в регистрации было категорически отказано… Но, как хорошо уже усвоил читатель, «Юпитеру» позволительно все. Аргументы о многочисленных должностях президента ЦИК рассматривать не стал, и В. В. Путин был единогласно зарегистрирован кандидатом в президенты.

Дни современные

В одном из недавних интервью «Онлайн «Правда»» я откровенно признался: «Я хочу сделать политическую паузу. Хочу заняться преподаванием и написанием учебников, книг. Я вижу бесперспективность своих усилий. Я не отказываюсь от своих позиций, убеждений, взглядов. Но жизнь такова, что она имеет и другие грани. Я не хочу, чтобы во мне видели человека, испорченного властью, который хочет только возвращения к власти. Я видел для себя неплохую нишу в членстве в Совете Федерации, был уверен, что я пригожусь. Не получилось, буду заниматься другими делами».

Эти слова — искренние, именно так я и думаю сегодня.

* * *

В своих многочисленных интервью Ельцин и его семья жаловались, как им тяжело, как необъективно нападает пресса на Татьяну, на их семью, ту самую, с маленькой буквы. Но никогда и нигде я не помню с их стороны даже желания войти в положение Скуратова с точки зрения человека. Попытки со стороны посмотреть, что же они сотворили своими действиями в отношении моих детей, жены… Просто задуматься, чего стоило теперь уже моей семье пережить все эти несправедливые нападки… Уже по прошествии времени, совсем недавно, жена сказала мне: «Мне даже страшно вспоминать о том времени. Я его хочу просто вычеркнуть из своей жизни…»

К счастью, все это прекрасно понимали простые люди, рядовые граждане моей страны — с кем бы я в те дни ни общался. В отличие от кремлевских «небожителей», у которых политиканство и желание любыми средствами реализовать свою политическую цель затмило все человеческое, чужое горе им было близко и понятно. Еще и еще раз я убедился уже на «своей шкуре», насколько простые россияне душевны, восприимчивы к чужому горю, готовы разделить его, поддержать в общем-то чужих им людей…

Первое, чем я все это время занимался — это «держал удар». Это было очень непросто — вести борьбу с массированным кремлевским «прессом».

Я выстоял. Не скатился к алкоголизму, не деградировал, как ожидали мои недруги. Моя семья не разрушилась. Более того, скандал дал каждому из нас почувствовать, насколько хрупок этот мир и отношения внутри него. Меня поддержали дети. Я увидел, насколько сильна, как личность, моя жена. Как ни странно, бесчеловечный, унижающий наше достоинство «накат» Кремля только укрепил наши отношения: если раньше я мог себе позволить поворчать на жену, то на фоне происходящего мы поняли, что наша любовь не стоит всех этих мелочей. Меня поддержала теща, многие мои друзья — огромное им всем за это спасибо! И все равно было очень тяжело. Как-то в самый разгар травли, жена прогуливалась по дорожке около нашей дачи. Вдруг, ноги её подкосились, и она упала на землю: как потом выяснилось, резко подскочило давление. В панике я выбежал из дома, на руках донес её до стоящей неподалеку лавочки. На шум из соседней дачи появился кто-то из родственников Макарова, заместителя главы кремлевской администрации, одного из моих гонителей. Он помог довезти нас до ближайшего медпункта. Пока ехали, в голове шевельнулась горькая мысль: «Теперь и они пусть знают, до чего довели совершенно неповинных людей»…

Держал удар я, держала удар и моя семья. Но не только этим жила наша маленькая и дружная ячейка общества. Ведь жизнь, что бы ни случилось, продолжает идти своим чередом. Так и мы, несмотря на все трудности, старались жить своими заботами. 30 апреля 1999 года женился мой сын Дмитрий. Удивительно, но день его свадьбы совпал с днем свадьбы его родителей — моей и Лены. Вскоре у них родилась славная девочка, моя любимая внучка — Елена Дмитриевна Скуратова, полная тезка моей жены. Вышла замуж за хорошего парня дочь Александра. Сейчас у меня уже четверо внуков. В июне 2002 года я сам справил свой 50-летний юбилей. Дата серьезная, наводящая на раздумья, дающая повод подвести какие-то итоги жизни…

Поздравить меня пришло много людей — друзей, коллег по прокуратуре, политиков. Поздравления поступили со всей страны, из-за границы. Прислал поздравительную телеграмму и бывший тогда Генеральным прокурором России Устинов.

Вскоре подоспел и второй, 55-летний юбилей.

Что еще… За это время я написал книгу «Вариант Дракона», и она разошлась по стране достаточно большим тиражом — 50 тысяч экземпляров. Не меньший интерес вызвала и вторая моя книга «Кто убил Влада?» Я стал соавтором нескольких учебников по конституционному праву, опубликовал ряд больших научных статей, подготовил учебник по прокурорскому надзору, вышло уже 4-е издание Комментария к Уголовному кодексу. РФ, который издан в Китайской Народной Республике.

