Светлана Гончаренко

Победитель свое получит

1

– Что такое? Стреляли, что ли?..

– Покушение! Двоих замочили!

– Разойдись, опасно!

– Вон один мигает – живой. Тащите его из-под трупа!

– Мигает? Дура, это агония!..

– Посторонних вон! Машина заминирована!

– Что за хрень? Второй тоже мигает!

– Разуй глаза: он помер!

– Как помер? Да где же они все? Отодвинься! Не видно!

– Не наступите на руку! Зарезали депутата Снупаренко!

Что могут кричать случайные свидетели страшного происшествия, кроме ерунды? Ведь им приходится на все глядеть издали.

Охранники торгового комплекса «Фурор», сцепив руки и образовав нерушимый хоровод, стали теснить очевидцев на тротуар. Воздух весело пах порохом.

– Опасно! Разойдитесь! – требовали охранники.

Толпа только прибывала от этих призывов. Вдруг из первых рядов донесся бодрый старушечий голос:

– А я видела, как тут шастали двое в кепках. Вы бы, парни, чем на месте толкаться, за мусорку бы сходили. Эти двое на мусорку пошли…

– И до сих пор сидят там в дерьме, – саркастически закончил один из охранников.

Он животом отодвинул активную старуху в толпу и стал бдительно вглядываться куда-то поверх голов.

– Сходили бы, ноги не отвалятся. Так, на всякий случай, – посоветовал кто-то сиплый.

– Ну и сходи, если дурак.

– И схожу!

Илья наблюдал суматоху как зачарованный. Казалось, что все это устроили специально для него. Становилось все интересней и интересней. Только блюза он уже не слышал – то ли машину повредил взрыв, то ли крики заглушили музыку. Но и без музыки было на что посмотреть.

В своей тени Илья был уверен, что сам он тоже просто тень. Он даже чувствовал себя неуязвимым зрителем, который щелкает себе беспечно мышью и меняет картинки на мониторе.

Так продолжалось, пока совсем рядом не возникли какие-то двое. Кто они были, Илья не разобрал – они просто вырезались громадными черными силуэтами на фоне освещенного «Фурора». Силуэты были безлики, но не бесплотны: они тяжело дышали, потому что минуту назад кричали всякую чепуху, а еще раньше долго пили пиво. Земля под ногами незнакомцев содрогалась так основательно, что Илья чувствовал это своими подошвами.

Когда позже Илья вспоминал этот вечер, то всякий раз кусал локти. Ведь можно было просто вжаться в стену склада и затаиться. Тогда двое гигантов не заметили бы его – никого они не искали, а просто бегали вокруг «Фурора», возбужденные шумом, криками и неразберихой.

Но Илья, застигнутый врасплох, не успел пораскинуть мозгами. То, что за спиной у него помойка, о которой говорила бдительная старуха, он тоже забыл. Вернее, о помойке он совсем не думал. Зато он видел, что какие-то двое бегут прямо к нему.

Бессловесные первобытные инстинкты проснулись намного раньше разума: Илья подпрыгнул на месте и неожиданно для себя побежал прочь.

– Ага! Вон он! – сипло возликовал один из гигантов.

– Вау! – поддержал его напарник.

Помойку, указанную старухой, Илья миновал, что называется, на автопилоте. Там не было никаких двоих в кепках – лишь несколько кошек, одинаково серых в темноте, лениво прыснули из баков.

От помойки Илья свернул на длинный тротуар, обсаженный тополями. Эта аллея вела к его дому. Если бы он мог соображать, то просто шарахнулся бы в ближайшие знакомые кусты. Затем хорошо было бы попетлять по дворам и скрыться на каком-нибудь пустыре.

Однако Илья все бежал и бежал по прямой дорожке, высветленной бледной луной. Тени тополиных стволов лежали на асфальте, как неровные черные шпалы. Казалось, о них можно споткнуться. Илья двигал ногами с усилием – так бывает во сне.

Думать он совсем не мог. Его объял страх: сначала внутри, в груди, вдруг оплыло и потекло что-то вроде куска мороженого. Потом коленки сделались чужими, а шаг неуправляемым. Бег Ильи оказался настолько плох, что он все еще ощущал свою длинную фигуру на проклятой аллее, рядом с очередной помойкой, тогда как его мысль и душа уже ловко заворачивали за угол, где начинались безопасные людные места и стоял его собственный дом. Домой хотелось сейчас, как никогда.

А ведь поначалу сегодняшний вечер не обещал ничего странного или нехорошего. Был он, правда, темноват, но в октябре все вечера темные и хмурые. Закончив работу, Илья некоторое время еще бродил у служебного входа торгового комплекса «Фурор». Покупателей внутрь уже не пускали, служащие постепенно расходились по домам.

Однако Илья никуда не шел – темнота не отпускала его. С этим он ничего не мог поделать, и случалось так каждый вечер. Когда сгущалась тьма, одна за другой исчезали тысячи дурацких подробностей, из которых состоял дневной мир. Этот мир был неинтересен, некрасив и суетился по пустякам.

В сумерках все преображалось: предметы меняли очертания и постепенно сжирались потемками. Оставалась одна сплошная черная пустота, которая могла наполниться чем угодно. Вернее, чем Илье было угодно – то за оградой «Фурора» перед ним открывались дикие громадные пространства, то росли небоскребы, то поселялись странные существа, вроде тех, что обитают в компьютерных замках.

В темноте и сам Илья оказывался другим – могущественным, мудрым, незнакомым самому себе. Он мог совершать любые, даже самые дерзкие поступки, на какие днем не решился бы ни за что. Но проще всего было просто раствориться в потемках и наблюдать, что происходит вокруг. Это было веселое занятие.

Сегодняшний вечер тоже начинался весело. Ничего и придумывать не пришлось! Свет фонаря над дверью и реклама, жиденько подмигивающая розовыми трубками, освещала крыльцо «Фурора», но не могла осилить слепое, суровое здание склада. Склад стоял в стороне и днем смотрелся крайне невзрачно. Сейчас же он высился за «Фурором» мрачной глыбой и даже стал напоминать средневековую цитадель. В тени цитадели стоял никому не видимый и оттого всесильный Илья.

Из-за склада поначалу он мог наблюдать немногое – крыльцо и парковку. На парковке стояли рядком четыре машины работников магазина «Фурор». Очертания черного «лексуса» не случайно были самыми солидными – машина принадлежала Алиму Петровичу Пичугину, хозяину «Фурора».

Наверное, именно из «лексуса», из-за закрытой двери, нежно тянуло блюзом. Подобная музыка самой обыденной картинке придает если не величие, то значительность. Илья прищурился, и фонарь стал туманным шаром, а все прочее расплылось до неузнаваемости. Таким этот вечер можно запомнить – загадочным и печальным. Слабо реяли над крыльцом «Фурора» рекламные флаги продовольственных компаний, тьма дышала холодной влагой, и пульсировал в «лексусе» блюз – тихо, ровно, почти невнятно, как жилка на теплом запястье. Все это было похоже на начало фильма из чьей-то великолепной и опасной жизни.

Вскоре появились и герои – сам Алим Петрович и два его телохранителя, Тазит и Леха. Телохранители были роста неправдоподобного, чуть ли не вдвое выше хозяина. Несмотря на холодный вечер, все трое оделись легко. Светлый деловой костюм Алима Петровича лунно мерцал на фоне черных одежд охранников. Такой костюм годился бы даже в разгар лета: хорошие машины позволяют своим владельцам не кутаться в любую погоду.

Трое деловых людей на минуту застыли на крыльце. Они вдыхали живой стылый воздух, немного от него опешив. Лысая голова Алима Петровича поймала розовый блик рекламы и нарядно заблестела.

Через минуту Пичугин двинулся с крыльца. Синхронно, как подтанцовка, шагнули за ним телохранители.

То, что произошло в следующий миг, Илья потом пытался выстроить в нужной последовательности, но получалось плохо. Машины, флаги, блюз он помнил отчетливо, а все остальное смешалось в кучу. Сначала он, конечно, услышал хлопки – не слишком громкие, но все-таки надавившие на уши. Или хлопки были потом? Видел он и карнавальный столб белого сыпучего пламени, который озарил гладкие тела машин. Но вот сколько было хлопков – и слабеньких, и покрепче? Три? Или больше? Что все-таки было вначале – огонь или звук? Хлопок или треск? И которая из искр вызвала в мир пышное облако дыма, мутно-розовое от рекламных огней?

Погоня на аллее продолжалась бесконечно, то есть уже минуты две. Могучие преследователи начали выдыхаться. Они топотали теперь не так дружно, зато плевались обильнее и чаще.

– Ну его на… Димон, – наконец взмолился один. – Ты ж знаешь, дыхалка у меня ни к черту.

– Потерпи, Серый! Вон он, близко. Не уйдет, – сипел энергичный Димон.

– А если у него пушка?

– Он бы уже стрелял.

– А если он пока выжидает?

– Какого хрена? Да мы его бить-то сильно не будем. Лучше совсем не трогать. Вот поглядим, где он заляжет, и ментам отзвонимся.

– Ментам?

– А то! Они пусть его и берут. А нам этот, из «Фурора», которого взрывали, бабок навалит.

Ободренный такой перспективой, Серый затопотал старательней, задышал слышней. По этим звукам Илья понял, что расстояние между ним и преследователями сокращается. Он из последних сил задвигал ногами, но от этого угол дома в конце аллеи ничуть не стал ближе. «Обман зрения какой-то. Я все время бегу, а на том же месте. Не снится же мне это все?» – в панике думал Илья.

Вдруг и угол дома, и дорожка под ногами, и дырявые кружева тополиных крон, и небо с единственной звездой, которая все время маячила впереди, – все это куда-то делось. Зато колени, локти, ладони и даже подбородок больно поехали по корявому холодному асфальту.

Илья понял, что упал. Он услышал, как Серый с Димоном, торжествуя, перешли на прыжки. Их силуэты быстро делались того же громадного размера, какими Илья увидел их впервые на фоне автостоянки «Фурора». Конец!

В голове Ильи моментально пронесся ряд отрывочных картинок. Такое всегда бывает, когда герой оказывается на волосок от гибели. Илья видел в детстве по телевизору много фильмов и знал, что теперь перед ним обязаны мелькнуть лучшие минуты жизни – первый бал, букет ландышей, родная природа. В случае Ильи сгодилась бы заслуженная тройка по физике или соседка Нина Борисовна, загорающая на своем балконе, этажом ниже, в розовом нижнем белье.

Однако почему-то его видения оказались иными. Он касались исключительно будущего и были кошмарны. Ему рисовались неминучие тумаки и пинки, бешеный гнев Алима Петровича, ментовка, идиотские показания Димона и Серого, нелепый приговор и клетка в зале суда, похожая на те, какими в цирке ограждают зрителей от хищников. Даже тигриный рык в ту минуту послышался Илье. Рык не растаял и тогда, когда вспомнилось, что тигров поблизости быть не может, – он только набрал силу и перешел в рев.

– Ай! Серый! – совсем недалеко засипел Димон. – Что за…? Ой!

– Говорил, ну его на… а ты! – взвизгнул и Серый. – Линяем!

– А бабки?

– Какие на… бабки! – отвечал Серый.

Димон снова ойкнул басом, затрещал кустами.

Топот чудовищных ботинок двух жадных друзей стал тише, зато крики громче и беспорядочней.

Илья приподнялся на локте и повернул голову в сторону криков. Серого и Димона он увидел чуть в стороне, на ближайшей детской площадке. В свете единственной лампы, обреченно склонившейся с высоченного фонарного столба, двое бывших преследователей бегали кругами, тяжело оступаясь в сыром песке. За ними носилось что-то невероятно проворное, большое, черное. Оно норовило ткнуться жертве сзади в штаны. Немного придя в себя, Илья сообразил, что черное – это собака.

– Снарк! Ко мне! Ко мне! – на комарино-тон-кой ноте зазвенел чей-то голосок.

Эти призывы, кажется, раздавались и раньше, но не были слышны за собачьим ревом и воплями Димона и Серого.

Разохотившийся Снарк не спешил выполнять команду и еще некоторое время гонял несчастных вдоль дворовой песочницы и шведской стенки. Он стал отставать, только когда все трое вдоволь напрыгались. Наверное, ему просто сделалось скучно.

Димон с Серым улучили момент и растворились в темноте. Снарк спокойной рысцой покинул поле боя и прибыл на аллею. Илья уже стоял на ногах – бежать и даже идти он не решался.

Снарк спокойно подошел к Илье, обнюхал его колени. Затем пес привстал и положил на грудь спасенному такие тяжелые лапы, что тот покачнулся от неожиданности. Громадный горячий язык быстро накрыл Илье пол-лица. Стало очень больно, и Илья понял, что основательно ссадил подбородок.

Не убирая лап, пес спокойно глядел Илье куда-то в переносицу. Морда у Снарка оказалась громаднее, чем можно было предположить, глядя на нее издали, и походила на ящик. Крупный нос поблескивал в свете звезд. Небольшие глазки Снарка были расставлены невероятно широко, и от этого его морда выражала нечто неопределенное, но очень сложное. Такую мину человеческими словами описать нельзя, поскольку она встречается только у собак.

– Вы сильно ушиблись? Идти сможете? – спросил тоненький голосок.

Снарк снял лапы с груди Ильи, позволив тому обернуться и увидеть девчонку ничтожного школьного возраста – лет, скорее всего, одиннадцати. После того как сам Илья вырос, он перестал разбираться, сколько лет может быть таким малявкам. Поэтому хозяйку Снарка он мысленно отправил в пятый класс. Да, что-то в этом роде: ножки-спички в кукольных джинсах, куртка с глупым светящимся зайцем на груди, помпон на шапочке. О чем с такой говорить!

Илья потер друг о дружку грязные сбитые ладони, отряхнул штаны.

– Я цел, – сказал он небрежно и успокоительно. – Это твоя собака?

– Моя. Снарк.

– И какой она породы?

– Ротвейлер. Ему четыре года. А почему за вами гнались?

Илья задумался. Разумно ответить на этот вопрос было сложно.

– Сам не знаю, – признался он.

Почему Серый с Димоном припустили за ним по аллее, объяснить было некому – преследователи сбежали. А зачем он сам бросился от них наутек? Неизвестно! Все началось с происшествия на парковке. А там что, собственно, было? Кажется, тоже ничего серьезного – что-то вроде доморощенного новогоднего фейерверка. Илье даже показалось, что трое героев на крыльце упали еще до шума и дыма. Да, они упали, как подкошенные! Первым свалился Леха, на него от ловкой подсечки Тазита рухнул Алим Петрович, а уж сверху – сам Тазит. Своим крепким широким телом Тазит полностью накрыл Алима Петровича. Когда хозяин высунул было наружу свою лысую голову, чтобы хлебнуть воздуху, Тазит быстро затолкал ее под себя.

Все эти чудеса случились в мгновение ока. Уже через минуту к заднему крыльцу сбежалась целая толпа и заслонила от Ильи тела лежащих. Оглушительно завизжала какая-то женщина, неразличимая в темноте. Дежурные работники «Фурора» в форменных бирюзовых костюмах и случайные прохожие, кто в чем, стали вопить истошными голосами.

– Тут у «Фурора» была заварушка, – сказал Илья, пытаясь объяснить дело доступно для детского понимания. – Кто-то в машину что-то подложил. Может, взрывное устройство было, может, просто петарда. Шарахнуло, и хозяин «Фурора» – с копыт.

– Насмерть? – с надеждой спросила жестокая владелица Снарка.

– Кажется, нет.

Точно сказать, были ли жертвы, Илья не мог.

Убегая, он оглянулся на «Фурор». Кажется, в толпе мелькнул лунного цвета костюм Алима Петровича? Или какой-то прохожий тоже нарядился в этот вечер во все белое и повелительно размахивал короткими руками? А вот Тазит и Леха точно выжили после взрывов – они были на голову выше всех и отлично узнавались даже мельком и издали.

– Нет, не насмерть, – уже определенно ответил Илья.

– Жаль. Тогда почему за вами бежали?

– Да черт его знает! Я просто стоял, смотрел, а эти двое болванов за мной увязались. Лохи какие-то.

Теперь сбежавшие Димон и Серый, несмотря на их устрашающий вид и могучий топот, уже не казались такими грозными.

– А вы куда петарду сунули – прямо внутрь, в салон, или под низ? – со знанием дела поинтересовалась девчонка.

Илья рассердился:

– Ничего я никуда не совал! С чего ты взяла?

– Но вы же бежали! А эти двое за вами. Было страшно, вот и пришлось отпустить Снарка. Мне не очень нравится, когда двое на одного, хотя так, конечно, интереснее. Только те, что за вами гнались, очень уж противные! Они у нас возле первого подъезда всегда сидят пьяные.

Снарк шумно и согласно задышал. Он уже успел обежать всю аллею, усердно задирая в нужных местах могучую ногу.

Илья осторожно потрогал свой разбитый подбородок. Как все глупо! Могучие таинственные преследователи – всего лишь местные алкаши. Они позорно сбежали от собаки, которую вывела по нужде сопливая девчонка. Эх, ничего не напророчил настоящего и грозного сладкий, нездешний блюз! Все как всегда: мир тесен, зло мелко и липко, как выплюнутая жвачка, а спасение случайно и нелепо. Конец фильма. Зрители давно ушли, скучая и бранясь.

– Ладно, спасибо вам обоим, – сказал Илья, стараясь не поворачиваться к Снарку спиной. – Я бы, конечно, и сам с алкашами разобрался, но все равно спасибо.

– Пожалуйста, – серьезно ответила девчонка. – Вас проводить домой?

– К чему это? – удивился Илья. – Тебе самой пора! Маленьким в такое время положено кашку кушать и «спокушки» глядеть. А то по вечерам на улице всякая шпана бродит.

– Со Снарком я никого не боюсь.

Снарк громко фыркнул в подтверждение этих слов. Он, конечно, молодец хоть куда: грудь шире и крепче, чем у Ильи, лапы громадные, голова бычья, зубы крокодильи.

– Ну, пока, – сказал Илья.

Он пошел по аллее спокойно, не оглядываясь.

Та же звезда, что и прежде, маячила над головой, а вот луна куда-то пропала. Угол нужного дома на этот раз послушно приближался, ночь скучнела на глазах и стала почти прозрачной. У Ильи болело колено и ныл разбитый подбородок, облизанный Снарком. Самым противным было то, что внутри все-таки засела холодная неуправляемая дрожь и никак не хотела успокоиться. Уговорить ее было невозможно.

Дома Илья долго стоял под горячим душем. Потом он съел две тарелки огненных макарон, нарочно осыпав их самым злым, вышибающим слезу перцем. Слезы текли, как положено, однако холод внутри оставался. Тогда Илья включил компьютер, и тьма осталась снаружи, на постылой тополиной аллее. Тьма не бывает сплошной и вечной. Такой она остается, пока не вспыхнет божественная синева, а в этой синеве не разверзнется мир, который ты сам выбрал.

Например, сегодня сквозь зыбкие облака блеснуло море. Ничего курортного: море это холодное и светлое, как сталь. В мгновение ока на его берегу поднялись скалы, серый замок стал на вершине горы. Зубцы его стен бесчисленны, коридоры гулки, подземелья глубоки. Из углов, мутных от паутины, один за другим сразу полезли уроды с красными огнями глаз. Бояться их нечего – всех сокрушит твой светлый меч. Он громадный, но ничего не весит в верной руке. Теперь бей! Пусть нечисть дрогнет и разлетится в прах!

Стучат, катятся по камням гнилые черепа, гаснут скверные огни. Надо теперь шагнуть вперед, туда, где тьма и ужас родят новых чудовищ. Долго ты должен будешь, гулко ступая, крушить и крушить их. Твой меч лучом реет перед тобой и раздвигает потемки. Снова нечисть падает ниц кучкой костей и пепла, а впереди…

– Кто бы мог подумать – наша Барахтина! Илюша, ты должен ее помнить: я тебя водила на «Зайку-зазнайку». Ты еще сказал, это не зайка, а тетенька. И вот полюбуйся… Да подойди же на минутку!

От подобного крика шарахнется любой призрак – чудесное не выносит чепухи!

Бездонные глубины и бесконечные дали съежились и убрались в прямоугольник компьютерного монитора. Меч в руке обернулся половинкой серого пластикового яйца и стал называться мышью. Зато мир малоинтересный и скучный тут же разросся вокруг. Первыми возникли ближние предметы: стол, шторы в синюю полоску, пузатый, накренившийся к свету кактус на подоконнике. За шторами проступили ночные огни. Их тусклые созвездия обозначили окрестности: двор, соседний дом, детский сад, переделанный в парикмахерскую.

– Илюша, иди глянь на Барахтину!

Это звала из соседней комнаты мать. Она полулежала на диване. Ее лицо освещал пестрый фонарь телевизора, в глазах прыгали огоньки. Из телевизора кто-то кряхтел.

– Скорей же, Илюшка, не то сейчас что-нибудь другое покажут!

Илья уселся рядом с матерью на диван и запустил руку в пакет с жареными семечками. Дождалась-таки Барахтина – он тоже на нее взглянул! В «Фуроре» о Барахтиной целыми днями говорили как о родной. Эта артистка Нетского ТЮЗа недавно перебралась в Москву и уже снималась в сериале. Сериал, правда, был из самых завалящих, про младенцев, которых, как водится, подменили в роддоме. Роль Барахтиной тоже досталась не главная и отрицательная. Но Нетск все равно гордился землячкой и всякий вечер поджидал ее явления на экране, чем укреплял рейтинг сериала, который в других регионах дышал на ладан.

Мать Ильи, Тамара Сергеевна Бочкова, не пропускала ни одной серии. Сегодня она всласть насмотрелась, как какой-то злодей топил знаменитую уроженку Нетска в громадной ванне. Актеры ловко тянули время сто восемьдесят четвертой серии. Сначала Тамара Сергеевна следила за утоплением в одиночестве, потом призвала сына. Илья тоже посидел, посмотрел, нащелкал горсть семечек. Барахтину за это время можно было прикончить раз тридцать, даже не будучи таким атлетом, как напавший на нее супостат. Однако супостат, обхватив череп Барахтиной огромной лапой, окунал его в воду без всякого результата: двужильная Барахтина выныривала вновь и вновь. Она хрипела, громко икала, плевалась, а когда уходила на дно ванны, выбрасывала над радужной пеной то одну, то другую крепкую коричневую ногу с растопыренными пальцами.

– Очень сильная драматическая актриса, – со знанием дела отметила Тамара Сергеевна. – Я старая театралка и разбираюсь в актерской игре. Барахтина еще в Нетске обратила на себя внимание. Играет потрясающе!

– Чего тут играть? – не согласился Илья. – Дрыгай ногами да ори.

– Илюша, ты не понимаешь! Это очень убедительная сцена. Ты слишком мало видел в жизни, чтобы судить. Вот если б хоть раз тебе что-то всерьез угрожало…

Это ему-то ничего не угрожало? Как бы не так! Да если бы не победоносный пробег по компьютерному замку и не груды поверженных там врагов, коленки бы дрожали до сих пор! И Димон с Серым, плюясь, скакали бы перед глазами.

Памятная дрожь, привязавшись еще на аллее, все еще давала о себе знать. Это значило, что все сегодняшнее было на самом деле, а не привиделось в отвратительном сне, какие донимают утром перед самым звонком будильника. Впрочем, будильник у Бочковых не звенел – он гнусаво издавал песнь из «Лебединого озера». Просыпаться под такую заунывную музыку было особенно противно.

Оставив Барахтину пускать пузыри до конца серии, Илья снова устремился в стылые лабиринты своего нордического замка.

Прошло с полчаса, прежде чем к Илье вернулось спокойствие и уверенность в том, что он всесилен. Он перестал думать о погоне, чувствовать сбитый подбородок и видеть перед собой странно вдумчивую морду дурашливой собаки.

Плевать на собаку! У самого Ильи в прекрасном нордическом мире имелся свой верный зверь – огнедышащий дракон, тоже черный и когтистый, но куда крупнее и свирепее любого пса. Илья подумал, не назвать ли дракона Снарком. Звучное имя! С драконом не мог сладить ни один враг, даже сама волшебница Изора, облаченная в железное бикини и море розового газа.

Илья щелкнул мышью и вызвал белокурую Изору. Она раскачивалась перед ним в портретном окошке, как лист на воде, – тонула, всплывала, сыпала искрами раскосых глаз и сулила чудовищные беды.

Да, все женщины замка восхитительны, даже злодейки. Их совершенство пугало Илью – он слишком пригляделся к бренной телесности живых красавиц. Чего-чего, а красавиц в «Фуроре» пруд пруди! Однако их прелесть уравновешивается обидными пороками – глупыми нарядами, плохо прокрашенными шевелюрами, резкими голосами, мокрыми носами с мороза.

А вот Изора во всем безупречна – так же как Тара, верная сообщница Ильи в лабиринтах замка. Куда до нее фуроровским дурам! Длинноволосая Тара бесподобно владела мечом, луком и нунчаками. Она щеголяла в мрачных разбойничьих ботфортах, дырявом мини-платьице из кожи и была намного краше самой Изоры. Илья, конечно, понимал, что никакой Тары не существует, что скроена она из примитивных грез неведомого разработчика игр и потому выглядит старательно выточенной из дерева, холодной и гладкой, как учительская указка.

Ну и пусть! Сам Илья, отправляясь на встречу с нордической нечистью, тоже мало напоминает собственное отражение в зеркале ванной. Во-первых, зовут здесь его не Ильей, а Альфилом, и лет ему не семнадцать, а никак не меньше тридцати. Он, высокий, атлетического вида блондин с тяжеленным подбородком и густыми бровями, не только носит во лбу сияющую Звезду Избрания – за плечами у него клубится бесконечный плащ, меч бьет без промаха, а враги на суше и на море трепещут от одного его вида.

В торговом комплексе «Фурор», где Илья уже три месяца работал грузчиком, его вид ни у кого не вызывал трепета. Зато его тут по-своему любили – и как самого младшего члена коллектива, и как сына Тамары Сергеевны Бочковой, Томочки, как все ее звали. Илья вырос в «Фуроре» – вернее, в безымянном гастрономе, куда лет пятнадцать назад попала Тамара Сергеевна после того, как ее сократили в библиотеке завода «Мехмаш». Ничего не скажешь, лихие были времена!

Библиотекарша Тамара Сергеевна устроилась тогда в молочный отдел. Все, всегда и везде ее любили – полюбили и здесь. Ее покладистость и мягкие манеры не выветрились за годы, проведенные за прилавком. Конечно, ее голос в гастрономе сильно окреп, но своих покупателей, как прежде читателей, она неизменно звала голубчиками, душечками и «моими хорошими». Знала она и целую кучу других ласковых слов.

Такое обращение многих голубчиков поначалу возмущало и отталкивало. Придя в себя, они невольно начинали скандалить и ругаться матом, но в ответ нарывались лишь на бархатный взгляд Томочки и ее милую улыбку. Улыбка никогда не сходила с Томочкиного лица – круглого и для молочного отдела адекватно белого, как сметана.

Постоянных покупателей в «Фуроре» больше всего было именно у Тамары Сергеевны. Своим голубчикам она так умела расписать прелести товара, что его хотелось не только купить, но и съесть на месте, жадно разгрызая упаковку. Даже если кефиру случалось уродиться пронзительно-кислым, а в йогурт производители перекладывали ароматизатора, идентичного натуральному (это, как известно, ацетон), Тамара Сергеевна распродавала все. И ведь она ничего от покупателей не скрывала – лишь перекисшее называла пикантным, а пересохшее плотным. Это была правда в той же степени, в какой ее клиенты могли считаться душечками. Переварив плотное и пикантное, бедолаги наутро вновь брели к Томочке, чтобы принять дозу теплых словечек, на которую они давно подсели. Их ждала очередная сметана, «перед которой домашняя просто вода».

Илюша Бочков водворился в молочном отделе одновременно с матерью. И он, розовый, хорошенький и послушный ребенок, быстро сделался всеобщим любимцем. Из гастронома он пошел прямо в школу. После уроков он обычно устраивался позади прилавка, решал задачки и строил замки из стаканчиков с йогуртом. В отличие от Тамары Сергеевны он был молчалив, зато в неимоверных количествах поглощал всякие молочные отходы – давленые сырки, кефир из раскисших пакетов и сметану из коробочек, которые дали течь.

Так шли годы. Из-за своего бело-голубого прилавка Тамара Сергеевна без всякого злорадства наблюдала, как библиотека «Мехмаша», откуда ее безжалостно вышвырнули, закрылась окончательно. Скоро и сам орденоносный «Мехмаш» обратился в прах и неживописные развалины. Он зарос бурьяном и выглядел теперь даже печальнее, чем остатки крепости XVII века – главной достопримечательности Нетска.

А вот заштатный гастроном, где осела Тамара Сергеевна, окреп и раздался, поглотив соседние химчистку, телеателье и цветочную лавку. Он сменил нескольких хозяев, получил звучное имя «Фурор» и смотрелся теперь вполне прилично, хотя далеко не элитно.

Несмотря на все переделки и перепродажи «Фурора», Томочка до сих пор улыбалась из-за витрины с тем же молоком. Все хозяева как один ее любили – и за «голубчиков», и за полное отсутствие амбиций (она даже никогда не мечтала возглавить молочный отдел, так как хромала по математической части). К тому же Тамару Сергеевну отличала редкая душевность, что для работника ее скромного ранга означает готовность работать 8 марта и под Новый год, идти в отпуск в ноябре и быть при этом искренне счастливой.

Даже теперешний владелец «Фурора» Алим Петрович Пичугин, натура вообще-то крайне сложная и неуживчивая, очень ценил Тамару Сергеевну и ей одной доверял уборку своего личного кабинета. За это он доплачивал особо и щедро.

Когда нынешним летом сынок Тамары Сергеевны закончил школу, то не стал поступать на мясо-молочный менеджмент, о чем мечтала его мать, крепко свыкшаяся с молочным делом. Он замахнулся на университет, на информатику и, конечно, провалился. Уважая Томочку, Алим Петрович без разговоров принял Илью грузчиком – другой вакансии в «Фуроре» не оказалось.

Да, Илья больше не был тем милым бутузом, каким все знали его прежде, – покладистым, румяным, перемазанным клубничным йогуртом. Он вырос и изменился. Теперь это был тощий сумрачный подросток с заметной сутулостью компьютерного фаната, бесстрастным взглядом и репликами невпопад. Когда Илье было тринадцать лет, он опился жирными сливками. С того дня он перестал любить молочное, улыбаться покупателям и наивно рассказывать всякому любопытному, как у него дела.

Дела его были теперь таинственны и касались его одного. Скучный день, скучный «Фурор», скучная улица Радужная, глухая и пыльная, на которой он жил, – все это было только унылой необходимостью и почти сном (бывают же навязчивые сны, которые повторяются снова и снова!).

А вот ночь была смутна и непредсказуема. Она не управлялась никем, не принадлежала никому – вернее, принадлежала тому, кто ее желал. Скажем, Альфилу, суровому рыцарю с лазерным мечом, неустрашимому и свободному. Он был своим в потемках и играючи вершил в бессолнечном мире свое правосудие.

2

Илья оказался прав: Алим Петрович Пичугин в самом деле не пострадал от дыма и искр вечерних взрывов. Его телохранители отделались несерьезными пятнами на костюмах, да и машины все как одна остались целы.

Несмотря на это, уголовное дело о покушении было возбуждено. Алим Петрович, человек состоятельный, стало быть, мнительный и упрямый, поднял правоохранительные органы на дыбы. Он во всеуслышание заявил, что его кончину спят и видят конкуренты из сети гастрономов «Вкуснота», а также соседи по элитному поселку Суржево и какой-то Самсонов по кличке Смык, бывший бандит, а теперь владелец автомойки.

Машины, накануне озаренные фейерверком, к утру были свезены на экспертизу. Осмотр места происшествия выявил остатки взрывных устройств в виде цветных бумажек с китайскими иероглифами и пригоршни конфетти.

Эти красноречивые детали свидетельствовали: для покушения на Алима Петровича использовалась бытовая шутейная пиротехника. Она была приклеена к дну машины Тазита жвачкой и подорвана искрой, бежавшей по шнуру, который тянулся из-за ближайшего куста.

Дело на глазах упрощалось. Следственная группа, что работала на месте, воспрянула духом. Тихими радостными голосами сыщики уже сговаривались переквалифицировать покушение в мелкое хулиганство, учиненное шкодливыми подростками.

– Какие подростки! Почему подростки? – кипятился Алим Петрович Пичугин.

Он негодовал. Его элегантный галстук в оливковую и лимонную полоску вздувался на горячей груди и норовил выхлестнуть из жилетного выреза.

– Не было никаких подростков! – кричал Пичугин. – Это Смык, шакал, подстроил! Чтоб следствие запутать, он и бумажек нарвал, и жвачки нажевал, и людей своих в кустах поставил!

– Смык дядя серьезный, – заметил один из следственной группы, самый внушительный на вид. – Он не стал бы мелочиться с хлопушками, а послал бы к вам снайпера или заложил кило тротила, чтоб вас разнесло в бефстроганов.

– И разнесет! А сейчас предупреждает, запугать меня хочет! – кричал Алим Петрович и тряс своими короткими руками.

Если Смык или зловредные подростки желали запугать Алима Петровича, то им это удалось. Охрана Пичугина была максимально усилена. Грозные Тазит и Леха в целях безопасности теперь лепились к шефу так тесно, что издали всех троих можно было принять за сиамских близнецов, не сросшихся только разновысокими головами. Когда Алим Петрович сидел в своем кабинете, кто-нибудь из его стражей обязательно оставался у дверей и стоял, широко расставив ноги и глядя исподлобья.

Накануне вечером оперативники работали по горячим следам, а наутро начали подробный опрос свидетелей. Алим Петрович был крайне влиятельным в округе лицом. Помочь ему жаждал каждый, и свидетелей набралось много. Даже не верилось, что такая пропасть народу могла толкаться у «Фурора» в одиннадцатом часу вечера в неважную погоду.

Показания свидетелей были самые противоречивые. Охранники и менеджеры «Фурора», выходившие вчера вечером на крыльцо покурить, взрывников не видели – за машинами простиралась пустота и дикая непроглядная темь. Зато посторонние прохожие наблюдали и могучих верзил, и толпы шпаны, и хохочущих девиц, и кого угодно. Конечно, все эти разномастные лица вполне могли мелькнуть у бокового крыльца «Фурора», причем без всякого злого умысла – там как раз пролегала тропа к аллее, по которой Илья вчера удирал от алкашей. Аллея вела на Радужную улицу. Любой, кто не брезглив и не чурается помоек, мог там вчера пройти.

Свет в конце туннеля не забрезжил даже тогда, когда явилась старуха, которая накануне кричала про негодяев в кепках. За ночь ее память прояснилась до невозможной степени – она подробно описала не только пуговицы и надписи на кепках преступников, но и рубчик на ткани их брюк, и бородавки на их губах и под носами. Физиономия у свидетельницы была настолько правдивая, что сразу стало ясно: верить ей нельзя.

Алим Петрович сам отверг ее показания:

– Врет, все врет! Она хочет, чтоб я ей с утра налил. А ведь вчера ночь была темная, фонарь у нас на крыльце слабый, энергосберегающий – что увидишь? Нет, пусть не ждет – не налью!

Работники «Фурора», которые еще не разошлись по своим отделам, злорадно хихикнули.

– О, Илюха? Ты как тут? – вдруг спросил, оглянувшись, один из милиционеров, молоденький лейтенант с пергаментным лицом восточного принца.

– Наиль? Откуда? – в свою очередь изумился Илья.

Он явился на работу в самый разгар следственных действий и не успел еще понять, что к чему. Наиля он не видел года три. Раньше семья Мухаметшиных дружно соседствовала с Бочковыми на лестничной площадке, но квартиру разменяла и уехала. Теперь Наиль обитал на другом конце города, в Березках. Он не только успел закончить школу милиции и поступить в уголовный розыск, но до того в этом розыске пообтерся, что дело о покушении на бизнесмена Пичугина не вызвало у него ни малейшего трепета.

– Подростки шалят, – пояснил он Илье. – Вчера вот петарду взорвали на парковке, у машины владельца фирмы. Знаешь его?

– Еще бы! Я здесь работаю, пока грузчиком. На следующий год поступаю на информатику, – сообщил Илья.

– Это здорово, – одобрил Наиль и на всякий случай осведомился: – Ты тут вчера вечером не был? Взрыв не видел?

– Нет, я раньше ушел, – соврал Илья.

При этом совесть его дрогнула, но помочь следствию он в самом деле ничем не мог: покушавшихся не видел. Ну да, стоял он вчера в тени склада, но как раз в это время мысленно грузил темноту невероятными опасностями и чудовищами. Как-то не до мелочей было! Взрыв на парковке вышел плевый, достойный детсадовской елки, а погоня на аллее и вовсе не относилась к делу. И пластырь на подбородке – его личная мелкая проблема.

Илья очень хотел расспросить Наиля о его интересной службе, но не решался. Вообще-то Наиль всегда был парнем простым и дружелюбным, но на шесть лет старше, поэтому в приятелях Ильи не ходил. Теперь оба они вполне взрослые и могут общаться на равных, без скидок на малолетство и желторотость Ильи.

Однако беседы не вышло: первой на Наиля успела наброситься Тамара Сергеевна. Она была уже в бирюзовом халате с надписью «Тома» на беджике. Как честная гражданка, Тамара Сергеевна сначала сообщила лейтенанту, что ничего вчера не видела, так как убежала домой еще до исторического взрыва (на кухне у нее с обеда размораживалась курица). Еще Тамара Сергеевна добавила, что Алим Петрович мухи не обидит, и потому какие у него враги? А вот у Ильи уже сколиоз и, наверное, развивается косоглазие, а Бочков из Сургута так и не пишет. Да, Покулитова с первого этажа в прошлом году попала под автобус и теперь живет в Новокузнецке!

После этого Тамара Сергеевна перешла к расспросам. Она выведала у Наиля, как поживают его мама и братья, а также более дальние родственники, о каких Илья по молодости лет даже не подозревал, а его мать, напротив, знала всю подноготную. Еще ей было интересно, сколько сейчас платят в милиции и страшно ли стрелять в живого человека из пистолета. Несмотря на все потрясения, «Фурор» должен был открыться в обычные девять часов, так что выведывать информацию у Наиля приходилось на бешеной скорости.

– Строго тут у вас, – заметил Наиль, когда Тамара Сергеевна осеклась на полуслове и убежала в свой молочный отдел (ее спугнул мелькнувший вдали светлый костюм Алима Петровича).

– Да, у нас дисциплина, – подтвердил Илья.

Сам он тоже облачился в фирменный лазоревый халат и лазоревую шапочку. В этом наряде он немного напоминал медика-практиканта. В руках он держал свое профессиональное орудие – большой стальной крюк. Было в этом крюке нечто средневековое, и Илья предпочитал его вульгарной тележке. А если, сжимая крюк, принять напряженную позу и напустить на лицо побольше озабоченности, никто не догадается, что ты бьешь баклуши.

– Этот ваш Пичугин в самом деле такой миляга, как тетя Тома говорит? – осведомился Наиль. – Неужели мухи не обидит? Почему же ему угрожают?

– Насчет мух не знаю. Может быть, он их и любит, – ответил Илья. – А вот человека обидеть ему – раз плюнуть. Наши девчонки каждый день от него ревут.

– Сексуальные домогательства?

– Да нет! Это наши девчонки бы стерпели. Алим отлучаться с рабочего места не дает и готовить в подсобке не разрешает. Коллектив давится чипсами и лапшой, паренной в кипятке. Я-то лапшу люблю даже сухую, а девчонкам супчик подавай. Чашку с лапшой они под прилавок прячут. Покупатель подходит – бросай лапшу. Это унизительно.

– Как, и обеденного перерыва нет? – посочувствовал Наиль.

– Да разве девчонкам только в обед жрать хочется?

Наиль нахмурил тонкие брови:

– Нет, лапша не повод для покушения.