До моей окончательной отставки я не занимался вопросом своего трудоустройства, поскольку считал себя незаконно отстраненным Генеральным прокурором. В ту пору я давал по 3–4 интервью каждый день как российским, так и зарубежным журналистам. Мои интервью были практически во всех крупнейших агентствах, газетах и журналах мира.

Почему я это делал? В сложившейся ситуации я считал необходимым бороться с выступавшими против меня силами всеми доступными мне способами, открыто разъясняя свою принципиальную позицию. Думаю, я поступал правильно: в ельцинском окружении, говорят, скрежетали зубами, признавая, что и за рубежом, и среди простого российского народа отношение ко мне было совсем не таким, как хотели бы того за кремлевскими стенами.

После того, как на Совете Федерации я был официально уволен в отставку, мне предложили возглавить кафедру Конституционного права в Московском (сейчас Российском) государственном социальном университете. Истосковавшись по преподавательской работе, я с радостью окунулся в учебный процесс. Могу сказать, что отношения мои со студентами сразу заладились. Несмотря на всю раскованность современной молодежи, я чувствовал их уважение ко мне: многие студенты покупали мою книгу или учебник, просили подписать на память.

Не забывал я и про науку: более 20 аспирантов и соискателей ждали меня в Бурятском университете, где, будучи профессором, два года подряд я возглавлял Государственную аттестационную комиссию. Появились у меня аспиранты и в РГСУ.

* * *

Важные шаги я сделал и по направлению к политике. В дни предвыборной президентской компании мне помогали сотни людей. Меня окружали исключительно порядочные, стойкие люди.

Они работали со мной не из-за денег, поскольку их просто не было. Они не искали какой-либо конъюнктурной выгоды, поскольку её быть не могло. И тем не менее, они меня искренне поддерживали.

Это была особая категория моих сторонников, которые прекрасно знали, что я был гонимым, что власть оказывала на меня беспрецедентное давление, что я был в опале… Этот факт мгновенно отражался на всех тех, кто так или иначе был со мной связан. Ведь в те дни я занимал достаточно жесткую антипутинскую позицию. Я был единственным, кто открыто критиковал Путина, ставленника Ельцина, чем еще больше бесил Кремль.

И таких преданных моим идеям людей по всей стране было много: во всех крупных областях и районах у меня были свои представители, штабы. Несмотря на все подстерегавшие опасности, они верили в меня, шли за мной.

Президентские выборы закончились, все вроде бы, успокоилось. Но я не хотел потерять для себя этих людей, утратить по крупицам набранный драгоценный багаж. Так возникла задумка объединить всех их в одну организацию, направить их позитивную энергию на благо и пользу обществу. Мы создали Общероссийское общественно-политическое движение «За справедливость и закон». Летом 2000 года в гостиничном комплексе «Измайлово» провели учредительный съезд, на котором было представлено около 60 регионов России, делегировавших в столицу своих представителей.

На нашем съезде было много журналистов, видеокамер. Подготовив документы, мы направили их на утверждение.

Одной из задач нашего движения была защита прав и свобод граждан. Более того, в окончательном названии организации мы использовали слово «правозащитное» — общественно-политическое правозащитное движение. Подготовив учредительные документы, мы направили их на утверждение в Министерство юстиции РФ. Минюст очень долго тянул с регистрацией движения, под разными предлогами делал нам замечания, просил что-то изменить. Мы исправляли, делали изменения в Уставе, других документах. Продолжалась эта волокита около года. В конце концов она нам надоела, и мы направили в суд жалобу.

Разобравшись, суд справедливо принял нашу сторону и сделал замечание Минюсту, что тот незаконно затягивает рассмотрение нашего вопроса. Позднее я узнал, что Кремль дал указание Министру юстиции Чайке ни в коем случае не регистрировать наше движение. Вместо того, чтобы сказать Кремлю: «Извините, существует Закон об общественных объединениях, и если у движения Скуратова все правильно, мы их обязаны зарегистрировать», Чайка в очередной раз прогнулся.

* * *

Чайка выполнил команду Кремля. Но то, что он сделал, граничило с преступлением, поскольку стало «посягательством на конституционное право граждан на объединение». Что можно сказать по этому поводу? Только то, что давление на меня не прекратилось и после того, как Путин уже официально стал президентом России.

Боялся ли Кремль, что под мои знамена могут встать многие граждане России?.. Не знаю. Ведь после завершения выборов я четко разъяснил свои позиции. Да, в дни президентских выборов шла бескомпромиссная борьба, я резко критиковал Путина как кандидата. Эта критика отражала мою гражданскую и человеческую позицию.

После того, как выборы состоялись, ситуация поменялась. Конечно, выборы не были честными. Тем не менее, Путин был избран: он собрал много голосов. Значительная часть россиян высказалась в его пользу, предпочтение было отдано именно ему, а не мне или Зюганову. После инаугурации, хотел я того или нет, Путин стал президентом. Хороший он или плохой президент, но теперь все мы, его бывшие соперники, обязаны были смириться со своим поражением и всемерно помогать ему укреплять нашу общую Родину (хотя сам голосовал против него и стремился выйти победителем). Естественно, я оставлял за собой право высказывать свое мнение в случае явной неправоты президента, но резкую критику, естественную для предвыборной борьбы, я сразу же прекратил.

Однако в Кремле, видимо, все же боялись усиления моего влияния, и в регистрации нам было отказано под надуманным предлогом, что правозащитная деятельность исключает политические функции. Иными словами, если мы говорим о своей организации, как об общественно-политической, то она не может быть правозащитной.

Но это — глупость как с правовой точки зрения, так и с позиции здравого смысла.

Сейчас нет более важной политической цели в России, чем защита прав и свобод гражданина, поскольку мало существует на нашей планете государств, где права человека столь сильно ущемлялись бы и подавлялись, как в России. Я пытался объяснить в суде, что наше движение не собирается становиться на путь диссидентских организаций. Диссидентство в России уже себя исчерпало, сегодня его просто не существует. Моей целью было воссоздание правоохранительного движения на принципиально новых условиях, на принципиально новом подходе, когда и гражданские, и политические свободы, а также информация находятся на качественно более высоком уровне. Я хотел в своем движении все то новое, прогрессивное, чего мы добились за последние годы, объединить со всем тем лучшим, что было при социализме, когда акцент в нашей стране делался на социальные гарантии и права человека.

Эта моя задумка ни в коей мере не противоречила ни Закону об общественных объединениях, ни здравому смыслу. Но в России Закон до сих пор «что дышло — куда повернул, туда и вышло». Принятый едва ли не во всем мире уведомительный порядок регистрации (мы создали организацию — уведомляем вас, будьте любезны нас зарегистрировать и оформить документы), у нас превратился в разрешительный.

Выполняя волю Кремля, Минюст России фактически воспрепятствовал воле людей на объединение — зарегистрироваться нам так и не дали.

Когда Юшенков и Березовский утверждали, что их «Либеральной России» первой в стране отказали в регистрации по политическим мотивам, они ошибались. Первой политической жертвой стало наше объединение. Юшенков и Березовский выступали против власти — им отказали. Выступил против власти я — было отказано и мне. На фоне зарегистрированных едва ли не «автоматически» некоторых экстремистских организаций это выглядит просто кощунством. Как тут не вспомнить пропутинскую «Единую Россию» — она-то в течение двух дней была зарегистрирована. Стиль «чего изволите-с?», к сожалению, в нашей стране до сих пор определяет все.

* * *

Российские законы запрещают действовать объединениям «без организации юридического лица». Тогда мы пошли другим путем: в московском Управлении юстиции зарегистрировали межрегиональную организацию с таким же названием «За справедливость и закон». Таким образом, несмотря на все сложности, дело свое мы делаем. И хотя финансовые возможности у нашей организации весьма и весьма скромные, мы надеемся на лучшее будущее.

Кроме того, мною и моими единомышленниками было решено создать фонд. Идея эта у меня в голове крутилась уже достаточно давно. Ведь фонд — это та же самая правозащитная деятельность, но лишенная политической окраски. Правда, правовых фондов в нашей стране хватает с избытком. Но ориентированных же на перспективу, в первую очередь на новые информационные технологии XXI века, не было. Фонд мы так и назвали: «Правовые технологии XXI века».

Зарегистрировали нас 12 января 2000 года, что мы сочли весьма символичным: именно 12 января, но за 5 лет до этого, по моему обращению Ельцин учредил День прокурорского работника. В нашем фонде сейчас работают многие видные юристы, прокурорские работники, вытесненные ельцинско-путинской системой. При фонде организован экспертный консультативный совет, в который вошли выдающиеся российские юристы — академики, доктора наук, профессора, бывшие следователи по особо важным делам. Получился этакий «сплав науки и практики».

Мы проводим прием граждан, даем консультации через Интернет, поощряем студентов, работающих с программным обеспечением правовых технологий. Мы считаем, что у каждого судьи сегодня на столе должен стоять компьютер, содержащий всю необходимую информацию, рабочие материалы, а сам судья обязан уметь их использовать как в процессе подготовки судебного решения, так и во время судебного слушания или анализа законодательства. Участвуем в круглых столах по проблемам преступности. Имеем прекрасные связи с различными «родственными» зарубежными фондами. Помогаем спорту — опекали уральскую баскетбольную команду «Евраз», поддерживаем футбольную команду Бурятского университета.

Сегодня наш фонд — известная не только в Москве, но и в России организация. Мы оказываем юридическую помощь различным компаниям и учреждениям: консультируем, готовим различные документы, выступаем от их имени в судах. Многим приходящим к нам гражданам оказываем услуги бесплатно…

Сегодня я понимаю: воевать с чудовищным катком государства в принципе невозможно, и в этом в неравном противостоянии мой проигрыш, наверное, был делом предрешенным. Но проигрыш проигрышу рознь.