– Значит, что-то другое есть. Пичугин выглядит очень противно. Костюмов у него сотни три. Ты только посмотри на него!

Наиль посмотрел и пожал плечами. На первый взгляд в Алиме Петровиче ничего подозрительного не было – разве лишь то, что никто не знал, какой он национальности.

Пичугин отличался небольшим росточком. Его фигура заметно расширялась от плеч к бедрам, а затем так же энергично сужалась к небольшим ступням, отчего пичугинский силуэт напоминал юлу. Однако эта далекая от идеала фигура всегда была наряжена в костюмы, доставленные прямиком из Милана и Лондона.

В одежде Алим Петрович предпочитал мягкие, пастельные тона. Его костюмы, рубашки и галстуки были настолько тонко подобраны друг к другу, что захватывало дух. Маленькие ножки Алима Петровича неизменно были обуты в пару светлых, тоже миланских туфель, и каждую из них можно было бесконечно рассматривать, находя все новые красоты. А ведь подобной обуви – то с пряжками, то с ручным плетением, то с фигурной строчкой и прочими чудесами – Алим Петрович имел горы. Девчонки из «Фурора» много раз принимались ее считать попарно, но всякий раз сбивались.

На пальцах Алима Петровича блестели перстни (один, как говорят, был с изумрудом, но Илья считал, что это просто крупная стекляшка).

Однако стоило отвести взгляд от ботинок, галстуков и колец Алима Петровича, как сразу становилось ясно, что он вовсе не безобидный щеголь зрелых лет. Прямо на пухлое тело Пичугина без всякой шеи была посажена идеально круглая мужественная голова, лысая до блеска. Недаром шар у древних воплощал совершенство: черты лица Алима Петровича пугали своей правильностью. Его лиловая смуглость вообще отдавала чем-то инопланетным. Глаза-яхонты искрились.

Не будь Илья ночным рыцарем Альфилом, он, как и все в «Фуроре», просто боялся бы Пичугина, как боятся начальников-бурбонов. Но Альфил знал, что Алим Петрович скрывает свою истинную сущность. Он не кто иной, как черный маг Бальдо – тот самый, что плодит чудищ и заправляет нечистью в нордических замках.

Внешне Илья не слишком походил на могучего Альфила, зато Алим Петрович смотрелся настолько внушительно, что мог дать Бальдо сто очков вперед. Все лики зла, придуманные разработчиками игр, казались глупыми мультяшками в сравнении с угрожающе-правильной физиономией Алима Петровича. Резкий голос Пичугина, переходящий то на визг, то на сип, не дался бы ни одному из артистов московских театров, вопивших и скрежетавших в знаменитых RTS. Все прочее у Алима Петровича еще хуже: его черная как ночь машина глядит на мир адски раскосо, его телохранители имеют бессмысленные, нечеловеческие лица, его гражданская жена Анжелика Шишкина как две капли воды похожа на беловолосую колдунью Изору. Какие еще нужны доказательства? Все и так понятно! Но как рассказать об этом Наилю?

– Пичугин очень противный, – повторил Илья.

– Не пойдет! Быть противным не преступление, – строго сказал Наиль. – Вот когда у вас здесь случится что-нибудь странное или нехорошее, тогда звони.

Он вручил Илье свою визитку и попрощался.

– Тете Зиле привет! – крикнул ему вслед Илья.

Следственная группа удалилась, и начался обычный скучный день.

Смену в «Фуроре» составляли трое грузчиков. Злоязычные девчонки-продавщицы звали эту бригаду тремя богатырями. Кроме длинного и тощего Ильи, в нее входили пенсионер Снегирев и Толян Ухтомский, член великой ложи местных алкоголиков.

Толян был необщителен и держался в сторонке. Его товарищи по пороку весь день слонялись у «Фурора». Они заходили в магазин, выходили сами, выводились охраной, перемигивались с Толяном, строили друг другу какие-то многозначительные гримасы и делали тайные, дикие для непосвященных знаки. От этого всего Ухтомский к концу дня соловел, тяжелел и начинал дышать перегаром, хотя ничего не пил и ни на минуту никуда не отлучался. Сдав трудовую вахту, он радостно воссоединялся с соратниками. Они уходили дружно, втроем или вчетвером, обняв Нинель, единственную на всех прекрасную даму.

– Толян только на вид квелый, – с сожалением говорил тогда старик Снегирев. – Он ведь чудовищной силы парень! Первый был на «Машстрое» гиревик! Естественно, он числился сборщиком, но больше честь завода защищал, рекорды ставил. Спился Толян уже тут, у нас, в «Фуроре». Это, кстати, неплохой вариант. Пошел бы в братки – давно бы уже закопали. Вот покойный Капитонов…

Снегирев любил поговорить о покойных и напомнить, что все там будем.

– Илюшенька, поди-ка сюда, зайчик! – позвала сына Тамара Сергеевна около полудня.

Илья решил, что пора ставить молоко в холодильник и матери требуется помощь. Но он ошибся.

– В «Фуроре» через час начнется какая-то рекламная акция, – сообщила Тамара Сергеевна. – Я договорилась, чтобы тебя тоже взяли. Лишние деньги нам не помешают.

В нескольких рекламных действах Илья уже участвовал. Поэтому он настороженно спросил:

– А делать что надо? Снова ныть: «Вы чувствуете тяжесть внизу живота? Тогда попробуйте ложечку нашей горчицы!» Да? Чтоб меня опять все посылали?

– Что ты! Ни к кому приставать не придется, – успокоила его Тамара Сергеевна. – Просто надо будет надеть какой-то костюм и немного постоять. Кажется, еще и рукой помахать. Это просто! Снегирев просился, но Анжелика ему отказала. Ради меня! Вот она придет и все объяснит.

Анжелика? Опять штучки Изоры!

Белокурая Анжелика, копия нордической ведьмы и незаконная жена Алима Петровича (законная сидела где-то в Калуге с детьми и внучатами), прежде была специалисткой по рекламе и организации тематических вечеринок. Нрав она имела беспокойный и живой, обожала суету и многолюдство. Трескучие шоу, бешеные краски, шум, грохот и прочая чертовщина были ее стихией.

Оставив рекламную карьеру ради любви, Анжелика дома, в неге и холе, очень скучала. Чтобы она не натворила взаперти бед, Алим Петрович позволял ей резвиться в своем магазине. Чаще всего Анжелика украшала рекламные акции собственными выдумками и устраивала КВН между отделами (обычно побеждал бакалейный). Не было недели, чтобы в «Фуроре» не случался бизнес-капустник, или театрализованные именины, или тематический пикник. В подобных мелочах Алим Петрович гражданской супруге отказать не мог.

Капризы Изоры нелегко давались коллективу. Однако все без исключения работники «Фурора» держались за свои места и трепетали перед хозяином. Потому веселились они безропотно: рядились героями мультфильмов, пели хором и соло, учили стишки, перетягивали канат и бегали в мешках. Некоторые даже сделали карьеру на прихотях неугомонной фаворитки. Так, коллега Ильи, Снегирев, давно бы вылетел из «Фурора» по древности лет. Однако старик умел вальсировать, бил чечетку своими непропорционально крупными, плоскими ступнями и без звука одевался во что скажут. Анжелика стояла за него горой.

Впрочем, у прекрасной Анжелики сложился в «Фуроре» целый двор. Кое-какие продавщицы в прошлом были фабричными девчонками с «Мехмаша». Теперь они утратили свежесть молодости, зато сохранили комсомольский задор, румянец во всю щеку, зычные голоса и бойкие ухватки. Они пели частушки, плясали, пили беленькую и были вовсе не против сабантуйчиков, которые назывались теперь корпоративными вечеринками.

Тамара Сергеевна Бочкова и здесь оказалась незаменимой – по любому поводу она сочиняла стишки и куплеты, не всегда складные, но всегда с душой. Ее талант Анжелика очень ценила.

Нет, все-таки, как ни посмотри, Алим Петрович человек нерусский! К такому выводу после долгих наблюдений пришли фуроровские девчонки. Ведь, влюбившись в Анжелику, Пичугин тотчас сделал ее своей женой, пусть неофициальной и не единственной. Зачем? Ведь мог бы, как все, просто встречаться с ней на разных кстати подвернувшихся квартирах. Девчонки знали, что благодарить за нежность принято покрытием расходов на закуску. Перепадают и букеты роз, которые расцвели в Голландии еще прошлой весной и так набальзамированы, что от них несет приемным покоем. Время от времени от любимого можно дождаться даже пузырька духов, которые обожает его жена. Вот, собственно, и все!

Но восточные и полувосточные люди не понимают прелести опасных связей. Они ничуть не боятся своих законных жен. Родящиеся от грешной любви черноглазые младенцы не кажутся им прожженными наглецами и вымогателями. Их не возбуждает сознание того, что в любую минуту может случиться разоблачение и удар семейным сковородником по темени. Их не тешит, что чьи-то лучшие годы (с тридцати пяти по сорок шесть включительно) поглощены ими нехотя, в пол-укуса, как пирожок на улице.

У восточных людей просто не развита фантазия, решили девчонки. Любой бывший сотрудник «Мехмаша», считали они, заводит романы не от избытка здоровья, а от того же, от чего пьет, – от дури. Плюс мания величия и доля садизма. Ему просто нравится знать, что она ждет его. Она ставит на стол два бокала, возбуждающе длинных. Она весь день готовит какую-то рыбу по-гасконски, от которой прошлый раз он всю неделю икал. Для него она красит волосы в отвратительный баклажанный цвет, читает советы людоеда-сексолога, покупает трусики из бечевок, ходит на курсы спортивного стриптиза и плясок живота.

Зная все это, он чувствует себя пупом земли, и ему довольно. Когда придет долгожданный вечер любви, он бессовестно пробормочет в телефон какое-нибудь вранье про тестя или аккумулятор и преспокойно отправится к себе домой, где доест вчерашние котлеты с позавчерашним пюре (он последняя инстанция спасения; жена, дети и кошка несвежего не едят и оставляют ему). После такого подвига с чистой совестью можно прилечь и небрежно переключать каналы. Тогда перед ним будет все время возникать высокооплачиваемая красавица модель и страдать, сознавая свою потливость. Так ей и надо! Пусть помучается до полуночи! И чтобы каждые семь минут! А если вообразить, что и та сейчас одна и рыдает и ночь ей кажется вечной, а небо с овчинку…

Страсть Алима Петровича тоже была жестока, но жестока иначе. Анжелика могла сколько угодно тешиться званием жены, владеть квартирой, почти такой же просторной, как «Фурор», и новой «маздой» пылкого красного цвета. Она могла считать персонал «Фурора» собственным крепостным балетом. Ее наряды стоили бешеных денег. Ее бесчисленные туфли и сапоги не уступали в совершенстве обуви самого Алима Петровича.

Однако ревнивый супруг требовал, чтобы она не покидала дом без его ведома. На всякий случай он звонил ей по мобильнику каждые четверть часа. Он не подпускал привлекательных, по его мнению, мужчин на расстояние, с какого Анжелика могла бы их разглядеть. Но больше всего огорчало красавицу то, что Алим Петрович категорически запретил ей загорать. Круглый год Изора оставалась белоснежной, как Афродита, только что выбравшаяся из морской пены. Это вызывало у Алима Петровича восторг, непонятный цивилизованному человеку, и бешеное желание.

За полчаса до предполагаемой рекламной акции Анжелика-Изора наконец-то появилась в «Фуроре». Как всегда, она сверкала белизной лица, волос и кожаных брюк, туго набитых ее драгоценной плотью. Следом за Анжеликой плелись две какие-то девицы.

– Эдуард Потапович, Илюшка! Тащите из фургона аксессуары! – с порога распорядилась Анжелика. – Яну, Аллу и Олесю Анатольевну ко мне! Илюшка, марш в подсобку переодеваться. А Катя, представитель фирмы «Фруктикон», зачитает нам сценарий. Акция называется «Шоу радостного вкуса».

Одна из вновь прибывших девиц, с длинной челкой и таким толстым носом, что он вряд ли уместился бы у нее в горсти, важно кивнула. Крепостная труппа Анжелики Шишкиной привычно потянулась в подсобку.

– Наша фирма представляет новую продукцию эксклюзивного спектра – общеукрепляющие леденцы… – на ходу забубнила девица с толстым носом.

Свой текст она вызубрила до того, что выдавала его автоматически, без всякого усилия и даже вдохов, как жужжит муха. При этом она быстро водила глазами вправо и влево, отчего вздрагивала и шевелилась ее длинная челка.

Илья оперся о притолоку и перевел взгляд на другую девицу, приведенную Анжеликой.

И хорошо, что оперся! Иначе то, что случилось в следующую минуту, наверняка обрушило бы его на зеленый линолеум подсобки. Изора и Тара из нордического замка, несколько одноклассниц, соседка снизу Нина Борисовна – любительница загорать на балконе, все модели «Плейбоя» за последние пятьдесят лет, все участницы девичьих групп с их веселыми ляжками и оголтелыми улыбками, все девушки, что когда-либо проходили мимо, волнуясь бедрами, все женщины с коварно подведенными глазами и губами, блестящими, как горячее варенье, – все они мигом исчезли со света и из памяти, испарились, забылись. Осталась одна она.

Впрочем, Тара… Должна же быть у Альфила Тара – единственная! Наверное, это она и есть? Конечно! Конечно!

Это Илье стало ясно мгновенно, хотя он даже не успел как следует ее рассмотреть. Сначала она вошла в его существо узким зыбким силуэтом. В следующий момент обозначилось круглое личико меж длинных кулис распущенных русых волос. Потом проявились голубые глаза, поставленные широко и чуть вкось, и розовая улыбка.

– …чтобы привлечь внимание лояльного потребителя к новой продукции и оттенить ее непередаваемые вкусовые качества, – закончила девица из фирмы.

Ее глаза сразу перестали бегать, а челка шевелиться.

Сценарий рекламного действа и впрямь оказался несложным. У входа в «Фурор» горластые фабричные девчонки должны были зазывать потребителя, выкрикивая слоган: «Фруктикон – моя услада!» В центре зала поставили рекламный лоток с листовками и образцами товара. У лотка толстоносая девица время от времени должна была методично прокручивать свой зазубренный текст.

Однако главной приманкой для публики должны были стать официально зарегистрированные символы компании – бегемотик Фруктикон и некая Ягодка. Роль Фруктикона и его фирменное одеяние – плюшевый фиолетовый комбинезон и метровая фиолетовая башка – достались Илье.

– Ягодки у нас в «Фуроре», к сожалению, не водятся, – ехидно заметила Анжелика. – Поэтому мы пригласили Ксюшу Ковалеву из студии Кирилла Попова.

Ее зовут Ксюша Ковалева?

Илья поежился: звучит вульгарно. Такое имя он и запоминать не будет. Она Тара! Вот что ей идет – короткое, нежное, терпкое имя. Оно похоже на случайный удар по лицу зеленой веткой, густой и душистой. Так бывает, когда идешь себе, думаешь о своем, не замечаешь ничего вокруг – и вдруг бац!

Да, случайный удар! Случайное счастье! Тара, ты в сердце пожара, где не был никто никогда!..

– Илья, не стой как чурбан! – весело закричала Анжелика, предвкушая забойное рекламное действо. – Переодевайся скорей – через двадцать минут начало акции. Девчонки уже на улицу пошли! Ну-ка, лови!

Своими белыми руками она подхватила груду фиолетового плюша и метнула в Илью. Тот едва устоял на ногах – костюм бегемотика оказался тяжелым, особенно голова. У головы была отвратительная пасть в виде двух красных подушек с набивными тряпичными зубами, очень захватанными. Илья был явно не первым воплощением Фруктикона.

– Ужас какой! Может, пусть лучше Снегирев все это наденет? – слабым голосом возразил Илья.

Он ни разу еще не рядился в такие громоздкие одежды. Раньше ему приходилось лишь раздавать рекламные листовки и задавать дурацкие вопросы.

Присутствие Тары лишило его сил и наглости. Зеленый линолеум качался и плыл под ногами, будто Илья ехал в поезде.

Анжелика-Изора гневно тряхнула белой шапкой своих неправдоподобных волос:

– Нет, Снегирев нам не подойдет – у него рост метр с кепкой, а костюм рассчитан на высокого мужчину. Не капризничай, Илюшка! Твоя мама обещала, что ты будешь стараться. И не вздумай халтурить, как в прошлый раз, когда ты выбросил листовки в туалет. В наше время денег даром никто не платит. Девчонки, вы готовы? Марш на крыльцо!

Яна, Алла и Олеся Анатольевна уже были наряжены в фиолетовые фартучки поверх демисезонных пальто. Фиолетовые банты на макушках сильно подчеркивали возраст бывалых фабричных девчонок.

– И-и-и начали! – скомандовала Олеся Анатольевна.

Девчонки сиплыми профессиональными голосами начали славить Фруктикона.

– Хорошо, но надо жизнерадостней, – сказала привередливая девица с длинной челкой.

Группа кричальщиц гуськом потянулась к выходу. Через минуту с улицы сквозь толстые стены «Фурора» донесся клич: «Фруктикон – моя услада!» Клич утонул в сиплом гарканье и поросячьем визге. Очевидно, к рекламной группе подтянулись праздные члены ложи алкоголиков и подростки (может быть, даже те самые, что подложили вчера петарды Алиму Петровичу).

Шум, визг и гогот с улицы говорили о том, что рекламная акция сумела привлечь внимание покупателей.

– Ну-ка, быстрей переодевайтесь, – торопила Анжелика, потирая руки. – Декоративная тележка уже установлена в зале!

Илья не хотел к тележке, но повиновался. Он вяло расстегнул бирюзовый халат и стянул докторскую шапочку.

– Свитер тоже снимай, не то упреешь в этом балахоне, – посоветовала ему Ксюша Ковалева.

Прямо с небес слетел нежный голос Тары! Он поцеловал Илью в горячий лоб, как целует ветерок.

Илья послушно стал стягивать свитер через голову. Когда он вынырнул из-под жарких шерстяных складок, то снова чуть было не свалился на пол подсобки: Тара, ничуть не конфузясь, успела скинуть и юбчонку, и серую кофту, в которых пришла. Сейчас она натягивала лиловые плюшевые сапожки. Сквозь тонкие колготки просвечивали загорелые ноги и красные трусики. Тара наклонилась к своему сапогу так низко, что ее волосы упали на линолеум, а две круглые смуглые грудки почти выпрыгнули из маленького красного бюстгальтера.

Дурнота блаженства повела Илью в сторону. Он ударился плечом о шкаф, который только что стоял довольно далеко.

– Илья, не выделывайся! – топнула Изора длинным белоснежным каблуком. – Одевайся быстрей!

Илья с трудом облачился в фиолетовый комбинезон. Он все время попадал обеими ногами в одну и ту же стеганую штанину и еле просунул руки в уродливые толстые лапы. Когда его придавила бегемотья голова, мир сжался до размеров щели в лиловой морде. В эту щель, как в очень широкоэкранном кино, Илья мог теперь видеть лишь кое-что прямо перед собой.

Но он ничуть не огорчился. Напротив, он почувствовал радостную легкость освобождения от себя и своего смятения. В конце концов, доблестный рыцарь Альфил тоже облачен в сияющие латы, а его мужественное узкое лицо порой закрывает тяжелое забрало.

– Ну-ка, Илюшка, пройдись! – потребовала Анжелика.

Илья сделал несколько шагов, как ему показалось, в направлении двери. Однако фиолетовая голова, задумчиво склонившись набок, понесла его к столу, уставленному хлипкой одноразовой посудой (здесь только что перекусили завотделами «Фурора»). Стеганому боку бегемота столкновение не повредило, а вот стаканчики и тарелки друг за дружкой с тихим цоканьем запрыгали на пол.

Илья дал обратный ход. Перед щелью его забрала оказалось лицо Тары, смеющееся мелкими белыми зубами и круглыми щечками. На Таре было фиолетовое мини-платьице в фирменных ягодках и с большим декольте. Илья оцепенел.

– Эх, надо было заранее порепетировать… Ладно, несмертельно! – решила Анжелика. – Мы потихоньку выведем бегемота и поставим возле тележки. Стоять-то он сможет! Илья, теперь помаши нам рукой. Да не той, а левой!

Илья пошевелил бегемотьей конечностью, похожей на диванный валик. Анжелика осталась довольна и скомандовала полный вперед.

В торговом зале они появились друг за другом, как того и требовал сценарий. Впереди шествовала Тара с корзинкой, полной леденцов. Следом Илью под руки, как Вия, вели Анжелика и старик Снегирев, который, как всегда, подскочил очень вовремя.

Илья старался следовать сценарию и все время мотал тяжелой башкой. Его появление было встречено смехом покупателей. Какая-то подслеповатая старуха испугалась и громко охнула. Динамик заквакал полечку из допотопного мультфильма.

Это славный Фруктикон!

Посмотри, как он силен!

Съешь зеленый леденец —

Будешь мускулистый молодец! —

продекламировала Тара своим тонким, надтреснутым голоском.

От этих звуков у Ильи сжалось нутро, горячее под плюшем и поролоном, а глаза заволокло непрошеной мутью.

Правда, он все-таки был в состоянии сообразить, что последняя строчка стишка никуда не годится. Недаром его мать писала корпоративные куплеты! У Тамары Сергеевны слова тоже часто не лезли в строку. Приходилось мучиться, подставлять что-то другое, тоже негодное, не в том месте переломленное ударением. Нужное находилось не скоро. Лишь в самом крайнем, не важном или очень срочном случае Тамара Сергеевна могла состряпать такую нескладушку, какую официально утвердила фирма «Фруктикон».

Прочитав стишок, Тара стала раздавать из своей корзинки дармовые рекламные леденцы. Толстоносая девица делала то же самое, черпая товар с декоративной тележки, которая была обвешана фиолетовыми шариками и ягодными флажками.

Музыка гремела. Хотя на улице продолжали надрываться фабричные девчонки, шум из динамика, декольте Тары и Илья в плюшевых доспехах сманили всю публику в торговый зал. Среди зевак замелькали почти такие же фиолетовые, как Фруктикон, лица Вовки, Коли и Пирожка, друзей-алкоголиков Толяна Ухтомского. Рядом веселилась их подруга Нинель с синяком под левым глазом. Она отчаянно пробивалась к корзине леденцов, дарующих мускулистость.

Было полно и подростков в одинаковых черных шапочках, натянутых на одинаковые лица. Они гоготали без передыху.

Скоро веселить народ Фруктикону стало невмоготу: какой-то карапуз настолько пленился рекламным чудовищем, что все время вис на его толстой фиолетовой ляжке. Илья оперся о тележку и попробовал избавиться от непрошеного поклонника дрыганьем ноги. Тогда карапуз (его щеки и карманы были полны леденцов) стал разбегаться издалека и, подпрыгивая, повисать на груди любимого героя.

– Фруктикон! Милый Фруктикон! – визжал малыш.

– Чей это ребенок? Беспризорный, что ли? Целый час меня достает! – простонал Илья из поролоновых глубин бегемотьей башки.

– Это Лидки Хромовой сынок, из колбасного, – ответил старик Снегирев.

Он так и остался торчать у тележки, наслаждаясь зрелищем.

– Эдуард Потапыч, сходите к Хромовой, пусть уберет своего поганца. Не то я накапаю Алиму, что ее сын сорвал рекламную акцию, – пообещал из башки Илья.

– Ладно! С тебя бутылка, – весело согласился Снегирев.

В свое время Илья возрастал, как и этот поганец, болтаясь по магазину. Однако цивилизованный Алим Петрович персонал держал в строгости и не позволял приводить детишек на работу. «Это маркет! – говорил он, сверкая яхонтовыми очами. – Это не цыганский табор!» Проштрафившихся наказывали без всякой жалости.

Вот веселый Фруктикон!

Он прикольный и умен!

Леденец возьми ты красный —

Умным будешь, учиться прекрасно! —

выкрикнула Тара новую порцию чепухи.

Нинель первой потянулась к лотку, желая поумнеть.

– Илюшка, давай пляши! – подсказал сзади Снегирев и дал Фруктикону веселого школьного пинка. – Сынишку Хромовой я нейтрализовал, так что руки у тебя развязаны. Пляши! Анжелика передала, чтоб ты больше веселился. Говорит, ты малоактивен. Смотри, не позовут больше на акцию! Толян Ухтомский уже предлагает вместо тебя своего дружка, Вовку.

– Вовка мылся последний раз в прошлом веке, – возмутился Илья. – Он костюм измарает.

– Все равно пляши! Анжелика велела!

Илья пошевелил стегаными бедрами, махнул ногой, поднял обе руки разом, и силы его иссякли. Он попробовал подпрыгнуть. Голова-подушка больно мотнулась.

– Бегемот спятил! – крикнул один из подростков, а его приятели засмеялись неестественными гнусными голосами.

Кто-то бросил во Фрутикона липкую бумажку из-под леденца, скатанную в шарик.

Стань таким, как Фруктикон… —

начала было Тара новый куплет.

Самый крупный и плечистый из подростков (скорее всего, ему стукнуло уже лет двадцать) нагло склонился к декольте Тары и спросил на весь «Фурор»:

– А почем, телка, твои шары?

Илью будто кипятком залили в его поролоновом футляре. Он шагнул вперед, наступив мягкой тупой лапой на сапожок Тары. Затем он толкнул подростка-негодяя в грудь, залихватски выставленную из расстегнутой куртки. На этой груди красовался зеленый треугольник – символ местной хоккейной команды «Углеводород».

Своих сил Илья не рассчитал, как и особенностей траектории движения больших ватных тел. Он вообще ничего не рассчитывал! Но лишь тронул он наглую углеводородную грудь, как уже лежал на скользком фуроровском полу. Правда, лежал рядом и негодяй, посмевший обидеть Тару. Теперь можно было лупить его поролоновым валиком руки по орущему лицу с носом-пипкой. И Фруктикон лупил!

Ревел из динамика мультяшный марш. От шального удара ноги Фруктикона легко и весело покатилась куда-то вбок тележка с леденцами. Фиолетовые шарики над ней бились друг о друга и испуганно подпрыгивали. Кричала Тара и еще какие-то женщины.

Лишь несколько минут спустя бирюзовые охранники «Фурора» пробились сквозь толпу. Они растащили участников поединка.

3

Проведению рекламной акции никакой скандал помешать не в силах. Дерущихся быстро разняли, зрелого подростка и его свиту вывели вон. Куплеты и раздача леденцов возобновились.

Покупатели, особенно женщины, горячо обсуждали случившееся. Они дружно стали на сторону Фруктикона.

– Молодец бегемот! – говорили одни. – Так им всем и надо!

– Он, наверное, ее муж законный, – предполагали другие, кивая на Тару.

Леденцы с лотка шли нарасхват. Гремела мультяшная музыка, Тара читала стихи, Фруктикон топал ногами.

«Шоу радостного вкуса» омрачили лишь две неприятные мелочи. Сначала местный алкоголик Пирожок, друг Толяна Ухтомского, объелся дармовых леденцов, и его вытошнило возле бакалеи. Затем снова вырвался на волю сынок Лидки Хромовой. Он не только продолжил висеть на талии любимого Фруктикона, но и освоил застежку-«молнию» у него на спине. Теперь скверный ребенок то и дело подскакивал к Илье сзади и распахивал сверху донизу фиолетовую плоть бегемота. В образовавшуюся прореху на публику тут же выглядывала желтая футболка Ильи и зад его потертых джинсов.

А вот застегнуть костюм оказалось непросто – был он не новый, и собачка на «молнии» барахлила. Поэтому хитрец Снегирев передал погрузку тяжестей Ухтомскому, а сам приспособился застегивать бегемоту «молнию».

Илья был готов терпеть и жар поролона, и танцы с подушкой на голове, и мальчика Хромова, и хохот покупателей. Ведь прекрасная Тара теперь не просто читала дрянные стишки – она еще улыбалась Фруктикону и похлопывала его по боку, который, правда, ничего не чувствовал под толщей стеганых округлостей. Тара даже подсказывала, когда надо махать рукой.

Илья старался изо всех сил. Он хотел одного: чтобы «Шоу радостного вкуса» продолжалось вечно.

Однако к концу дня пришлось все-таки идти в подсобку разоблачаться. Илья нарочно долго не снимал с себя душную голову бегемота. Из нее, как из засады, он восторженно разглядывал красный лифчик Тары и ее узкую загорелую спину.

Когда Илья все-таки избавился от своей личины, Тара посмотрела на него с интересом. Очевидно, его выпад против нахального подростка произвел на нее впечатление. Но ее интерес тут же остыл: в распаренном красном лице, в глазах, тусклых от счастья, и волосах, которые все как один прилипли к голове, красавица нашла для себя мало интересного.

Все-таки она ободряюще улыбнулась:

– Привет! А ты, оказывается, крутой. Вон и на подбородке пластырь. Все дерешься? Как тебя зовут?

– Илья.

– А я Ксения. Ты классно плясал! Я уже работала для этой фирмы во «Вкуснятине», Фруктикон у них был такой сачок! Все сесть норовил. И «молнию» сзади это он сорвал – спешил, когда раздевался. Выпить хотел, я думаю. Ой, какой ты худенький!

Илья, освободившись от плюша, как раз надевал через голову свой свитер. Его желтая футболка задралась, и Тара-Ксюша коснулась прохладными пальчиками его вздыбленных ребер.

Толстый свитер, считал Илья, придает увесистости его тощей фигуре. А вот бирюзовый халат с надписью во всю спину «Фурор» и медицинскую шапочку он надевать пока не стал. Ничего нет глупей этой дурацкой униформы!

Он сказал Таре, как ему показалось, небрежно, впроброс:

– Проводить тебя домой?

– Не надо! Я не домой. Тут совсем рядом Дворец металлистов. Мне к полшестому – уже опаздываю!

– На дискотеку? – сглупил Илья.

Он даже успел представить, как они танцуют вдвоем под огромным шаром, облепленным зеркальцами, – такой висел у металлистов в большом зале под потолком. По лицу Тары бегут суматошные зайчики, она улыбается своим веселым розовым ртом, а он…

Однако вместо улыбки Тара скроила презрительную гримасу:

– Дискотека? Вот еще! Я занимаюсь в студии Кирилла Попова. Не слышал, что ли? Странно. Ну, пока!

Она скользнула в дверь подсобки и исчезла. Только через пару минут Илья понял, что навсегда.

Он метнулся вслед за ней кратчайшим путем, петляя меж колонн и натыкаясь на витрины. В дверях он бесцеремонно вытолкнул наружу какого-то тормозного, широкого в бедрах покупателя и оказался на крыльце.

Осенний вечер был тускл и сер. Покупатели валом валили в «Фурор». Шаркали скучные машины, на углу мигал светофор то коралловым, то янтарным, то драконовски-зеленым глазом. Тары нигде не было.

– Илюшка, не отлынивай! Иди-ка помоги! – закричал в открытую дверь не по годам зоркий Снегирев. – Тут пиво подвезли, а я один: Толян в овощном на картошке!

В фирменном бирюзовом халате и шапочке Снегирев тоже напоминал медика – бывалого хирурга из тех, что забывают в кишках у пациентов ножницы и перчатки.

Илья вернулся в «Фурор». До позднего вечера у него ломило плечи – он чувствовал на себе тяжесть давно сброшенных фиолетовых одежд и небывалого счастья. Давно укатила на своей красной «мазде» Изора-Анжелика, Толян Ухтомский отбыл к соратникам, опустели залы «Фурора», а у Ильи в ушах все ухала мультяшная музыка и звенел голосок Тары.

«Стань таким, как Фруктикон…» Он без памяти влюблен!

– Илюшка, ты здесь еще? – удивилась Тамара Сергеевна.

Она как раз закончила убирать святилище, где восседал грозный Алим Петрович, и катила в подсобку толстопузый пылесос.

– Подожди минутку! Я сейчас оденусь, и вместе домой пойдем! – крикнула она через плечо.

Илье было все равно. Он заложил руки за спину и уставился в правила торговли, которые висели на стене. Правила были напечатаны такими мелкими буковками и помещены под такое толстое зеленое стекло, что ничего прочитать не смог бы и тот, кто этого хотел.

А Илья ничего читать не хотел. Он вообще никакой стены с правилами сейчас не видел. Он гадал, существует ли на самом деле Тара или только привиделась ему в потемках заколдованного замка. Кажется, «Шоу радостного вкуса» все-таки проводилось – к витрине кондитерского отдела до сих пор привязан фиолетовый шарик. Но Тара! Ее нет. Ее нет! А ведь была она не из гладкой и мертвой электронной плоти – живая! У нее голубые глаза. Волосы тонкие и теплые, расчесаны на пробор. На ней лифчик из красных кружев. Она появилась и исчезла, и никакими ухищрениями не вызвать ее больше из неизвестности, сколько ни щелкай мышью…

– Как до сих пор! Почему? Я уже кирпич заказал! – смутно донесся до Ильи знакомый голос.

Тьма, упрятавшая Тару, мгновенно рассеялась, освободив место для гипсокартона стены, крашенного зеленоватой краской. От такого цвета Илью всегда мутило, хотя на банке, в которой краска продавалась, было написано «Средиземноморская свежесть». Илья увидел эту свежесть и сообразил, что забрел в самый дальний угол «Фурора», где на стене под стеклом пестрят мелкими буковками неотвязные правила торговли. Еще он вспомнил, что давно вечер, что все пропало, что Тара исчезла. Зато вечен и несокрушим «Фурор», и особенно кабинет Алима Петровича, прямо за зеленоватой стеной.

Рядовые работники «Фурора» редко допускались в заветное помещение. Илья же, когда Алима Петровича не было на месте, помогал матери убирать святая святых. Поэтому он знал, что ковер в кабинете шефа настоящий персидский, что над столом висит портрет президента раз в восемь крупнее натуральной величины, а в резных шкафах можно видеть часть пичугинской коллекции кальянов и эротической бронзы.

Не только сам кабинет, но и средиземноморски зеленый коридор, ведущий к нему, труженики «Фурора» обходили стороной. С начальством без особых причин лучше не встречаться, да и на глаза попадаться лишний раз тоже ни к чему. Береженого Бог бережет! В коридор этот больше захаживали посетители нужные и важные – крупные поставщики, адвокат Луазо. Иногда приходили какие-то молодые люди южного типа, наверное приезжие, потому что уже с сентября они надевали теплые фуражки с ушками и двойные кашемировые кашне. Этих неженок фуроровцы почему-то считали родственниками Алима Петровича, хотя Пичугин даже зимой одевался очень легко.

Илья опешил, сообразив, что он в пичугинском коридоре. Между тем голос Алима Петровича отчетливо доносился из кабинета. Илья и не подозревал, что в коридоре все так хорошо слышно: днем телохранители всегда отгоняли зевак от заветных дверей, а сам «Фурор» гудел, как улей. Зато теперь коридор был пуст, в магазине осела и успокоилась ночная тишина. От Алима Петровича Илью отделяла лишь гипсокартонная перепонка.

– Я повторять не люблю. Я ждать не люблю. Я дело люблю! – весомо говорил Алим Петрович.

Его пронзительный тенор был звонок, как бронзовый колокольчик. В ответ слышался невнятный, отрывистый бубнеж. Это значило, что Пичугин беседует со своей второй правой рукой, охранником Лехой (первой правой рукой был Тазит, а единственной левой – юрист «Фурора» Аркадий Ильич Луазо).

– Мне не надо говорить, куда ты их денешь, – продолжал сердиться Алим Петрович. – Может, зарежешь. Может, женишься на всех – я не знаю. Мне все равно! Мне надо вопрос решить. Мне надо, чтоб квартиры были пустые. Я уже проект сделал, я уже ремонт начал. Я уже кирпич заказал!

Леха пробубнил в ответ что-то настолько возмутительное, что Алим Петрович не только вскрикнул, но и звякнул чем-то металлическим, наверное бронзовой статуэткой.

– Я в последний раз говорю! А ты не говори, ты молчи – и дело делай. Или ты очень нездоровым будешь! Почти неживым будешь!

Снова раздался металлический стук, сильнее прежнего. Илья отпрянул от стены, которая хищно блеснула стеклом, скрывавшим правила торговли. Стена ожила! Через равные промежутки времени она мелко содрогалась изнутри!

Илье стало страшно. Он отступил к выходу, а шум у Пичугина продолжался. Илья с ужасом представил, как именно в эту минуту прекрасное лицо Алима Петровича злобно ощеривается и оплывает, выказывая голый желтый череп. Яхонтовые глаза становятся шарообразными, наливаются густой краснотой. Затем из-за покатых плеч элегантного владельца «Фурора» медленно поднимаются сухие нетопырьи крылья. Распахиваются они наверняка внезапно – с шумом и хлопком, как складной зонтик.

Вот он какой, черный маг Бальдо! Недаром это имя вышито золотом на изнанке пичугинских пиджаков. И не надо врать, что Бальдо – дизайнер из Милана. Ерунда! Для отвода глаз придуман дизайнер! Это сам зловещий водитель нечисти пишет золотом по черному свое истинное имя! И сейчас там, в кабинете, завесив портрет президента узорной тканью, он хлещет своим золотым жезлом (есть наверняка и жезл!) мелкого беса Леху.

Леха оправдывается, корчится, побрызгивает бурой нечистой кровью. Злобно блестят фальшивые рубины на коллекционных кальянных кувшинах. Сейчас эти камни налиты настоящей кровью! Эти кувшины полны ядовитых зелий! Маг Бальдо берет в свои губы, очерченные красиво и хищно, золотой наконечник. Он вдыхает магический смрад и смежает свои длинные ресницы, черные, как ад. Из его ноздрей проистекают, змеясь, прозрачно-сизые дымные драконы. Драконы свиваются друг с другом в мерзких объятиях, меркнут, пропадают. Стонет на полу мелкий бес Леха, рассеченный гневом Бальдо на четырнадцать черных кусков… Бежать отсюда! Бежать!

– Илюшка, пошли скорей! Сериал с Барахтиной начнется уже через семь минут, – поторопила сына Тамара Сергеевна.

Она сунула в руки сыну его куртку и шарф, но вдруг встревожилась:

– Чего ты бледный такой? Устал? Знаешь, я ведь не думала, что на тебя напялят такую кучу барахла. Анжелика сказала, что ей нужен высокий мужчина, а оказалось, нужен бегемот… Тебе нехорошо?

Тамара Сергеевна приложила ко лбу Ильи свою теплую пухлую руку.

– Температура нормальная, – сказала она со вздохом облегчения. – Побежали скорей домой!

На боковом крыльце – именно рядом с ним вчера был теракт с хлопушками – Илья заартачился:

– Мам, иди одна! Я лучше прогуляюсь. У меня чего-то голова болит.

– Так, значит, домой надо быстрее! Выпьешь пенталгинчику, покушаешь хорошо…

– Не надо! Меня стошнит от Барахтиной. Я сам через полчасика подтянусь.

– Полчасика, но не более! – строго сказала Тамара Сергеевна. – И держись проспекта Энтузиастов – там есть освещение, милиция патрулирует, аптека круглосуточная…

Илья согласно мотнул головой. Три блестящие машины стояли перед ним на парковке. Тихо реяли над крыльцом рекламные флаги. Сегодня это были флаги «Фруктикона». В темноте они казались не фиолетовыми, а пиратски черными.

Илья усмехнулся и ступил в потемки.

Сначала он просто шел, широко открыв глаза и не моргая – как если бы он нырнул в глубину и пробовал рассмотреть в толще воды неслыханных донных чудищ. Ветер свистал среди тополей. Звук этот в самом деле напоминал о шипучем прибое.

Дорогу было видно плохо, и она казалась незнакомой. Там, где исчезала тьма (а конца ей не жди до рассвета!), сияла Тара с утренними розовыми щеками и волосами цвета осенней травы. Самая настоящая Тара – живая, смуглая и недостижимая! На пути к ней громоздились плечистые великаны хрущевок и демоны огромных качающихся деревьев. Какая-то пестрая бесформенная нечисть шевельнулась слева, скверно мяукнула и закидала дорогу мятыми бумажками.

Тогда рыцарь Альфил взял свой меч, а Илья увесистую палку (их много наломали и раскидали вокруг недавние буйные ветры). Он бросился на чудовище.