Да, я был отстранен с поста Генерального прокурора, а моя блестяще начатая карьера оказалась сломанной.

Но как человек я не проиграл.

Я никогда не считал себя героем — я обычный человек, подверженный, как и все, ошибкам, страхам и сомнениям. Наверное, под напором ситуации я мог сдаться, подчиниться сложившимся обстоятельствам. И тогда — хоть какое, но продолжение карьеры мне было гарантировано: в качестве посла Финляндии, как предлагал Путин, или представителем России в одной из престижных международных организаций, на что намекал мне Березовский.

Я сделал тот выбор, за который мне сегодня не стыдно.

Поэтому я могу со всей ответственностью сказать: как человек, как личность я не проиграл, а, может быть, и выиграл. Еще раз повторюсь, героического во мне немного. И, тем не менее, всеподминающая государственная машина, пройдясь по мне, не сумела меня сломать. Она не разрушила мою семью, не отвернула от меня друзей и коллег. Она не смогла подорвать моего авторитета за рубежом: до сих пор он там очень высок. Это все — главное!

История моя необычна, сложна и где-то, наверное, беспрецедентна. Но, несмотря ни на что, она вселяет оптимизм. Потому что показала: даже в самых сложных ситуациях нельзя опускать руки, даже в самые трудные моменты жизни простой человек, «не герой», может не предавать свои принципы, оставаясь честным перед своей совестью.

Будучи свободным от номенклатурных оков, в какой-то степени я получил больше времени, чем имел раньше. В первую очередь, я получил возможность общаться с людьми, с которыми, находясь на вершине правовой пирамиды, вряд ли когда повстречался бы. Сегодня я обладаю самой разносторонней информацией о состоянии отечественной правовой системы на всех её уровнях. Анализируя те жалобы и обращения, которые рассматривает наш фонд, я в деталях вижу, что творится в российской судебной системе, её органах и силовых структурах.

Я стал мудрее, на многие вещи я смотрю совсем по-иному, чем еще 5–10 лет тому назад. Именно сейчас, думаю, по-настоящему стали реальностью слова одного из моих коллег, отметившего как-то, что «прошедший через все испытания Скуратов теперь многого стоит»…

Прощание с Генпрокуратурой

Я долго думал, как закончить эту книгу. И решил: пусть это будет глава о моем последнем, уже окончательном прощании с Генпрокуратурой. Я понимал, что, хочу я этого или нет, рано или поздно, но этот горький день настанет.

И вот день прощания…

Когда Путин стал не и.о., а всенародно избранным Президентом России, Совет Федерации в очередной раз приступил к рассмотрению вопроса об отставке Генерального прокурора.

Иллюзий я никаких не питал: на этот раз отставка будет принята. Совет Федерации не захочет ссорится с новым Президентом. Мне предстояло произнести последнюю речь в качестве Генерального прокурора страны. Готовясь к этому, я написал два варианта своего выступления. Один — жесткий, который я специально готовил для своего последнего боя, но… буквально накануне выступления все-таки заменил другим, смягченным. Заменил по двум причинам.

Во-первых, не хотелось «подставлять» членов Верхней палаты, которые и так стойко держались почти год, несмотря на давление Ельцина и его соратников. И я благодарен сенаторам за поддержку.

Во-вторых, против «жесткого» варианта речи решительно восстала моя жена. Лена — мужественный и мудрый человек, она и так много вытерпела. В свое время она, словно предвидя будущее, просила меня не соглашаться на должность Генерального прокурора. Тогда я поступил так, как считал нужным, а теперь просто не мог к ней не прислушаться.

В этой книге я привожу оба варианта.

Вариант 1-й — непроизнесенный

Уважаемые члены Совета Федерации!

Приступая к обсуждению ситуации с Генеральным прокурором, вы вновь, как уже было трижды, должны решить основной вопрос: будет ли страна жить по закону или все же «по понятиям», которые исповедует кремлевская администрация. И хотя Совет Федерации все три раза давала на него ясный ответ, за Кремлевской стеной не оставляют попыток любой ценой добиться своего, раз за разом демонстрируя неуважительное отношение к вашему мнению. На этот раз поводом для очередного обсуждения вопроса стала смена власти, победа на президентских выборах Владимира Путина.

У некоторых членов Совета Федерации появилось мнение, что ситуация с Генпрокурором изменилась, что исчез конфликт Совета Федерации с президентом Ельциным и нужно удовлетворить обращение нового президента.

Так ли это? Давайте разберемся. На мой взгляд, Совет Федерации в вопросе о Генпрокуроре конфликтовал не с Президентом Ельциным. Занимая в течение более года твердую и принципиальную позицию, Совет Федерации выступал против тех циничных и противозаконных методов, которые использовала коррумпированная верхушка исполнительной власти для избавления от ставшего неугодным прокурора. Своей позицией Совет Федерации защищал не Скуратова, защищал закон, защищал независимость прокуратуры от какого-либо давления, наконец, защищал свое собственное право самостоятельно решать вопросы государственного строительства, а не формально одобрять замыслы президентской администрации.