«За Тару! За свет! За честь!» – закричал он про себя громовым голосом и одним ударом ссек громадную угластую башку, на щеке которой были нарисованы зонтик и рюмка. Затем непрочный белый остов разломился натрое с омерзительным скрипом, какой издает пенопласт. Упаковка большого телевизора перестала существовать. Запрыгали, завертелись под ударами бестолковые пластиковые бутылки. Напоследок грозный меч разнес несколько пакетов, набитых мусором, картофельными очистками и липкой сосисочной шелухой.

«Умри!» – приказал Илья, и гнилое чудовище умерло, притихло. Бродячая кошка, белея в темноте, приседая и оглядываясь, потекла к развороченным внутренностям поверженного врага. Другая кошка-мародерша прыгнула прямо с дерева.

Илья бросил палку, к которой прилипли скверные бумажки, и быстро пошел вперед. Разгромленная помойка (впрочем, совершенно незаконная, подзаборная, за пользование которой грозили штрафом с того же забора) осталась позади, во тьме.

Чьи-то шаги зашаркали на месте недавнего побоища. Что-то туда шлепнулось (наверное, очередной пакет с мусором), и старушечий голос возмутился:

– Все раскидали, паскудники! Теперь приличному человеку поскользнуться тут – раз плюнуть!

Илья злорадно усмехнулся и пошел дальше. Он забрел в самый запущенный угол микрорайона, который назывался улицей Созидателей. Здесь давно не горели никакие фонари и местность, как в библейские времена, освещалась только небесными светилами.

Этой ночью на посту была синюшная, почти полная луна. Она одиноко повисла прямо у Ильи над головой, и он мог разглядеть шеренгу двухэтажных домишек, покрытых смелыми узорами плесени. В этих домишках издавна дожди жестоко заливали подвалы, а в морозы либо вовсе не было тепла, либо лопались батареи. Сюда последние годы съезжались неудачники всех родов и горькие пьяницы, продавшие более приличное жилье. Немногочисленные жильцы засветло разбредались по домам. Кругом не было ни души.

Даже не подумаешь, что когда-то это был вполне уютный уголок! Домики строились в сталинском полуанглийском стиле, то есть красились в приятные тона и оживлялись белеными фронтончиками. Кое-где архитекторы прицепили даже лепные гирляндочки из цветов и фруктов. Правда, гирлянды теперь износились до неузнаваемости и походили на грязные ливерные колбасы.

Пусть здания облезли и стали убоги – зато кусты и деревья вольно пошли в рост. На улице Созидателей вымахала такая густая и мрачная чащоба, что Илья нашел ее достойной посещения демонов и ведьмаков. По их зловонным следам могли устремляться и светлые рыцари, поэтому он часто бывал здесь.

В тот вечер громить местную помойку он не стал, лишь окинул местность грозным взором. Тополя, смущенные силой этого взора, бестолково зашелестели в ответ. Теперь можно было поворачивать домой – туда, где на мониторе с легкостью рождались из синевы еще более мрачные миры.

Путь Ильи лежал мимо длинного дома, который выглядывал с богом забытой улицы Созидателей на проспект Энтузиастов. Если бы не сквер, до крайности запущенный, то с проспекта этот дом был бы хорошо виден своей парадной стороной. Здесь на стенах густо пестрели гирлянды и торчали балкончики (балкончики делались исключительно для красоты – на них не поместилась бы и средняя кошка). Над крышей дома высилась башенка неизвестного назначения. Была она шестигранная, со шпилем. В дырах ее битых окошек виднелись звезды.

Хвост этого длинного дома тонул в зарослях улицы Созидателей и чем дальше забредал в кусты, тем выглядел заброшенней и плоше. Архитекторы изначально поскупились здесь на гирлянды и бордюры, а время допортило все остальное. Почти все окна в этой части дома были мертвы и заколочены. Во дворе, правда, попадались кучи песка и битого кирпича. Это говорило о том, что дом ожидает реконструкция.

Лишь несколько окошек светились сквозь заросли и выглядели обитаемыми, то есть виднелись в них занавески, какие-то банки на подоконниках и горшки с невзрачными растениями вроде живого дерева или ваньки мокрого. Неужели здесь еще кто-то живет?

Глубокие ямы и мусорные холмы этого двора стоили друг друга. Одна из песочных куч оказалась такой высокой, что Илья взобрался на нее и стал под прямой, холодный лунный луч. Здесь он почувствовал себя если не властелином ночи, то уж, во всяком случае, существом могучим, неодолимым, почти всесильным. Я, Тара, для тебя сейчас переверну и мир, и солнце!

В это время издали послышался шум. Кажется, какая-то машина пробиралась по двору. Судя по малой скорости, прерывистому звуку мотора и свету фар, который прыгал по окрестным кустам, машина приближалась осторожно, желая и не умея объехать колдобины и мусорные завалы на своем пути.

Илья сошел с песчаной горы. Быть властителем ночи на виду у незнакомцев показалось ему нелепым. Он повернул в сторону собственного дома, но на его пути выросла свежая груда битой штукатурки, рваных обоев и гнилых досок. Преграда была увенчана старым унитазом, который тянул к небу длинную руку-трубу с бачком, похожим на гусятницу. Еще позавчера ничего подобного тут не было и проход был свободен.

Илья вернулся к песочной куче. Он хотел пройти вдоль стены, но в это время машина уже подкатила к крайнему подъезду, напоследок кивнув влево и густо хлюпнув бездонной лужей – единственной во всей округе. Илья знал: эта лужа не просыхает никогда и ни при каких обстоятельствах.

Машина оказалась обыкновенной старой «Волгой» неразличимого в потемках цвета. Можно было бы спокойно пройти мимо и даже мысленно поблагодарить ночных гостей – подъезжая, они осветили скверную лужу. Илья помнил, что она где-то здесь, но в тени дома не было видно ни зги, и вполне можно было влезть по уши в противную стоялую воду.

Однако Илья никуда не пошел и благодарить незнакомцев не стал. Он привычно слился с темнотой и густой путаницей дворовых зарослей, потому что понял: что-то здесь не так. Только вот что именно?

Из машины быстро вышли двое. В этом ничего удивительного не было. Но вышли они как-то особенно, даже, скорее, выскочили – сноровисто, целеустремленно. Разве так ведут себя в темноте у глухого и, скорее всего, необитаемого подъезда?

Те же двое и в подъезд вбежали упруго и ловко, без единого лишнего движения, не тратя ни секунды на случайную суету. Так спешат на помощь пожарные! Или спасатели. Или врачи-реаниматологи.

Илья, конечно, не присутствовал при реанимациях и даже на пожарах не бывал, но по телевизору подобные картины видел не раз. Он еще глубже отступил в заросли акации и тихо сплюнул мертвую сухую паутину, прилепившуюся к губам. Теперь он совсем слился с ночью и замер так же, как накануне у стены фуроровского склада.

Невидимый, он видел все! И прежде он часто так же глядел из темноты, которой владел единолично. Видел он из засады картинки не такие волшебные, как на мониторе, зато совершенно непредсказуемые: влюбленные пары неистово целовались перед ним, алкоголики дрались и пели, брели куда-то старики, нащупывая ногами корявую дорогу. А вот сегодня реаниматологи выскочили из машины…

Впрочем, никаких особых опознавательных знаков на «Волге» не было – ни крестов, ни букв, ни рисунков. Внутри, в салоне, в полной темноте сидел водитель. Он курил в приоткрытое окно. Голубой кончик дымной струи медленно извивался и начинал светиться, когда попадал в полосу лунного света, которая неподвижно лежала на овальной спине машины. Мотор тихонько рокотал. Тополиные листья падали и шелестели сухо, как бумажки.

Странное оцепенение нашло на Илью. Он почувствовал себя деревом, прочно вросшим в землю. Теперь ему не двинуться со своего места и не уйти от своей судьбы. Он даже пожалел настоящие деревья, которые качали рядом с ним головой на холодном ветру.

Прошло несколько минут. Двое реаниматологов снова показались в дверях. За их спинами, в подъезде, стояла такая темень, будто там была пропасть. Реаниматологи, взявшись с двух концов, тащили что-то, напоминавшее большой узел или небрежно свернутый ковер.

Водитель вышвырнул сигарету за окно, и зловонный огонек тихо сгинул в серых листьях. Водитель выскочил из машины, распахнул багажник и стал помогать своим товарищам укладывать узел. Все трое тихонько переговаривались – нечленораздельно, но, кажется, нецензурно.

«Да это же воры!» – сообразил наконец Илья.

После этого открытия все сразу сделалось противным и неинтересным. Старая «Волга» с помятым левым крылом, непросыхающая лужа и дом-трущоба не казались больше ни загадочными, ни кошмарными, хотя луна все так же заливала мир своим неживым светом.

Илья сунул в рот три пальца и оглушительно засвистел. Так учили его деревенские друзья три года назад, когда они с матерью в последний раз ездили на каникулы к тетке Алевтине.

Воры опешили. Они отпрянули от багажника и слепо уставились в темноту, причем совсем не туда, где стоял сейчас Илья. А Илья, свистнув еще раз, бросил в сторону «Волги» кусок холодного, отсыревшего кирпича, который первым попался под руку. Кирпич не долетел. Он тяжело плюхнулся все в ту же вечную лужу, обдав ноги воров невидимыми в потемках брызгами.

– Атас! – крикнул один из воров голосом, который показался Илье знакомым. Но скорее всего, этот голос просто был похож на сотни других грубых и несвежих мужских голосов.

Все трое воров разом опомнились. Они бросились к кустам.

Илья, прорвав высокими прыжками самые густые и замусоренные заросли, бежал в это время к пустому соседнему двору. Он нырнул в знакомую арку, перемахнул через покалеченные детские качели, похожие в темноте на скелет некрупного динозавра, и снова нырнул в кусты.

За ним некоторое время гнались двое – совсем как вчера. Однако скоро он кружил в кустах и царапал ветками руки в одиночку: воры не захотели его преследовать. Они вернулись к машине, и в тот же миг «Волга», подпрыгивая на ухабах, заскользила в потемках, как большая, не слишком ловкая рыбина, случайно попавшая на илистое мелководье. С усилием, но скоро она ушла на глубину – на пестрый, в цветных огнях, проспект Энтузиастов. Там полно машин и никому дела нет до старой «Волги» и ее багажа.

По инерции Илья еще некоторое время бежал. Затем он перешел с нервных скачков на мелкую рысь. Он все еще спасался, в его ушах все еще стучали и шлепали шаги преследователей, но он уже стал таким, как всегда, – всесильным повелителем ночи и гонителем нечисти.

Так продолжалось до тех пор, пока он не услышал дьявольский рык. Тут же ему под ноги метнулось что-то чернее и живее ночи.

Пришлось остановиться и скромно замереть.

– Добрый вечер, – пропищал тоненький голосок. – За вами снова гнались? Снарк, фу!

Илья узнал маленький, тощий силуэт, увенчанный помпоном.

Снарк вздохнул и нехотя отступил от ноги Ильи, которую собрался было разгрызть. Пес уселся рядом с хозяйкой и начал чесать за ухом мускулистой задней лапой.

– А ты снова гуляешь по ночам? – укоризненно сказал Илья девчонке с помпоном.

– Гуляю не я, а Снарк, – поправила его девчонка. – Ему надо – он до утра не дотерпит. Да сейчас совсем и не поздно, около одиннадцати. Зато народу мало. Многие ведь пугаются Снарка, а он просто играть любит.

– Да, игрун он еще тот!

Снарк, освещенный луной, повернул к Илье свою громадную голову и глянул широко поставленными неласковыми глазами. Меж белых зубов в его пасти дрожал и блистал темный страшный язык. Наверное, за девчонку и в самом деле беспокоиться не стоит.

– А сегодня кто за вами гнался? – снова спросила она.

Илья небрежно махнул рукой:

– Так, козлы какие-то. Вот ты ночью болтаешься по улицам, а кругом творится черт знает что. Пять минут назад я своими глазами видел, как воры ограбили квартиру.

– А что они украли? Золото, телевизор, старинные вещи, да? – запрыгала на месте любопытная девчонка.

– Не знаю что, но целый узел увезли в машине.

– А где это было?

– В длинном доме на Созидателей. Воровали там, где кусты и кучи, в последнем подъезде.

– А, знаю, дом номер восемнадцать, – обрадовалась девчонка. – Но ведь там почти никто уже не живет! А вы запомнили номер квартиры, которую ограбили?

– Откуда? Я же снаружи был.

– А номер машины? Вы говорили, была машина.

– Была. Только зачем номер?

– Чтобы сообщить в милицию!

Вот о милиции повелитель ночи почему-то ни разу не вспомнил! В своем нордическом замке был он сам себе и богом, и милицией.

– Номер тут ни к чему, – сказал Илья. – Они давно уехали. Да и взяли вроде немного. А машина у них старая «Волга». Вроде бы серая, но в потемках цвета не разглядишь.

– Я приду домой и сразу же позвоню в милицию, – пообещала владелица Снарка.

– Своим цыплячьим голосом? Они решат, что кто-то прикалывается.

Девчонка обиделась:

– Нормальный у меня голос. О преступлении имеет право говорить всякий – если, конечно, у него есть совесть. А вы со своим взрослым голосом будете молчать?

– Это мое дело!

– Когда начнется следствие, я все равно расскажу, что вы видели и воров, и машину.

– Вот еще! – рассердился Илья. – Впрочем, пожалуйста. Ты меня все равно не знаешь. Попробуй найди!

– И искать не надо: вы работаете в «Фуроре». Я даже сегодня вас там видела в халате и в такой смешной шапочке. Вы ящик с кефиром несли.

Илья и предположить не мог, что скромное перетаскивание тяжестей в «Фуроре» делает его личностью заметной и в некотором смысле даже публичной. Да, тьма скрывала его, зато дневной свет выставлял на позорище. Хорошо еще, что сегодня удалось остаться неузнанным под пудовой башкой Фруктикона.

Илья вспомнил свои танцы в поролоне и плюше. Это было, кажется, так давно – позавчера или месяц назад! А Тара умчалась и все позабыла…

– У вас руки дрожат! Наверное, вас до дому надо проводить. Все-таки за вами воры гнались, – не унималась девчонка.

– Да ну тебя!

Илья круто развернулся и пошел домой. Осенняя ночь сгущалась, но мрак не был больше таинственным. Думалось о другом. Тара, Тара!..

Оттого что Тара существует наяву и зовут ее Ксюшей Ковалевой, все остальное поблекло. Блуждания грозного Альфила по нордическому замку вышли бестолковы, схватки случайны и лишены боевого задора. В конце концов Илья просто уставился на серый экран монитора и стал слушать, как колотится его сердце в глухом ящике ребер. Сегодня за ним гнались воры, но страшно не было, только противно. Страшно другое: он никогда ее больше не увидит!

Илья давно привык к слову никогда – оно часто путалось под ногами в стихах Тамары Сергеевны. К нему, как скрепки к магниту, сами собой липли рифмы «всегда», «иногда», «провода» и «ты знаешь, да». Ерундовое, сорное, обычное слово, но сегодня оно пугало своей пустотой.

– Илюша, где ты был? Что это такое?

Мать возникла сзади, за плечом. Она печально распялила на руках куртку Ильи. Левый рукав куртки был разорван. Из дыры лезла лохматая голубая дрянь подкладки.

– Я гулял, – привычно, не подумав, ответил Илья.

– Гулял? Где? Зачем? Что это за дыра? Откуда грязь? Тебя снова били? – тоскливо спрашивала Тамара Сергеевна.

– Почему били? И почему снова? – спросил в свою очередь Илья.

– Эта куртка! А вчера твое лицо! Тебе надо сменить пластырь на подбородке…

– Вчера я гулял, споткнулся, упал. Что за беда? Сегодня тоже гулял.

– Кому ты врешь! – вскинулась Тамара Сергеевна, и в ее голосе задребезжали слезы. – Почему ты мне не доверяешь? Я мать! Я все пойму, я не стану осуждать. Но у тебя вечно какие-то тайны. Чем ты живешь? Почему не дружишь с Виталиком Трескиным, с другими ребятами из класса? Где ты слоняешься по вечерам? Все молчишь? Вылитый Бочков!

Тамара Сергеевна считала, что все плохое и непонятное Илья унаследовал от отца, Виктора Анатольевича Бочкова. Однако Бочков-старший был человеком на редкость простым и обычным, а вот сложностью душевного устройства отличалась как раз сама Тамара Сергеевна. Она глубоко и болезненно переживала любую шероховатость бытия.

Бывало, конечно, что и Бочков-отец напускал на себя загадочность. Тогда он становился молчалив, как полено, и глядел волком. Но всегда это означало одно и то же – что он желает смотреть по телевизору футбол, хоккей, бокс, на худой конец биатлон, но никак не рубить капусту или выбивать ковер, в который назло Виктору Анатольевичу пыль то и дело набивалась пудами.

Тамара Сергеевна никогда не могла раскусить этого простого фокуса. Всякий раз, когда ее супруг таинственно замыкался в себе, она подозревала в нем какие-то сложные и небывалые душевные муки. Она тогда запиралась на кухне и плакала. Сквозь прикрытую дверь она слышала, как муж громко стонет у телевизора, лупит себя ладонью по ляжке, материт Российский футбольный союз и время от времени вскрикивает: «Ага, дернули „Спартачка“!»

Тамара Сергеевна глотала слезы и писала на мятой бумажке что-то вроде:

Зачем душа зовет другую, а нет ответа?

Зачем люблю, зачем ревную – и то, и это?

Закусив губу, она проскальзывала в гостиную, роняла мужу на колени эту бумажку и снова исчезала. Виктор Анатольевич брал бумажку. Он читал стихи несколько раз, смотрел, не написано ли еще что-то на обороте, и ничего не понимал. Футбол смотреть после этого он продолжал, но, по его словам, как оплеванный.

Семейная жизнь в этом духе продолжалась до поры, пока не прикрыли «Мехмаш», где Виктор Анатольевич трудился в сборочном цехе. Они вылетели с «Мехмаша» одновременно, Бочков из цеха, а Тамара Сергеевна – из библиотеки. Надо было кормить семью.

Виктор Анатольевич подался на Север. Именно там по непостижимой игре обстоятельств почему-то разом оказались и нефть, и деньги, и фортуна – самые надежные вещи в смутные времена.

На Севере Бочков и пропал навсегда. Писать письма он никогда не любил и не обещал. Лишь однажды, месяца через два после отъезда, он с оказией прислал Илье игрушечный самосвал, а жене – комплект нижнего белья и пеструю декольтированную кофточку.

Тамара Сергеевна только краем глаза глянула на подарки и сразу поняла: их семье конец. Все присланные вещицы были невыносимо яркие и на два размера меньше, чем она когда-либо, включая школьные годы, могла бы на себя надеть.

Развод был тих и грустен. Тамаре Сергеевне быстро донесли, что, едва выйдя из поезда в Сургуте, ее супруг попал в когтистые лапы некой бойкой бабенки, которая рванула на Север за личным счастьем. Кажется, она сумела заарканить Бочкова уже в поезде!

С тех пор Виктор Анатольевич так и сидел где-то в объятиях этой бабенки, присылая сыну пустячные алименты (для этого хитрая бабенка оформила его сторожем Дома инвалидов).

Все эти годы Бочков-отец оставался героем рассказов Тамары Сергеевны о том, что такое плохо. Она подчеркивала, что дурные гены мешают жить даже ни в чем не повинным мальчикам вроде Ильи. Когда Илья был совсем малышом, он узнал, что карапуз Бочков-старший тоже ежедневно рвал штаны на коленках, ел пластилин и засовывал в дырочки в телевизоре всякую дрянь (бумажки, пуговки, кукурузные хлопья). Подростком папа Бочков тоже был не краше: курил за сараями, ни бум-бум не понимал в геометрии, без конца терял авторучки, сменные ботинки и дневники с отвратительными оценками. Сейчас в Илье, по мнению матери, всплыли новые наследственные пороки отца – тот тоже любил шляться где-то вечерами и портить новые куртки.

– Как тяжко непонимание, когда ждешь искренности! – заключила Тамара Сергеевна свои наблюдения.

Она вздохнула и так посмотрела на сына, что любой на его месте в ту же минуту распахнул бы душу.

Однако Илья промолчал.

– Сегодня у меня родились стихи, – уныло продолжила Тамара Сергеевна. – Ты всегда судил непосредственно и здраво. Вот послушай.

Из кармана халата она вытащила мятую бумажку и прочитала несчастным голосом:

В твоих глазах добро и ласка,

И островочки синевы.

Пусть счастье будет бесконечным —

Счастливые всегда правы.

– Правы´? А не пра´вы? – засомневался Илья. – Это ты про кого?

– Догадайся!

– Неужели опять про Пичугина? Сколько можно!

– Не пори чушь, Илья, – разочарованно протянула Тамара Сергеевна. – У Алима Петровича день рождения был в июле. К тому же я даже в стихах никогда бы не осмелилась говорить ему «ты».

– Тогда не знаю, кто у нас такой синеглазый. Да еще в октябре родился! Неужели Ухтомский?

Тамара Сергеевна обиделась:

– Нарочно меня злишь? Ты отлично знаешь, что я готовлю стихи для Аллы Кавун.

Алла работала в овощном отделе «Фурора». Никакой ласки от нее никто никогда не видел. Ее глаза были настолько малы, что их синеву, даже если такая и имелась, разглядеть было не под силу и самому зоркому соколу.

Однако Илья решил поддержать мать. Он сказал:

– Получилось неплохо, с душой. Алле понравится.

Тамара Сергеевна воспрянула духом.

– Сейчас я работаю над новыми строфами, – сказала она. – Надо размахнуться подлиннее – все-таки у человека юбилей.

– И сколько Кавунше стукнет?

– Полтинник.

– Так мало?

Тамара Сергеевна вздохнула с укоризной:

– Какой ты, Илья, все-таки бестактный!

– Почему сразу «бестактный»? Если б Кавунша тут с нами сидела, я бы молчал в тряпочку. Но с тобой-то я могу быть откровенным? Ты же сама требуешь искренности. Зачем тогда говорить о непонимании?

4

Когда человека постигает удар, в первую минуту ему кажется, что это совсем не больно. Ничего страшного! Он продолжает по инерции бежать, видеть, размахивать руками. Однако вскоре боль и муть накрывают его с головой, тащат куда-то в сторону, бьют оземь.

Встретив Тару, Илья опешил. Потом подумал – это на минуту, просто налетел на него оглушительный вихрь, а малосильное октябрьское солнце на один миг налилось июньским жаром. Но подхватили, понесли Илью неведомые силы!

Первый день был самым легким. Илья неутомимо топал фиолетовыми ногами, мотал пудовой башкой, громил помойки, бросал в воров кирпичи и радовался, что живет горячо и не напрасно.

Следующее утро оказалось серым. Пошел дождь. «Фурор» и его суета мучили и раздражали Илью, как никогда. За прилавками торчали знакомые продавщицы. Все они, как на подбор, были несимпатичные и переговаривались друг с другом пронзительными вороньими голосами. Хотелось закрыть глаза и зажать уши. Бирюзовая шапочка жгла голову, как шутовской колпак. Вдобавок и работы было полно. Товар в тот день прибывал в удивительно скользких и неподъемных ящиках, а экспедиторы сплошь попадались сварливые.

Однако самым противным было то, что распиравшая Илью счастливая и горестная дрожь всем была заметна, но никому не понятна. В «Фуроре» забыли о прекрасной Таре, будто ее там никогда и не было! Илья никак не мог этого понять. Любовь кипела в его душе, как в запаянном сосуде, а вокруг толкались и смеялись чужие, скучные, слепые люди.

– Ты не заболел, Илюшка? – время от времени спрашивала Тамара Сергеевна, клала руку сыну на лоб и тут же облегченно отворачивалась. Никакой беды, кроме температуры, она и вообразить не могла.

– Пил, что ли, вчера? – хмыкнул Толян Ухтомский, когда Илья в четвертый раз споткнулся о пирамиду ящиков с газировкой кислотных цветов.

– Не хмурься, Илюшка, девочки любить не будут! – кричала будущая юбилярша Алла Кавун.

Над ее головой парила веснушчатая банановая гроздь, подвешенная к потолку для приманки покупателей. Илья присмотрелся: синевы в глазах Аллы было не больше, чем в томатном соке.

Старик Снегирев, коллега Ильи, считался в «Фуроре» человеком интеллигентным и тонким, большим знатоком женской красоты. Он не только бил чечетку и показывал фокусы (растирал в ладонях спичечный коробок и доставал изо рта колоду карт), но и знал несколько бардовских песен.

– Эдуард Потапович, вам нравится имя Тара? – спросил его Илья, измученный своей тайной.

– Это женское имя? – осведомился Снегирев и вдруг захохотал, блистая металлическими коренными зубами. – Ты молоток, что придумал! Оч-чень подходящее имечко для подруги грузчика.

Он продолжил интеллигентные шутки и дальше:

– Тара Нетто и Тара Брутто – звучит! Постой, Нетто бывает без всякой тары – это пароход и человек. А вот Брутто в самый раз. И ты, Брут!

Илья с отвращением отошел. Но ему так хотелось с кем-нибудь поговорить о Таре, что через некоторое время он снова не удержался:

– Помните, Эдуард Потапович, девушку, которая вчера участвовала в акции?

Снегирев должен был помнить: он все время торчал возле фиолетовой тележки и застегивал Фруктикону «молнию».

Старик наморщил невысокий лоб:

– Что за девушка? У которой нос картошкой? Или та, с маленькой попкой? Она? Ага, зацепила!

Он снова разразился своим скрипучим смехом и хлопнул Илью по плечу:

– Эх, Илюха, зелен ты еще! Ой как зелен – ничего в женщинах не догоняешь. Вчерашняя соплюшка – тьфу! Ты лучше на Аньку нашу погляди. Вот где красота!

Снегирев вытянул руки вперед и округлил ладони. Это должно было обозначать очертания Анькиного бюста, действительно крупнейшего в «Фуроре».

– Поверишь ли, когда Анькина смена, я каждые двадцать минут поглядеть на нее бегаю, – доверительно сообщил Снегирев. – Глаз оторвать не могу и отхожу обновленный. Это что-то вроде энергетической подпитки. Эх, будь я лет на пяток моложе!

Илья поморщился и отступил было в сторону, но Снегирев схватил его за рукав цепкими пальцами фокусника-любителя.

– Раз как-то я не вытерпел, – с интимным присвистом продолжил старик, – налетел на Аньку будто невзначай. Вроде споткнулся – понимаешь? И что ты думаешь? Отскочил от ее буферов как мячик и о стенку шмякнулся. Затылком. Не ожидал потому что – не всякая покрышка «Мишлен» такая тугая, как эти титьки! Вот где красота, вот куда смотри, вот куда лезь, пока пускают. В твои годы я…

Снегирев осекся на полуслове. Он деловито выпучил глаза и ухватился за пустой ящик, который на всякий случай всегда таскал с собой.

Случай теперь был самый подходящий: в торговом зале «Фурора» бесшумно и внезапно, как привидение, возник Алим Петрович Пичугин. Как всегда элегантный, с ног до головы в серовато-розовом и жемчужно-сливочном, шеф был не в духе. Его большие глаза метали колючки искр, ноздри мерно раздувались, цвет лица был неспокойный, желчный.

Завидев Алима Петровича, все продавцы расплылись в бессмысленных улыбках и кинулись на покупателей. Те, у кого покупателей не оказалось, налегли на одну улыбку. На них было больно смотреть.

От орлиного глаза Алима Петровича не укрылось, что эти жалкие потуги маскировали жевание.

– Опять перекус устроили? Опять в подсобке сидели? Опять работать не хочется?

Он угрожающе шипел, его слова обжигали, как брызги со сковородки. Его маленькие руки гневно сжимались, его дорогой парфюм отдавал злой животной горечью.

Илья со Снегиревым, заслонив бирюзовыми спинами пустой ящик, засеменили к подсобке. Они продвигались на полусогнутых ногах и довольно убедительно имитировали несение тяжкого груза.

В подсобке можно было перевести дух. Дверь Снегирев предусмотрительно оставил открытой, чтобы не прозевать внезапного вторжения шефа.

– Алим сегодня злой, как шакал, – прошептал Снегирев и кивнул в сторону Пичугина. – Ты, Илюшка, переставляй вон те ящики с печеньем – издали будет казаться, что мы работаем. А я посижу дух переведу. Меня чуть кондратий не хватил с перепугу!

Старик сел на табурет и положил в рот леденец-фруктикон – вчера он набил полные карманы рекламными образцами. При виде фиолетового фантика у Ильи защемило в груди, и камуфляжный ящик Снегирева скользнул из его рук.

Снегирев с цирковой ловкостью подхватил ящик на лету.

– Ты что? – рассердился он на Илью. – Хочешь угодить в пасть к Алиму? Чего стоишь, как монумент? Носи печенье! И мимо двери чаще ходи, а то этот скорпион сюда приползет. И какая муха его укусила? Мать твоя что говорит?

– При чем тут мама? – удивился Илья.

– Как «при чем»? Она же у него убирает и вообще любимый негр Алима. Должна больше нашего про него знать.

Илья только пожал плечами. Даже если бы он интересовался нюансами жизни Алима Пичугина (а он ими нисколько не интересовался), Тамара Сергеевна все равно ничего бы не сказала. Она не выносила пересудов и не пересказывала слухов. Это тоже располагало к ней шефа.

Зато Эдуард Потапович Снегирев был страстным сплетником. Вот и сейчас он состроил заговорщическую мину, подмигнул старым бесцветным глазом и прошептал:

– Знаю, Тамарка его не выдаст. Еще комсомольская у нее закалка! Ей бы в партизаны в Брянский лес… А я вот слышал краем уха, что у нашего Алима в последнее время проблемы. Да и сам вижу: кидается на всех, психует, таблетки от изжоги глотает. Петарду пацаны ему подложили, а он вопит: «Заговор! Мировая закулиса!» Проблемы у него, не иначе.

Илья вспомнил вчерашний вечер, крики за стеной и нагоняй Лехе. Черный маг расчленил бедного беса на куски!

Впрочем, Леха, живой, здоровый, сиропно-розовый, возвышался сейчас в торговом зале рядом с шефом. Магия может все! Интересно, выполнил ли Леха приказ хозяина? Кажется, надо было на ком-то жениться?

– И вот еще что болтают, – едко сощурившись, добавил Снегирев. – Алим такой злой, потому что Анжелика погуливать от него начала.

– Это невозможно! – совершенно искренне изумился Илья. – А как же охрана? А тотальный контроль? А звонки каждые пять минут?

– Э, зелен ты, Илюшка! – осклабился старик. – Жизни не знаешь. Баба кого хочешь обует. Так все обставит, что комар носа не подточит!

– Но если Алим Петрович бесится, значит, он догадался?

– Похоже на то. Алим не промах! Только баба всегда так вывернется, что сам в дураках окажешься. Верь мне, Илюшка: я три раза был женат. Все три жены от меня гуляли, и каждая урвала у меня по квартире. Сам рассуди – стал бы я тут с тобой ящики таскать, если б не эти ведьмы? С последней, четвертой, я хоть расписаться не успел. Жил на подселении и должен был вот-вот квартиру получить – как-никак, начальником отдела новаций был. Ну и вся самодеятельность заводская тоже на мне.

– И что?

– А то: «Мехмаш» крахнулся, квартиры мне не дали, четвертая ушла, а я в подселении кукую. Была жизнь и сплыла, как поет Олежка Митяев. А может, и не он. К чему петь о такой лаже?

Илья пожалел старика, но заметил:

– Алим Петрович в подселении не останется.

– Это да! Только все равно обидно, когда от тебя погуливают. Я, честно говоря, Алима не понимаю: чего он к этой Анжелике присох? Шмотки с нее сними, морду от мейк-апа отскреби – и смотреть не на что. Я на его месте на Аньку бы запал. Вот где красота!

Снегирев снова вытянул вперед руки, округлил пальцы и предался грезам старческого эротизма.

Илья вышел из подсобки. Алима Петровича в зале не было. За распахнутой дверью служебного входа сеялся дождик. Проползло мимо крыльца и скрылось скользкое черное тело пичугинского «лексуса». Уехал шеф. Отбой! Улыбки за прилавками сразу сузились. Снегирев, выпятив старую грудь, потрусил к Анькиному пивному отделу.

Илья встал на середину зала, на те именно серые клетки фуроровского пола, где вчера он отчаянно топал ногой и ловил в прорезь поролоновой морды улыбку Тары. Его качало от любви и нетерпения. Пусть девчонки из бакалеи ехидно перемигиваются! Пусть время ползет полудохлой октябрьской мухой! Илья уже знал, что спасен. Как он, дурак, сразу не догадался, что надо делать!

Как только вечером Илье удалось избавиться от бирюзовых фирменных одежд, он выскочил на улицу и исчез. Он не нырнул во тьму, как привык. Он не бросился к знакомым демонам и чудовищам, которые при его приближении всегда послушно подтягивались ему навстречу из своих бездн. В тот вечер Илья несся к Дворцу металлистов.

Раньше это заведение называлось, конечно, Дворцом культуры. Потом кто-то решил, что «Дворец культуры» звучит как-то уж слишком по-советски, архаично, даже протестно. Культуру вычеркнули, тем более что помещения Дворца стали сдавать торговцам трикотажем и автопокрышками. Новый губернатор недавно автопокрышки изгнал, но название осталось – просто Дворец.

Это было громадное непривлекательное здание с шершавыми стенами почти без окон и с плоской кровлей. Как и положено, прекрасная дама обитала в мрачнейшем из замков!

На вахте во Дворце сидел дряхлый старик. Он имел самый зловещий вид. Судя по числу морщин, вахтер был ровно вдвое старше Снегирева из «Фурора». Стекла его очков были толщиной в палец. «Пуленепробиваемые», – решил Илья. Сквозь эти мощные стекла вахтер пытался прочитать в каком-то женском журнале статью «Как я достигла оргазма». Интересы его явно совпадали со снегиревскими!

Илья приветливо кашлянул.

Чтение давалось вахтеру с трудом. Глаза его слезились, поэтому Илью он встретил в штыки.

– Куда? К кому? – спросил он таким неожиданно громовым басом, что Илья отшатнулся.

– В студию…

Свой ответ Илья пробормотал еле слышно, затем повторил погромче. Он понятия не имел, что за студию посещала Тара – балетную, цирковую, прикладного искусства? Чудовищное здание Дворца металлистов могло бы вместить сотню самых массовых кружков.

Так оно, вероятно, и было, потому что вахтер подозрительно спросил:

– В какую именно студию?

Его мощный голос заполнил собой пустой вестибюль, затем раскатился по дальним углам здания. Эхо долго еще аукалось то тут, то там. Последний раз оно отозвалось утробным вздохом где-то совсем за тридевять земель.

Эти звуковые эффекты живо напомнили Илье его родной нордический замок. Он сразу почувствовал себя в своей стихии и понял, что Тара где-то близко. Вместо ответа, он щелкнул пальцами перед корявым носом грозного вахтера и начал, как бы вспоминая:

– В студию…

И щелкнул еще раз.

– А! К Попову! – почему-то догадался старик.

И ведь точно, Тара говорила о студии Попова!

Илья помнил, что называлась какая-то невзрачная фамилия, а вот какая именно, забыл.

Старый вахтер поглядел на Илью то ли с сожалением, то ли с укором. Он внушительно провозгласил:

– Иди прямо, потом по лестнице, потом налево и взад.

Маршрут выглядел как в какой-нибудь волшебной сказке, особенно его конечный пункт. Илья поблагодарил старца и двинулся по абсолютно темному коридору.

Хотя Илья привык каждый вечер блуждать в потемках, просторы Дворца металлистов и ему дались не сразу. Оказывается, по средам тут был выходной и занималась лишь знаменитая студия Попова, которому сам черт был не указ. Все прочие помещения Дворца были погружены в глубокий мрак.

Темный коридор, по которому шел Илья, не имел ни единого окошка. Лампочки тоже не горели. Понять, где же обещанная вахтером лестница, было трудно. Однако Илья, окрыленный любовью и надеждой, весело продвигался вперед. Иногда он даже подпрыгивал и наносил воображаемым мечом смертельные и ловкие удары невидимым врагам.

Так он добрался до конца коридора и ткнулся в стену – совершенно глухую, без всяких признаков лестниц и дверей. Ощупав бесплодный тупик, Илья повернул назад. Но он решил не возвращаться к дряхлому чтецу нескромных статей. Не спрашивать же дорогу еще раз! В конце концов, даже Баба-яга не оказывала путникам подобных услуг дважды.

Илья повернул вспять и стал планомерно ощупывать стены в поисках засекреченного прохода к Таре. Так он нашел несколько потайных дверей. Одна дверь вела в заброшенный сортир. Унитазы там были загружены сухими тряпками, пучками кривых реек и, кажется, остатками новогодних елок (в темноте и на ощупь Илья так и не смог разобрать, что же это такое колючее). Другая дверь была наглухо заколочена.

А вот третья по счету дверь, как и положено, была именно той, что требовалась. Она выходила на темную бетонную лестницу. Окна на лестнице имелись, но были заняты витражом давних советских времен. Кажется, витраж был сделан во всю высоту здания. Он изображал чью-то фигуру чудовищного роста.

Илья решил подробно исследовать лестницу. Ведь коварный старый вахтер не сказал, на каком именно этаже сидит нужный Илье Попов! Поэтому сначала Илья спустился на два марша вниз, мимо громадного витражного ботинка, который скупо мерцал в лунном свете, шедшем извне, с небес.

Внизу обнаружился подвал. Оттуда несло болотной сыростью. Ни Попов, ни Тара там сидеть не могли – в подвале было мертво, тихо и только нежно журчала вода в дальней батарее.

Илья прислушался. А ведь человеческие голоса явно жили и звучали где-то в этом бескрайнем здании! Илья их различал, но очень смутно. Он поднялся к исходной точке, лунному ботинку, и продолжил путь вверх.

На уровне колена витражного гиганта имелась дверь следующего этажа, прочно заколоченная. Илья пошагал далее наверх и достиг руки великана, сжатой в кулак. Кулак был выполнен в условной манере, но смотрелся угрожающе из-за громадных квадратных ногтей. Дверь этажа против ногтей была отворена, и за ней в глубине коридора – о счастье! – брезжил свет.

Илья поспешил на свет и радостно ворвался в маленькую комнатку, полную ведер, швабр и досок. По углам располагались пучки реек. Эти рейки почему-то встречались во Дворце металлистов на каждом шагу, и Илья основательно занозил о них руки во время своих блужданий.

Но теперь на рейки он даже не посмотрел: посреди комнатки, в кресле, устроился толстый мужчина. На его коленях сидела толстая женщина, и оба держали в руках хлеб с маслом.

То, что женщина не Тара, Илья понял моментально. Что касается мужчины, то он вполне мог оказаться Поповым, поэтому на всякий случай Илья спросил:

– Вы Попов?

– С чего ты взял? – обиделся мужчина.

– А Попов где?

– По другой, правой, лестнице вниз, а потом прямо и взад, – пояснила женщина, жуя.

– Спасибо. Извините!

Илья пошел искать правую лестницу, щупая стены коридора и находя на них то что-то лаково-скользкое (наверное, фотографии), то невидимую стенгазету, крашенную сыпучей гуашью, то противный холодный хвост традесканции.

А все-таки правая лестница существовала! Илья нашел ее – более темную и узкую, чем левая, без всяких витражей, с окнами, забранными частыми решетками. Илья бодро пополз по лестнице вниз, как и было ему сказано. Скоро он нащупал очередную дверь, мягкую от пыли и паутины. Отперев ее, он увидел длинный темный коридор, в конце которого мерцали квадратные ногти проклятого витража!

В изнеможении Илья присел на стылые ступени и обхватил голову руками. Покричать, как в лесу, что ли? Но кто сказал, что путь к Таре должен быть легким?