Безусловно, было бы ошибкой уже сейчас отождествлять деятельность прежнего и нового Президентов. Нам всем предстоит еще сделать вывод на эту тему. Но уже сейчас не без сожаления можно отметить, что обновленная президентская власть не только без должного уважения отнеслась к позиции Совета Федерации, но и оказалась удивительно похожей на старую с точки зрения методов, которые использовались для давления на Генерального прокурора.

Именно тогда, когда эта новая власть еще только зарождалась, в оскорбительной для многих членов Совета Федерации форме вторично, правда, на этот раз по первому — «березовому» каналу была показала известная пленка. Так же, как и в прошлый раз со Швейцарией, была сорвана путем незаконного изъятия загранпаспорта моя поездка в США для встреч с американскими конгрессменами. Правда, новая власть в своем неуважении к закону пошла еще дальше: мне было предъявлено совершенно надуманное обвинение в злоупотреблении служебным положением. (Следователь уже три месяца так и не может внятно объяснить, какими конкретно полномочиями я злоупотреблял). Кроме того, была избрана мера пресечения в виде подписки о невыезде. Хотя всем понятно, что каждый мой шаг как охраняемого лица и так находится под контролем властей. Все это и есть реализация на практике известного уже всей стране тезиса о «диктатуре закона»?

В ситуации с Генеральным прокурором политический авторитет В. Путина, как нового Президента, не может быть аргументом еще и потому, что в свое время он сам, скажем так, создавал нужные обстоятельства для отстранения Скуратова от должности, непосредственно причастен к «ночному» возбуждению уголовного дела в Кремле. Детали этой противозаконной акции вам хорошо известны. Хотелось бы только надеяться, что избранный Президент никогда впредь не позволит себе использовать такого рода методы для управления страной.

Вместе с тем считаю делом принципа еще раз заявить, что уголовное дело в отношении меня было сфабриковано недобросовестными работниками МВД и ФСБ по заданию Березовского и Волошина. Вот уже больше года работает над этим бригада из 15 человек, но так и не могут собрать что-то пригодное для направления дела в суд. Я утверждал и утверждаю, что реальной причиной отстранения от должности стало мое расследование злоупотреблений в Управлении делами Президента России, в частности при заключении контрактов на реконструкцию Кремля. Вновь повторяю, что есть все основания для постановки вопроса о причастности к коррупции бывшего Президента и его ближайшего окружения. Причем речь идет не о каких-то мифических чемоданах компромата, а о реально возбужденных мною уголовных делах, которые хотя и со «скрипом», но продолжают расследоваться. Последние действия Генпрокуратуры Швейцарии, в том числе и выдача ордеров на арест некоторых российских чиновников, лишь подтверждают обоснованность и справедливость моих действий.

Говорю об этом, отнюдь, не для того, чтобы скомпрометировать бывшего и нынешнего Президентов. Просто я убежден, что Совет федерации, принимая решение по Генеральному прокурору, должен четко представлять реальные обстоятельства этого непростого дела, ибо слишком дорогой будет цена ошибки.

Говоря о том, что ситуация с Генпрокурором с момента октябрьского рассмотрения вами этого вопроса принципиально не изменилась, я конечно же, не могу не видеть тех объективных сложностей, которые добавились в этом деле. Вот уже больше года Генпрокуратура находится без легитимного руководителя. Новому президенту нужно дать возможность сформировать новую команду. Да и у вас накопилась определенная усталость от обсуждения этого вопроса, сказывается и мощное политическое давление. Я все это отлично понимаю и не могу высказывать какие-либо упреки в ваш адрес. Однако в ситуации, что сложилась с руководством Генпрокуратуры, виноваты не мы с вами, а президентская администрация, которая сначала пошла на поводу у преступной группы шантажистов, а затем, после отстранения Генерального прокурора, манипулировала кадрами без учета мнения Совета Федерации, игнорировала троекратное решение Совета Федерации по представлениям президента.

Удовлетворить четвертое обращение Президента — значит, продемонстрировать беспомощность Совета Федерации перед произволом исполнительной власти, которая, используя грязные и незаконные методы, не только добилась отстранения неугодного ей Генерального прокурора, но и демонстрировала вопиющее неуважение к Совету Федерации, а также оказывала массированное давление на Конституционный и Верховный суды России.

Согласиться с представлением Президента — значит, создать опасный прецедент, когда за возбуждение «ненужного» и опасного для власть предержащих дела можно отстранить, а затем и вообще освободить от должности прокурора, попутно оклеветав и облив его грязью. Кто же из прокурорских работников и работников правоохранительных органов может поверить в призыв власти бороться с коррупцией, не взирая на чины и звания, честно выполнять свой долг? Если так поступили с Генеральным прокурором, то что можно сделать с рядовыми следователями из глубинки?