Илья встал и пошел вверх по знакомой лестнице. Он достиг груди гиганта, украшенной двумя пуговицами (размером каждая была с приличный таз). Он открывал какие-то двери, он попадал в разнообразные потемки. Он уже отчаялся не только найти студию Попова, но и когда-нибудь выбраться из цепких лабиринтов Дворца. Ему даже виделся забившийся в пыльный угол собственный скелет в куртке со штопаным рукавом и в фальшивой шапочке «Адидас». Сколько таких пугал торчало в коридорах его нордического замка!

В очередной раз ткнувшись в витражное изображение квадратных ногтей (очевидно, это было какое-то заколдованное место), Илья решил заново найти пару с бутербродами и спросить дорогу. Он пошел по уже знакомому, как ему казалось, коридору и распахнул знакомую дверь, из-под которой сочился свет.

О, чудо! Вместо тесной каморки пред ним предстало огромное полутемное помещение. Бездонный потолок терялся в неосвещенных высях. Пол был уставлен множеством кресел, которые ровными рядами выставляли свои одинаковые бархатные лбы.

В дальнем конце помещения находилась сцена. Она была ярко освещена. На ней без всякой музыки стучали ногами и подпрыгивали трое молодых людей и восемь девушек. Среди девушек была Тара! Она ничем не отличалась от других, но подпрыгивала лучше всех.

Хватаясь за стенку, Илья побежал к сцене по покатому полу. Он мчался к Таре изо всех сил – так мошки стремятся на свет, так лососи летят вверх по водопаду!

Остановил его лишь чей-то недовольный голос:

– Что за шум? Почему в зале посторонние?

Голос доносился из первых рядов кресел. Найдя глазами его обладателя, Илья в первую минуту вздрогнул. Ему показалось, что и здесь командует вездесущий маг Бальдо, Алим Петрович Пичугин, властно озираясь и блестя круглой голой головой.

Но в следующий миг стало ясно, что голова у говорившего несколько другая. Она скорее не целиком плешивая, а полулысая-полубритая. Черты лица у этой головы тоже были правильные, но не те. И плечи оказались шире, и уши крупнее – словом, это был не Алим Петрович, а скорее всего, сам знаменитый Кирилл Попов.

– В чем дело? – снова крикнул предполагаемый Попов.

Первым делом Илья улыбнулся и кивнул Таре. Было видно, что она его узнала, но зачем-то сделала удивленный вид. Потом она пожала плечами и быстро посмотрела на Попова, будто извиняясь. Она была самой прекрасной девушкой в мире – теперь Илья окончательно это понял.

– Я хочу в вашу студию, – громко и твердо сказал он Попову. – Я всегда хотел научиться танцевать.

Ничего подобного он не хотел, но, чтобы быть рядом с Тарой, он согласился бы снова пуститься в пляс, как вчера в «Фуроре». И это самое малое, на что он был готов!

– Здесь студия новой драмы Кирилла Попова, – с усмешкой пояснил бритоголовый. – Ты что-нибудь слышал о Попове? О его проекте?

«Наверное, это все-таки не сам Попов, – решил Илья. – Ладно, какая разница – Тара-то здесь!»

– Я Кирилл Попов, – вдруг строго объявил не-Попов. – Если хочешь танцевать, то иди к Штеменцовой, в группу «Ладушки». Но почему бы тебе не попробоваться у нас? Ну-ка, иди на сцену!

Говорил Попов повелительно, весомо. Впрочем, Илья полез бы на эту сцену, даже если бы его туда не приглашали, а гнали вон палкой.

Он поднялся по боковым ступенькам, стал рядом с Тарой и улыбнулся ей. В ответ Тара снова пожала плечами и быстро перебежала на другой конец девичьей шеренги.

– Что ж, неплохо, – сказал снизу, из кресел, Попов, придирчиво разглядывая Илью. – Хороший рост, своеобразная фактура… Подними-ка ногу! Выше! Еще выше! Да, растяжка оставляет желать… Давно на шпагат садился? Ну-ка, попробуй!

Со шпагатом Илья не справился, хотя и сам старался, и один из студийцев, довольно увесистый, изо всех сил давил ему на плечи и даже закидывал свою ногу на его шею.

– Гм, работа предстоит большая, – задумчиво проговорил Кирилл Попов. – Однако похоже, Розенкранц и Гильденстерн у нас теперь есть. Кстати, ты не сильно заикаешься?

– Н-не сильно, – ответил Илья.

Он вообще никогда не заикался, но тут почему-то вырвалось.

– Сойдет! – обрадовался Кирилл. – Теперь скажи Виталику что-нибудь злое, агрессивное. – И Попов указал на студийца, только что клавшего ногу Илье на шею.

– Пошел вон, – с чувством сказал Илья.

– Громче! Открыто! В лицо! – потребовал Кирилл.

– Пошел вон!!

– Изо всех сил! Это твой враг! Он убил твоего папу!

– Пошел вон!!!

Попов облегченно откинулся на спинку кресла:

– И темперамент есть. Отлично! А не Лаэрт ли ты у нас? Ну-ка, еще пройдись!

Илья побрел к краю сцены, украдкой взглядывая на Тару. Та демонстративно изучала темный потолок.

– Ходишь ты скверно – зажат, – огорчился Кирилл Попов. – Увы, не Лаэрт! Посиди уж лучше в шпагате. Впрочем… Возьми-ка вон тот веник и пронзи им Виталика!

Вот где Илья не подкачал! Он сделал один из своих коронных нордических выпадов и с хрустом ткнул растопыренным веником в Виталикову грудь.

– Ты что, охренел? – возмутился Виталик, отряхивая пострадавшую толстовку.

– Вот это темперамент! Есть у нас Лаэрт! Есть! – закричал Кирилл Попов и звонко забарабанил по чему-то невидимому из-за кресел – должно быть, по собственному животу.

– А как же Хрунов? – спросил Виталик.

– Что Хрунов? Он только что из наркологии выписался – вялый, просветленный. Темперамент нулевой! Зато растяжка у него есть – пусть и сидит на шпагате. Тебя как зовут, Лаэрт?

– Илья Бочков.

– Илья Бочков? Пойдет! На репетиции чтоб ходил, не то убью. Будешь ходить? Завтра придешь? В семь?

– Обязательно.

– Тогда на сегодня все. По домам!

Студийцы потянулись со сцены. Кирилл стал протискиваться к двери из кресел, придерживая обеими руками полы пиджака.

Илья устремился было за Тарой, но Попов окликнул его:

– Бочков!

Илья оглянулся.

– Ты, Бочков, хоть понял, что тут происходит?

Илье было нечего ответить.

Попов подошел к нему вплотную и задумчиво положил ладонь на плечо новобранца. Вблизи он оказался гораздо моложе, чем Илья думал. Голова Попова была выбрита очень тщательно, а усы и борода – крайне небрежно и давно. Все это старило руководителя студии.

Крупные глаза Попова глядели строго, маленький рот сжался в точку.

– Я готовлю свою версию «Гамлета». Слыхал такое название?

Илья неуверенно кивнул.

– Ты Лаэрт, а Виталик – Гамлет, – пояснил Попов. – Ты его убьешь, а он тебя. Ясно? Все просто! У тебя получится.

– «Гамлет»? – вдруг засомневался Илья. – Кажется, припоминаю… Мы в школе проходили. Это ведь какая-то пьеса?.. Это что, и слова учить придется?

Кирилл гневно повел темными глазищами:

– Никаких слов! Это современный театр, это мой авторский проект! Слова давно умерли. Они не нужны, они мешают. Открытая эмоция, пластические импровизации, звук, свет! Впрочем, текст тоже будет, но тот, который сам собой вырвется у актеров именно в эту минуту, прямо на сцене. Уникальный текст – прямо из глубин подсознания! Сегодня он один, а завтра самочувствие другое – и текст другой.

– И слова учить не надо?

– Ни в коем случае! Никакой формалюги, никакой зубрежки! Только свежесть и непредсказуемость реакции. Актеры в моем проекте прямо с улицы. Ты вот что сегодня Виталику говорил?

– «Пошел вон»…

– Отлично – экспрессивно, точно! По существу! Но это было сегодня. Завтра ты найдешь другие слова. Я даже против так называемого ненорматива ничего не имею. Шекспир умер, причем довольно давно, а мы-то с тобой живы. Все, пока! Иди… Но растяжкой тебе все равно заняться надо. Без растяжки никуда!

На ходу благодарно кивая, Илья выбежал в полутемный коридор – ему не хотелось упустить Тару. Да и заблудиться в лабиринтах Дворца металлистов он боялся. Поэтому он увязался за девичьей группкой и добрался до вестибюля.

На вахте все так же восседал угрюмый старец. Он читал ту же статью на том же, судя по картинке, месте.

Тара стояла у большого зеркала и поправляла волосы надо лбом.

Илья подошел к ней, сказал чужим тихим голосом:

– Здравствуй, Ксюша.

– Привет.

– Тебя проводить… можно?

– Можно.

Они вышли на высокое крыльцо, где фонарю с горем пополам удавалось осветить сеяние мелкого дождика у верхней ступеньки. Сделать хоть что-то с темнотой прочего мира этот жалкий светоч был бессилен. Темнота дышала свежестью и счастьем.

Пока Илья раздумывал, что бы такое сказать, из Дворца выскочил Кирилл Попов. Был он в короткой курточке и белом шарфе. Он спустился на тротуар неожиданно легкими и быстрыми прыжками, хотя был коренаст и плотен.

Попов не пошел по асфальтовой дорожке, а совершил еще один прыжок, в кусты. Оказывается, там стояла машина, незаметная в потемках. Нежно щелкнула дверца. Машина мигнула огнями и ушла в темноту так же легко и упруго, как сам Кирилл Попов только что скакал по ступенькам.

Тара раскрыла зонтик и сказала:

– Он гений.

– Да ну! – не поверил Илья.

Прыжки Попова его удивили, но до гениальности не дотягивали.

– Нет, он настоящий гений! Лучший режиссер в Нетске. Неужели ты никогда о нем не слышал? Он сейчас со всеми в городе перессорился, вот и торчит в этом глупом Дворце. Но это ненадолго, до конца проекта.

– Так ты актриса?

– Студия Попова полубюджетная, – начала объяснять Тара. – Создана только на один проект. У нас есть и профессионалы, Виталик, например, или Катя Пюсова, есть и такие, как я.

– А ты?..

– Вообще-то я учусь в мясо-молочном колледже, на менеджменте. В театральный я два раза провалилась, но у меня еще есть три попытки. А в рекламе я просто подрабатываю.

Вот когда Илья горько пожалел, что не послушался матери и не пошел по фамильной молочной линии! Теперь он был бы рядом с Тарой каждый день! Может, даже сидел бы рядом на каких-нибудь занятиях по молоку или мясу. Тогда ему ничего не стоило бы просто повернуть голову и увидеть ее – воздушную полосу волос, чудный коротконосый профиль и темный цветок густо накрашенного глаза.

Чтобы поглядеть на это чудо сейчас, Илье приходилось наклоняться и заглядывать под зонтик. Дождь шел такой мелкий, что совсем не было слышно, как он стучит. Но зонтик Тары все-таки был мокрый. Его ребристый купол блестел и ловил отсветы редких фонарей и желтых окошек ближних домов.

Волосы и лицо Ильи тоже стали мокрыми. Дождь обдавал прохладой и почти нечувствительно исчезал на горячих щеках. Люблю тебя, Тара (или лучше все-таки Ксюша?)… Люблю тебя, Тара! Дорога пусть будет длиннее, чем вечер, длиннее, чем ночь…

– Кирилл повезет «Гамлета» на фестиваль в Тотельдорф. Ты тоже поедешь, если закрепишься в проекте, – прервала молчание Тара.

Неужели все это время она думала о Попове?

– Мне ехать? Зачем? Куда? – не понял Илья.

– В Тотельдорф. Это в Германии. Там будет театральный фестиваль под открытым небом. Представляешь? Приглашение уже пришло – у Кирилла большие связи. Только деньги надо найти. У Кирилла есть какой-то спонсор, но на поездку может не хватить.

Обо всех этих непонятных вещах она говорила голосом бесконечно грустным и смотрела прямо перед собой. Кажется, она даже не замечала, что рядом идет Илья и поминутно сует голову ей под зонтик.

– Я живу здесь недалеко, – вдруг предупредила она. – Вон мой дом. Можешь поворачивать назад и отправляться к себе домой.

Илья пожалел, что им не пришлось идти куда-нибудь на другой конец города. Дом Тары оказался всего лишь последней пятиэтажкой перед школьным стадионом, где с двух краев заросшего поля белели горбатые футбольные ворота. Дальше начинались заросли улицы Созидателей.

Палые листья сплошь покрывали землю. Шагов не было слышно, дождя тоже, только слабый, непонятный и нескончаемый осенний шум стоял в ушах.

Илья махнул рукой в сторону улицы Созидателей и сказал без всякой надежды на ответный интерес:

– А я видел, как вон из того дома воры вещи выносили.

Как Илья и ожидал, никакого ответа не последовало: Тара думала о своем. Она даже полила Илью накопившейся водой с зонтика и рассеянно уколола спицей.

– Мой подъезд. До свидания, – сказала она у первой же двери пятиэтажки.

Темная дверь, поломанные кусты у подъезда, смутное бормотание телевизора с первого этажа – и это все чудеса на сегодня?

– Не стой тут зря, – продолжила Тара. – И не вздумай приставать! Почему-то все начинают приставать именно у двери подъезда.

– Я не начинаю, – обиделся Илья. – Я тебя нашел, и теперь мне можно жить дальше.

Тара очень удивилась.

– Ты в самом деле никогда не слышал про Кирилла Попова? – с подозрением спросила она. – И из-за меня пришел в студию?

– Конечно. К чему мне ваш Попов!

– Так ты не хочешь стать актером?

– Нисколько. Но я буду ходить в студию, потому что там ты.

Тара некоторое время глядела в его лицо, малоразличимое в темноте, потом сказала:

– Я забыла – прости!.. – как тебя зовут?

– Илья Бочков.

– Илья… Ну да! Ты, кажется, хороший парень, Илья Бочков. Кирилл сказал, что ты способный – темперамент есть и еще что-то. Поэтому я не буду притворяться. Я люблю другого. Мне не очень везет, но я хочу, чтобы он тоже меня любил. А все-таки…

Илья никак не рассчитывал, что она, вместо того чтобы сложить зонтик и отпереть дверь, положит руки ему на плечи и поцелует. Он опомнился только тогда, когда стало совсем темно, когда спица ненужного зонтика впилась ему в плечо, а теплые нежданные губы Тары – в его губы. Рот Тары оказался невыразимо нежным и сладким. Он пах какой-то помадой, чем-то знакомым, цветочным. Или фруктовым?

В следующую минуту Тара уже отвернулась. Щелкнул замок домофона, а Тара проговорила:

– Не вздумай только приставать! Я люблю другого.

Илья так и не успел понять, что это значит. Может, как раз надо было пристать?

Тара исчезла. Холодная дверь с нумерованными пуговками домофона затворилась за ней. Осень шелестела в кустах. Невнятно кричал сквозь стену чей-то телевизор.

Неужели все это наяву?

Илья шел, осторожно ступая по мокрой листве. Он боялся дышать. Его губы пахли цветочной помадой, и он не хотел, чтобы неосторожная капля дождя или шальной сквозняк развеяли этот едва уловимый запах. Сегодня темнота спрятала своих чудовищ, отделавшись банальными личинами деревьев, заборов, помоек. Дождь был тих, грязь шоколадно блестела, супергерой Альфил опустил свой меч. Где-то неподалеку гулял, наверное, звероподобный Снарк, но сегодня ему никого не надо было спасать.

Илья сделал несколько магических кругов вокруг дома Тары. За это время он много раз перебрал в уме то невероятное и странное, что случилось с ним сегодня. Все с начала и до конца было чудом! Каждая мелочь что-то значила, но все-таки непостижимое объяснить нельзя. Кто так запутал коридоры во Дворце металлистов, что они сплелись друг с другом и выводили всякий раз в новое место? Куда делась комнатка, где сидела влюбленная пара с бутербродами? Что вообще тут означает хлеб с маслом? Или машина в кустах?

Илья слишком хорошо знал темноту, чтобы не разглядеть, что Кирилл уехал в новой «мазде». Скорее всего, в красной – точно такой, как у

Анжелики-Изоры. Или в той же самой? Угнал он машину, что ли? В конце концов, разве могут разъезжать несколько одинаковых красных «мазд» по захолустному району?

5

Как удачи, так и несчастья имеют обыкновение сбиваться в стаи и налетать на человека скопом, сбивая с ног. Затем они дружно исчезают. Так случилось и с Ильей: он встретил Тару, потерял ее, снова нашел, но на этом чудеса закончились.

Следом потянулись серые будни. Разумеется, Илья исправно ходил на репетиции во Дворец металлистов и колотил там Виталика-Гамлета веником, после чего умирал на пыльных досках сцены. Умирать надо было по-разному: то тихо мыча, то бурно дрыгая ногами. Виталик умирал еще разнообразнее, потому что был профессионалом – он играл в городском кукольном театре.

Кирилл Попов хвалил Илью за темперамент, а за все прочее ругательски ругал: Лаэрт, кроме «Пошел вон!», так ничего говорить и не научился. Запахло снятием с роли. Сидеть в шпагате Розенкранцем и Гильденстерном Илья не хотел, поэтому заранее готовил всякие поганые слова и повторял их про себя, пока репетировали другие. Но как только он видел датского принца Виталика, который наступал на него с обломком рейки, он начинал уныло кричать: «Пошел вон!»

Так Илья прижился в студии Попова. Он даже начал хотеть в Тотельдорф! Дворец металлистов перестал казаться ему нескончаемым лабиринтом.

Во всяком случае, дорогу в репетиционный зал Илья находил легко. А вот комнатенку, где двое ели хлеб с маслом, он больше так никогда и не смог отыскать.

Витраж, украшавший лестницу Дворца, Илья рассмотрел с улицы. Он не знал, что за четырехэтажный гигант в ботинках занимает всю стену, но решил, что это, наверное, сам Металлист. Тем более так было написано на крыше огненными буквами.

Все бы шло хорошо, но Тара… Тара не только больше не касалась Ильи своими нежными, конфетно-цветочными губами – она вообще не желала его замечать! На репетициях она изображала невнятного, без возраста, пола и слов жителя Эльсинора и всегда держалась в гуще таких же бессловесных существ. В перерывах она либо шушукалась с подружками, либо вовсе скрывалась в женском туалете.

До дому Тара всегда находила попутчиц. Илья плелся сзади на приличном расстоянии, чтобы не вызвать ее гнева (а смотрела она на него теперь только исподлобья и строго). Ее узкая фигурка, обведенная тусклой нитью ночного света, так не походила на корявые силуэты ее подружек! Подружки оглядывались, хихикали. Илья прятался за кустами, но скоро снова возникал на дороге. Иногда ему хотелось расплакаться.

Когда Тара скрывалась за дверью с домофоном, Илья несколько раз обходил ее дом, задерживаясь под окнами, которые, по его расчетам, относились к первому подъезду. На каком этаже она живет? С кем? Что делает сейчас? Он воображал лицо Тары, ее волосы, текущие сквозь колючие зубья щетки, ее руки, ее стол, ее кровать. Он видел ее смуглость, так неосторожно показанную в «Фуроре». Счастье в эти минуты мешалось с отчаянием, и становилось страшно.

Нехорошо стало и в «Фуроре» – как будто какая-то черная туча закрыла небосклон. На первый взгляд тучей был сам Алим Петрович: он стал вдруг небывало зол и придирчив. Может, племянники в теплых кепках его разозлили? Зябкие молодые люди теперь являлись к нему реже и выглядели невеселыми. Их лица были бледны, несмотря на кашемировые кашне, согревавшие даже подбородки. Тазит и Леха еще больше одеревенели. Они следовали за Пичугиным неотступно и обреченно.

Адвокат Аркадий Ильич Луазо, который раньше в «Фуроре» появлялся редко, теперь зачастил. Его мягкое, представительное лицо в золотых очках, крошечных, как у Грибоедова, больше не улыбалось. Оно выражало сдержанную озабоченность. Ежедневно Луазо доставлял в «Фурор» какие-то синие папки, полные таинственных бумаг. Молодые люди в кепках с ушками, предполагаемые племянники Алима Петровича, стали навещать дядю реже и теперь не задерживались в его кабинете.

Коллектив «Фурора», видя все это, и трусил, и тайно злорадствовал. Несчастья сильных мира всегда укрепляют жизнерадостность маленького человека.

– Алим совсем с лица спал, – заметила Алла Кавун во время официального перекуса в подсобке.

Обеденного перерыва, как такового, в «Фуроре» не было. Скользящий график перекусов разработала на заказ, с участием психологов, какая-то крупная фирма-консультант. Психологи тщательно изучили фуроровцев. Сотрапезники были подобраны так, чтобы не отвлекать друг друга от еды. Между ними ни в коем случае не должны были вспыхивать жаркие беседы, которые могли бы задержать на лишнюю пару минут за столом и оттянуть душевные силы от профессиональной деятельности.

Эти мудрые рекомендации часто нарушались. Кто-нибудь болтливый, не входящий в утвержденную группу, обязательно забегал во время перекуса в подсобку. Чаще всего он оставался там до тех пор, пока менеджер по персоналу не застукивал и не разгонял всю компанию.

В тот день за столом сидели и торопливо хлебали лапшу из пластиковых мисок Тамара Сергеевна Бочкова с сыном, Алла Кавун из овощного, Олеся Анатольевна из бакалеи и знаменитая своим бюстом Анька из пивного. Однако вскоре в подсобку явился старик Снегирев, не предусмотренный психологами. Должно быть, он желал энергетически подзарядиться от Аньки. Вдобавок разделить свою радость он притащил и Толяна Ухтомского.

За скудным фуроровским столом сразу стало весело и интересно. Обсуждался самый занимательный вопрос – плохой цвет лица Алима Петровича.

– Это печень, – вздыхала добросердечная Тамара Сергеевна. – Печень всегда дает гнойный цвет.

– Уж кто бы, Томочка, говорил про печень, – загадочно подмигнул Снегирев. – Ты-то лучше нас всех знаешь, какие у Алима болячки и в каком месте!

– На что вы намекаете? – обиделась Тамара Сергеевна.

– На то, что у Алима прокол на личном фронте. Если б печень, то он просто блевал бы зеленым, и все.

Анька закатила глаза и уронила с тупой пластиковой вилки прядь лапши.

– Вечно вы какую-нибудь гадость скажете, Потапыч! – простонала она. – Люди же кругом кушают!

– Прости, моя сладость, – развел руками Потапыч, – но это жизнь. Прими ее такой, какая она есть. Люди родятся, любят, блюют, умирают, и ничего с этим нельзя поделать.

– Это точно… Вот одна старушка брала у меня каждый день сто грамм творогу, а теперь третий день как не приходит, – снова вздохнула Тамара Сергеевна. – Заболела, наверное.

– Померла, – бодро поправил ее Снегирев. – Долго ли протянешь на такой диете?

– Она творог для кота брала.

– Значит, кот издох. Или оба коньки отбросили. Томочка, это жизнь!

– Еще бомжа одного на Созидателей пристукнули. Башку ему проломили, – поддержал тему немногословный, тоскующий с утра Толян Ухтомский. – Вчера ночью. Мне Пирожок сказал. Видел я как-то этого бомжа – тихий, смирный. За что? Почему? Что за дела?

Категоричная Олеся Анатольевна ответ нашла сразу:

– Банда у нас какая-то шурует, вот что! И подростки с ума сходят. Действительно, кому нужен какой-то бомж? Только садистам или сатанистам. А петарды Алиму зачем подсунули?

Илья вспомнил воров в старой «Волге», но промолчал. Он не любил высказываться на посиделках за лапшой.

– В самом деле, девочки! – воскликнул Снегирев, не сводя глаз с Анькиной груди (которая действительно так была хороша и так далеко выступала вперед, что вряд ли позволяла своей хозяйке видеть собственные ноги). – Ну чего мы завели эти старые песни о грустном – о бомжах, о котах? Давайте вернемся к нашим баранам: отчего у Алима морда зеленая? Хотите, я вам скажу?

Сотрапезники деликатно переглянулись.

– Хотим, – ответила за всех Алла Кавун. – Только ведь вы соврете!

Снегирев обиделся:

– Я не врать буду, а просто представлю научно обоснованные соображения. Вы заметили, что Анжелика в последнее время с утра до вечера торчит в «Фуроре»?

– Заметили. Ну и что?

– Вы находите нормальным, что молодая цветущая баба болтается тут среди нас вместо того, чтоб дома дрыхнуть? А еще лучше – погуливать от Алима?

Лояльные женщины «Фурора» отшатнулись от злоязычного старика:

– Ну вы и скажете, Эдуард Потапович!

– Я знаю, что говорю! Алим, девчонки, позеленел от любви и ревности. У меня у самого…

И Снегирев опять начал рассказывать про своих жен и квартиры. Эту историю Илья досконально знал, как и все остальные сотрапезники. На самом интересном месте – на уходе четвертой, нерасписанной жены и на начале кукования в подселении – как из-под земли явился менеджер по персоналу Суслов. Обедающие в панике разбежались.

«А ведь старик прав, что-то происходит странное», – подумал Илья.

В последние дни белые штаны Анжелики-Изоры, ее ослепительные волосы и яркие блузки то и дело маячили в «Фуроре». Особенно примелькалась ее вчерашняя кофточка – такая невыносимо алая, что, когда гражданская жена Пичугина отходила, на том месте, где она только что стояла, долго дрожало в глазах зеленое пятно.

Одевалась Изора весело, но лицо у нее было теперь растерянное и скучное. Она все бродила по торговому залу, прижав к груди какие-то бумажки, и кусала малиновые губы.

После обеда она вдруг решилась:

– Илюшка, иди-ка сюда!

Илья удивился, но подошел. Они были одного роста, и Анжелика тоскливо заглянула Илье прямо в глаза. Затем она показала бумажку.

– Это сценарный набросок новой рекламной акции. Ты в прошлый раз неплохо справился, решено тебя снова задействовать, – сказала Изора очень громко.

Листок дрожал в ее белых пальцах с длинными ногтями, блестящими и яркими, похожими на крупные капли свежей крови.

– Вот посмотри, что задумано, – еще громче сказала Изора и потащила Илью за гипсовую колонну, которая подпирала не слишком гладкий потолок «Фурора».

Меж колонной и стеклянной стеной бакалейного отдела, заставленной изнутри кофейными баночками и чайными коробочками, имелся глухой угол. В этом углу волшебница Изора притиснула Илью к стене. Ее белое как снег лицо, ее губы, красные, как открытая рана, ее глаза, полные ужаса, странно контрастировали с загорелой физиономией индуса, которая выглядывала из-за ее плеча. Эта физиономия была снята в натуральную величину и помещена на рекламном плакате. Индус предлагал чашку какого-то чая и был, в отличие от Анжелики, предельно черноволос и бесконечно счастлив.

– Илюшка, ты ведь ходишь в студию Попова? Здесь никто этого не знает, – быстро проговорила Анжелика.

Когда Илья что-то захотел возразить, она стукнула его по губам свернутым в трубку сценарием:

– Тс! Молчи! Молчи, пожалуйста! Я знаю твою маму – если она что-то знает, то никому никогда ничего не скажет. Это правильно. А ты? Можешь поклясться? Обещаешь, что никогда? Или только потом, когда все кончится?

Илья выслушал эту абракадабру и решил, что Анжелика помешалась от какого-то неизвестного ему горя.

Он никогда не видел ее так близко – как лицо незначительное, он сроду не допускался к столь высокой особе. Теперь он хорошо рассмотрел ее янтарно-карие глаза и розовую родинку на белой шее. Теплыми волнами исходил от Анжелики аромат столь же дорогой и чуждый, как от Алима Петровича, – только, конечно, другой, женский. Сложный это был, сулящий беды аромат. А вот Тара пахла карамелькой! Она пахла дешевой, слишком розовой помадой, дождем и всем прекрасным и нежным, что есть в мире.

Раздумья Ильи о Таре Изора приняла за что-то другое. Она облегченно вздохнула:

– Я знала, что ты милый и согласишься! Сбегай сейчас же во Дворец – он там. Скажи, что…

Илья только заморгал, ничего не понимая:

– Он – это кто?

– Кирилл, кто же еще? Я отсюда не могу ни выйти, ни позвонить. Алим и его звери меня стерегут. Записку тоже передать нельзя – вдруг ее отнимут у меня или у тебя. Поэтому запомни на словах: встречаемся в семь на нашем месте. Повтори!

Илья повторил, но засомневался:

– А вдруг Кирилла во Дворце нет?

– Он там! Сегодня получка и разные выплаты.

– Но как же я выйду в рабочее время?

– Я сказала менеджерам, что ты пошел в «Сибспиртосоюз» за рекламными материалами.

– А материалы я где возьму?

– Нигде! Какой ты занудный! Если кто-то спросит, скажешь, что эти халтурщики обещали, но ничего не приготовили. Теперь беги! Скорей!

Янтарные бусины глаз прекрасной ведьмы Изоры наполовину утонули в слезах, которые висли на нижних ресницах. Ее губы и тряслись, и улыбались. Топорный оскал чайного индуса не шел ни в какое сравнение с этой улыбкой – несчастной, нетерпеливой и страстной. Смотреть на такую улыбку было неловко, поэтому Илья кинулся бежать во Дворец металлистов, даже не до конца сунув руки в рукава куртки.

По дороге он размышлял о своей странной миссии. Ничего подобного делать ему еще не приходилось. Помочь коварной и неотразимой Изоре? Это было делом занятным и вполне достойным нордического рыцаря. Да еще и передать послание на словах – прямо как в Средние века!

Илья начал гордиться собой. Ведь он не ошибся: это Анжеликина «мазда» стояла в кустах за Дворцом в тот вечер. Значит, это от Анжеликиной опасной и запретной любви стал Алим Петрович гнойно-зеленым! Не погуливает она, как предположил старик Снегирев, а разгулялась не на шутку. Пожалуй, даже жизнью рискует. Вот это любовь!

Несмотря на то что во Дворце был день выплат, Кирилл Попов был в скверном настроении. Илье он едва кивнул и быстро прошел мимо. Илья попытался нагнать его, но Кирилл скрылся за тяжелой дверью с надписью «Администрация».

Ждать его оттуда пришлось не меньше получаса. Наконец Попов вышел в коридор, но не один, а в сопровождении полной тетки. На голове у нее перпендикулярно черепу вздымались белокурые пряди, образуя сверху, на макушке, завиток в виде крючка.

И эта прическа, похожая на пирожное-безе, и синее платье с частыми блестками говорили, что тетка принадлежит к самой что ни на есть администрации. Но Илью это не смутило.

– Кирилл, можно вас на минутку? – спросил он, беспардонно прервав слова дамы.

– Ну? Чего тебе? – повернулся к нему Попов.

– Я бы хотел поговорить один на один. Это очень срочно.

– Тогда подожди.

– Не могу. Это срочно. Очень!

Кирилл пожал плечами:

– Извините, пожалуйста, Светлана Вячеславовна! Такие вот у меня шебутные гаврики – день и ночь вожусь с ними. Я к вам завтра с утреца подойду, хорошо?

Говорил он сейчас развеселым, не своим голосом – явно играл какого-то бойкого простака. Наверное, таких ценит администрация.

– Ну что стряслось? – зашипел Кирилл, когда они с Ильей пошли рядом по коридору.

Илья оглянулся и увидел, что тетка с безе на голове до сих пор придирчиво смотрит им вслед.

– Надо найти укромное место, – сказал тогда Илья. – Такое, чтоб нас никто не слышал и не видел.

– Не дури, Бочков, – отмахнулся Кирилл, однако вперед пошел резвее.

Наконец они остановились в темном тупике возле репетиционного зала. Здесь вкривь и вкось стояли декорации, причем не только приготовленные для Попова, который предпочитал минимализм, но и какие-то приблудные. Торчала тут и новогодняя фанерная избушка, и кусок какой-то розовой стены в горошек, и плоская двухметровая матрешка, тоже из фанеры. На громадном лице этой матрешки криво сидела похабная улыбка.

– Что стряслось? Давай побыстрее, мне некогда, – сказал Кирилл Попов.

Лицо у него было скучное и несвежее. Оно выдавало, что спешить режиссеру некуда.

– Я от Анжелики, – отозвался Илья тихим, утробным голосом тайного агента.

Попов удивился, но не обрадовался.

– Ну и что? – хмыкнул он.

– Будьте сегодня в семь на обычном месте.

Хотя эти слова означали любовное свидание, звучали они прямо-таки по-бондовски. Илье это понравилось.

Попов в ответ устало вздохнул и повернул к Илье свои громадные глазищи. Их взгляд в студии считался гипнотическим. Их белки, синие, как крутое яйцо, отливали перламутром, а зрачок сверлил душу. Однако сегодня Илья легко выдержал этот взгляд.

– А ты, однако, шустрый пацан, – сказал наконец Попов. – Как ты на Анжелику вышел?

– Мы вместе работаем.

Разговор опять-таки выходил похожим на шпионский!

– Постой, у тебя с ней тоже что-то было? – ухмыльнулся вдруг Кирилл.

Иметь что-то с Анжеликой было для Ильи делом столь же невероятным и ненужным, как вступить в отряд космонавтов.

– Вы знаете, кто такой Алим Пичугин? – ответил он вопросом на вопрос.

Кирилл вздохнул:

– Догадываюсь. Все это такая туфта! Мы совершаем ошибки чаще из тщеславия, чем по глупости, – хотя это, быть может, одно и то же. Я сегодня ни с кем не хочу встречаться в семь. Но встречусь! Я люблю риск и секс. Даже больше люблю, чем театр. Я хотел бы снять шикарную порнуху, на которой люди рыдали бы от сознания своего несовершенства. После я хотел бы уехать в Москву или за границу, где меня понимают лучше, чем в этой дыре. У тебя, Бочков, когда-нибудь было чувство, что ты – это совсем не ты, а какой-то посторонний ублюдок и на самом деле у тебя должна быть какая-то совершенно другая жизнь? Было?

– Было, – удивленно признался Илья.

Он вспомнил свой нордический замок.

– То-то! Все, что мы видим сейчас, – возможно, только наш сон. Или сон о нас, который видит кто-то другой. А мы в это время тоже спим, и нам всякая хрень снится.

Илья ничего не понял, но почувствовал, что в этой ахинее что-то есть.

– Я поставлю мир на уши, – вдруг злобно пообещал Попов. – Вы все обо мне услышите. Но только услышите – видеть меня вам уже не позволят. Много чести!

– Это когда вы поставите порнуху и она всех потрясет?

– Вроде того, – засмеялся Кирилл, и в его маленьком рту показались мелкие, похожие на молочные зубы. – Знаешь, в таком фильме я бы Анжелику и снял. Дура дурой, но с душой и с телом. Такие водятся теперь только в гаремах нефтяных шейхов – два метра взбитых сливок и кое-где клубнички. Сегодня в семь все это будет мое. Завидуешь, пацан?

– Нет, – честно признался Илья.

– Врешь! Впрочем, кажется, у нас с тобой разные вкусы – у меня утонченные, а у тебя дурацкие. Вижу, ты на одну девочку из студии запал. Не одобряю: она бездарна, как палец, а внешние данные… Бледная поганочка в неурожайный год! Переспать с ней, конечно, не вопрос…

Кирилл не закончил фразы, потому что улетел в самую гущу фанерного хлама. Гигантская матрешка приняла на себя его немалый вес и, несмотря на громкий треск, весело кивнула глупой головой.

– Ты охренел, что ли, Бочков? – крикнул Кирилл, сползая вниз с матрешки и хрустя ломаными рейками и картоном.

Эту реплику на репетициях подавал обычно Гамлет-Виталик в ответ на атаки Ильи. Теперь уже режиссер Попов грозно поднимался из обломков декораций. Плечо его джинсовой синей рубашки стало грязно-коричневым от соприкосновения с новогодней избушкой.

– Я тебя сейчас просто убью, – пригрозил Кирилл.

Схватив первую попавшуюся деревяшку (это оказалась ножка стула), он ринулся на Илью.

Но Илья не зря был хозяином замка с привидениями. Да и во Дворце металлистов он уже раз двадцать успел умертвить Гамлета веником! Сейчас у него в руке было оружие куда более грозное, чем у Попова, – длинная и прочная палка, на какую хорошо крепить лопаты и грабли.

Доблестный рыцарь Альфил легко отбил сумбурную атаку режиссера. Ножка стула отлетела в сторону. Кирилл побурел лицом, оскалил зубы и кинулся искать другое оружие. Однако прежде, чем он успел это сделать, Илья своей палкой прижал его к шаткой груди матрешки, сам навалился сверху и прошипел в гипнотическое глазастое лицо:

– Извинитесь! Сию минуту! И никогда ничего не говорите о ней! И даже не смотрите в ее сторону!

Свободной ногой Кирилл попробовал двинуть противника в пах, но Илья только больно наступил режиссеру на ботинок и крепче придавил палкой. Попов прикрыл глаза крупными веками. Он бессильно засмеялся, не открывая рта.

– Фигня какая-то, – пробормотал он, вздрагивая от смеха и конфуза. – Спятили мы оба, что ли? Пусти, Бочков!

– Извинитесь!

– Извини. Беру свои слова назад. Если хочешь, я вообще твою Дульсинею выгоню из студии – делай с ней что хочешь. Ай, больно, дурак!.. Ты все-таки псих, Бочков! Тебе на Луначарку надо. Да извини, извини! Все путем! Согласен: она лучшая в мире!

Освободившись от палки Альфила, Попов встряхнулся. Затем он принялся счищать с себя приставшую труху и коричневую гуашь.

– Вот черт! Будто в дерьме валялся. Ты, Бочков, меня, честно говоря, потряс. Даже уважаю. Лаэртом будешь классным! Только иногда мозги все-таки включай, а? А главное, не растрачивай энергию попусту, из-за девок. Извини, из-за прекрасных дам – только палку убери.

– Я не хотел, – потупился Илья. – Так вышло. Вы тоже извините.

– Ладно, забудем! Ты интересный пацан. Однако, совершая очередной подвиг, шею себе как-нибудь ненароком не сломай.

Когда Илья вернулся в «Фурор», то очень удивился, не встретив там Анжелику. Он-то думал, что она ждет ответа, мечется, сгорает от нетерпения между овощным и бакалеей и слепит своей блузкой покупателей, не привыкших к ярким впечатлениям. Ничуть не бывало!

Илья взялся за работу и только к вечеру спросил Снегирева:

– Чего это, Эдуард Потапович, Анжелики нигде не видно? Послала меня в «Сибспиртосоюз» за плакатами, а мне там ничего не дали.

– Нашла кого посылать! – надменно фыркнул Снегирев. – Завтра я сам съезжу. У меня и опыт есть, и выгляжу я более стильно. Не должен я весь день ящики таскать! А Анжелика здесь маринуется, в «Фуроре» – Алим ревнует и ни на шаг ее от себя не отпускает. Часов в пять пробегала в бакалею за английским чаем, шефу заварить. Потом парочка заперлась. Да, есть занятия послаще чая!

Старик подмигнул обоими глазами и добавил:

– Давно их что-то не видно. Конечно, я его понимаю. Мне бы его деньги…

Значит, Анжелика до сих пор в «Фуроре»? Ну и пусть! Даже хорошо, что надутый Попов будет томиться в условленном месте и никого не дождется. Поделом!

Уже в десятом часу, когда «Фурор» благополучно закрылся, незнакомой спотыкающейся рысью к Илье подбежала Тамара Сергеевна. Она прошептала сыну на ухо:

– Илюшка, пошли со мной!

Ее круглое лицо было белее, чем обычно, и даже отливало синевой. Глаза совершенно не моргали.

Тамара Сергеевна потащила сына к кабинету Пичугина. У дверей, как и положено, возвышались Тазит и Леха. Они медленно жевали свою бесконечную жвачку. Телохранители явно соскучились и устали – их вид был не столько угрожающий и бравый, сколько сонный.