Поддержать представление Президента — это значит, согласиться с вопиющими фактами ущемления конституционных прав и свобод не только гражданина, но и государственного служащего, значит, уступить всем этим швыдким, доренкам, шереметам, сванидзе, которые готовы по команде «фас» облить дерьмом любого неугодного им политика, в том числе, как это неоднократно бывало, и многих из присутствующих здесь в зале.

И наконец, самое главное — удовлетворить ходатайство Президента в данном случае — это значит, признать свою несостоятельность, свое поражение в той схватке с коррумпированнымчиновничеством, которую вели Совет Федерации и Генеральный прокурор. К сожалению, и полномочий Совета Федерации, и его авторитета, и политического влияния не хватило для того, чтобы отстоять свою позицию, а самое главное, добиться глубокого и объективного расследования уголовных дел о коррупции в высших эшелонах власти, включая Кремль. Ни один из высокопоставленных чиновников и олигархов, дела в отношении которых возбуждала прокуратура, так и не привлечен к уголовной ответственности. Вот наше главное с вами поражение, которое может дорого обойтись стране!

Уважаемые члены Совета Федерации!

Независимо от того, как вы сегодня проголосуете, я хотел бы всех вас без исключения сердечно поблагодарить за доверие и поддержку, которые вы мне оказывали и в период моей деятельности на посту Генерального прокурора, и в период нашей совместной борьбы за закон с преступниками, паразитировавшими на власти. Убежден, что твердая линия на соблюдение закона, которую проводила верхняя палата на протяжении более года, ваша борьба не была бесплодной. Уверен, что чиновники теперь еще десять раз подумают, прежде чем использовать сфабрикованные дела и компромат как средство устранения должностных лиц, назначаемых Советом Федерации.

Хочу еще раз подчеркнуть, что я боролся и борюсь не за себя. Моя основная боль — судьба Российской прокуратуры и тех особо значимых уголовных дел о коррупции, которые я возбуждал ценой своей карьеры. В этой связи я обращаюсь к членам Совета Федерации с просьбой сделать все, чтобы российская прокуратура вышла из того состояния, в котором она находится сейчас, когда ключевые посты в ней занимают люди, действующие по принципу «чего изволите», когда честные, принципиальные и грамотные работники либо изгоняются, либо остаются не у дел. И, конечно же, нужно сделать все, чтобы дать возможность прокуратуре завершить уголовные дела о коррупции в высших эшелонах власти.

Для этого необходимо не только активизировать работу антикоррупционной комиссии Совета Федерации, внести поправки в Конституцию и закон, дающие верхней палате реальные возможности влиять как на ситуацию с преступностью в целом, так и на ход следствия.

Главное, крайне важно назначить неангажированного, грамотного и порядочного Генерального прокурора России.

С этой высокой трибуны хотел бы также поблагодарить тысячи россиян, которые переживали за мою судьбу, поддерживали и верили в меня.

Благодарю за внимание.

Вариант 2-й — прочитанный

Уважаемые члены Совета Федерации! Уважаемый Егор Семенович!

На протяжении уже четырнадцати месяцев Совет Федерации трижды отклонял представления Президента России об освобождении от должности Генерального прокурора. Убежден, что твердая линия на соблюдение закона, которую проводила верхняя палата, не была бесплодной. Благодаря вашей поддержке было продолжено расследование ранее возбужденных мною уголовных дел о коррупции в управлении делами Президента России, дела «Андава — Аэрофлот», начато международное расследование прокуратурой Швейцарии дел об отмывании преступных доходов высокопоставленными российскими чиновниками, освобожден от должности ряд причастных к коррупции должностных лиц.

Думаю, что принципиальная позиция Совета Федерации сыграла не последнюю роль и в переносе президентских выборов на более ранний срок, т. е. ускорила процесс обновления власти в России.

Уверен, что, зная твердую позицию верхней палаты в отношении Генерального прокурора, чиновники исполнительной власти теперь еще десять раз подумают, прежде чем использовать сфабрикованные дела и компромат как средство устранения должностных лиц, назначаемых Советом Федерации.

Поэтому, уважаемые члены Совета Федерации, я хотел бы всех вас, без исключения, сердечно поблагодарить за доверие и поддержку, которые вы мне оказывали и в период моей деятельности на посту Генерального прокурора и во время нашей совместной борьбы за закон с коррумпированными чиновниками, шантажистами, паразитировавшими на государственной власти.

В настоящий момент ситуация как в стране, так и вокруг Генерального прокурора существенно изменилась. Прошли президентские выборы. К власти в стране пришел новый Президент, от которого наши соотечественники ждут перемен к лучшему.

Затянувшийся конфликт вокруг Генерального прокурора, отсутствие легитимного руководителя у этой важнейшей правоохранительной структуры крайне отрицательным образом сказывается на эффективности ее работы. Ослабляется надзорная деятельность прокуратуры, ее координирующая роль, падает международный авторитет этого старейшего правового института. Все это происходит на фоне угрожающего роста преступности и коррупции.

Все эти обстоятельства объективно подталкивают меня к уходу в отставку, но я не делаю этого, поскольку даже формально не хотел бы уступать тем лицам, по сути преступникам, которые добивались моего устранения, и, к сожалению, до настоящего времени находятся в президентском окружении (хочется надеяться, что все же временно). Тем не менее, я реально оцениваю новую политическую ситуацию и с уважением отнесусь к любому решению Совета Федераций.

При всех вариантах я не откажусь от дальнейшей борьбы с коррумпированным чиновничеством, вседозволенностью власти. У тех, кто наблюдал за более чем годичным противостоянием Генерального прокурора с гигантской бюрократической машиной власти нет оснований сомневаться в этом. И мое участие в президентской кампании стало первым шагом на пути использования публично-политических методов борьбы с беззаконием, как с наибольшим для России злом. Свою деятельность в этом направлении я планирую продолжать.

Меня постоянно упрекают в том, что я шантажировал власть каким-то компроматом, который так и не обнародовал. С удивлением узнал, что некоторые из ваших коллег даже связывают с этим свою позицию по вопросу о моей отставке. Хотелось бы надеяться, что подавляющее большинство членов Совета Федерации основывают свою позицию на гораздо более весомых аргументах и прежде всего — государственных интересах. Так называемое «дело Скуратова» обнажило целый комплекс стоящих перед обществом проблем: бесправие личности и вседозволенность власти, незащищенность органов прокуратуры и следствия от незаконного вмешательства в их деятельность и даже несовершенство конституционного законодательства. И удивительно, что эти проблемы остаются без надлежащего внимания, а интерес проявляется лишь к некоей политической «клубничке».

Неоднократно повторял и заявляю еще раз, что свою задачу как прокурора я видел не в сборе и распространении компромата, а в реагировании на любые факты нарушения закона, в том числе и со стороны высокопоставленных чиновников. Как мог, я пытался решить эту задачу, и лучшее тому свидетельство — не мифические чемоданы компромата, а реально возбужденные по моей инициативе уголовные дела, расследуемые в настоящее время Генеральной прокуратурой, несмотря на активное и откровенно циничное противодействие.

Хочу особо подчеркнуть, что, опираясь на вашу поддержку, я боролся не за себя. Никаких правонарушений, а тем более преступлений я не совершал. И поэтому моя совесть чиста. И сегодняшнее мое выступление лишь подчеркивает, что моя основная забота — судьба Российской прокуратуры и тех особо значимых уголовных дел, которые я возбудил ценой своей карьеры. В этой связи я обращаюсь к членам Совета Федерации с просьбой сделать все, чтобы Генеральная прокуратура вышла из того состояния, в котором она находится сейчас, когда ключевые посты в ней занимают люди, действующие по принципу «чего изволите», когда честные, принципиальные и грамотные работники либо изгоняются, либо остаются не у дел.

Принципиальная позиция Совета Федерации не позволила учинить расправу надо мной, как бы этого не добивались инициаторы моей травли. Бессмысленность попыток опорочить меня, обвинить в совершении преступления давно уже для всех очевидны. Надеюсь, что та поддержка, которую вы оказывали мне, требования неуклонного соблюдения закона, послужат надлежащей гарантией от возможных попыток преследования меня в будущем в какой бы то ни было форме.

Нужно сделать все, чтобы дать возможность прокуратуре завершить уголовные дела о коррупции в высших эшелонах власти. Для этого необходимо не только активизировать работу антикоррупционной комиссии Совета Федерации, внести поправки в Конституцию, а, возможно, и принять закон, определяющий специальный порядок расследования этих дел под парламентским контролем. И, безусловно, крайне важно назначить неангажированного, грамотного и порядочного Генерального прокурора России.

С этой высокой трибуны хотел бы также поблагодарить тысячи соотечественников, которые переживали за мою судьбу, поддерживали и верили в меня.

Благодарю за внимание.

* * *

После заседания Совета Федерации я связался с Устиновым и сказал ему, что хотел бы попрощаться со своими бывшими сослуживцами, с теми, с кем бок о бок работал эти три с половиной года жизни. Честно говоря, я особо не надеялся на его разрешение: в памяти еще стоял эпизод, как меня, после выигранных мною судебных дел, не пускали на работу. Но, к удивлению, Устинов возражать не стал:

— Хорошо, приходите завтра к десяти утра.

На следующий день я приехал в Генпрокуратуру пораньше, зашел сперва к Устинову, в свой бывший кабинет. За несколько минут до десяти попрощался с ним и направился в конференц-зал, в последний раз…

Я заходил в этот зал, может быть, тысячи раз. Отчетливо помню свое первое там выступление в качестве Генпрокурора. Это было сразу же после моего назначения в Совете Федерации. Был теплый солнечный день. Расстояние от Совета Федерации до Генпрокуратуры — каких-то 100–120 метров — я решил пройти тогда пешком. Я шел, а вокруг меня теснились многочисленные телеоператоры, с удивлением останавливались прохожие… Зал был забит битком, люди стояли в проходах… Да, ярким, запоминающимся было начало…

И вот — завершение. Каким оно будет?