– Польешь, сынок, цветы в приемной и подоконник протрешь, – сказала Тамара Сергеевна таким визгливым и неестественным голосом, что Илья всерьез испугался.

Они вошли в сумрачный предбанник. Он был освещен лишь фонарем с улицы. Хвостатым чудовищем чернел на ковре пылесос – его принесла Тамара Сергеевна и в панике бросила. Большая пальма, очень похожая на искусственную, отбрасывала на стену зубчатую тропическую тень.

Тамара Сергеевна быстро скинула туфли и на цыпочках, в одних чулках, подкралась к двери кабинета. Она заглянула в щель приоткрытой двери в надежде, что там все не так страшно, как ей сначала показалось, но тут же отпрянула с выпученными глазами.

Илья тоже сунулся в эту щель. Никакой Анжелики в кабинете и в помине не было. Безмятежно горела в углу дорогая настольная лампа, похожая на большой мутно-розовый пузырь. В ее свете поблескивали стекла шкафов и кальяны за этими стеклами. Рыжие блики лежали на темных бронзовых статуэтках коней и нагих женщин.

Посередине кабинета на низком столике расположился натюрморт прямо-таки рекламной красоты – две тонкие полупрозрачные чайные чашки, две рюмки с чем-то недопитым коричневым (должно быть, коньяком), небрежно поломанное печенье в вазочке. Рядом лежала раскрытая конфетная коробка, где среди нарядных рядов шоколадных полушарий зияли две пустые лунки.

Все здесь было на двоих, все парно, все говорило об искусно подогреваемой страсти. Только роза в длинноногом бокале была совершенно одна – тяжелая, бархатная, в сто, наверное, лепестков. Ее жаркая краснота проступала даже в полутьме.

– Куда ты уставился? Туда вон посмотри! – прошептала Тамара Сергеевна и пихнула сына в бок.

Илья целиком просунул голову в кабинет и наконец увидел то, что надо. В самом дальнем углу, на светлых замшевых диванах, которые образовывали интимный полукруг, лежало нечто невероятное!

Впрочем, была это, наверное, не такая уж фантастическая картина – просто Илья никогда не бывал в этих покоях в присутствии хозяина. Теперь хозяин был налицо. Он неловко развалился на диване, высоко закинув полную ногу на замшевую спинку. Миланская туфля странно, нелепо и одиноко торчала на фоне элегантной полосатой стены. Правая рука Алима Петровича свисала на пол, по-детски мягко растопырив пальцы. Правильное лицо смотрело бы в потолок, если бы глаза были открыты. Но глаза Пичугина покрывали темные веки с длинными, будто приклеенными ресницами. Зато рот Алима Петровича был безвольно открыт, чего никто в «Фуроре» раньше никогда не видел.

– Алим Петрович! – позвала с порога Тамара Сергеевна тонким, приторным голоском.

Алим Петрович не шевельнулся. В кабинете стояла гробовая тишина. Было только слышно, как где-то на проспекте Энтузиастов шумят и воют мимоезжие машины.

Тамара Сергеевна на цыпочках приблизилась к страшному дивану и наклонилась над лицом Алима Петровича. Затем она пощупала руку, лежащую на полу.

– По-моему, он умер, – в ужасе прошептала Тамара Сергеевна. – Холодный…

Илья тоже подошел к неподвижному телу. Оно даже на расстоянии ощутимо пахло парфюмом. Илья потрогал не руку, а ногу – тот ее кусочек, что был виден меж шелковым носком и задравшейся миланской штаниной.

– Не холодный он, а прохладный, – уточнил Илья. – Может, он все-таки спит? Давай его потрясем!

– Что ты! Он продерет глаза и нас уволит!

– Тогда Леху давай позовем, пускай он трясет.

Тамара Сергеевна покачала головой:

– Нет! Алим продерет глаза, спросит, кто поднял шумиху, и все равно нас уволит.

– Тогда уйдем отсюда, и делу конец.

– И останется не убрано? Леха с Тазитом все равно нас с тобой видели. Уволит и так и этак!

Илья набрался мужества и предложил:

– Ты, мам, иди-ка в предбанник, включи там пылесос и убирай, а я здесь под шумок его потрясу хорошенько. Продерет глаза, уволит меня – и черт с ним. Что я, ворочать ящики в другом месте не устроюсь?

– А ему что скажешь? Зачем тряс?

– Скажу, беспокоился, чтоб ему в открытый хлебальник муха не залетела.

– В «Фуроре» нет мух…

– Какая разница! Еще что-нибудь совру.

Тамара Сергеевна жертвы сына не приняла:

– Я не допущу, Илюшенька, чтоб ты из-за меня пострадал. Тряси при мне! Пропадать, так вместе – переживем! Я бы и сама потрясла, только вдруг он все-таки мертвый? Я боюсь.

Илья сцепил зубы и тронул Алима Петровича за плечо. Никакой реакции не последовало. Илья взял с пола руку Пичугина и положил ее на его грудь, на скользкий шелковый галстук. Безответно! Тогда Илья схватил задранную на спинку дивана ногу шефа, поводил ею из стороны в сторону, ничего не добился и бросил. Нога, как небольшое бревно, упала рядом и чуть поверх другой ноги, которая изначально лежала на диване.

Конечности Алима Петровича производили впечатление совершенно бесчувственных предметов. Зато их обладатель, хотя и лежал в позе покойника, вдруг еле слышно вздохнул.

– Живой! – возликовала Тамара Сергеевна. – Но тогда почему он не просыпается? Что с ним?

Она покосилась на рюмки, принюхалась к шефу:

– Нет, на пьяного не похож. Да он и не пьет совсем!

– Давай все-таки Леху позовем, – снова предложил Илья. – По-моему, тут скорая помощь нужна.

На том и порешили. Охранники застоялись в коридоре. К шефу они ринулись, тесня друг друга в дверях. Илье и Тамаре Сергеевне они велели сесть на стулья и не шевелиться вплоть до выяснения всех обстоятельств.

Над телом шефа они задумались: трясти и оживлять Алима Петровича им было боязно. Телохранители решили вызвать по телефону адвоката Луазо.

– Скорую надо, а не адвоката, – пискнула со своего стула Тамара Сергеевна.

– Сиди, Тома, пока живая, – посоветовал Тазит. – Сиди и молчи. Потом поглядим, что ты тут без нас делала. Никаких скорых!

Леха тем временем притащил аптечку и поднес к точеному носу Алима Петровича пузырек с нашатырным спиртом. От жгучей вони сам Леха расчихался и пустил слезу, но Пичугин и бровью не повел.

– Черт, может, и в самом деле что-то серьезное? – прошептал Леха, пугливо озираясь на кальяны.

– Луазо приедет – он и решит, – отрезал Тазит.

Аркадий Ильич Луазо явился минут через десять после звонка телохранителей. С собой он зачем-то привез толстенную папку с бумагами.

Был Луазо хоть и адвокат, но человек бывалый. Он оглядел Алима Петровича, пощупал пульс на руке и на шее. Он даже обнюхал пострадавшего, так широко раздувая ноздри, что рядом с ними коньячные рюмки и даже чашки показались игрушечными.

– Не снотворным ли он опился? – пробормотал юрист. – Ребята, ну-ка, усадите его на диван.

Ребята, то есть Леха с Тазитом, привели Алима Петровича в сидячее положение легко, как плюшевого мишку. Адвокат Луазо еще крепче прижал к себе папку, а свободной рукой, тяжелой и белой, влепил Алиму Петровичу пощечину. Тамара Сергеевна жалостливо вскрикнула.

– Заткнитесь, – мягко велел ей Луазо. – Вы же видите, он без сознания. Его надо привести в чувство любой ценой. Я вызвал личного врача Алима Петровича, но нам нельзя терять ни минуты.

Он переложил папку в другую руку и дал шефу пощечину по второй щеке. Тамара Сергеевна зажмурилась. Луазо из лейки, предназначенной для полива пальм, щедро окропил Алима Петровича. Затем он снова поднес к носу шефа пузырек с нашатырным спиртом.

На этот раз шеф повел бровями.

– Ага! – радостно вскрикнул адвокат. – Надо его взбодрить как следует!

Он безжалостно сдернул с Алима Петровича миланские туфли и шелковые носки. Показались небольшие бледные ступни с жемчужными ноготками. Луазо велел Лехе и Тазиту растирать ступни Пичугина. Каждому из охранников досталось по ноге. Тамара Сергеевна вздыхала и шептала, что ребята от усердия вывихнут шефу пальцы.

Сам Аркадий Ильич расстегнул пиджак и рубашку Пичугина, открыв его нежную грудь, покрытую темным шелковистым пухом. Он принялся эту грудь мять и растирать. Алим Петрович вскоре явственно застонал – то ли от массажа Луазо, то ли от невыносимой боли в ногах, оживляемых Тазитом и Лехой.

– Ага! Ага! – радовался Аркадий Ильич. – Энергичней, ребята!

Если бы в следующую минуту не подоспел личный врач Алима Петровича, некто Кротков, группа спасения из самых лучших побуждений взялась бы, наверное, колотить пострадавшего стулом по голове.

Доктор Кротков осмотрел пациента. Действия по приведению Пичугина в чувство он признал топорными, но в принципе верными. Однако сам он предпочел вкатить что-то шефу в вену и потребовал крепчайшего кофе. Леха отправился варить снадобье, а Тазит поддерживал голову хозяина, когда к ней в очередной раз подносили вонючий нашатырь.

Как только сознание Алима Петровича немного прояснилось, доктор Кротков через трубку влил в горло шефа семейную литровую бутыль минеральной воды. Вскоре вода отправилась вспять, в какой-то странный тазик, вовремя подставленный Тазитом. Позже выяснилось, что это был не тазик, а серебряная заздравная чаша – подарок губернатора. На дне чаши было выгравировано изображение губернаторского дворца в окружении лавровых венков. Алима Петровича еще трижды тошнило на венки, и с каждым разом ему становилось все лучше и лучше.

Минут через десять побитый, обдавленный, мокрый Алим Петрович громко засопел и открыл мутные яхонтовые глаза. Доктор Кротков тут же взял чайную ложечку и стал вливать в еще вялый рот больного черный кофе.

Некоторое время Алим Петрович покорно глотал. Но вдруг его глаза блеснули мыслью, и он сплюнул кофе доктору на колено. В ответ доктор ласково улыбнулся. Алим Петрович медленно повернул голову сначала влево, потом вправо. Он оглядел присутствующих.

– Где Анжелика? – спросил он слабым, но ясным голосом.

Все, включая приговоренных к стульям Илью и Тамару Сергеевну, дружно пожали плечами.

– Где Анжелика? – спросил Алим Петрович немного громче.

– Мы стояли у дверей, – начал сипло рапортовать помертвевший Леха. – Никто отсюда не выходил. Муха не пролетела! Пришла только Тома убирать и нашла вас…

– Где Анжелика? – в третий раз спросил Алим Петрович.

Всем стало страшно.

– Никто отсюда не выходил, – захныкал Леха. – Никто! Мы бы заметили!

Более сообразительный Тазит подошел к окнам и принялся методично дергать их ручки. Одно окно, среднее, сразу подалось – и красного дерева рама, и наружная решетка. В кабинете запахло холодной свежестью, яснее зашумел проспект Энтузиастов.

– Она в окно ушла, – пояснил Тазит очевидное. – На улицу вылезла. Пойду узнаю, где ее машина.

Разумеется, жгуче-красной «мазды» на стоянке у «Фурора» не было. Изора бежала из-за всех запоров и решеток! Илья даже знал куда, вернее, к кому.

– Я ее найду, – вызвался Леха. – Весь город перерою, а найду!

Алим Петрович медленно и весомо сказал:

– Не надо. Она придет! Ночью придет. Утром придет. Ей жить надо, ей кушать надо, ей шубу надо. Придет! Помолчи, Леха.

Если Алим Петрович и был сейчас несчастен, то не показывал этого. Пускай его лицо совсем потускнело, пускай ввалились яхонтовые глаза, но темные его губы уже не висели безвольно – они улыбались. Чему?

– Мы сразу начали работу по выяснению, – снова забубнил Леха. – Вот Тому задержали, Илюшку. Они подозреваются в соучастии.

Бывший мент, он знал много всяких протокольных словечек и всегда сыпал ими, когда нечего было сказать. Тамара Сергеевна только тихо охнула.

Алим Петрович брезгливо махнул рукой:

– Ерунда все это! Тома, Илюшка – при чем они тут? Анжелика мне чай отравила. Возьми мою чашку, Костя, экспертизу сделай – что за дрянь? Горький был чай – язык немел. Она сказала, это каркаде. А разве я не знаю, какое бывает каркаде? Есть разве что-то, чего я не пробовал? Глупая, глупая… Поехали домой!

Алим Петрович слабо махнул рукой. Все кругом засуетились. Леха стал натягивать носки на привычно подставленные ноги шефа. Тазит ползал под столом: он отыскивал миланскую туфлю, которую Луазо слишком лихо куда-то забросил, когда разувал Алима Петровича. Сам Луазо застегнул пуговки на груди Пичугина и, аккуратно свернув, положил в карман шефа его изысканно-полосатый галстук.

Костя, он же доктор Кротков, первым делом упаковал в пластиковые пакеты бокалы и чашки. Теперь на столике осталась лишь роза в бокале, которая и прежде выглядела одиноко. А доктор уже строчил и строчил рецепт за рецептом абсолютно неразборчивым латинским почерком.

– Это я сам вам дам, у меня сейчас с собой. За этим пошлите. Это на ночь примете, с нарзанчиком без газа, – приговаривал он, отбрасывая один бланк с рекомендациями и тут же принимаясь за другой. – А вот это утром, но только после еды. Расслабляющий массажик попробуем часа через два, а клизмочку, может, сразу?

– Иди к чертям, – ответил ему Алим Петрович, подставляя свою маленькую красивую ступню под миланскую туфлю, наконец-то найденную. – Домой поедем. Спать будем!

Он встал, повернулся к Томочке и Илье, которые по-прежнему сидели на стульях ни живы ни мертвы:

– И вы спать идите. Тома, ковер завтра в чистку отдай. Тазик помой хорошо – его губернатор подарил. Только завтра, завтра! Все потом!

Алим Петрович пошел к двери. Ступал он вяло, но отпихнул в стороны Леху с Тазитом, которые подхватили было его под руки. Его лицо налилось тем гнойным цветом, о котором днем судачили в подсобке. Позади Пичугина и телохранителей самым тихим шагом, как на похоронах, шли Луазо с Кротковым. И лица у них были соответствующие – скорбные и потупленные.

Вдруг Алим Петрович остановился, обернулся к столику, где не было уже чашек с отравой, но до сих пор клонилась набок тяжелая бархатная роза, очень красная.

– Ничего, – сказал этой розе Алим Петрович Пичугин, красивый, богатый, сильный мужчина, которого променяли на другого. – Ничего. Она придет! Она будет плакать, она будет просить прощения. Простить?

В ответ все присутствующие остекленело уставились на стены и на собственные ботинки. Даже роза, казалось, от конфуза плотнее сжала лепестки.

– Простить? Чего молчите? А я прощу! Только не сразу. Женщина тяжелую руку любит. Женщина от тяжелой руки не уйдет.

Это заключение очень утешило Алима Петровича. Он окинул яхонтовым взором свою свиту и снова наткнулся на бледные лица Ильи и Тамары Сергеевны.

– Вам завтра выходной, – сказал он и ткнул в их сторону пальцем. – Вне очереди, без отработки и вычета из отпуска. За переживания. Только, Тома, знаешь, убери тут все-таки сегодня. И тазик помой. Чтоб скрипел!

6

Дарованный выходной Илью не слишком обрадовал. Он просто не знал, куда себя девать.

Зато Тамара Сергеевна была счастлива и решила сделать этот день праздником во всех отношениях. Спала она до одиннадцати, кофе с молоком долго пила сначала на кухне, а потом, спохватившись, в постели.

К обеду она после долгих колебаний отважилась пожарить картошечки. Вообще-то она постоянно худела и гордилась каждым съеденным огурцом. Много раз она начинала новую жизнь, сгрызая на завтрак яблочко или морковку, которая, как назло, всегда попадалась несладкая. Но после яблок мучительно хотелось когда пражского тортика, когда краковской колбаски, когда сырку эмменталь. А по выходным после долгой борьбы и сомнений почему-то всегда побеждала жареная картошка.

Предвкушая запретную радость, Тамара Сергеевна стала вспоминать самые теплые слова, какие только можно зарифмовать. Эти слова она прицепила к хвосту юбилейного стиха про Аллу Кавун. Затем она со спокойной совестью улеглась на диван, чтобы посмотреть дневной повтор вчерашней серии из жизни Барахтиной. Накануне слишком долго пришлось драить кабинет Алима Петровича, и Тамара Сергеевна с Ильей приплелись домой, когда по телевизору шли уже какие-то полуночные мультики для неспящих малышей-невротиков.

– Илюша, ты куда? – спросила Тамара Сергеевна с дивана. – Погоди! Ты в курсе, что Барахтину похитили?

– Да? – равнодушно отозвался Илья из коридора.

Он как раз натягивал шапочку на брови. Кого именно похитили – знаменитую землячку-актрису или ее героиню – он не понял, но все равно остался холоден к новости.

– Ее держат в подвале, а за освобождение требуют миллион евро, – сообщила Тамара Сергеевна.

Значит, все-таки похитили героиню – за саму Барахтину миллиона не выручишь.

Когда Илья сказал что-то подобное вслух, Тамара Сергеевна возмутилась:

– Ты все-таки, Илюша, черствый. Вылитый Бочков! Если ты не сопереживаешь явлениям искусства, то и в жизни никому сопереживать не будешь. Я начинаю за тебя беспокоиться! – И она скорбно покачала головой.

Черствый Илья понуро вышел во двор. Дождя вроде бы не было, но асфальт выглядел мокрым, а небо кляклым. В тот день краски и радости все до единой покинули город Нетск, оставив лишь серость и скуку. А в сердце доблестного Альфила торчала длинная предательская стрела. Там, где эта стрела прочно засела, болело, ныло и сладко жгло. На игле была надпись – возможно, рунами – «Тара».

– Здравствуйте, – прозвенел сзади тоненький голосок, и вдобавок что-то часто зацокало.

Илья обернулся и увидел Снарка. В свете дня пес не выглядел таким уж огромным и страшным. Бархатные уши-тряпочки висели по бокам его головы, похожей на ящик, и придавали морде трогательный вид.

Снарка Илья не глядя узнал по цоканью громадных проволочных когтей. А вот хозяйку пса он при свете дня ни за что не отличил бы от любой другой девчонки подходящего возраста. Удивляться нечему: что разглядишь в потемках, кроме помпона? Серенькая челка, носик кнопкой, пристальные кукольные глаза – такую и днем-то не запомнишь. Может, это и не она вовсе? А собака, быть может, не Снарк? Мало ли на свете ротвейлеров?

Зато девчонка ни в чем не сомневалась. Она серьезно спросила Илью:

– Вы поймали воров, которые грабили в доме номер 18?

– С чего бы я их ловил?

– И не встречали их нигде больше?

Она догнала Илью и теперь семенила рядом.

Снарк бежал впереди, виляя черной спиной и рыжим задом. Он то придирчиво обнюхивал корни деревьев, то по уши засовывал морду в кучи палых листьев.

– Тебя, девочка, как зовут? – строго спросил Илья.

– Алена Фролова.

– Так вот, Алена Фролова, ты не такая уж маленькая. Пора знать простые вещи. Во-первых, нельзя лезть в чужие дела. Во-вторых, нельзя приставать к незнакомым дяденькам. Это опасно для жизни – кругом маньяк на маньяке. А вдруг я тебя сейчас в какой-нибудь подвал затащу?

– Я вам уже говорила: я не боюсь. Попробуйте затащить! Сперва вас Снарк на части разорвет, – с видимым удовольствием напомнила Алена. – Зачем вы придумываете всякую ерунду? Я ведь знаю, вы воров выслеживаете. Вы сами говорили, что подглядывали, как воры вещи выносили. А потом я вас видела возле того дома, который за школой, возле футбольного поля. Вы его шесть раз обошли – значит, кого-то караулили.

Это дом Тары возле футбольного поля!

– Ты следишь за мной, что ли? – возмутился Илья.

– Нет, конечно. Просто вы нам со Снарком все время на глаза попадаетесь. Вечером на улице народу мало, и вы самый странный из всех.

– Я гуляю! – сказал Илья и сам на себя рассердился.

Оправдывается он перед этой шмакодявкой, что ли?

– Не переживайте! Вы гуляете правильно, – с непонятным одобрением проговорила Алена. – И в правильных местах. Потому что дом номер 18 не только обокрали. Там вообще происходят нехорошие вещи.

– Какие еще?

– Например, позавчера я на тамошней помойке встретила Пушка. Это кот такой.

– Тоже мне невидаль!

– Нет! Это редкий кот, не простой. Он огромный, курносый и очень красивый. Розового цвета кот, персидской породы – много вы таких знаете? Пушок жил у Татьяны Афанасьевны, бабушкиной подруги. Они когда-то вместе работали в школе. Это целая история.

– Хватит! – не выдержал Илья. – К чему мне все это? Я спешу и не хочу слушать истории про бабушек. Перестань тащиться за мной! Иди уроки делай!

Однако Алену было сложно сбить с толку. Это была серьезная девочка с пристальным стеклянным взглядом и маленьким ртом зануды. Если она решила рассказать Илье всю правду про курносого Пушка, то отвертеться было невозможно. Да и Снарк что-то стал без всякой симпатии поглядывать на раздраженного Илью.

– Это целая история, – как ни в чем не бывало повторила Алена. – Дело в том, что Пушок никогда не выходил из квартиры и не бродил по помойкам. Татьяна Афанасьевна обожала его, как родного сына. Каждый день она покупала ему сто грамм творогу…

– Стоп, – удивился Илья. – Про этот творог я что-то где-то уже слышал!

Вспоминать было некогда, потому что Алена бойко продолжила:

– Вот мы с бабушкой и решили, что Пушок случайно убежал из дому, а Татьяна Афанасьевна сейчас у себя сидит и убивается. Мы к ней пошли. Она живет в доме номер 18, как раз в крайнем подъезде, где были воры. Дома ее не оказалось, хотя было уже поздно, а вечером она никуда не выходит. Бабушка сказала, что, должно быть, она где-то ищет Пушка. Мы вернулись к себе домой. Бабушка стала Татьяне Афанасьевне звонить, но никто не отвечал. Даже в двенадцать часов ночи!

– Ну, это объяснить можно. Она, наверное, куда-нибудь в гости поехала с ночевкой, – предположил Илья.

Алена так решительно замотала головой, что помпон затрясся:

– Нет! Не может быть! Татьяна Афанасьевна все про себя бабушке рассказывает – они лучшие подруги и вечно висят на телефоне. А тут уехала и не сказала ничего! Поэтому утром бабушка побежала в домоуправление и закричала, что одна старушка находится в квартире и не открывает. Может, ей плохо стало? Может, она даже совсем умерла? Вы же знаете, как это бывает?

Илья ничего подобного не знал, но мог вообразить. А вот в Аленином голосе явно звучала бабушкина мудрость.

– И что, думаете, ответили эти бюрократы? Что Татьяна Афанасьевна на днях совершенно законно продала свою квартиру и уехала к дочери в Кемерово.

– Вот видишь! Так тоже бывает, – заметил Илья, уныло разглядывая внушительную спину Снарка.

– Нет, не бывает! У Татьяны Афанасьевны не было никакой дочери и вообще никаких детей.

– Значит, она не к дочери, а просто так уехала.

Илья возражал из вредности. Он понимал, что старушки без причины с места на место переезжать не любят, тем более в такой спешке.

– Вы снова что-то не то говорите, – рассердилась наконец и Алена. – Татьяна Афанасьевна никогда бы Пушка не бросила, чтоб он по помойкам бегал! Он ей был как родной сын. А когда она в прошлом году лежала в больнице с печенью, Пушок жил у нас.

– И как же Снарк? – поинтересовался Илья.

– Он не любил Пушка, но терпел. А Пушок его презирал, так что они довольно дружно жили. Теперь понимаете? В доме номер 18 не только воруют – оттуда люди пропадают. Вот Татьяна Афанасьевна пропала.

Илья даже не знал, что возразить, – все у Алены получалось и гладко, и страшно.

– Я вот о чем хочу вас попросить, – сказала Алена. – Я заметила, когда вы выслеживаете воров, то часто бываете на помойках. Если вы увидите большого пушистого кота, курносого, розового – он приметный! – то, пожалуйста, поймайте его. Это Пушок! Мы с бабушкой его возьмем к себе. Даже папа не против! Я бы еще тогда, в первый раз, Пушка забрала, но я была со Снарком. Они друг друга узнали, Пушок рассердился и убежал. Пожалуйста, поймайте Пушка! До свидания.

Исчезла она так же внезапно, как появилась. Едва Илья собрался решительно заявить, что не будет выслеживать котов по помойкам…

Он повернулся туда, где только что шла приставучая девчонка, и понял, что бредет по мокрому асфальту в полном одиночестве. Он повертел головой – никого. Правда, он различил за дальними полуголыми кустами внушительную черную тень. Никаких теней в пасмурный день не бывает – стало быть, это Снарк рыщет. Или только показалось?

Илья плюнул и пошел дальше – убивать свой непрошеный выходной.

Этот день оказался на редкость живучим. Оставалась еще пропасть времени до репетиции, то есть до той минуты, когда можно будет видеть Тару. Вот она входит в дверь Дворца металлистов…

На вечерние репетиции Тара являлась из тьмы с еле уловимым румянцем на щеках, с тихим, невидящим взором и приоткрытым ртом, что значило – она думала о чем-то таком, что заставило ее забыть все на свете.

Илья совершенно не мог представить, о чем может думать такое удивительное существо, как Тара. Чего она желает, чем огорчается? Он только чувствовал, что вокруг нее на сотню метров разлито нескончаемое и невыразимое счастье. Так яблоня в цвету окружена обязательной территорией аромата, в которую входишь и начинаешь дышать иначе. Тогда ты прикрываешь глаза и можешь лететь – или просто запомнить этот миг.

Илья до того ясно увидел перед собой Тару, какой она будет сегодняшним вечером на пороге Дворца, что очень удивился, обнаружив себя в каком-то автобусе. Когда и зачем он в этот автобус сел? Куда едет?

Автобус шел небыстро, подбрасывая на ухабах увесистый застекленный зад, где и стоял Илья. Он обнимал жесткую колбасу поручня и глядел, как перед ним за окном сужается в перспективе какая-то улица. Ряды одинаковых домов гармошкой съеживались к горизонту, а слева и справа непрестанно возникали новые дома, такие же серые, как те, что пропали вдали.

По проходу автобуса морской походкой пробиралась кондукторша. На ее поясе торчала сумка для выручки, похожая на кобуру, а в руке был игрушечный рулончик билетов.

– Мясо-молочный колледж, – пронзительно объявила кондукторша.

Только тогда Илья все понял! Расталкивая попутчиков, он пулей выскочил из автобуса. Кондукторша что-то завопила ему вслед.

Илья не обиделся. Он и сам не помнил, брал ли билет и как вообще оказался в автобусе. Просто ему так хотелось видеть Тару и он так отчетливо вообразил ее, что она, как магнит, через весь город притянула его именно туда, где сейчас была!

Было в этом что-то настолько невероятное, что Илья уверился – случится сегодня какое-то чудо, вроде того цветочного поцелуя.

Илья вошел в полутемный вестибюль мясо-молочного колледжа. Что делать дальше? Можно навести справки, в какой группе учится Ксения Ковалева, где эта группа сейчас и все такое прочее. Для получения информации Илья даже собрался приврать, что Ксюшина мама (должна же у нее, как у всех людей, быть мама?) потеряла ключи и томится сейчас у бесчувственного домофона. Если Ксюша не даст сию минуту свой ключ…

Что за чушь! Лучше уж ничего не выдумывать – пусть судьба сама вывезет. Впихнула же она его в нужный автобус!

Судьба поспешила на помощь в виде дребезжащего школьного звонка. Коридоры колледжа наполнились знакомым шумом перемены. В тысячный раз за последние дни Илья пожалел, что не стал учеником этого чудесного заведения. Очевидно, кончились занятия первой смены: толпа хлынула к гардеробу и к выходу.

Илья занял удобное место возле двери и стал ждать Тару, глазея на толпу. Его прямо-таки сразило обилие красавиц, которые решили посвятить себя мясо-молочной отрасли. Прекрасные девы всех возможных типов валили мимо густейшими рядами. Они обдавали рыцаря Тары сотнями розовых, алых и лиловых улыбок (все зависело от сорта помады). Красавицы блестели глазами всех цветов и разрезов, оглушали немолчным прибоем хихиканья и волнами парфюмерных ароматов, которые сбились в такой божественный, труднопереносимый смрад, что Илья старался не дышать глубоко.

В этом сказочном девичьем море парни попадались довольно редко. Большей частью они были неказисты, напоминая случайные пни и пустые бутылки, которые несет сияющая волна.

Но даже в плотной толпе красоток Тара была самой прекрасной! Илья еще издали заметил ее круглое личико и розовый приоткрытый рот. Она не хихикала. Она не вертела головой и не размахивала руками, как другие. Она просто приближалась вместе с толпой, окруженная чужими лицами, которые делались рядом с ней невзрачными.

Какой-то местный мясо-молочный красавец (ежик волос у него рос чуть ли не от самых бровей) что-то бормотал Таре на ухо. Но она не слушала. Она плыла в общем потоке, далекая от толпы, как луна, которая только отражается в воде, а на самом деле висит в бесконечном космосе сама по себе, ни в каких отражениях не нуждаясь.

– Привет! – прокричал ей Илья, одолевая гомон и шум.

– Привет. Ты здесь откуда?

Нельзя сказать, чтобы Ксюша Илье обрадовалась. Кажется, она даже не сразу его узнала, а когда узнала, только сморщила носик и улыбаться не стала. Наверное, он помешал ее мыслям.

– Я ниоткуда, – радостно ответил Илья. – Просто так! Почему бы нет?

– Зачем?

– Я провожу тебя домой.

– Не надо. Мы с девчонками собрались в торговый центр. Я не скоро освобожусь.

Никаких девчонок, желающих пройтись с Тарой по магазинам, поблизости не было. Зато парень, что шептал ей что-то на ухо, застрял в дверях и недовольно разглядывал Илью. Парень был коренастый, румяный, густобровый. Свой ежик он теперь прикрыл кепкой, а в уши вставил веревочки плеера.

Илье парень не понравился.

– До свидания, – сказала Тара и скользнула в дверь.

Илья бросился за ней. Здоровяк в кепке тоже не зевал. На улице он пристроился рядом с Тарой, Илья занял место с другой стороны.

Тара посмотрела на того и другого и сказала:

– Знакомьтесь: Конотопов, Бочков. Дальше вам по пути, а мне нет.

И как только она умудрилась вскочить в автобус, который, скрипя, уже сводил свои двери?

Илья и его новый знакомый Конотопов кинулись вслед за Тарой, но их обоих оттолкнул какой-то нахальный мужичишка. Именно перед носом этого мужичишки створки двери и воссоединились окончательно. Автобус тронулся. Он увез Тару в неизвестность.

– Я тебе в бубен дам, – посулил Илье Конотопов.

– Попробуй, – миролюбиво ответил Илья.

– Она тебя просто дина´мит. Она со мной ходит.

– Не ходит она, а пари´т, – не согласился Илья.

– Чего? Ты пидор, что ли? – не понял Конотопов.

Наверное, его плеер переврал сказанное Ильей. На том и расстались.

Естественно, на вечерней репетиции Тара не только игнорировала Илью, как все последние дни, но и смотрела сурово, оттопырив маленькую розовую губу.

Кирилл Попов тоже был Ильей недоволен:

– Вяло, неорганично! Смотри, Бочков, загремишь в Розенкранцы и Гильденстерны!

Илья ничего не понимал. Он очень старался – бил веником Виталика и далеко отпихивал от себя папашу Полония, которого нарочно, назло Шекспиру, играл хилый восьмиклассник Олежка. Такого пихать было одно удовольствие.

Мертвую Офелию Илья тоже оплакивал очень громко.

– Плохо! Вяло! – вопил Кирилл Попов.

Было видно, что он взбешен, что готов одним только взглядом, не прибегая ни к венику, ни к рейке, уничтожить неорганичного Лаэрта. Офелия смирно лежала на старом диване, обозначавшем гроб. Она обливала Илью презрением из-под полузакрытых ехидных век.

– Падай на гроб, Бочков! Падай, а не прилаживайся! – требовал Кирилл.

Илья падал, но немного все-таки наискосок: он старался не задеть зловредную Офелию, которая так и норовила ткнуть его в подбородок своим ловким мертвым коленом.

– Не то! Не так! Я тут с ума сойду, – кипятился Попов. – Ну-ка, Катя, уйди пока. Смотри, Бочков!

Покойная вскочила и отошла в сторонку, а Кирилл, широко раскинув крепкие руки, с разбегу упал на диван. Катя убралась из гроба вовремя: видавшая виды мебель не вынесла режиссерского показа. Диван громко, в несколько сухих деревянных голосов, хрустнул, жалко поджал передние, неизвестно кем погрызенные ножки и сложился неправильно и безобразно. Попов скатился с него, как с самосвала.

– Вот как надо, – просипел Кирилл фразу, заготовленную, очевидно, еще до падения.

Он встал сначала на четвереньки, потом с усилием выпрямился во весь рост. Когда он поднялся, его лицо было красным и недобрым. Режиссер нисколько не обиделся на диван, зато весь свой гнев обрушил на Илью. Он схватил Лаэрта за грудки и поволок за кулисы.

В том месте, где Кирилл остановился перевести дух, было пыльно и темно. Илья сразу узнал этот уголок: над лесом деревянного и картонного лома возвышалась плоская голова гигантской матрешки.

– Чего ты добиваешься, Бочков? – шепотом спросил Кирилл, жарко и влажно дыша в лицо Ильи.

Место беседы было то же самое, что вчера, однако герои поменялись местами: сегодня Попов наступал. Илья даже захотел его спросить, как было принято в студии: «Ты охренел, что ли?» Однако почтение к великому режиссеру удержало от дерзости.

– Я понял – ты ее шпион, – прошипел Кирилл.

Его громадные глаза расширились и выпучились до предела. Казалось, сейчас они отделятся от лица и воспарят к потолку, как воздушные шарики.

– Чей шпион? – удивился Илья и тоже выкатил глаза, чтобы Попов поверил в его искренность.

– Анжелики этой чертовой! Она сказала, что ее и меня зарежет какой-то владелец гастронома. Но раньше она сама меня зарежет от избытка чувств.

– Так прямо и сказала? – не поверил Илья. – Вообще-то она разумная женщина, бывший специалист по рекламе.

Он тут же понял, что сказал глупость. Разве разумные женщины выпрыгивают из окон? И убегают от черных магов? Это же безумие! Интересно, где Анжелика сейчас? Вернулась к Пичугину? Или носится по сырым дорогам на своей алой «мазде» и ищет погибели?

– Анжелика вчера набралась до соплей, – с отвращением сообщил Кирилл. – Раскричалась, что назад пути нет, что мы навсегда вместе и каждый мой шаг будет ей известен. Так это ты, гаденыш, меня пасешь?

– Клянусь, не я, – заторопился Илья. – Мы просто в одном магазине работаем. Вернее, я работаю, а она нет. Это долго рассказывать… Но я даже не видел ее со вчерашнего обеда, клянусь! Я не знаю, где она. Вчера она отравила нашего шефа, Алима Петровича, и сбежала к вам.

– Что? Отравила? Этого только не хватало! – ужаснулся Кирилл и даже отпрянул от Ильи, ослабив хватку. – Так вот почему она вчера так набралась – с перепугу! И что мне теперь делать? Этот ваш отравленный – он хоть жив? Слава богу! А вдруг он мне предъявит претензии?

– Может быть…

Потрясенный Кирилл бросил Илью и в сердцах ударил кулаком по какой-то фанерке, торчащей из общей кучи. Куча зашевелилась и загремела, а в кулаке Попова осталось несколько крупных заноз.

– Смотри же, Бочков, – пригрозил Кирилл Илье этим пострадавшим кулаком, – если хоть слово пикнешь…

– О чем я пикнуть могу, не понимаю, – возразил Илья. – О том, что вы диван сломали, что ли? Кому это интересно?

Репетиция продолжилась как ни в чем не бывало. Кирилл по-прежнему находил игру Ильи вялой, а Тару вообще принялся третировать. Почему-то ему пришло в голову, что тот безликий и никому не нужный житель Эльсинора, которого изображала Тара, – дряхлый старик, к тому же лишенный одной ноги. Вместо прежних прыжков Тара теперь хромала, ползала на четвереньках, кряхтела и трясла головой. Даже Илье было ясно, что все это у нее получается неважно.

Кирилл минут семь помучил Тару, а потом заорал:

– Вон со сцены!

Тара побежала в кулисы мелкой рысцой, закусив губу и прижав руки к щекам, которые от жестоких слов пылали, как от пощечин. Илье стало ее так жалко, что на новый, поставленный вместо дивана гроб Офелии (два табурета, два стула и сверху ехидина Катя) он обрушился изо всех сил. Какие-то стулья разъехались, какие-то остались стоять, а Катя завопила басом. Хотя она хваталась за спинки и ножки, все-таки полетела на пол вместе с Ильей.

– Охренел ты, что ли? – прокричала она коронную фразу студии Попова и толкнула Илью.

– Да я сам ударился, – отбивался Илья.

– У тебя никакой техники падения!

– Если ты такая техничная, чего меня за ногу укусила?

Пока они приходили в себя, Кирилл стоял в сторонке, обхватив широкой ладонью колючий подбородок и приспустив тяжелые веки.

– А знаете, что-то в этом было, – сказал он не скоро и голосом тихим и глубоким. – Импровизация часто наталкивает на парадоксальные решения. У нас гроб Офелии будет разваливаться! Лаэрт разбросает доски, будет целовать труп, теребить, трясти его. Это почти то же, что крокодилов есть!

Катя и Илья понятливо кивали. Илья даже знал, как взяться за дело, – вчера он уже тряс труп, правда, он оказался живым, но поначалу очень был похож на труп.

– Эльсинор, на сцену! – скомандовал Кирилл.

Безымянные эльсинорцы быстро выстроились в шеренгу и начали свои прыжки. Прыгала среди них и Тара с красными заплаканными глазами. Она очень старалась, потому что знала: Попов не выносит капризов и халтуры. Глядя на нее, Илья изнывал от любви и жалости. Он боялся, что Кирилл вдруг вспомнит, что Тара дряхлый старик, и снова заставит ее хромать и спотыкаться.

Еще Илья надеялся, что пережитая обида заставит Тару искать поддержки и понимания. После репетиции он увязался за ней и на крыльцо Дворца вышел, чуть ли не дыша ей в затылок.

Однако униженная Тара убежала даже от компании подруг. Часто перебирая своими чудесными ножками (шелково-смуглыми, как помнил Илья, под синей корой джинсов), она углубилась в потемки совсем одна.

Илья нагнал ее, пошел рядом.

– Тара… Ксюша! – успокаивающе начал он. – Да не бери ты в голову! Попов болван. Я тебе открою секрет: скоро его отлупят так, что мало не покажется. Он все-таки допрыгался!

Тара остановилась. Она глядела не на Илью, а вперед, на тусклые фонари, которые не освещали ничего, но мешали видеть звезды.

Она сказала:

– Какой же ты дурак, Бочков! Полный, отвратительный дурак! Ты даже говорить о нем недостоин. Кирилл гений! Ты не стоишь даже его… его…

Она так и не нашла у Кирилла такой ничтожно малой детали, которая была бы равна целому, в полный рост Илье. Пришлось просто махнуть рукой и идти дальше. Илья несколько поник, но все-таки отправился за Тарой следом. Она пошла быстрее, Илья тоже прибавил ходу.

– Нет, это невыносимо! – сказала Тара.

Она остановилась и грозно топнула ногой, но ее голос слезно дрожал и фальшивил.