Я вошел в зал. С высоты на меня торжественно и сурово глядели российские генерал-прокуроры, портретная галерея которых была восстановлена по моему распоряжению. Не без волнения я увидел, что зал практически полон: пустовали лишь несколько мест в первом ряду — там по традиции садились наиболее приближенные Генпрокурору чины. Как мне позднее рассказывали, объявления о прощаниии со мной по зданиям Генпрокуратуры заранее сделано не было, в основном сработало так называемое «сарафанное» радио. Люди боялись идти, переспрашивали: «А ты к Скуратову пойдешь?..»

Сам Устинов и некоторые его заместители на прощание не пришли, да я их особенно и не ждал. Пришли все те, кто как мог поддерживал меня в трудные дни — и это было для меня самое важное.

Я поднялся на трибуну. Несчетное количество раз выступал я и в гигантских, рассчитанных на тысячи человек помещениях, и в залах камерных, на пару десятков человек. И всегда чувствовал свою аудиторию. На этот раз в зале витало ощущение грусти. Смятенные чувства владели и мною: понимают ли сидящие в зале, почему я пошел на обострение с властями, почему я выбрал именно такой путь?…

Говорил я минут пять, вряд ли больше. Слова были простые, как мне показалось, искренние, и шли они от сердца. Я сказал, что мы неплохо поработали все вместе, немало что сумели сделать. Поблагодарил их за поддержку в трудные минуты, извинился за те случаи, когда был не прав…

Пожелав всем присутствующим удачи и успехов, я, чтобы не дать волю подкатившим к горлу чувствам, быстро вышел из-за трибуны и сошел со сцены. Все стали, зааплодировали. Не оборачиваясь, я покинул зал, а затем и здание Генпрокуратуры… Уже навсегда…

Совестью я не кривил, взяток не брал, закону служил честно. Несмотря на высокую должность, не превратился в чинушу, дверь моего кабинета была всегда открыта. Поэтому самое главное — уважение коллег — осталось за мной.

Я ушел победителем, стыдиться мне не за что…

Content

Скуратов Ю. И
КРЕМЛЕВСКИЕ ПОДРЯДЫ «МАБЕТЕКСА»:
Последнее расследование Генерального прокурора России

Вместо предисловия

Глава 1 В ЦКБ у Ельцина

Глава 2 «МАБЕТЕКС»: КАК ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ

Конверт из Швейцарии

Деликатное дело

Главный свидетель обвинения

Архив Туровера

Глава 3. СКЕЛЕТЫ ИЗ КРЕМЛЕВСКИХ ШКАФОВ

На стройке века

Подрядчики по Кремлю

Три источника коррупции

Как отмываются «комиссионные»

Самолет президента

Глава 4. КРИТИЧЕСКАЯ МАССА

Кремль недоволен

Продажные выборы 1996 года

Коробка из-под ксерокса

Игры с деньгами

Как ограбить «Аэрофлот»

Глава 5. СЕМЬЯ ПОКАЗЫВАЕТ ЗУБЫ

Тучи сгущаются

Кремлевский шантаж

Атака компроматов

Квартирный вопрос

Размышления о пленке. Бордюжа

Президентские карточки

Глава 6. ПОРОЧНЫЙ КРУГ

«Семья»

Заложник власти

Царевна

«Разводила»

Непотопляемый Стальевич

Великий махинатор

«Серый кардинал» прокуратуры

Питерский след

Глава 7. НЕ «МАБЕТЕКСОМ» ЕДИНЫМ…

«Рашенгейт»

Исчезновение кредита МВФ

«Bank of New-York»

«Семейная» «Сибнефть»

Дело фирмы «Noga»

Глава 8. КРЕМЛЕВСКИЙ ПСИХОЗ

Напряженный «тайм-аут»

«Железная» Карла

Тактика выламывания рук

Двойное поражение Кремля

Сомнительные счета

Швейцарцы не согласны

Самый надежный тыл

Мысли вслух

Удавка для Туровера

Секретные переговоры

Глава 9. ДВА ВЗГЛЯДА НА ДЕЛО «МАБЕТЕКСА»

Следственная тактика и следователи

Конец опасного дела

Неоднозначная фигура

Бруклинский узник

Свободен, но не оправдан

Жертва системы?

Мартиролог «Мабетекса»

Глава 10. ДВА СЛЕДСТВИЯ — ОДНО ДЕЛО

«В отставку я не уйду»

Противостояние

Защищаться надо атакуя

Официально потерпевший

Четырнадцать костюмов лжи

Обыски

Если бы следствие было объективным…

Закономерный финал

Глава 11. «АНТИ-ЕЛЬЦИН»

Без грима

Выборы и болезнь

Ельцин и другие

Кое что о политике

Без ретуши

Прокурор и президент

Наследник

Момент выбора

Глава 12. БОРЬБА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Как я не стал президентом

Сенатор от Бурятии

Псевдо-юридическая казуистика торжествует

Дни современные

Прощание с Генпрокуратурой