– Остановись, Бочков! Не ходи за мной дальше! – приказала Тара и повернулась наконец к Илье лицом.

Лицо это было бледное, голубоватое в темноте, идеально круглое, как тугой бутон белой розы. Глаза казались темными и такими громадными, каких не бывает. Тара! Царица ночи, хозяйка луны!

– Уйди сейчас же, – потребовала она.

– Я тебя только до дому провожу. Темно ведь, шпаны кругом полно, – уныло объяснил Илья.

– Не надо меня провожать! Не надо за мной ходить по пятам. Не надо таскаться в колледж. Ничего не надо!

– Но…

– До чего же ты мне надоел! Уйди, уйди! Ты приносишь мне одни несчастья!

Тут уж Илья ничего не мог возразить. Тара побежала к своему дому через школьное футбольное поле, середина которого была так выбита, что там стояла и блестела лужа.

Илья проводил Тару глазами. Сегодня у него не было сил кружить под ее окнами. Едкие разряды ее ненависти до сих пор потрескивали в ушах. Мир померк, звезды осыпались, время смялось в ком. Илья не знал, сколько он уже стоит у края футбольного поля. Ему было тяжело и скучно дышать и смотреть.

– Эй, Бочков, ты заблудился?

Илья услышал сзади хихиканье и веселые голоса. Две девицы из студии, эльсинорки Аня и Полина, шли с репетиции и были в прекрасном настроении. Раньше, до сегодняшнего своего провала, Тара обычно возвращалась домой в их компании.

– Тебе плохо, Бочков? Слушай, ты так со стульев гробанулся! – забеспокоилась душевная Аня. – Я сама знаю, как бывает: упадешь и не сразу почувствуешь, что сломал что-то. А потом болеть начнет…

– Ничего он не сломал, – возразила черствая Полина. – Просто вон дом Ксюшкин.

– Понятно! Трогательная картина, – съязвила и Аня.

Полина почти повторила слова Тары:

– А Бочков у нас полный дурак. Слушай, дать тебе Ксюшкин телефончик? Будешь ее доставать. Вот прикол! А то она вечно нос задирает.

– Какая у нее квартира? – спросил Илья.

– Точно! Ты лучше в дверь ломись, – обрадовалась Полина. – Так прикольней! А квартира 71.

Эти цифры мгновенно впечатались в мозг Ильи. Они были похожи на два гвоздя – один понаряднее, но косой, уже откуда-то выдернутый, а второй честный, прямой, зато с ржавчиной.

Илья улыбнулся футбольному полю, в луже которого застряло отражение совершенно постороннего фонаря, глядящего из-за забора. Холодный ропот прошел по кустам и деревьям, отражение вздрогнуло и зарябило. Илья быстрым шагом пошел наобум, прямо в темные кусты.

– Эй, Бочков! Ты почему нам волшебное слово не сказал? – засмеялась ему вслед Аня.

– А телефончик? – хихикнула Полина.

Тьма сомкнулась. Засвистали вокруг новорожденные вихри, закачались фонари, зашумел под ногами осенний мусор. Илья шел строго вперед. Обида постепенно проходила. Досадная боль, казавшаяся сильной, когда Илья упал со стула, теперь тоже ушла, рассеялась.

Илья подхватил первую попавшуюся палку, сделал выпад, другой. Лунный круг лица Тары снова забрезжил перед ним – несчастный, большеглазый. «Я приношу ей несчастья, а она мне счастье. Вот в чем все дело, – подумал он. – Она ни в чем не виновата».

Он помчался вперед, весело круша встречные кусты. Ветки били по лицу, а ветер дул и целовал, чтобы не было больно. Илья и сам не помнил, как очутился в каком-то темном дворе, – наверное, ноги сами принесли.

Из-за шума листьев, которые вздувал ветер, а сам Илья разгребал их палкой, не сразу стал слышен шорох шин. Машина появилась внезапно. Шла она мерно, мотор работал ровно, и только в чересчур глубоких рытвинах колесам приходилось поперхнуться грязью. Фары машины включены не были, только подфарники.

Илья отступил в кусты. Он проводил глазами машину, которая проплыла мимо. Это была старая «Волга» неразличимого в темноте цвета, с примятым крылом. Внутри салона темнели три круглых головы.

«Воры! Это снова они!» – подумал Илья и хотел было, как в прошлый раз, бросить им вслед камень, но ничего подходящего под руку не подвернулось.

Машина скользнула мимо, миновала обозримую в тусклом свете часть дороги и скрылась. Илья вышел из кустов. «Дежавю! – удивился он. – И двор тот же, и воры те же».

Да, он брел совсем другой дорогой и без всякой цели, но снова вышел к дому номер 18 на улице Созидателей. Дом длинной глыбой высился в темноте. Его парадная часть, что глядела на проспект Энтузиастов, кое-где пестрела освещенными окошками и упиралась в небо нелепым шпилем пустой башни. Зато ближний к Илье конец дома весь тонул в зарослях и темноте. Лишь одно окно во втором этаже глядело в ночь отважным желтым глазом.

– Вот так дом! – сам себе сказал Илья. – Его каждую неделю обворовывают, старушки из него пропадают, коты. Настоящее логово нечисти! Обитель Пропавших Душ! Может, на лестницах там стоят скелеты, все в плесени и в прилипших окурках? Отсюда по капле уходит жизнь…

Словно в ответ ему погасло последнее желтое окошко в глухом крыле дома номер 18. Снова зашумели деревья, раскачивая головами где-то в несусветной вышине. Илье захотелось домой, туда, где тепло. Даже жареная картошечка припомнилась!

– Ну как выходной? Ты доволен? – бодро спросила с дивана Тамара Сергеевна.

Было ясно: сама она день провела отлично и не верит, что у кого-то могло выйти иначе.

Илья не стал вдаваться в подробности.

– Ты знаешь, Барахтиной все-таки удалось бежать из подвала, – не удержалась и сообщила Тамара Сергеевна.

Она стряхнула крошки печенья с груди на тарелку. Пустая чашка с розовым ободком, оставшимся от выпитого какао, стояла рядом.

Судьба Барахтиной очень занимала Тамару Сергеевну.

– Как ты, Илюша, думаешь, она останется жива после переохлаждения?

– Ее и топором не убьешь, – убежденно ответил Илья.

– Ты злой.

– Вылитый Бочков? Кстати, это как раз моя фамилия.

– И это ужасно! – вздохнула Тамара Сергеевна. – Ты не любишь искусство, ты не ценишь прекрасного, ты равнодушен к поэзии.

– Да ладно, мам! В Барахтиной поэзии столько же, сколько в репке. А я, между прочим, играю у Кирилла Попова в «Гамлете».

– Как? У того самого Попова?

– Не знаю у какого. Их что, много?

Тамара Сергеевна приподнялась на локте:

– У нас в Нетске только один, режиссер! Они начинали в ТЮЗе вместе с Барахтиной. Только Попов уехал за границу – газеты писали.

– Если наш Дворец металлистов заграница, значит, уехал. Попов, как известно, гений, я у него играю, так что возьми назад свои слова про тупого Бочкова!

– Какой ты еще ребенок, – снова вздохнула Тамара Сергеевна. – Что ты можешь понимать в таких вещах! Выдумываешь всякую ерунду. Ну, скажи, кого ты у Попова играешь?

– Лаэрта. Я самого Гамлета замочу! Уж этот-то, в отличие от Барахтиной, не вывернется.

– Фантазер, фантазер…

В этот вечер Илья сотворил из синевы подзабытый нордический замок и отправился блуждать по его темным закоулкам. Сегодня он напропалую пользовался волшебством и заклятиями. Он так хотел стать победителем! С бешеной скоростью он летал над пропастями, рассыпался в золотой прах и снова восставал во всей красе. Он метал во врагов молнии, ледяные глыбы и огненные шары. Он скакал верхом на драконе, он был неуязвим для ран и печалей. Дурацкий выходной надо было забыть, заесть конфеткой, заслонить знакомой картинкой.

В конце концов, даже если он и приносит Таре несчастье, это лучше, чем если бы он ничего ей не приносил. Значит, он есть в ее жизни!

7

Поутру Илья, как положено, облачился в свое бирюзовое одеяние и вышел в торговый зал «Фурора». Первой, кого он там увидел, была Анжелика Шишкина. Ее белокурую гриву и невыносимо розовую блузку не заметил бы только слепой. Ее метровые ноги были обтянуты белыми джинсами так плотно, что казались гипсовыми.

У Ильи отлегло от сердца: значит, Изора благополучно возвратилась под тяжелую руку мага Бальдо и снова царит в «Фуроре». Однако, присмотревшись, Илья заметил, что нынче Анжелика не так шустра, как обычно, и даже немного прихрамывает.

– Илюшка, поди-ка сюда, – сказала она.

Илья побрел на зов неохотно. Ему даже захотелось спрятаться от Изоры. Хватит подвигов! Все позавчерашние ужасы – опоенный Алим Петрович, прыжок в окно, порча персидского ковра – не случились бы, если бы Илья не побежал приглашать Кирилла на свидание.

– Сегодня в два у нас рекламная акция. Ты задействован! Томочка в курсе, – фальшивым веселым голосом прокричала Анжелика. В руке она, разумеется, держала какой-то сценарий.

Пришлось идти в знакомый угол за бакалеей. Когда они оказались прямо друг против друга, Илья понял, что одной хромотой отделаться Анжелике не удалось. Ее лицо было, как обычно, бело, гладко, искусно подкрашено, но почему-то казалось асимметричным. Левый глаз стал заметно меньше правого, да и рот выглядел крупнее, чем всегда. Эти несчастные перемены были особенно заметны рядом с физиономией рекламного индуса, которая сегодня была точно такой же, что вчера и позавчера.

– Что смотришь, Илюшка? – усмехнулась Анжелика ярким вишневым ртом; сегодня и улыбка у нее растягивалась лишь в одну сторону. – На тебя теперь вся надежда.

– К Попову я больше не пойду. Зачем? Чтоб нас тут перебили? Кирилл сам испугался до смерти.

– Не ври! Он не такой. Да и деваться нам с ним больше некуда – Алим меня все равно убьет. Смотри!

Она поддела нижний край своей ярко-розовой блузки и задрала его так, что Илья испуганно оглянулся: не заметил ли кто этот непрошеный стриптиз? А вдруг торчит посреди зала элегантная фигура, похожая на юлу?

– Смотри, – строго повторила Анжелика.

Один ее оголенный бок был ослепительно-бел, а на другом расплылась радуга всмятку. Громадное темное пятно отливало всеми цветами, но преобладали багровый и синий.

– Здесь еще меньше всего болит, – сказала Анжелика и привела блузку в порядок. – Остального тебе знать не надо – молодой еще. Алим меня убьет!

Илья и сам в этом больше не сомневался.

– Я-то что могу сделать? – спросил он.

– У вас вечером есть репетиция? Нет? Только завтра? Все равно! Скажешь Кириллу: надо срочно бежать в Москву. Мы давно собирались, но больше ждать нельзя. Завтра или послезавтра – но в Москву, в Москву! Или куда он скажет. Я с ним куда угодно поеду.

– Потому что он гений? – не удержался и спросил Илья.

– Потому что я его люблю. Для него я готова на все.

– Странно…

– Чего ж тут странного?

– Знаете, я все никак не могу понять, что в этом Попове особенного, – признался Илья. – Хорошо, он гений. А остальное? Чем он лучше того же Алима Петровича? Они даже похожи – головы голые, глаза круглые, рост ниже среднего. Когда я Кирилла в первый раз увидел, вообще его за Алима Петровича принял. Так какая разница? Зачем из-за него рисковать?

Анжелика растянула более послушную половину рта, прищурила тот глаз, что был мельче, и стала похожа на белого клоуна.

– Они похожи, говоришь? Наверное… Значит, это мой тип: оба красивы, оба метросексуалы. Так бывает. Остальное поймешь, когда сам влюбишься по уши.

Она шутливо стукнула Илью по носу листками сценария, свернутыми в трубочку:

– Смотри, чтобы к двум часам был готов – акция!

– Опять надо какую-нибудь башку на себя напяливать? – спросил Илья.

– Почему бы и нет, если нужно? Не хнычь, сегодня детали костюма будут полегче. Тебе понравится!

Главной деталью костюма оказался серый джемпер крупной вязки. К плечам джемпера изнутри были пришиты куски поролона. Они обозначали могучие плечи. На груди красовались бляшки из фольги. Выдали Илье и картонный шлем, тоже оклеенный фольгой и такой тесный, будто его готовили не для головы, а для колена.

Акцию проводил тот самый «Сибспиртосоюз», о котором Анжелика велела врать позавчера. Он продвигал на рынок новое чудо – водку с длинным названием «Очень хорошая» марки «Три богатыря». Уже существовали богатырские водки «Славная» и «Любимая», теперь пришла очередь «Очень хорошей».

Рекламная кампания была задумана широко. Во всех крупных супермаркетах и гастрономах города в этот день появились сошедшие с водочной этикетки богатыри. Богатыри давали покупателям пробовать новую водку из крошечных пластиковых плошечек и пели зазывные песни. Счастливцы, купившие сразу три бутылки «Очень хорошей» и показавшие при этом какие-нибудь таланты, разыгрывали между собой банки бельгийских маринованных огурчиков.

«Сибспиртосоюз» рекламных богатырей заранее нанял и подготовил. Однако один из специалистов, доставшихся «Фурору», накануне поскользнулся на дынной корке и схлопотал сложный перелом бедра. Он рвался из больницы на акцию, но врачи привязали к его пострадавшей ноге какую-то гирю на пружине и тем приковали к постели. Анжелика взялась обеспечить богатыря из числа фуроровцев и запросила только костюм.

Преображение Ильи в богатыря понравилось в «Фуроре» не всем.

– Это нечестно! Уже второй раз за декаду Илюха участвует в акции! – обиделся старик Снегирев. – Что за фаворитизм? Я гораздо обаятельнее.

– Ты в зеркало глянь, Эдик, разве бывают такие богатыри? – вступилась за Илью Олеся Анатольевна (она со своей девичьей группой как раз разучивала кричалки про водку).

– Илюха тоже хиляк, – парировал Снегирев. – Да и шлем мне впору, а на нем сидит как ермолка на правоверном еврее.

Хотя шлем в самом деле не превышал размером чайной чашки, Анжелика цыкнула на Снегирева:

– Только без антисемитских высказываний! Вы, Потапыч, невзрачный. На вас потребитель не клюнет. А вы знаете, что богатырь не имеет права потреблять во время акции рекламируемый продукт?

– А после акции?

– Тем более!

Снегирев переглянулся с Толяном Ухтомским, который стоял тут же и грустил.

Когда Анжелика отвернулась, старик все-таки ткнул Илью в бок твердым жилистым пальцем:

– Что, в любимчики выбился? Нарядился, как мистер Икс!

– Вам, Потапыч, еще стихи к Дню Конституции надо учить, – напомнила Анжелика. – Смотрите не запнитесь, как в прошлый раз.

– Я-то не запнусь, а вот Илюха…

– Слушай, отец, иди на!.. Отвянь от пацана, – вдруг вежливо попросил Снегирева один из богатырей, присланных фирмой.

Это был розовощекий детина в жидкой синтетической бороде, с копьем и щитом. Его товарищ держал в руках аккордеон. Богатырь-музыкант уже несколько раз пробно пробегал по клавишам и раздвигал меха. Звук, извлеченный таким образом, поражал силой и громкостью. Он наглухо, как гигантская крышка, покрывал магазинный шум и гам. Веселье ожидалось нешуточное.

– Твое дело, пацан, наливать в стопки и вступать в припев, – инструктировал Илью здоровяк с копьем. – Покажи-ка руку!

Илья удивился, но протянул коллеге пятерню. Из предложенного тот выбрал мизинец и сказал:

– Вот по столько и наливай, не больше. Хорошо, что ты местный, рожи здешние знаешь. По второму разу дегустировать не давай! Алкашам и одного раза не положено – у нас элитный продукт. Конечно, за отсев алкашей и вообще за фейс-контроль охрана отвечает, но ты тоже не зевай.

– Какая разница, кто тут напьется? – наивно удивился Илья.

– Большая! Нас камера снимает. Мы ведь сдаем отчет об акции. Так что гляди в оба!

Он глянул на свои швейцарские на вид часы:

– Так, сейчас без двух минут и шести секунд два. Перерабатывать не стоит, сидим пока. И еще сидим. Расслабься, пацан! Сидим… А теперь пошли!

Богатыри на несколько секунд застыли на стульях, как перед дальней дорогой. Затем они дружно встали и двинулись из подсобки в торговый зал.

Там царило оживление. Покупатели толпились вокруг лотка, облепленного рекламными плакатами. Болтались под потолком и неизбежные гирлянды шариков, на этот раз белых и желтых. Всеобщий интерес вызывала огромная, по грудь Илье, бутылка «Очень хорошей». Она, как пушка, высилась на декоративном лафете. Какие-то девицы в белом и желтом уже верещали вокруг нее рекламные речи.

– Что, слюнки потекли? – толкнул Илью ребром аккордеона фирменный богатырь. – Зря – это муляж. В бутылке вода из батареи. Мы весной «Славную» продвигали, так у нас в трех магазинах такие же бутылки сперли. Один уже в «жигули», в багажник, эту фигню грузил, когда охрана подоспела.

– И что?

– Накостыляли от души! Честность приходится вбивать в потребителя пинками.

Никакие слюнки при виде муляжа у Ильи не текли. Наоборот, стало тоскливо.

Рекламная акция еще не началась, даже девчата не голосили на крыльце, а в торговом зале уже стало тесно. Наверное, слух, что в «Фуроре» поят дармовой водкой, успел разнестись по округе. Кроме неизбежных в такой час пенсионеров и праздных подростков, набилось много всякого люда. Илья различил в толпе своих соседей по подъезду, дворника с семьей, свою же школьную учительницу физкультуры и даже Алену Фролову (правда, без Снарка).

Шустрый сынок Лидки Хромовой из колбасного тоже был здесь. Он пытался обнять муляж. Каким-то чудом сквозь фейсконтроль просочилась и ложа местных алкоголиков в полном составе – должно быть, Толян Ухтомский поспособствовал.

Вся эта пестрая публика радостно встретила тройку богатырей. Кто-то – кажется, Нинель, с синяками под обоими глазами, – зааплодировал.

– Вау! Бочков! Ура! – завопил из первого ряда Артем Пегов, бывший одноклассник Ильи. – Наливай, Илюха!

Илья густо покраснел. Хорошо, если бы у богатырей были накладные какие-нибудь морды, как у Фруктикона, чтобы никто не узнавал!

Специалисты от фирмы держались уверенно. Смешки и улюлюканье они проигнорировали. Аккордеонист развернул веером громадные меха, а копьеносец стал кричать скрипучим тренированным голосом:

Нет веселья без блинов,

Маринованных грибов.

Ну и чарочку подносим!

Будь готов – всегда готов!

Затем певец лягнул Илью своей разношенной кроссовкой, аккордеонист тоже подключился, и богатыри втроем грянули припев:

Оч-чень хорошая водочка у нас!

– Начинаем нашу дегустацию! – объявила девица в желтом кокошнике. – Алеша Попович потчует дорогих гостей!

– Не Алеша это, а Илюха Бочков, – поправил ее Артем Пегов и первым продегустировал «Очень хорошую».

Аккордеонист подмигнул и принялся играть бесконечную «Во поле березу». Илья наливал продукт в стопочки. Копьеносец, отставив оружие, ногой в богатырской кроссовке оттирал Нинель от дегустации. Иногда он обеими руками великодушно поддерживал шлем на затылке Ильи.

Скоро Илья успокоился – акция оказалась не таким уж трудным делом. Весь процесс контролировали фирменные люди в желтом. Они были двух родов: молчаливые юноши в желтых штанах вежливо уводили от водочного лотка несовершеннолетних и неблагонадежных, а девушки в кокошниках улыбались и подносили Илье бутылки для разлива.

Дело пошло в таком темпе, что скоро копьеносцу пришлось гулко захлопать в ладоши и закричать:

– Стоп, стоп! Первый этап дегустации завершен. Следующая группа экспертов будет тщательно отобрана. В нее войдут лишь те, кто ответит на мои несложные вопросы. Итак, какой великий русский ученый впервые установил научные стандарты производства хлебного вина?

– Циолковский! – заорал, подпрыгивая за плечом копьеносца, Пирожок, лучший друг Толи Ухтомского.

– Ломоносов, – тихо сказала какая-то интеллигентная старушка.

– Академик Сахаров, – свистящим шепотом подсказал Нинели Снегирев, который все время торчал у лотка, как пришитый.

– Академик Лихачев! – крикнул еще кто-то.

– Все ответы неверные! – злорадно объявил копьеносец.

Он взмахнул рукой и запел очередной куплет:

Ах, прозрачна, как слеза!

И печенка, и глаза —

Все в порядке, все здорово!

Наливай скорее снова!

Трио подхватило:

Оч-чень хорошая водочка у нас!

Илья пел не в лад: с музыкальным слухом у него всегда были проблемы. Он только портил песню. Но копьеносец почему-то хотел, чтобы именно Илья усердно голосил. «Ну-ка, Попович, громче! Мало каши ел? Еще раз!» – требовал настырный богатырь.

И Илья исполнил фальшивое соло:

– Оч-чень хорошая водочка у нас…

– Громче! Еще разок! Попросим все! – подзуживал публику богатырь от фирмы. Нет, явно он не был Добрыней!

– Гром-че! Гром-че! – с мстительной улыбкой скандировал Снегирев.

Илье пришлось еще раз опозориться под аккордеон. Только после этого копьеносец угомонился и объявил:

– А сейчас мой очередной несложный вопрос…

Акция проходила с бурным успехом. Возобновилась дегустация, началась льготная продажа «Очень хорошей» и розыгрыш банки мертвенно-бледных бельгийских грибков. Приз каким-то образом умудрилась выиграть Анжелика. Она отнесла банку в подсобку.

Минут через пять те же грибки снова предстали в зале в качестве приза. Потребители ничего не заметили: они яростно боролись за звание экспертов. Вопросы и загадки им оказались не по зубам, поэтому начались конкурсные песни. Одна пенсионерка так жалобно выводила «Погоду в доме», что внимание команды в желтом ослабло. Этим воспользовался шкодливый сынок Лидки Хромовой. Он подкрался к богатырям, молниеносно продегустировал «Очень хорошую» и скрылся.

– Я же говорил, бди! – злобно прошипел Илье копьеносец. – Еще премию снимут из-за этого засранца!

– Сам смотри, – огрызнулся Илья. – Я разливаю, а тут еще шлем сползает. Рук не хватает!

– Шапку скотчем мог приклеить! Я ее все время держать на тебе не нанимался. И поешь ты хреново, – ворчал копьеносец.

Вдруг он загремел богатырским басом:

– Куда! Куда!

Пока он критиковал Илью, какой-то хмырь накупил «Очень хорошей» и теперь вырывал из рук девицы в кокошнике призовые грибки.

– Я три пузыря купил! – возмущался хмырь. – Мне приз положен!

– Не вам, а этой вот даме, – авторитетно пояснил копьеносец и кивнул на Анжелику, которая тоже тянулась к грибкам.

– Что я, до трех считать не умею, что ли? – упирался хмырь.

– А вы ответили на вопросы нашей веселой викторины? Ну-ка, в каком веке нашей эры наш народ изобрел и зарегистрировал в летописях продукт, известный под торговым наименованием «водка»? А?

Пока хмырь, напрягая интеллект, глотал слюни, Анжелика крикнула: «В пятнадцатом!» – и понесла приз в подсобку.

– Подстава! – взвился хмырь. – Дурилово! Эта баба в белых штанах уже третью банку выигрывает! Купленная баба!

– Некоторым везет, дядя, но не лохам. Судьба! Против нее не попрешь, – ухмыльнулся копьеносец и затянул новый куплет:

Знаем меру, ценим вкус —

Это водки нашей плюс!

Мы за качество в ответе —

Фирма «Сибспиртосоюз»!

По сценарию и предварительному уговору последнее слово богатыри должны были гаркнуть разом. Название фирмы-рекламодателя оказалось таким сложным, что у Ильи заплелся язык, и он гаркнул что-то совсем другое. Копьеносец в гневе лягнул Илью. Илья ответил тем же. Ведь аккордеонист вообще вместо клятого «Сибспиртосоюза» крикнул «ай-я-яй», и ничего!

Всех выручил припев:

Оч-чень хорошая водочка у нас!

Илья наклонился с бутылкой к своим стопочкам, когда знакомый голос насмешливо сказал:

– А здесь ты куда органичнее, чем у меня!

Илья поднял глаза и наткнулся на круглое небритое лицо Кирилла Попова. Режиссер держал в руках пакет с сосисками и банку горчицы. Его глаза-блюдца весело отражали обескураженную физиономию Ильи в богатырской ермолке.

– Здравствуйте, – машинально сказал Илья.

Попов подмигнул, опрокинул в свой маленький рот дегустационную порцию «Очень хорошей» и быстро пошел к выходу.

Он был уже недалеко от дверей, когда случилось то, чего Илья больше всего боялся: из подсобки выглянула Анжелика. Она мгновенно узнала знакомый силуэт. Оба ее глаза вдруг стали одного размера и засияли счастьем.

Кирилл уже выходил на улицу. Анжелика, часто и громко стуча по плиткам пола длинными иглоподобными каблуками, устремилась за ним.

Она была почти у цели и уже коснулась двери протянутой рукой, когда кто-то в бирюзовом преградил ей путь, а кто-то в черном встал рядом. Кажется, в черном был верный Леха?

Анжелика не хотела сдаваться. Она неожиданно далеко оттолкнула Леху, а сама прыгнула в сторону. Бирюзовый телохранитель успел схватить ее за руку. Анжелика тоненько заверещала и укусила подоспевшего Леху в угольно-черное плечо.

– Гляди, куда льешь! – одернул Илью строгий копьеносец. – Не пялься по сторонам: этот пацаненок гнусный, который выпил, снова где-то здесь. Приглядывай за ним – Стасу из-за инструмента ни хрена ниже носа не видать. А нас камера снимает!

Аккордеонист в это время наяривал «Прощание славянки», Илья потчевал «Очень хорошей» ветеранов войны и труда, а копьеносец усердно проверял удостоверения.

Тем временем скандал у дверей разгорался: Анжелика сопротивлялась Лехе и рвалась на волю. Леха, искусанный уже в нескольких местах, пытался и не мог взять ее на руки, чтобы отнести в служебное помещение. К тому же Анжелика, когда Леха отрывал ее от пола, отчаянно размахивала длиннющими ногами и могла ранить каблуком кого-нибудь из покупателей. Леха беззвучно матерился. Наконец он крепко обхватил могучими руками ребра Анжелики. Та вскрикнула и поникла – очевидно, потеряла сознание.

Илья вспомнил ужасный красно-синий бок битой Изоры и сорвался с места:

– Оставь ее! Разве можно так? Ей же больно!

Он не проделал в направлении Лехи и трех шагов, когда его сбил с ног неожиданный удар сбоку.

Богатырский шлем свалился и покатился по полу, гремя, словно пустое ведро. Торговый зал «Фурора», битком набитый дегустаторами, дрогнул перед глазами Ильи, залился чем-то густо-багровым, а потом черным. Вместе со светом исчезли звуки – все, кроме сухого звона в ухе, производимого болью.

Очнулся Илья тоже от звука. Это был голос матери. Обычно очень сговорчивая, теперь она причитала отчетливо и гневно:

– Да что же это за порядки? Как он смел ударить ребенка! Вызывайте скорую!

Знакомая нашатырная вонь ударила в ноздри. Илья открыл глаза.

– Илюшенька! Как ты? Где болит?

Илья удивленно повел глазами. Над его головой простиралась безбрежная гладь потолка. Из середины потолка ледяной грудой росла хрустальная люстра немыслимых размеров. Больше ничего в мире не было.

– Вы же видите, ему нужен врач! – снова где-то далеко в стороне закричала мать.

Спокойный голос отвечал ей:

– Зачем врач, Томочка? Он глаза открыл. Он моргает. Все хорошо! Тазит совсем несильно его ударил. Я видел – я недалеко стоял.

Оказывается, где-то поблизости, за горизонтом, существовал и Алим Петрович Пичугин. Было даже слышно, как он дышит. Затем громкие шаги надвинулись с двух сторон, и две головы сомкнулись над Ильей сверху, заслонив люстру.

– Илюшенька! Сынок!

– Говорить можешь? Сесть можешь?

Илья немного поводил глазами. Затем он оперся на локти, привстал и огляделся. Он увидел себя уже без богатырских доспехов, в кабинете Алима Петровича.

Лежал Илья на том самом диване, где позавчера нашли предполагаемый труп хозяина. Персидский ковер еще не вернулся из чистки, но все прочее было на местах, включая губернаторский тазик и свежую розу в бокале. А люстра, если присмотреться, не такая уж огромная – чуть побольше ведра.

– У ребенка сотрясение мозга, – уверенно заявила Тамара Сергеевна.

Она стояла у дивана с пузырьком нашатырного спирта. Когда Илья болел, она всегда называла его ребенком.

– Какое сотрясение? – не соглашался из своего мягкого кресла Алим Петрович. – Откуда сотрясение? Тазит несильно бил. Я видел! Поверни голову, мальчик!

Илья повернулся.

– Болит?

– Кажется, нет.

– Вот видишь, Томочка! Крепкий твой сын, удалец. Завтра будет совсем здоровый. Премию получит, да?

Илья согласно замотал гулкой головой.

– Иди, Томочка, работай! Пусть Илюшка тут полежит. Мы с ним потолкуем.

– Ему нужен врач, – не унималась Тамара Сергеевна. – Он поедет сейчас со мной в травмопункт.

– Хочешь, Илюшка, в травмопункт? – вкрадчиво спросил Алим Петрович.

Илья помотал головой отрицательно.

– Видишь, Томочка! Иди работай, – распорядился Пичугин. – У тебя отдел стоит! А мы с Илюшкой тут будем. Надо говорить! Мужской разговор.

Когда Тамара Сергеевна ушла, Алим Петрович выбрался из кресла и сел рядом с Ильей, основательно продавив мякоть дивана своим тяжелым телом.

Илья не видел шефа с того вечера, когда Изора отравила чай, и даже не знал, что Пичугин в «Фуроре».

Сегодняшний Алим Петрович не хромал, как Анжелика, и лицо у него осталось вполне симметричным, но и в нем что-то тоже изменилось. Он не то чтобы осунулся, а потемнел лицом и поскучнел. Серый его костюм был, как всегда, великолепен. Галстук в розовую и мышиную полоску мерцал на груди и тонко гармонировал со всем нарядом, включая светлые туфли, виртуозно испещренные узором из дырочек. Лишь яхонтовые глаза Алима Петровича были сегодня неспокойны и меньше искрили, а на лбу обнаружилась складочка.

– Поговорим, Илюшка, – вздохнул Алим Петрович.

Ничего хорошего эти слова не обещали. Владелец «Фурора» устроился на диване поудобнее, и от него волнами ароматов так и покатили Париж с Миланом.

– Зачем, Илюшка? – с укором спросил Алим Петрович, склонив голову. – Только не ври – все равно правду узнаю. Лучше сам скажи, зачем драться полез?

– Когда?

– Сегодня. На акции.

– Я не дрался, – ответил Илья. – Даже пальцем никого не тронул! Я, наоборот, хотел, чтоб драться перестали.

– Зачем лез? Любишь ее?

В голосе Алима Петровича была такая мука, что Илья затрясся от страха.

– Кого люблю? – еле слышно пролепетал он.

– Анжелику. Любишь ее?

– Нет.

– Тогда зачем сейчас весь красный стал?

– Я просто не понял, про кого вы спрашиваете.

– А ты про кого подумал?

– Не знаю. Но Анжелику я не люблю, честное слово.

– Зачем лез?

Илья вспомнил брыкание Анжелики в железных лапах Лехи, вспомнил и ее распухший цветной бок.

– Мне не нравится, – сказал он, – когда бьют женщин. Так делать нельзя, особенно здоровенному качку вроде Лехи. Я просто не могу на такое смотреть. Жалко! Еще не могу видеть, как обижают слабых или животных мучают. Маленьким я видел, как топили котят. Такого я не выношу!

– Так ты ее не любишь? – снова спросил Алим Петрович. – Только жалко, и все?

– Жалко. Анжелика очень жалкая. И красивая.

Илья тут же понял, что зря заикнулся о красоте Изоры. Алим Петрович откинул назад свою идеально круглую голову и грозно воздел палец к небу:

– А вот красивых, Илюшка, никогда не жалей! Они не слабые. Не жалей их, просто бери. Они всех сильней! Ты знаешь: Анжелика мне в чай таблетку бросила. Я болел, чуть не умер! Меня рвало, а она убежала. И что? Я простил! Я люблю ее. Она белая, как снег, и горячая, как огонь. Она моя до смерти. Надо будет, убью, а никому не отдам. Ты зачем стал весь красный, когда я спросил? Не любишь Анжелику? А не врешь? Что ж тогда? Другую любишь?

– Да.

Илья решил, что безопаснее говорить правду.

Алим Петрович покачал головой:

– Плохо! Как зовут?

– Кого? – не понял Илья.

– Ее.

– Тара. То есть Ксения. Ксюша Ковалева.

Алим Петрович так строго глядел на Илью своими немигающими яхонтами, что пришлось выложить всю подноготную.

– Живешь с ней? – продолжил допрос Алим Петрович.

Илья пожал одним плечом, дернул носом и сделал кислую гримасу. Себя он сейчас не видел, но своим лицом хотел выразить неопределенность. Чистая правда теперь не годилась – вряд ли Алим Петрович станет уважать человека, который влюблен, но не живет с любимой.

Гримаса, похоже, удалась, потому что Алим Петрович спросил:

– Сильно тебя любит?

Илья скорчил ту же гримасу и даже перестарался: вдруг заныла скула, которую ударил Тазит.

Алим Петрович снова покачал мудрой головой:

– Надо, чтобы сильно любила! Дари подарки, в ресторан ее води, корми сладко. Женщины любят хорошую еду. Говорят, что худеют, а всегда выберут самое дорогое. Выберут самое сладкое, самое жирное! Хорошо ее корми.

Этот совет Илью очень удивил. Он отогнал от себя невероятную картину: он кормит Тару жирным, вручая ей большой кусок сала и бутылку подсолнечного масла. Бред какой-то!

Однако Алим Петрович подобный путь к сердцу женщины считал не только возможным, но и обязательным.

– Ты мужчина – я мужчина, – заявил он. – Я тебя понимаю. Ты молодой, денег мало. Ты мне помог, когда я выпил плохого чая, – ты и твоя мать, уважаемая женщина. Если бы не вы, я бы после чая не проснулся. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Идти можешь? Пошли!

Они вдвоем покинули кабинет. Илья старался ступать твердо, но его еще слегка кренило в сторону и тошнило при воспоминании о нашатыре.

В торговом зале было спокойно. Акция «Очень хорошей» давно закончилась – смолк аккордеон, увезли реквизит. Лишь груды смятых пластиковых стопок в мусорных корзинах напоминали о недавнем великолепии.

Выход Алима Петровича вызвал на лицах продавцов судорожные улыбки.

– Бери, Илюшка, – сказал Алим Петрович.

Он вручил Илье самый большой и прочный пластиковый пакет из тех, что имелись в «Фуроре» и несли на себе его лазоревую эмблему. В такие пакеты обычно сыпали картошку.

Илья с помощью Лехи тащил пакет, а Алим Петрович хватал все самое лучшее, что попадалось ему на глаза в его владениях. Толстая бутылка шампанского была погружена первой на пару с каким-то узкоплечим мускатом. Встретившись в пакете, бутылки издали приветственный звон. Следом за бутылками отправились банки икры. Скоро уже какие-то незнакомые Илье колбасы (он всем предпочитал докторскую) торчали из пакета нарядно и нескромно. Рядом жемчужным жиром сияли мясные рулеты. Несколько грубых на вид, будто ненастоящих ананасов подпирали благородно-тусклую гроздь винограда величиной с окорок.

Илье было неловко смотреть как на пакет-самобранку, так и на широкие улыбки коллег по «Фурору». Он сосредоточился на серых квадратиках пола – они были успокаивающего серого цвета.

– Лучшее давай! Самое свежее! Для меня! – требовал Алим Петрович, весело подталкивая Илью мягким бедром.

Скоро пакет раздулся так, что его невозможно стало держать за ручки. Алим Петрович только усмехнулся и велел приторочить сбоку к пакету торт, тоже самый лучший.

Крупных тортов в запасе оказалось несколько. Алим Петрович осмотрел все и выбрал пражский, на котором среди смуглых роз покоилось громадное шоколадное сердце, толстое, как кошелек.

– Иди теперь к ней, корми ее, пои ее, – властно потребовал Алим Петрович. – Сегодня узнаешь, как женщина может любить. По-настоящему узнаешь. Ничего слаще нет!

Илья не стал возражать. Он наспех оделся и побрел к выходу. Неподъемный пакет шаркал по полу. Коробка с тортом, привязанная сбоку, игриво моталась из стороны в сторону и поскрипывала розовыми пластиковыми бантами.

– Стой, Илюшка! – вдруг раздался сзади повелительный голос.

Илья обернулся и увидел улыбку шефа рядом с животом Тазита. Ничего не выражающее лицо Тазита располагалось много выше. Алим Петрович улыбался, а прямо к Илье на всех парах мчался Леха с букетом красных роз. Букет казался громадным даже в ненормально крупных лапах охранника. Тесно прижав друг к другу тугие темные головы, розы до отказа наполняли блестящую чашу из фольги. Было их, наверное, столько же, сколько лет Алиму Петровичу.

Алим Петрович многозначительно поднял вверх палец. Илья заулыбался в ответ и принял розы. Букет оказался неожиданно тяжелым.

Илья понимал, что надо бы поблагодарить шефа. Только как это сделать? Он несколько раз пытался сказать спасибо, но язык заплетался, а голос шел какой-то чужой, гнусавый, без слов. Может, просто поклониться шефу, как кланялся Иванушка в сказках разным чудищам-благодетелям? Наверное, Алим Петрович все поймет правильно?

Илья попробовал сделать несколько поклонов. Со стороны казалось, что он не справляется с весом букета.

Снегирев, с камуфляжным ящиком в руках, все время держался поблизости. Теперь он открыл перед Ильей дверь. Проделывая это, старик не только ощупал сквозь пластик ананас и сунул нос в розы, но и съехидничал:

– Ой, Илюшка, высоко взлетишь – больно падать будет!

Илья ничего не ответил и вышел на крыльцо.

Вечер давно сгустился, дня как не бывало. Ручки пакета резали Илье ладонь, от букета ныло плечо. Нужно было срочно решать, как быть с дарами Алима Петровича. Конечно, проще всего отнести продукты домой и съесть их потихоньку самому. Это нетрудно. Интересно, насколько женская любовь слаще пражского торта? А розы можно оставить на ближайшей помойке – очень уж неудобно их держать.

Илья немного подумал и отмел все эти варианты. Вдруг непостижимый и всемогущий маг Бальдо каким-то образом узнает, что Илья (не мужчина, но дурак!) все опошлил и свел шикарный жест шефа к собственной обжираловке? Скверно, некрасиво.

А вдруг мир устроен по-пичугински? Вдруг можно поймать красавицу на жирную наживку? Раз уж Алим Петрович велел отнести пакет с припасами Таре, то надо отнести и не мудрить. Будь, что будет!

Наверное, Тазит все-таки несильно стукнул Илью. Пострадавший быстро добрался до знакомого дома возле футбольного поля и даже справился с домофоном.

Дверь квартиры номер 71 открыла Илье незнакомая, стриженная ежиком блондинка. Ничего особенного в ней не было, но Илья сразу догадался, что это мать Тары.

Он спросил так развязно, как только позволила одышка после подъема с тяжестями на пятый этаж:

– Ксения дома?

– Дома…

Блондинка ответила очень рассеянно: она без конца переводила взгляд с роз на пакет с эмблемой «Фурора». Пакет от переноски еще больше вытянулся и раздался. Из него теперь особенно картинно свисала виноградная гроздь, которую изнутри подпирала алая, похожая на мяч головка какого-то сыра.

– Вы проходите, – наконец отступила от двери блондинка, не сводя глаз с пакета. – Ксюша, к тебе пришли…

Послышался топот. Однако в прихожей показалась вовсе не Ксюша, как ожидал Илья, а щекастый мальчик лет шести в желтой майке. В первую минуту Илья решил, что перед ним вездесущий сын Лидки Хромовой из колбасного. Но это был другой мальчик, просто очень похожий.

Мальчик, как и блондинка, уставился на пакет и с ходу заявил:

– Я винограду не ем.

– Раздевайтесь, – указала на вешалку Ксюшина мама. – Давайте сюда цветы. Ах, какая прелесть!

Она взяла букет, а сама продолжала разглядывать виноград – тот был таким крупным, что казался надувным. Скоро в прихожую заглянула еще одна блондинка, много моложе первой, но тоже стриженная ежиком. Наверное, это была фамильная прическа Ковалевых.

– Ого, – сказала молодая блондинка. – Ксюшка, да выйди же, наконец! Тут к тебе мужчина. Разувайтесь!

Илья снял кроссовки. Он немного приободрился, хотя понимал, что его полосатые носки не слишком элегантны. Зато рецепт Алима Петровича действовал! Илье было семнадцать лет, на вид никто не давал больше пятнадцати, а тут бывалые дамы с первого взгляда признали его мужчиной.

Тара появилась из боковой двери, что-то жуя. Свои длинные волосы она собрала сзади в хвост, отчего ее лицо стало совсем круглым. Она, пожалуй, сейчас не выглядела красивой, но это была она – вот отчего кружилась голова!

– Здрасте, – сказала Тара удивленно. – Тебе, Бочков, чего надо?

– Ксюша, – укоризненно прошептала мать.

– Я пришел в гости, – отважно заявил Илья и двинул ногой пакет в глубь квартиры.

Продукты он не мог уже держать в руках и потому поставил свою ношу на пол.

– Интересно, что там? Это все Ксюшке? – бесстыдно заинтересовалась пакетом та блондинка, что помоложе.

– Да, – ответил Илья. – Угощайтесь!

– Ах, пройдемте на кухню, чего здесь толкаться! – спохватилась мать Тары. – Попьем чайку… Вас как зовут, молодой человек?

– Илья.

– А меня Елена Александровна. Вы с Лерой не знакомы? Она моя старшая дочь, Ксюшина сестра. Лерин сынок, Артемка, наш общий любимец!

Илья готов был поклясться, что сына Лидки Хромовой тоже зовут Артемкой!

Пока шло знакомство, общий любимец достал из пакета головку сыра и быстро закатил ее под обувную полку. Теперь он и так и этак совал под полку свою босую ногу, чтобы извлечь сыр обратно, но ничего не выходило.

– Вы учитесь вместе с Ксюшей? – спросила Елена Александровна.

Она вдвоем с Лерой с трудом несла пакет на кухню.

– Нет, – ответил Илья их спинам. – Мы в студии Попова вместе занимаемся.

– А!

Вдруг Тара схватила Илью за рукав и потащила в какую-то дверь. Они оказались в пустой гостиной, где сервант мерцал старорежимной посудой, а диван был покрыт вытертым ковром.

– Ты зачем сюда явился? – грозно спросила Тара.

– В гости…

У Ильи вдруг сильно разболелась та часть головы, которой досталось от Тазита. Круглое лицо Тары стало зыбиться у него перед глазами, и он никак не мог поймать ее взгляд.

– Какие гости? Разве я тебя звала? – сердилась Тара.

– Нет. Я просто шел мимо.

– С такой-то поклажей?

– Да. Это все тебе! Там букет, розы, тяжелый.

– Ты, может, предложение мне сделать собрался?

Илья очень удивился:

– Нет, что ты! Я даже не думал… То есть я совсем не хочу жениться, но если ты согласна…

– Не согласна! А ты… ты выпил, – вдруг догадалась Тара.

– Ни капли! На акции пить не положено, особенно богатырям. Но меня потом ударили… Ой, ведь акция была сегодня – а я думал, позавчера! «Оч-чень хорошая водочка у нас!»

Илья допел и качнулся. Хорошо, что рядом оказался диван: Илья боком осел на него и откинулся головой на спинку. Колючий ковер недружелюбно куснул стриженый затылок.

– Может, тебе лучше домой пойти? – предложила испуганная Тара.

– И мы сами все съедим, – добавил Артемка, который, оказывается, стоял в дверях.

В одной руке он держал кусок копченой колбасы, в другой – шоколадное сердце с пражского торта.

– Артемка, уйди отсюда! – прикрикнула Тара.

– А вы целоваться будете, да? Давайте! Я уже это видел. Чего ты, Ксюха, боишься? Вот если б Антон тут был! Антон – это ее жених, – пояснил Артемка.

– Чего ты врешь? Какой жених? – отмахнулась Тара. – Антон – это Конотопов. Он болван.

– Да, я помню, – согласился Илья, ерзая затылком по ковру и нигде не находя покоя.

– Ну и что, что болван? Ксюшка-то с ним целовалась! – стоял за правду Артемка. – Я сам видел: в ванной! И с Беляковым тоже в ванной!

Белякова Илья не знал, но понял, что тот тоже болван – Тара о нем даже говорить не захотела. Она взяла своего сегодняшнего гостя за руку и заглянула в глаза:

– Ты, Бочков, что-то чересчур бледный. Как смерть! Правда, ничего не пил?

– Ну, молодежь, давайте к столу! – пригласила сестра Лера, заглянув в гостиную. – Артемка, бегом! Там твои любимые анчоусы.

Обрадованный Артемка с гиком отбыл к анчоусам. Илья медленно поднялся с дивана и с помощью Тары двинулся на кухню. Там стол уже ломился от фуроровских яств.

– Не все поместилось, и я кое-что оставила на потом, – сообщила Елена Александровна. – Может, вы и себе что-то домой возьмете, Илья?

Илья сделал ту неопределенную гримасу, которую изобрел сегодня для непонятных ситуаций.

– Хватит разговоров, открывайте шампанское! – крикнула Лера зычным праздничным голосом.

Она протянула Илье бутылку, прохладную и тяжелую. Собственноручно Илья еще ни разу не открывал шампанского, зато часто наблюдал этот процесс в «Фуроре» на вечеринках. Он смело отодрал фольгу с бутылочной головки и принялся откручивать проволочки на пробке.

Открывание прошло благополучно: шампанское лишь слегка плюнуло Илье в подбородок густой мелкой пеной. Даже непонятно, каким образом ему за воротник попала и сползла вниз, к животу, ловкая длинная струя? Илья похлопал себя по груди – там стало мокро и запахло сырым тестом.

– Эх, хорошо, когда в доме есть мужчина! – вскрикнула Лера и стрельнула завистливым глазом в сторону надутой Тары. – Ваш тост, Илья!

Илья был скромен и краток:

– За присутствующих!

Лера, явная заводила и душа компании, громко и весело чокнулась со всеми и облила шампанским маринованные грибки – точь-в-точь такие, какие сегодня разыгрывал «Сибспиртосоюз». Пила Лера азартно, вкусно, залпом, как пьют воду на пляже.

Тара и ее мать улыбались, Артемка громко икал. Он ел очень споро: когда взрослые опустили после тоста бокалы, то блюда с рулетом и какой-то селедкой были уже пусты. Шампанского Артемке не полагалось – он дул прямо из пол-литровой банки кипяченую воду.

– Мам, подрежь еще Артемке колбаски, он любит, – распорядилась Лера и повернулась к Илье:

– А вы где, я забыла, работаете? Или учитесь?

– Я работаю в «Фуроре», – честно признался Илья.

– А кем?

Пришлось соврать:

– Младшим менеджером.

Ну и пусть! Тара видела его в «Фуроре» лишь в виде Фруктикона, а на остальных плевать.

– А зарплата у вас какая, если не секрет?

– Не секрет, а коммерческая тайна.

Елена Александровна покачала головой:

– Нельзя, Лерочка, так напрямик расспрашивать. Это неудобно! Кушай, Артемка, ветчинку!

Артемка и без приглашений кушал не переставая.

– До чего я балычок люблю, – веселилась Лера, без всякого тоста прихлебывая шампанское.

Илье есть не хотелось. От вина больная часть головы заныла сильнее и стала как будто много больше и мягче, чем здоровая. Илья сразу вспомнил асимметричное лицо несчастной Изоры. Бутылки и тарелки качались у него перед глазами. Мелькала то тут, то там пухлая, недетски крупная рука Артемки с двузубой вилкой – эта вилка, наверное, была как раз детская, специальная. А вот Тара виделась Илье нечетко, очень маленькой. Он ей улыбался, но не был уверен, что она его видит из своей дали.

– Ой, уже десятый час! – вдруг спохватилась Лера. – Артемка, нам пора. Садик завтра проспишь!

– А торт? – заныл Артемка сытым басом.

– Мам, мы тортика себе положим? – спросила Лера, тут же вонзая длинный нож в пражский.

Просторная поверхность торта к этому времени уже выглядела неважно: шоколадного сердца не было, на его месте зияла неглубокая ямка. По шоколадным розам тоже, наверное, погулял любопытный Артемкин палец.

Пересчитав глазами остающихся, Лера отделила на блюде три куска. Все прочее она плюхнула в кастрюльку со словами:

– Я палочку колбасы «Московской» возьму? Там еще есть две. Артемка любит.

– Не меня надо спрашивать, а Илью, – церемонно заметила Елена Александровна.

Лера послушно переключилась на Илью:

– Ой, точно! Илья, вы просто замечательный! Я баночку икры прихвачу? Артемка любит, и ему надо для кроветворения. И сыр – мама с Ксюшкой все равно столько не съедят. И виноград – там много. И половинку ананаса, а?

Илья только кивал. Он почему-то решил, что если Лера и любимец семьи сейчас уйдут, то у него перестанет болеть голова. Может быть, даже к Таре удастся приблизиться?

Проводы тянулись бесконечно: Лера все возилась и хохотала в прихожей, а Артемка кряхтел, натягивая ботинки. Илья в ожидании спасения закрыл глаза.

Вдруг Лера вернулась, уже в пальто. Она покосилась на коробку конфет, большую, как дверца шкафа.

– Илья, вы удивительный! Эти конфеты… Артемка любит… – начала она.

– Они с орешками и с чем-то зеленым. Я уже попробовал, хорошие, – одобрил Артемка из коридора.

Лера подмигнула Таре, хлебнула напоследок шампанского и прощально помахала коробкой конфет.

– Лера у нас очень живая, общительная, – вздохнула чуть позже Елена Александровна. – Училась на экономиста… Но в личной жизни ей не везет. Странно, правда?

8

Нет, боль не унялась – она, наверное, навсегда поселилась в мозгу и правой скуле. Давно стих голос Леры, и даже Артемка, заедающий селедку шоколадом, стал казаться нереальным, виденным во сне или по телевизору. А вот боль осталась. Она была живая: то вскидывалась и начинала биться прямо в ухе, то уходила куда-то в глубь головы и там замирала. Тара сидела на другом конце стола и была страшно далекой и неподвижной. Из крана в мойку громко капало.

– Я, наверное, тоже пойду, – пробормотал Илья, вставая.

Вид еды сделался ему невыносим.

Никто не остановил гостя, только Елена Александровна сказала:

– Ксюша вас немного проводит? По нашей лестнице так темно! Вы какой-то очень уж бледный. Наверное, от шампанского?

– Не надо меня провожать!

Мать и дочь не послушались и обе вышли с Ильей в переднюю. Они долго искали его шапку и гадали, не надел ли ее Артемка. В конце концов Илья обнаружил шапку в собственном кармане.

– Вы так на нас потратились! – вздыхала Елена Александровна. – Все было очень вкусно. Возьмите хоть что-то с собой! Может, буженины? Никто ее не кусал. Хотя, кажется, Артемка… Ксюша, спустись немного с гостем, хоть до второго этажа, там светлее! Как «зачем»? На прошлой неделе у нас на лестнице упал сосед и вывихнул палец.

– Не надо, – снова отказался Илья. – Я лучше сам пойду.

Он говорил неправду. Ему очень хотелось, чтобы Тара пошла его провожать до второго этажа и хоть минуту побыла с ним наедине, без всякой Елены Александровны.

Тара колебалась. Она все-таки сделала один шаг на лестничную площадку, тогда как белокурый ежик и вежливые вздохи матери остались в квартире.

Дальше Таре идти не хотелось. В эту единственную минуту Илья быстро поцеловал ее сухие губы, которые нисколько в ответ не шевельнулись. Затем, наваливаясь на перила, он побежал вниз. Ноги у него заплетались, а ступенек было несчетное множество. Мы квиты, Тара, и ночь настала, и все пропало, и все равно…

Ночь действительно настала – без звезд, без ветра, без луны. Футбольное поле смерзлось и затвердело, как асфальт. Счастье и несчастье, как плюс на минус, дали нуль, пустоту, ничто. Даже головная боль немного стихла. Только игла, на которой рунами написано «Тара», была на месте, да еще ноги никак не желали идти домой. Они вообще никуда идти не желали.

Илья понял, что с ним что-то не так – его ощутимо клонило вниз и влево. Некоторое время он сопротивлялся этому нажиму, а потом сунул руку в левый карман. Там лежало что-то холодное, цилиндрическое, незнакомое. Вытащив это что-то, Илья с удивлением обнаружил банку зеленого горошка. Наверное, совестливая Елена Александровна решила, что и Илье должно что-то перепасть от роскошного ужина.

Без горошка в кармане Илья почувствовал себя волшебно свободным. Он размахнулся и запустил банку далеко в непролазные кусты. В ответ послышался знакомый рык. Этот рык сразу уничтожил космическую пустоту, расположившуюся вокруг. Мир, оказывается, существовал, и все в нем было по-старому.

– Привет, Снарк! – завопил Илья и не узнал своего голоса.

– Ой, это вы? – пискнули из темноты. – А я вас не заметила. Осторожно, эти кусты колются!

– Как дела? Нашла своего кота? – кричал в темноту Илья.

– Нет, – абсолютно серьезно ответила Алена, рисуясь наконец маленьким силуэтом среди кленовой поросли. – Наверное, его уже кто-то подобрал. Пушок очень заметный – персидский, розовый. А вы сегодня странный какой-то. Постойте, вы пьяный, что ли?

И Алена, и Снарк настороженно уставились на Илью, хотя разглядеть что-то в потемках было трудно.

– Не нравится? – усмехнулся Илья.

– Нет, конечно. На вас это не похоже.

– Я выпил бокал шампанского, – объяснил Илья. – А может, два. Еще мне дали по морде, только это было до шампанского.

– А, в «Фуроре»! Я слышала, – обрадовалась всезнающая Алена. – Жалко, я не дождалась. Там стояла наша учительница по физре, и она могла подумать, что я интересуюсь водкой. Пришлось уйти.

– Ты правильно сделала! Водка дрянь. Да и шампанское дрянь. А еще анчоусы и пражский торт.

– Как, вы и торты сегодня рекламировали? – огорчилась Алена. – А я ушла…

– Нет, я не рекламировал торт. Я отнес его одной девушке. Я ее люблю. Мы пили шампанское, и все такое… До торта дело, правда, не дошло – тут уж я сам ушел. Но я ее люблю!

– Эту девушку? А как ее зовут?

– Ксения Ковалева. Тара.

– А!

Алене почему-то сразу стало скучно. Илья удивился:

– Ты ее знаешь, что ли?

– Ксюшку? Знаю, конечно, – ответила Алена.

– Да откуда? Ты что, все и всех на свете знаешь? Так не бывает!

– Не всех, но Ксюшку я знаю, – спокойно уточнила Алена. – Она в прошлом году бегала за Валькой Куцаевым из нашего подъезда. Они все время целовались под лестницей.

Илья в досаде ухватился за какую-то ветку, а та оказалась колючей.

– Черт! – закричал Илья, отдернув руку и зализывая пострадавшие пальцы. – Она что, со всеми подряд целуется?

– Наверное, – невозмутимо согласилась Алена. – Но теперь я ее редко вижу, потому что Валька женился. На другой, конечно.

– А что Ксюша?

– Откуда я знаю? Снарк, ко мне! Ой, смотрите, мы уже у восемнадцатого дома. Ну и темнотища! Давайте сейчас позовем Пушка – вдруг он тут? Коты очень привязываются к своему дому.

Дом номер 18 по улице Созидателей, Обитель Пропавших Душ и пристанище воров, был мертв на вид и страшен. Ни огонька кругом! Даже деревья, обычно шумные в октябре, безмолвствовали, упершись в небо полуголыми ветками. Было лишь слышно, как Снарк роется носом в палой листве.

– Пушок! Пушок! – запищала Алена Фролова и поскребла ногтем по замшелой двери первого подъезда.

– Зачем шумишь? – поморщился Илья.

От Алениного царапанья у него в скуле и где-то внутри головы снова заныло.

– Кошек привлекают скребущие звуки, – наставительно пояснила Алена. – Пушок, Пушок! Чего вы молчите? Давайте вместе звать!

У Ильи получилось неожиданно зычно:

– Пушок!

Тут случилось невероятное: во втором этаже едкой желтизной, какую дают слабосильные лампочки, вдруг вспыхнуло одно окно. Форточка этого окна распахнулась, из нее что-то вылетело и с чмоканьем шлепнулось на землю – наверное, помидор.

– Какой на… пушок! Я вас так сейчас на… распушу, что мало не будет! – посулил из форточки, из-за занавески, хриплый и неприветливый голос.

Снарк в ответ оглушительно залаял. От этого лая вздрогнула земля и повалились с тополей слабые мертвые листья.

– Идите все на…! – снова прохрипели из форточки.

Желтое окно, единственное в этом крыле дома номер 18, горело одиноко, но воинственно.

– Похоже, здесь только одна квартира и занята. Из остальных все разъехались, а вещички разворовали. Раз во двор навезли кучи песку, скоро тут устроят что-то увеселительное, – предположил Илья.

– А по-моему, не увеселительное, а жуткое, – тихо сказала Алена. – Это плохое место. Разве вам тут не страшно?

– Нисколечки!

Впрочем, Илья был уверен, что дом номер 18, подобно его нордическому замку, кишит нечистью. Только не так сразу ее заметишь, как в компьютерных играх. А это еще страшней!

Место плохое, Алена верно заметила: окно с живым и очень злым человеком здесь только одно, а прочие все темные, мертвые, пустые. Отсюда исчезла старушка и ее розовый кот. И воры здесь зачем-то бывают ежедневно.

Даже беспечный и могучий Снарк вдруг насторожился, замер. Потом он тихо зарычал. По палым листьям прошел шорох, только не широкий и легкий, какой устраивает ветер или просто сквозняк, а быстрый, мощный – ш-ш-ш-шух!

– Ай, крыса! – заверещала невозмутимая обычно Алена. – Снарк, ко мне!

Снарк уже преследовал врага, сотрясая тьму своим фирменным рыком. От этого шума, кажется, даже стало светлей – во всяком случае, Илья вдруг заметил облезлые гирляндочки над темными окнами Обители Пропавших Душ и сырые пятна на кирпичной кладке. Эхо внутри пустого дома гремело, врало и переаукивалось.

Алена все-таки оказалась типичной малявкой и натиска звуков не выдержала. Она бросилась наутек, в сторону ближайших фонарей. Снарк, бросив свою охоту, припустил за хозяйкой.

Илья поднял над головой палку. Эта палка валялась во дворе и по размеру была точь-в-точь как меч Альфила.

– Мир полон зла и гиблых мест! – закричал он вслед Алене. – Не гуляй никогда так поздно! И не рассказывай первому встречному всего, что знаешь! Потому что Тара лучше всех!

На другой день голова болела меньше, но Тамара Сергеевна все-таки напичкала сына анальгетиками.

– У тебя больные глаза, – заметила она. – Я не стану допытываться, куда ты вчера отнес продукты, которые тебе выделил Алим Петрович. Ты вправе поступать как знаешь. Наверное, тебе пора иметь личную жизнь. Душа всегда прячет свои тайны, и ничего не известно наперед.

– Угу, – согласился Илья.

– Жизнь вообще непредсказуема. Представь, Барахтина снова в подвале! В том же самом, где ее держали раньше, только кляп во рту другой. Вернее, скотч вместо кляпа. Если она не выдаст тайный код царя Мидаса, расшифрованный профессором Кипарисовым, ее изнасилует бандит Финик.

– Бедный Финик, – сказал Илья.

– Что ты такое говоришь!

– Это из «Гамлета», слова принца. Каждый цивилизованный человек должен их помнить.

Алим Петрович оказался много любопытней Тамары Сергеевны. Судьба вчерашних щедрых даров его интересовала. Проходя мимо, он глянул Илье прямо в душу своим гипнотическим зеленоватым оком.

– Ну как? Хорошо? – строго спросил он.

Илья утвердительно помотал битой головой. Его бледность и помятый вид Алим Петрович истолковал по-своему.

– Понял теперь? – сказал он и поднял вверх палец. – Знаешь теперь? Девушка покушала хорошо – любить будет хорошо. Так зацелует, что фамилию свою забудешь.

Илья вздохнул: Тара вчера ела из рук вон плохо. Может, поэтому она не пожелала его зацеловать?

Размышляя над подобными трудными вопросами, Илья своим средневековым крюком тащил по полу ящики с пивом, поставленные друг на друга. Он даже слегка задел какого-то человека у пивного прилавка. А ведь человек этот был не просто покупатель, а бывший сосед Бочковых Наиль Мухаметшин во всей своей милицейской красе!

– Привет, – обрадовался Илья. – Снова у нас? Что-то новенькое узнали про взрыв?

– Ага, – весело ответил Наиль и отхлебнул пива из тяжелой кружки. – Дурацкий взрыв! Пиротехника оказалась самая паршивая – петарды десятка штука, да еще и просроченные. У какого-то пацана, наверное, с прошлой зимы завалялись, вот он и решил пустить их в дело. Ущерба нет, потерпевший угомонился.

– Он же кричал, что его какой-то мафиози взорвать хотел!

– Больше не кричит, а с мафиози помирился. Глупая была версия. Станет серьезный дядя другого дядю детсадовскими хлопушками пугать? Тем более просроченными.

– Так, значит, расследование закончилось? – разочарованно спросил Илья.

– Вроде того, – кивнул Наиль. – Я сюда заглянул по дороге пивка попить. У меня новое дело, такое же тухлое.

Илья понимающе кивнул. Он покосился на широкогрудую Аньку, отпускавшую пиво, и прошептал:

– А какое дело? Хотя понимаю, тайна следствия…

– Да нету никакой тайны! Наоборот, я с населением работаю. Ты, Илюшка, может, что слышал? Тут у вас пропал человек, гражданин Носенков Виктор Павлович. Пенсионер, шестьдесят четыре года, бывший инженер с «Мехмаша», вдовец, малопьющий, любитель кактусов и шахмат. Не знал такого?

Илья только пожал плечами.

– Приличный пенсионер… Куда он мог деться? – продолжил Наиль. – Дочь к нему с месяц не приходила. Но месяц не год! Куда мог пенсионер деться?

– Он один жил?

– Один. Дочь уверяет, что отец ей свою однушку завещал. Но отец сгинул, а с квартирой всякая ерунда происходит: какой-то гражданин Сараев ее якобы полгода назад уже купил и продал агентству «Фреш-риелт», а оно – какой-то фирме «Квант». А как же Носенков? Он ведь жил в этой квартире еще пару недель назад! Теперь пропал…

– Из дома номер 18 на Созидателей? – спросил Илья.

– А ты откуда знаешь?

– Догадался. Оттуда еще и старушка исчезла, у которой был кот…

И Илья изложил Наилю историю Пушка и его хозяйки.

Наиль только присвистнул:

– Вон какая штука! Значит, дом от жильцов чистят.

Он очень обрадовался, что наткнулся на что-то знакомое и понятное.

– В этом доме до сих пор все-таки кто-то живет, – вспомнил Илья. – По вечерам одно окно во втором этаже всегда горит.

Наиль обрадовался еще больше. Черные смородины его глаз блеснули.

– А что, совсем не тухлое дело выходит – зачистка дома от жильцов! Вот бы его раскрутить! Сейчас еще раз туда, на Созидателей, сбегаю. Знаешь, меня ведь держат на мелочовке всякой – надоело. Что у меня за дела? То дачу обокрали, варенье и холодильник «Юрюзань» сперли, 1968 года выпуска. Это дело? То муж у жены шапку стащил и на бутылку поменял, то школьники сараи подожгли. Ерунда! Я начинающий, но аккуратный, вот на меня и сваливают такую муть. Работаю сейчас по розыску пропавшего Носенкова. Тоже не подарок. Никто ведь не думал, что тут крупное дело!

Наиль пошел к выходу, но прежде доверительно взял Илью за бирюзовую пуговицу халата:

– Ты, Илюшка, смотри, мне помогай! У вас тут народу полно, покупатели, коллектив большой – может, кто что слышал. И девчонку эту с собакой найди, пусть ее бабка напишет нам заявление, что, мол, пропала подруга. Это дело мы объединим с делом пропавшего Носенкова, а затем…

Полный честолюбивых планов, младший лейтенант Мухаметшин отбыл к дому номер 18. К Илье же подкрался старик Снегирев и захихикал прямо в больное ухо, гулкое после вчерашнего удара:

– Ты, Илюшка, странный парень! То букеты от начальства получаешь неизвестно за что, то к ментам без мыла лезешь.

Снегирев умудрялся одним глазом ехидно подмигивать Илье, а другим озирать Анькин бесконечный бюст.

– Вы смеетесь, Эдуард Потапович, а тут беда, – сказал Илья с укоризной. – Вы знали бывшего инженера с «Мехмаша» Носенкова? Он как раз ваших лет.

– Не могу я всех знать. А в чем дело?

– Этот Носенков пропал.

– С бабой убежал, что ли?

Даже Анька не вынесла снегиревского цинизма:

– Как вам не стыдно, Потапыч! Далеко ли пожилой человек вроде вас убежит? Тем более с бабой?

– Далеко, – бодро отрезал Снегирев.

– Бросьте! Никуда Носенков не бегал, – сказал Илья. – Он просто пропал, а до того жил в доме номер 18 на улице Созидателей.

– Это где бомжа грохнули? – вспомнил Снегирев.

Илья насторожился:

– Какого бомжа?

– Толян Ухтомский нам в подсобке рассказывал – помнишь, Ань? И ты, Илюха, тоже присутствовал – наверное, на лапшу налегал, вот и забыл.

Илья побежал искать Толяна. Тому с утра было до того грустно, что с ходу он не смог бы даже вспомнить, сколько ему лет. Илья, сердобольная Анька и Снегирев, любопытный, как сорока, из кожи вон лезли, чтобы растормошить Толяна. Но тот лишь предположил, что про бомжа рассказал ему известный Пирожок, приятель покойного.

– Надо потрясти Пирожка, – решил вошедший в раж Снегирев.

Старик охотно хватался за любое занятие, кроме погрузки и разгрузки.

Пирожок, к счастью, всегда был под рукой. Он вместе с прочими членами ложи алкоголиков слонялся вокруг «Фурора», откуда в тот день был уже дважды выдворен охраной по просьбе Алима Петровича, который не выносил резких и несвежих запахов.

Беседовать с Пирожком пришлось на крыльце, за рекламной тумбой. Тут же выяснилось, что важными крупицами информации располагают и прочие члены ложи. Пирожок сообщил, что убитого звали Петей. Был Петя нрава тихого, но нелюдимого и чаще бродил сам по себе. «Некомпанейский», – с сожалением отметил некто Санек. «Хороший был бомжик, – возразила Нинель, часто мигая подбитым глазом. – Мог даму угостить». А тощий, синий с лица Вова, ветеран «Мехмаша», вообще присутствовал при погрузке тела Пети в труповозку. Он даже давал кому-то какие-то показания, содержание которых забыл, хотя все остальное (так он говорил) стояло у него перед глазами, как живое.

Однако главное – начать! Одно воспоминание, если на нем сосредоточиться, всегда потянет за собой целый ворох других. Вдруг Санек рассказал, как бомж Петя хвастался, мол, нашел на зиму квартиру в расселенном доме. Там, мол, пока свет и вода имеются, а мебели даже больше, чем нужно порядочному человеку.

Квартира конечно же оказалась в доме номер 18. Об этом доме в определенных кругах слава шла дурная. Санек тоже стал предостерегать Петю и уверять, что место это гиблое – два человека там с ума сошли.

– Как сошли? – не поверил Илья своим ушам.

– Обыкновенно, – меланхолически пояснил Санек. – В дурдом их свезли, на Луначарку. Там они и дали дуба. Неплохие были мужики – пьющие, но в меру. Один, Мельников – из наших, с «Мехмаша», – вообще только сухарь принимал. Это он зря – надо было белую пить! С белой так не проколешься, если, конечно, не паленая. Да и паленая паленой рознь.

Санек хотел было порассуждать о свойствах паленых водок, но Илья перебил его вопросом:

– Эти двое сумасшедших что, одинокие были?

Санек напряг память:

– Да нет, вроде бабы какие-то при них толклись.

– И куда эти бабы делись?

– Черт их знает! Говорят, переехали куда-то.

Вот как! Что же такое творится в доме номер 18?

Оттуда пропал пенсионер Носенков, которого ищет милиция, и пропала старушка Татьяна Афанасьевна, которую пока не ищут, но скоро будут. Были еще двое жильцов, одновременно сошедших с ума, и их бабы, которые неизвестно куда съехали. Да еще бомж Петя, совершенно точно убитый! Кем? За что?

Илья пошарил в своих бирюзовых карманах, поискал там визитку Наиля, но обнаружил лишь мятную жвачку. Он ломал голову, как быть, когда Наиль собственной персоной объявился в «Фуроре».

Младший лейтенант снова устроился у Анькиного прилавка, но на этот раз потребовал лишь самой безвкусной минеральной воды.

– Никто в этом доме больше не живет, – разочарованно сообщил он Илье. – Пусто! Я и в домоуправление смотался. Там сказали, что в доме номер 18 старых жильцов никого не осталось – все квартиры проданы разным лицам, а теперь скупаются фирмой «Квант», которая вроде бы хочет устроить там торговый центр.

– Как же так? – удивился Илья. – Еще вчера вечером какой-то мужик в одном окне зажигал свет и ругался в форточку. Это было, ей-богу! Там кто-то живет, может, очередной бомж. Я не в первый раз это окошко вижу. Может, тебе просто не открыли дверь? Народ-то пуганый.

– Чего бояться?

– Там, Наиль, такое творится!

Илья пересказал все, что узнал от Пирожка и прочих. Бомж с проломленной головой произвел впечатление, а уж история о ворах на старой «Волге» добила Наиля окончательно.

– Ты хоть, Илюшка, номер машины запомнил? Цвет? – накинулся он на Илью. – Знаешь, ведь нам никаких заявлений о кражах не поступало. Значит, это либо мародеры грабили пустые квартиры, либо хуже…

Илья удивился:

– Куда уж хуже?

– Есть куда! Ты сам видел, как тащили узел. Так могли и трупы выносить. Куда, например, подевалась старушка? Соседей не осталось, спросить теперь не у кого.

– Но кто-то вчера зажигал свет в том подъезде! Я сам видел! Пошли, покажу, где это окошко – во втором этаже.

Наиль посмотрел на экранчик мобильника – там под бодрое пиликанье выскочили крупные загадочные цифры 14.06.

– Не могу сейчас, Илюшка, – сказал Наиль. – Встреча у меня! Одному студенту выбили позавчера зуб в стрип-клубе «Машенька». Надо допросить свидетеля, стоматолога. Я сюда забегу на днях, а ты, если что, звони.

Младший лейтенант Мухаметшин сунул Илье очередную визитку и исчез в дверях «Фурора». На пороге он столкнулся с Пирожком, который сегодня уже в третий раз шел перемигнуться с Толяном.

– Илюшенька, пойдем обедать, наша смена, – позвала в подсобку мать. – Я тебе мультивитаминного сока взяла. Ты такой бледненький!

– Я лучше пойду пройдусь, – ответил Илья. – Нагуляю румянец.

Он снял бирюзовый халат, надел куртку и вышел из «Фурора». На душе скребли кошки, воспоминания о вчерашнем походе к Таре жгли стыдом. Перед глазами издевательски плыли колбасы, бутерброды с икрой и шоколадные розы. Игла по имени Тара прочно сидела в сердце. Рана кровоточила все сильней. Прекрасная Тара, холодная, недосягаемая, нежная, единственная в мире – Тара с цветочно-розовыми губами! Тара-которая-целуется-со-всеми-подряд! Только не с ним!

Все это не укладывалось в голове, которая до сих пор слегка болела.

– Здравствуйте!

Знакомый писклявый голосок, знакомый цокот когтей. Этого только не хватало!

В отличие от Ильи Снарк был сегодня в отличном настроении. Пес так обрадовался встрече, что встал на дыбы и дружески стукнул Илью в грудь широкими передними лапами. Почти вплотную к лицу Ильи приблизилась знакомая морда, радостно оскаленная громадными зубами. Меж зубов возлежал пунцовый язык.

От неожиданности Илья не удержал равновесия и позорно попятился. Однако он сухо бросил:

– Привет!

– Вы опять сегодня пили? Вам нельзя, вы несовершеннолетний, – начала было зануда Алена Фролова.

– С чего ты взяла? – огрызнулся Илья.

– Вы очень бледный – значит, пили.

– Нет, я про то, что несовершеннолетний. Я что, выгляжу сопляком?

– Нормально вы выглядите, – успокоила Алена. – Обычный человек средних лет. Но вчера в «Фуроре» я слышала, как тот пожилой дяденька, что с вами вместе носит ящики, говорил тетеньке, блондинке, что вы несовершеннолетний и не имеете права рекламировать спиртные напитки.

– А, это Снегирев! Он завистник! – в сердцах сказал Илья. – Знай: все в жизни дрянь, все грязь. Вот, например, твою старушку, у которой был розовый кот, грохнули, а труп вынесли в скатерти. Или в ковре.

Сейчас Илье было так тоскливо, что он был готов обругать весь мир и даже укусить Снарка. Поэтому он нисколько не пожалел Алену, а та даже присела от ужаса:

– Что вы такое говорите! Зачем пугаете?

– Такова жизнь, детка. Ведется следствие, потому что из того же крайнего подъезда пропал гражданин Носенков. Твоя бабушка должна пойти в милицию и заявить, что ее подруга пропала. Тогда подругу начнут искать, даже если она поехала в гости к дочери.

– У нее нет никакой дочери.

– Все равно! Тот дом скверный. Я зову его Обитель Пропавших Душ. Ведь оттуда люди исчезают, так? А еще там двое сошли с ума и тут же умерли. А один бомж надумал там поселиться, но ему проломили голову…

– Да, я про это слышала. Перестаньте! – взмолилась Алена.

Дальше идти она не могла и остановилась посреди тротуара. По ее замершему лицу и бессмысленно выпученным глазам было видно, что она не столько боится, сколько изо всех сил думает. Это было серьезно. Даже Снарк перестал шнырять по кустам и обнюхивать по десятому разу одни и те же гнилые листья. Приоткрыв широкую пасть и свесив язык, он уселся рядом с хозяйкой и стал осуждающе разглядывать Илью.

– Вот что надо нам сделать, – наконец сказала Алена, выйдя из транса, то есть снова заморгав и тряхнув своей серенькой челкой. – Нам надо сейчас же идти к дому номер 18!

– Зачем? – спросил Илья только для виду, чтобы не казалось, что он пляшет под дудку никчемной маленькой девчонки. На самом деле он тоже понимал, что идти надо.

– Окно… В этом все дело! – бормотала Алена.

Они пересекли ближайший к дому номер 18 двор. Снарк весело перепрыгивал через ломаные скамейки и бывшие детские песочницы, песок из которых давно утек туда, где пропадает навеки всякое время и тает всякое прошлое. Теперь там осталась лишь серая корка бесплодной земли да косой грибок с горошинами, проржавевшими насквозь.

– В окне был живой человек, – продолжала соображать Алена. – Пускай он бросил в нас помидором! Мы все равно должны его предупредить.

– О чем?

– О том, что он в опасности. Его тоже могут убить.

– Мы ничего о нем не знаем. Кто он? А если он сам преступник? – предположил Илья.

– Ну что вы! Телевизор не смотрите, что ли? Преступники в таких тяжелых условиях не живут. Ведь у них всегда есть деньги! Этот человек – простой мирный житель, поэтому его тоже могут убить.

– Если уже не убили, – мрачно изрек Илья. – Мой близкий друг, лейтенант милиции Мухаметшин, полчаса назад обошел все квартиры в доме, и нигде не было никаких признаков жизни.

Сам лейтенант вряд ли считал Илью близким другом, но дела это не меняло.

– Мы все равно должны проверить, – упрямо сказала Алена. – Снарк, например, может почуять труп.

– Ой, какая ты смелая! – фыркнул Илья.

– Такова жизнь, детка. Вы сами это сказали. Неужели врали?

Проходя мимо парадного, с башенкой, крыла дома номер 18, они увидели двух парней в заляпанных синих комбинезонах. Парни лениво тащили из подъезда носилки с битым кирпичом.

– А что в этом доме теперь будет? – нарочито наивно спросил Илья. – Говорят, сауна?

Один из носителей кирпичей угрожающе открыл рот, чтобы отшить любопытного, но, заметив грозную физиономию Снарка, ответил вежливо:

– Какая на… сауна? Торговый центр здесь будет, вот что.

В дальнем подъезде Обители Пропавших Душ, том самом, куда воры приходили по ночам, тишина стояла гробовая. Из подвала несло стоялой сыростью, прокисшей штукатуркой и котами, вряд ли персидскими. Деревянные ступеньки скрипели, а в стекле лестничного окна было столько трещин, что оно напоминало витраж, правда не такой монументальный, как во Дворце металлистов. Это стекло пропускало света ровно столько, сколько нужно, чтобы понять: ничего здесь толком не разглядишь.

– Вот дверь Татьяны Афанасьевны, – шепотом сообщила Алена на первом этаже.

Илья подергал ручку этой двери, потом двух других на той же площадке – все были заперты. Пришлось подниматься на второй этаж.

– Вам страшно? – еле слышно пискнула Алена.

– Не страшно, но противно, – признался Илья. – Хорошо, что Снарк не воет – значит, трупа тут нет.

Снарк действительно не выл. Он только нюхал углы и беспечно вилял тяжелым бесхвостым задом. Зато на втором этаже он с ходу ринулся к одной из дверей и залаял так, как он один умел, – оглушительно, с ревучими львиными подголосками.

– Это та самая дверь, что нам нужна, – с жильцом, – сказал Илья. – Я, когда вчера на окно смотрел, ее вычислил.

Он ощупью нашел на стене выпуклую кнопку-горошину допотопного звонка, нажал, но никакого звука не последовало. Тогда Алена постучала в обитую клеенкой дверь своим слабым кулачком. Снарк для порядка гавкнул еще раза три и принялся жадно обнюхивать дверь.

Илья тоже постучал. Звуки вышли жалкие, тупые, как по тюфяку. В промежутках тишины между стуками и лаем Снарка Илье слышались за дверью и шумы, и скрипы, и даже чье-то дыхание. Но это был обман. Как может вздох пробиться сквозь дерево, вату и клеенку? Наиль прав: нет здесь никого.

– Пожалуйста, откройте! – попросила Алена своим тоненьким голоском, даже писклявее обычного.

Илья сразу вспомнил глупую Красную Шапочку из сказки. Кстати, Аленина шапка с помпоном тоже была красная!

– Чего надо? – вдруг захрипели из-за двери.

Это был вчерашний грозный голос!

– Мы по поводу вашей соседки Татьяны Афанасьевны. У нее потерялся кот. Он нашелся, только теперь надо получить вознаграждение, – несла Алена какую-то несусветную чушь. – Татьяна Афанасьевна не открывает, вот мы и хотели бы…

В ватной двери имелся глазок. Выглядел он подозрительно – был непроглядно черным, без привычного светлого зрачка. Это значило, что в глазок кто-то неотрывно смотрит.

Илья подвинул Алену ближе к глазку, хотя, скорее всего, из квартиры была видна только ее макушка с помпоном. Однако эта ангельская макушка оказалась так убедительна, что в двери что-то щелкнуло, лязгнуло и брякнуло. Затем образовалась узкая щель, перекрытая туго натянутой внутренней цепочкой. В щель глянуло чье-то темное лицо.

– Вы кто такие? – сердито и громко спросило лицо.

Снарк вплотную прильнул мордой к низу щели и стал порциями втягивать в себя запахи, изливавшиеся из квартиры.

Илья решил не поминать больше кота и старушку.

– Мы хотим вам помочь, – заявил он напрямик.

Правда, он старался говорить мягко и спокойно, чтобы не напугать жильца и вызвать доверие. Получился очень слащавый голос, какого он от себя не ожидал.

– Вам грозит беда, – продолжил Илья. – Мы друзья Татьяны Афанасьевны. Пропал некто Носенков…

– Витька? – громко удивились в щели.

– Ну да! Его теперь ищет дочь. Нам надо с вами поговорить, это очень важно. Пожалуйста! Дорога каждая минута.

Произнося все это, Илья поминутно оглядывался на темную лестницу, будто оттуда средь бела дня могли появиться какие-то злодеи. Алена нервно грызла кончик шарфа. Все это убедило последнего жильца Обители Пропавших Душ в том, что посетители не врут. Он открыл дверь.

Первым в квартиру, стуча когтями и вдумчиво обнюхивая все подряд, вошел Снарк. Он делал шаг, вопросительно оглядывался на Алену и двигался дальше. Хозяин повел нежданных гостей по короткому коридору на кухню. Какая-то комната осталась в стороне, зато от входной двери до кухонного стола было рукой подать.

Кухня казалась довольно уютной, только чересчур старомодной. На подоконнике из-за ситцевых занавесок глядело во двор гигантское кособокое алоэ, связанное веревочками. Стандартной кухонной стенки тут не было. Имелся лишь рыжий буфет с мутными волнистыми стеклами в створках да еще стол, покрытый зеленой клеенкой. На плите стоял чайник, тоже зеленый, маленький, каких сейчас не делают. Стену украшала измятая временем репродукция с итальянкой, собирающей виноград. Илье показалось, что все это – и чайник, и алоэ, и итальянку – он уже видел, только очень давно, может быть, даже во сне.

Обитатель квартиры был стар. Скорее, даже очень стар. В возрасте пожилых людей, как и маленьких девчонок, Илья не разбирался. Но он сразу понял, что этот старик древнее Снегирева, патриарха «Фурора», и даже вахтера из Дворца металлистов. Лицо старика сплошь состояло из морщин: на щеках глубокие борозды, лоб расчерчен горизонтальными линиями, бесцветные глаза выглядывают из причудливо сложенных складок кожи. Даже шея иссечена морщинами и вдоль и поперек!

Одет старик был в синюю клетчатую рубашку, старые костюмные брюки и суконные тапки. Говорил он хрипло, но очень громко.

– Ну и что с Витькой? – спросил старик.

– Он исчез, – повторил Илья. – Вроде бы продал квартиру и растворился в воздухе. По крайней мере, родным он ничего не сообщил.

Старик только хмыкнул:

– Значит, и до Витьки добрались. А ведь он хвастал, что не поддастся, всю общественность на ноги подымет, прессу. Ну и где его пресса? Где? А вот я не дамся, меня они так просто не возьмут! Видел это? Сюда смотри, сынок!

Он указал на темные пивные и винные бутылки, рядком стоящие вдоль буфета.

– Это коктейль Молотова. Слыхали? – с гордостью объявил старик. – Есть у меня и еще одна хорошая штука – так рванет, что мало не будет. Я ее резаными гвоздями нафаршировал. Ну а если полезут в дверь – пожалуйста!

Он вскочил с нежданной легкостью, дернул в прихожей какую-то ручку вроде унитазной, и с потолка над входной дверью обрушилась целая гирлянда гантелей и гирь, соединенных железными цепями.

Гирлянда не достигла пола и повисла в воздухе. Мерно раскачивались и бились друг о друга страшные черные яблоки тяжелых спортивных снарядов. Цепи издавали средневековый лязг. Илья вдруг подумал, что несчастный старик, как и двое его соседей-предшественников, вполне готов к отправке в сумасшедший дом.

– Пусть только сунутся, – погрозил старик закрытой двери большим костлявым кулаком. —

Гвардии сержанта Хоменко немец не достал! Я за войну шесть раз помереть был должен, но судьба смерть отводила. Шесть раз! Домой пришел без царапины! И что же, теперь эти… меня одолеют? Не дождутся!

– Так вы военный, – догадалась Алена.

– Да, воевал. Недолго, но крепко – Кенигсберг брал. Артиллеристом я был, заряжающим. А потом на «Мехмаше» работал, кузнецом. Так что ветеран без дураков. Ладно, не нужны теперь ни артиллеристы, ни военные заводы – пускай. Но я-то не дамся, так им и передайте!

– А как вас по имени-отчеству называть? – спросила Алена.

– Иван Лукьянович Хоменко, дочка, – ответил старик, хотя Алена годилась ему в правнучки.

– Вы нам скажите, Иван Лукьянович, кто именно вам угрожает? Чего им надо? – перехватил инициативу Илья.

– Известно, чего надо – выжить меня отсюда. Но я не согласен! Я всех покуда гнал и посылал на… Никому дверь не открывал, не то что эта ваша дура учительница с ее вонючим котом. И где она теперь?

– Вы знаете, что она пропала? Ах да, мы сами и сказали. Она ведь на первом этаже жила, прямо под вами. Наверное, вы слышали какой-то шум?

– Ничего не слышал, – твердо сказал старик. – Я вообще плохо слышу – в кузнечном цехе работал. Вот вы близко – вас слышу. Собачку вашу под дверью услышал, а так… Просто я понимаю, что к чему. Меня не обдуришь! Когда они тут только начали ходить, то всем предлагали переехать в тихий район, где экология и птички поют. Я их тогда еще послал! Мне экологии не надо. Птичек я все равно не слышу, так на черта мне они? Я в этом доме сорок восемь лет живу. А где их тихий район, я знаю – на Ворошиловском кладбище. Нет уж, я шуму хочу, я все громкое люблю!

Своей быстрой прыгающей походкой он бросился в комнату, куда гостей не пригласил, и вышел оттуда с небольшой гармошкой, украшенной фальшивым зеленым перламутром. Гармошка была много меньше аккордеона, который озвучивал рекламную акцию «Очень хорошей». Однако скоро выяснилось, что ее голос куда резче и пронзительней.

Старик продел жилистые руки в ремешки. Рявкнули меха. Какая-то развеселая, но невнятная мелодия сотрясла сумрачные стены Обители Пропавших Душ. Снарк, который до того смирно сидел у ног Алены, страдальчески вздохнул и попятился под стол.

– Это чардаш Монти, – с гордостью объявил старик Хоменко. – А сейчас будет расходная. Пускай они слышат!

Расходная оказалась такой оглушительной, что от нее заложило уши. Илья испугался, как бы не сдетонировал коктейль Молотова.

– Мы им вместе покажем! – закричал он на ухо гармонисту и тоже погрозил двери кулаком. – Мы их поймаем! Вы только должны нам помочь.

Глаза старика, голубые, как вода в кране, глянули удивленно. Морщины и складки раздвинулись улыбкой. Гармонь умолкла.

– Иван Лукьянович, поймать их можно, и они оставят вас в покое, – продолжил Илья отчетливым и солидным голосом, каким разговаривают следователи в сериалах. – Вы только скажите, они – это кто?

– А черт их знает! – вскрикнул старик. – Ходят тут, дурят людей, в двери лезут. Я ведь даже звонок срезал, чтоб не докучали. А вот кто они такие… Какая разница? Не хочу и в морды их глядеть. Жулье! Криминал! Но я им не дамся. Я их и вчера послал, когда они в мои двери барабанили.

Алена ужаснулась:

– А вдруг они вашу дверь взломают?

– Чем это? Автогеном? – усмехнулся Иван Лукьянович. – Пожалуйста, пускай пробуют! Только долго им маяться придется – на двери у меня танковая броня. На окнах решетки, какие им и не снились! Я ведь кузнец.

– Но вы же выходите из дому за продуктами?

– Как старуха померла, выхожу я редко. Для улицы у меня финка хорошая есть и банка с перцем. Пусть только сунутся! А вот собачка у тебя, дочка, хорошая – такая кого хочешь порвет. Я бы сам такую завел, но ведь ее выводить надо, а мне не с руки. Я в обороне!

– Ваше положение очень серьезно – вы ведь в подъезде совсем один. Теперь вам лучше обратиться в милицию… – заикнулся было Илья.

Старик Хоменко от него даже отшатнулся:

– Что ты, сынок! Все менты купленные! Один тут сегодня уже ошивался, что-то под моей дверью вынюхивал. Я, говорит, лейтенант. Стою я, в глазок смотрю и думаю: сунься только, голубчик! Я тебе сразу перцу в рыло и гантелью по башке!

Илья понял, что отрицательный результат обхода дома номер 18 был для Наиля Мухаметшина самым лучшим исходом.

– И все-таки что-то надо делать, Иван Лукьянович, – снова начал Илья. – Сколько можно вот так сидеть в осаде?

– Сколько надо, столько и буду сидеть. Я старый. Куда мне ходить, на танцы бегать, что ли? И во дворе чего не видал? Здесь моя высота. Служу Советскому Союзу! Такой страны больше нет, завода моего нет – но я-то остался. Пускай один! Мне терять нечего. Но им не дамся! Тут умру, на амбразуре! Узнают они наших!

Всеми десятью пальцами старик впился в кнопки гармони. Из ее ребристой груди хлынул звук неслыханной еще, дикой и неладной силы. Этому звуку отозвалось что-то стеклянное в буфете, гантели в передней качнулись на цепях, а Снарк вдруг завыл тоненько и тоскливо.

– Давай, псина! – хрипло закричал старик Хоменко. – Врагу не сдае-отся наш гордый «Варяг»!

И Алена тоже вздохнула:

– Пощады никто не желает…

Откуда только она эту песню знает! Бабушка

научила, что ли?

9

Пути от дома до «Фурора» всего ничего – минут семь. Однако в то утро Илья явился на работу весь мокрый, в грязных кроссовках и с золотым березовым листом, невзначай прилипшим ко лбу. Ничего удивительного: всю ночь выла, трещала голыми сучьями буря. Ветер громко, как гальку, швырял в стекло дождевые капли. Утром продолжилась та же свистопляска.

В «Фуроре» после открытия еще минут десять не было покупателей. У Аллы Кавун ветром вывернуло зонтик так, что он никак не складывался. Почему-то очень рано прибыл Алим Петрович. Он был чернее тучи и сразу же заперся у себя с адвокатом Луазо. Все эти странности, вместе взятые, пророчили беды. Персонал «Фурора» надсадно улыбался в ожидании хозяйской трепки и других каких-нибудь напастей.

Около полудня из покоев Пичугина порхнула бледная, невеселая Анжелика. На ней была все та же розовая блузка. «Неужели она со вчерашнего дня просидела тут, у Алима, в заточении?» – ужаснулся Илья.

Он в последнее время сочувствовал Анжелике, но встречаться с нею не желал. На всякий случай он присел за ящиками с минеральной водой. Это была напрасная уловка: прятался Илья неуклюже, а вещий взгляд волшебницы Изоры умел пронзать толщу целебной воды и даже этикетки с голограммой.

Зацокали знаменитые игловидные каблуки, и властный голос произнес совсем рядом:

– Илюшка, я тебя вижу! Не дури, иди сюда!

Илья вылез из-за ящиков. Анжелика указала на постылый бакалейный угол с индусом.

– Сегодня у нас рекламная акция, – объявила в углу Анжелика.

Илья содрогнулся.

– Я не хочу, я устал, – заныл он.

– Не говори ерунды! Томочка просто умоляла тебя взять. Кажется, вы холодильник в кредит взяли? И не все еще выплатили?

Пришлось согласиться. Анжелика, глядя в сценарий, тут же спросила требовательным шепотом:

– Ты его видел?

Разумеется, речь шла о ненаглядном Попове.

– Я же говорил, вчера не было репетиции, – ответил Илья.

– А сегодня?

– Сегодня будет.

– Ох! – простонала Анжелика. – Ждать больше нельзя, скажи ему! Меня Алим держит при себе и даже в туалет одну не пускает. Вон полюбуйся: Тазит стоит и на нас пялится, гад. Алим меня убьет! Мы с Кириллом должны уехать как можно скорее.

– Как же вы уедете, если Алим Петрович… если все так плохо? – удивился Илья.

– Не твое дело! Как только Кирилл скажет, что надо ехать, я что-нибудь придумаю. Мне только точное время надо знать. В Нетске меня, может быть, и найдут, а вот в Москве ни за что!

Илья промолчал. По его разумению, найти в Москве одаренного режиссера Попова и яркую блондинку при нем будет не так уж трудно. Только захочет ли Кирилл бежать? Не похож он на пылкого влюбленного!

Илья побрел было прочь, раздумывая о странностях чужой любви, но Анжелика поймала его за рукав:

– Ты куда? А акция? Иди и получи элементы костюма. Через полчаса начинаем!

Элементы костюма Илью доконали: они нисколько не отвечали его унылому настроению. В этот дождливый день вздумала привлечь к себе внимание фирма «Курочка Цып-Цып».

Акция есть акция – никакая буря ей не помеха. Уже через полчаса в «Фуроре» мегафонные голоса кричали про куриные окорока, шеи и печенки. Делали это представители фирмы. Никто из них не сломал ни ноги, ни руки, поэтому Илье досталась работа на улице. Там, как всегда, проверенная группа фабричных девчонок скандировала кричалки и совала прохожим рекламные листки. Чтобы потребитель не шел мимо, рядом с девчонками должен был стоять Илья и кудахтать, изображая товарный знак фирмы – пухлую курицу. Под каждым крылом курица держала по яйцу.

– Хоть бы петуха сделали, что ли, – ворчал Илья, натягивая белый комбинезон, подбитый синтетической трухой.

– По нашим временам наряжаться петухом неприлично, – хихикнул Снегирев (он, конечно, был тут как тут). – Вот на зоне петух…

– Вы сидели, Потапыч? – удивилась Олеся Анатольевна, староста кричальщиц. – А за что?

– Не был, не сидел, не привлекался, – поспешно ответил Снегирев. – Но живу давно и трудно. Хи-хи-хи!

Смешки зловредного старика относились к Илье в образе курочки, обутой в старые кроссовки. Руки Илья продел в толстые рукава-крылья. К каждому крылу было пришито по матерчатому, набитому какой-то дрянью яйцу размером с небольшую дыню.

– Видишь, Илюшка, зря ты боялся, что тебя нарядят трансвеститом, – потешался Снегирев. – Все достоинства при тебе и в лучшем виде!

– Прекратить балаган! – вдруг вспылила Анжелика. – Костюм нормальный, утвержден советом директоров компании. Илюшка, надевай оставшиеся элементы, а вы, Снегирев, марш принимать капусту!

Эдуард Потапович не смел ослушаться гражданской королевы «Фурора». Он побрел в сторону складов, поминутно оглядываясь и фыркая.

Илья застегнул комбинезон и увенчал себя глупой куриной головой. Снова мир перед глазами сузился до размеров щели, отчего стал ярче и страннее.

Голова курочки Цып-Цып оказалась не такой тяжелой и крупной, как башка Фруктикона. Она была всего лишь с диванную подушку. Две подушки поменьше, пришитые ко лбу, изображали глаза. Зрачки глаз были сведены к разинутому плюшевому клюву. Куриная голова сидела прочно, поглотив все звуки мира, а толстые бока припекали, как электрогрелка. Последнее было кстати: ведь работать предстояло на воздухе.

К выходу в свет Илью готовил представитель куриной фирмы – сказочно красивый молодой человек в строгом костюме. Его рубашка была настолько свежа, что светилась в тусклом интерьере подсобки. Зубы были еще белее.

Несмотря на милую внешность, молодой человек оказался суровым и въедливым. Сначала Илья долго кудахтал, пытаясь скопировать звук с магнитофонной записи. Затем он стал осваивать официально зарегистрированное поведение курочки на публике (этот трюк показывали во всех магазинах и в рекламном ролике по телевизору). Растопырив руки, пружинно подскакивая и топая лакированными туфлями, представитель фирмы трудился до тех пор, пока Илья не стал скакать почти так же. После этого курочке разрешили обуться в малиновые бахилы с растопыренными накладными пальцами. Молодой человек отсмотрел скачки Ильи в бахилах и разрешил показаться потребителю.

Илья вышел на свежий воздух, к кричальщицам. Буря стихла, но день остался сумрачным и мокрым. Прохожие валили мимо «Фурора». Все они были сварливые и несимпатичные. Даже машины проезжали самых никудышных марок, крашенные в противные цвета.

Началась рутина рекламной акции. Илья взмахнул руками и подпрыгнул, девчонки запричитали несвежими голосами. Тексты их речовок не могли продраться к слуху Ильи сквозь набивку и душное синтетическое сукно куриной головы. До него долетал лишь смутный визг, вроде того, что сам собой стоит в ушах, когда перегреешься.

Сначала Илья кудахтал довольно формально. Однако скоро своей прорехой для глаз он поймал знакомую элегантную фигуру: представитель фирмы наблюдал за курочкой со стороны и был недоволен. Тяжелый взгляд молодого человека прожег витринное стекло и достиг нерадивого Ильи.

Душа Ильи от этого взгляда вскипела гневом, по спине сползла горячая струйка пота. Он показал фирменному красавцу язык. Заметить язык под куриной личиной невозможно, поэтому пришлось громко закудахтать, вспугнув какую-то зазевавшуюся старушку, и топнуть трехпалой ногой.

Молодой человек в витрине улыбнулся, кивнул гладкой головой. Затем он пошевелил пальцами. Это означало, что курочке пора стать активнее.

Илья всплеснул крыльями и двинулся вдоль крыльца официально зарегистрированной куриной походкой. Молодой человек за стеклом осклабился в знак одобрения.

Илья сделал еще несколько шагов и вдруг остановился как вкопанный. Серые лица и убогие машины, мелькавшие в забрале его суконной головы, вдруг сменились картинкой, от которой захватило дух. У «Фурора» была припаркована та самая старая «Волга»!

Илья потом никак не мог объяснить, почему он сразу узнал ее. Но он ни секунды не сомневался, что это именно та машина, что ночью приезжала к Дому Пропавших Душ. «Волга» оказалась самого тусклого мышиного цвета. На ее левом крыле красовалась вмятина, будто сделанная пальцем. Вот она, особая примета!

Как всегда, в салоне машины сидели трое круглоголовых парней. Теперь можно было в подробностях рассмотреть их лица. Впрочем, рассматривать особо было нечего: у всех троих были смазанные некрупные черты, плоские носы и одинаковое скучное выражение лица. В отличие от «Волги» парни не имели никаких особых примет.

Да ну их к черту, эти приметы! Ведь Наиль говорил, что важнее всего номер машины. А номера с крыльца как раз и не разглядеть: «Волга» стояла боком, а сидящие в ней повернуты в профиль. Самое плохое, что зажигание было включено и мотор работал так же ровно и мощно, как тогда, во тьме, на улице Созидателей. «Волга» явно собиралась снова ускользнуть.

Нельзя было терять ни минуты. Илья, широко разбрасывая колени и все-таки путаясь в набивных пальцах, стал спускаться с крыльца.

Глядеть под ноги сквозь куриное забрало было бесполезно. Поэтому Илья шел вслепую и, разумеется, споткнулся. Чтобы окончательно не потерять равновесие, он обеими руками ухватился за какую-то устойчивую на вид тетку, которая взбиралась по ступенькам фуроровского крыльца. Тетка была крепкого сложения и ростом почти с Илью.

Но даже такая могучая фигура не выдержала веса курочки Цып-Цып. А может, тетка просто испугалась? Вместе со своей спасительницей Илья стал медленно опускаться на ступеньки.

Они упали бы наверняка, если бы не Пирожок с Саньком – члены ложи как раз шли перемигнуться с Толяном. Друзья поймали падающих уже на асфальте, у подножия крыльца. Ощутив под ногами твердую землю, тетка тяжелой рукой оттолкнула от себя и алкоголиков, и Курочку. Не оглядываясь, она побежала прочь по проспекту Энтузиастов.

Илья не растерялся и из образа не вышел. Он громко закудахтал, потому что молодой человек с драконьим взглядом до сих пор торчал у витрины.

– Зальют шары, а потом вы… – сипло изрекла Нинель.

Оказывается, она стояла рядом, философски щуря подбитый глаз. Илья не стал выяснять, к кому относится ее обидная реплика – к неблагодарной тетке или к курочке. Он был в отчаянии по другому поводу: серая «Волга» уже плавно покинула свой ряд на парковке. Она удалялась в сторону проспекта Энтузиастов. Надо рассмотреть номер – или все пропало!

Илья ринулся за «Волгой», наступая на собственные куриные пальцы и хватаясь крыльями за капоты припаркованных машин.

Бежал он недолго. Он даже не успел понять, на что наткнулся – кажется, на что-то твердое и немаленькое. В узкий кругозор его забрала не сумел вовремя попасть какой-то клиент «Фурора», который перегружал покупки из долговязой магазинной тележки в багажник своего «рено». Клиент наклонился и с головой нырнул в багажник, укладывая добытое добро. Потому-то он и не был виден в дырку куриной головы.

Клиент распрямился и опешил – прямо на него плоскостопыми прыжками надвигалась огромная курочка Цып-Цып. Курочка истошно кричала и размахивала матерчатыми яйцами, пришитыми к крыльям.

Клиент был молод, могуч, высок, с монолитным пивным животом и густо-розовым цветом лица, говорившим о благополучии и достатке. Клиент не оробел. Он моментально сшиб сумасшедшую курицу пушечным ударом своего кулака, такого же розового, как его лицо.

Курица опрокинулась на асфальт. Вернее, она упала в глубокую зыбко-радужную лужу. Лужа только что мирно мерцала под брюхами машин, а теперь пошла частыми волнами.

Последнее, что видел Илья, был проспект Энтузиастов, который поехал набок в вырезе куриной головы. Мелькнул и кузов «Волги», которая снова ускользала. Все пропало! Все зря! Темно-кофейная жижа с острым запахом дальней дороги уже хлынула в дыру для глаз.

Однако видение, за которым гнался Илья, оказалось милосердно: оно наконец достигло его сознания.

– МЕ 48—12! МЕ 48—12! – вслух кричал Илья и снова повторял, чтобы не забыть.

Он попытался встать. Коленкам было холодно и мокро, по лицу текла вода, но глаза он открыл. Над ним высились забрызганные зады машин, и быстро приближались чьи-то ноги.

– Убили! – сипло кричала рядом женщина (это была, конечно, Нинель).

Через мгновение Илью окружила целая толпа. Замаячили бирюзовые фигуры фуроровцев. Санек с Пирожком, ребята отзывчивые, подхватили бедную курочку под руки. Где-то рядом возникло невозмутимо-печальное лицо Толяна Ухтомского, фабричные девчонки сбежали с крыльца и завизжали. Из дверей «Фурора» на своих длиннющих каблуках выскочила Анжелика под руку с неотступным Тазитом.

– Илюшенька! – вопил единственный в мире голос.

Тамара Сергеевна уже была рядом и пыталась сорвать с несчастной головы сына замызганную куриную личину.

– Боже мой! Боже мой! Да тут бензин, масло… Но ничего, я все отстираю! Сегодня же все отстираю!

Так причитала Тамара Сергеевна и на улице, и уже в подсобке, прижимая к груди недавно еще белое, а теперь безнадежно обмаранное куриное одеяние. Грязная голова с гребнем, тупо сведя к клюву глаза-подушки, лежала тут же на столе.

Молодой человек из фирмы стоял поодаль, наполеоновски скрестив руки на груди. Он с отвращением смотрел на Илью. Тот понуро сидел на кушетке. Хотя Илья не терял сознания, Тамара Сергеевна время от времени приближала к его носу пузырек с нашатырным спиртом.

– Я все отстираю, – повторяла она, как заведенная.

– Не убивайтесь так, – утешала ее Анжелика. – Мы восстановим костюм. Оплатим, в конце концов!

Куриный красавец оценивающим взглядом пересчитал ее кольца, потом с опаской покосился на саженные плечи Тазита.

– А срыв акции? – задумчиво спросил он.

– Где тут срыв? – возмутилась Анжелика. – Вы слышите, как на крыльце орут? И в зале все идет прекрасно.

– Но порча костюма… Не понимаю, зачем ваш работник побежал на парковку? Почему сошел с крыльца? – не унимался молодой человек.

Илья пошевелился на кушетке.

– Я хотел привлечь внимание к продукту, – соврал он заплетающимся языком. – Дождь как раз перестал, и я решил…

– Не тебе, Илюшка, решать такие вопросы, – вставил Снегирев. – Кудахтал бы, где сказали, и никаких проблем.

Старик тоже стоял рядом, сочувствовал и держал пробку от нашатырного спирта.

– Уйдите с глаз моих, Потапыч, – гневно бросила ему Анжелика и даже притопнула тонким каблучком.

В ответ Снегирев слился с тенью холодильника, но подсобку не покинул.

– Теперь видите, что злого умысла не было? Наш человек старался как можно шире продвинуть ваш продукт. Это нужно ценить, – сказала Анжелика.

Она грозно наставила на представителя фирмы стрелы своих бесконечных ресниц. Пара жарких янтарных глаз так и прожигала насквозь. Непонятно, как представитель еще находил силы упираться:

– Но костюм… И сценарий нарушен!

– Сценарий стал только лучше от этой импровизации. Перед вами удивительно творческий человек, надежда студии знаменитого Попова!

– Попов – это клоун в клетчатой кепке? Знаю, – вышел из тени Снегирев. – Только врет Илюшка! Какая у Попова может быть студия? Попов давно эмигрировал в Израиль!

– Сгиньте, Снегирев, – распорядилась прекрасная Изора.

Тазит молча открыл дверь, Эдуард Потапович выскользнул вон.

– Все-таки не нужно больше Илюшку в акции брать, – продолжал он ворчать за дверью. – Как куда вылезет, так сразу скандал – и весь пафос коту под хвост. За пару недель третий раз в морду получает! А ведь есть надежные, проверенные кадры…

Как только Тазит отвлекся, выдворяя Снегирева, Анжелика наклонилась к Илье.

– Не переживай, – шепнула она и коснулась щеки Ильи колючими и душистыми кончиками своих белых волос, в которых от электрического света перебегали золотые искры. – Мы тут все замнем! Ты только скажи ему, пусть сегодня же назначит время. В Москву, в Москву!

Глухое, почти без окон здание Дворца металлистов никогда еще не выглядело таким мрачным, как в тот дождливый вечер. Из водосточных труб с кашлем извергались холодные потоки. Какой-то негодяй разбил последнюю лампочку над входом. Древний вахтер, нехотя отрываясь от журнала, окидывал входящих мутным взглядом, от которого душа уходила в пятки. На лестничных площадках, как старый лед, мерцали гигантские части тела металлиста. Каждая дырочка для шнурков на его ботинках была размером со спасательный круг!

Только в самой глубине Дворца теплилась жизнь: в малом зале проходила спевка хора ветеранов, а этажом выше репетировал Кирилл Попов.

– Плохо, Виталик! – кричал он. – Мир давно устал от умных Гамлетов. Иди вглубь! Плюнь на стишки нобелиата: Шекспир любит только плоть. Иди от собственного тела! Наш Гамлет самый настоящий из всех – он глуп, как полено. Он косноязычен! Он глух и нем! Он – слепая страсть и тупая ярость!

Виталик согласно кивал. Он начинал мычать и отламывать ножку от стула, но все равно оставался, на взгляд Попова, чересчур интеллектуальным.

– Поймите все! Мы сейчас снимаем тонны шелухи и ржавчины с простых, хорошо забытых вещей, – стонал Кирилл, слепя студийцев своими круглыми зеркальными глазами. – Мы пробиваемся к истине, понять которую невозможно, настолько она стара! Стара, как Офелия. Нашей Офелии пятьдесят. Гамлет – ее последний шанс. Наш Полоний – Олежка, пацан, который цапается с родителями, то есть с Розенкранцем и Гильденстерном. Лаэрт – Бочков, трусливый до дрожи. Клавдий и Гертруда – подростки, наконец дорвавшиеся до секса. Ведь на самом-то деле Гамлет – отец Гертруды. Это же очевидно!

Илья стоял у мятой кулисы. Он размышлял, как бы ему подъехать к Попову с Анжеликиными вопросами. Еще больше ему хотелось, чтобы Кирилл сегодня позабыл о Лаэрте и о том дряхлом хромоногом эльсинорце, которого изображала Тара.

– Лаэрт, на сцену! – вдруг ни с того ни с сего заорал Кирилл.

Его ноздри плотоядно дрожали, глаза полыхали творческой яростью.

Ожидая самого скверного, Илья побрел вдоль рампы.

– Ты уже умер, – сообщил Кирилл. – Ложись!

Илья с облегчением вздохнул и растянулся на сцене.

– Не годится! – покачал Кирилл грозной голой головой. – Ну-ка, скрючь руку, вот так. Сильней! А ногу подними и слегка согни в колене. Нет, тупее угол! Еще тупее!.. Отлично. Так и лежи.

– Но мне неудобно, – пожаловался Илья.

Его задранная нога кренилась вбок и тряслась.

По скрюченной руке сразу поползли противные ледяные мурашки.

Кирилл только небрежно махнул рукой:

– Плевать! Набирайся техники, учись владеть телом. Тебе, Бочков, может, и неудобно, а Лаэрту все удобно, потому что он труп. Понял мысль? Тогда ногой не дрыгай.

Он еще раз покосился на кроссовку Ильи, дрожащую в воздухе:

– Плохо у тебя, Бочков, с техникой! Будет перерыв – я твой шпагат посмотрю. На прошлой неделе хреновый был у тебя шпагат! Такому шпагату нечего делать в Тотельдорфе.

Илья застыл и закрыл глаза.

– А вот глаза как раз открой! – гневно вскрикнул Кирилл. – И не моргай – ты труп! Ты у нас вносишь ту каплю натурализма в общую условность, без которой все летит к черту. Натурализм необходим, но в гомеопатической дозе. Поэтому убью, если моргнешь. Смотри на колосники!

Илья уставился в скучный темный потолок. Скоро ему начало казаться, что все эти громадные балки, трубы и мертвые невключенные лампы, мрачно поблескивающие из своих жестяных ящиков, хотят обрушиться на него и раздавить, как букашку.

Илья в ужасе скосил глаза и тут же наткнулся взглядом на Розенкранца-Гильденстерна, который кротко сидел в шпагате. Это была неприятная картина. Не нравилась она и Кириллу, который ругал беднягу на чем свет стоит, совсем забыв про Илью.

Тогда Илья стал искать глазами Тару. Она послушно хромала в эльсинорской толпе и была бледна, серьезна и прекрасна. Илья радовался, что может сейчас смотреть на нее неотрывно, без всяких помех. Он ничуть не жалел о маленьких неудобствах покойного Лаэрта (мурашки, дрожь в ноге и пыль в ноздрях от топота массовки). Ведь даже Изора на все готова ради любви!

Илья снова вспомнил Изорину просьбу и стал думать, как ее исполнить.

Кирилл в это время, лопаясь от негодования и восторга, ставил последний выход войска Фортинбраса. Конца маршу не предвиделось. Режиссер перед самым носом Лаэрта топал своими ботинками, слегка обрызганными неизбежной осенней грязью. Покойник мог теперь рассмотреть эти ботинки в малейших подробностях. Например, левый ботинок явно начинал просить каши. Видел Илья и ровную строчку на джинсах режиссера. В эту-то минуту он и придумал, как поговорить с Поповым об Анжелике. Заодно и ногу можно будет опустить – только бы правильно выбрать момент.

Когда Кирилл в очередной раз, фортинбрасовски топоча, приблизился к мертвому Лаэрту, труп дернулся, сделал невольную подсечку, и режиссер полетел на серые доски сцены.

Илья, как мог, это падение смягчил: приподнявшись, он ухватил Попова за край джемпера. Но джемпер только упруго растянулся. Его носитель все равно стукнулся об пол локтями.

Отпустив джемпер, Илья успел заглянуть в большеглазое лицо Кирила. Оно было так вдохновенно, что Илье самому захотелось выкатить глаза. Он сделал это, а потом прошептал:

– Кирилл, мне нужно только две минуты! Поговорить… вопрос жизни и смерти!

– Опять? – поморщился Кирилл, тяжело вставая с колен. – Ты это нарочно сделал, гаденыш?

– Нарочно, – признался Илья.

Кирилл даже присвистнул, а потом сказал:

– За что я тебя терплю, Бочков, так это за непредсказуемость. Скоро уже бить начну, а пока – ценю. Ну что тебе приспичило? Опять секреты? Всем – перерыв четыре минуты!

Последние слова были сказаны громко и властно. Датское королевство тут же уползло за кулисы.

Стоя посреди пустой сцены с глазами до сих пор выпученными, Илья начал:

– Анжелика Шишкина просила вам передать…

– О-о-о!

Кирилл зажмурился и страдальчески почесал грудь.

– Зачем тебе все это надо, Бочков? – спросил он. – Что ты за вестник богов? Твое дело сторона.

– Сторона, – согласился Илья. – Но Анжелика очень просила, так что слушайте, а потом уж делайте что хотите.

И он пересказал Попову панические просьбы Изоры, а от себя добавил, что бедняжка вся в синяках, хромает и даже в туалет не может выйти без охраны. Спасение для нее теперь одно – бежать в Москву.

Кирилл выслушал все это с серьезным и недовольным видом. В тишине вдруг стало ясно, что этажом ниже ветераны выводят «Смуглянку-молдаванку».

– Это, Бочков, называется одним словом – влип, – сказал Кирилл после тягучей паузы, во время которой все так же нервно чесался. – Влип! Черта мне в этой Анжелике? Таких дур озабоченных всюду полно. Правда, мне казалось, что эта с деньгами… Не подумай плохого: я могу взять с женщины только на постановочные расходы. Или на поездку на фестиваль. Не более! Ничего себе, все для дела! А тут я влип: цепкая попалась бабенка, хотя и совсем без мозгов. У нее, оказывается, еще один бойфренд есть – да еще с садистскими наклонностями. Не хватало еще и мне опухнуть и захромать. Ну что, Бочков, теперь делать, как думаешь? Правильно: делать ноги!

– Вам обоим надо бежать в Москву, – согласился Илья.

– Вдвоем? Черта с два! – вспыхнул Кирилл и показал Илье крепкий кукиш. – Я что, враг себе? Таких Анжелик я могу иметь сотню, а голова у меня всего одна.

– Разве вы Анжелику не любите? – изумился Илья.

– Нет. Тебе от этого легче? Какой же ты, Бочков, дурак! Впрочем, ты просто еще очень молодой. Смешно смотреть, как ты таешь от одного вида этой нашей серой мышки, как ее?.. Все, молчу! Не надо размахивать конечностями. Все, забыли!

– Что передать Анжелике? – угрюмо спросил Илья.

– А ничего. Черт с ней!

– Но она вас любит! Ей плохо! Алим ее убьет!

– Не убьет, – равнодушно сказал Кирилл. – Не грузись из-за ерунды – ничего страшного не случится. Из ничего и выйдет ничего, сказал Шекспир. Глупые стишки, как всякие, что набиты житейской мудростью. Рассосется трагедия, как прыщ. Живи спокойно, рыцарь бедный! Женщин много, а искусство вечно. Все, на сцену!

Он захлопал своими широкими ладонями, и студийцы повалили из-за кулис.

Репетиция продолжилась. Вдохновение покинуло Кирилла – но не разящая злость. Войско Фортинбраса, сформированное из безликих эльсинорцев и тех героев, чьи трупы не лежали на сцене в финале, отчаянно маршировало взад и вперед. Оно производило дикий грохот, от которого то и дело мигали скудные лампочки Дворца металлистов.

Но Кирилл по-прежнему был недоволен.

– Громче! Грубее! Брутальнее! – вопил он и сам бил в такт ногой, на которой ботинок просил каши.

Странно, но Кирилл больше не хотел, чтобы посреди сцены лежал Лаэрт в неудобной позе. А ведь и Клавдий, и Гертруда, и Виталик неподвижной грудой покоились у задника! Режиссеру теперь, наверное, даже смотреть на Илью стало противно. Он муштровал свое войско, а большая и лучшая часть его мозга билась над проблемами, подброшенными Бочковым. В бездонных зрачках Кирилла пылал жгучий огонь самосохранения.

– Вот что, Бочков, – вдруг сказал он, бросив маршировку и метнувшись в кулису, где в привычной тени стоял Лаэрт и думал, что никто его не видит. – Скажи своей коллеге по гастроному, чтобы она забыла дорогу ко мне на квартиру. И пусть больше не звонит – так мы еще имеем шанс уцелеть. Номер мобильника я сегодня же поменяю. Пусть она затаится, а там видно будет. Понял, рыцарь бедный?

Илья согласно кивнул. Все оказалось плохо и страшно – гораздо хуже, чем он ожидал. Погибай теперь, Изора…

Сколько раз он морил ее в своем нордическом замке! Сколько раз он радовался, глядя на розовый дымок, который курился на месте, где стояла только что белокурая колдунья. Потом и дымок исчезал. Ура! Зато теперь… Войско Фортинбраса бешено топотало, и от этого казалось, что в мире уже началась какая-то незваная жестокая война, что появятся вот-вот чудовища, которые не пощадят никого. Даже байковая кулиса, за которой стоял Илья, сама собой колыхалась грозно и мерно, как от чьего-то большого дыхания.

А Кириллу не было ни страшно, ни интересно.

– Вялый шаг! Так лохи плетутся, а не викинги печатают шаг! – брезгливо кричал он. – Громче! Побольше милитаризма! Нет, их не вразумишь… Крайний сзади, вон со сцены! И тот, что в синем. Да, да, ты, бездарь. Вон!

Бездарем в синем оказалась Тара. Она послушно покинула строй викингов и знакомой рысцой, прижав руки к щекам, побежала в потемки кулис.

Сердце Ильи замерло от любви и жалости. В первую секунду он даже захотел огреть чем-нибудь Кирилла по гладкой круглой башке. Но ничего подходящего поблизости не было, кроме стула. Да и на этом стуле, обняв его драную суконную спинку, восседал своим крепким задом великий и жестокий режиссер Попов. Он барабанил в такт по коленке своей небольшой, но широкой рукой.

Все это запомнил Альфил, не прощающий обид! Однако наказание врага он отложил до лучших времен. Он бросился вслед за Тарой.

В этот час просторы Дворца металлистов были пусты и начисто лишены освещения: почти все лампочки кто-то вывернул и унес домой. Но Илья за время своей театральной карьеры успел изучить закулисье. Он смело шел на звук мелких, сбивчивых шагов Тары. Еще он слышал впереди душераздирающие, влажные всхлипы, от которых горько таяло сердце. Иногда раздавалось сморкание и стоны.

Наконец шаги стихли, а сморкание усилилось. Тара не была оригинальна: побродив и поплакав в пустых коридорах, она забилась в угол, где были сложены старые декорации. Здесь, под немигающим взором фанерной матрешки, Илья уже дважды вступал в поединок с всесильным Поповым и даже думал, не стоит ли зачислить режиссера в черные рыцари.

Теперь в этом углу рыдала бедная Тара. Она с ногами забралась на огромный сундук, который был расписан для какой-то сказки корявыми загогулинами.

Илья приблизился к сундуку. Он нарочно топал погромче, чтобы не напугать Тару.

– Кто здесь? – спросила Тара темноту плачущим голосом. – А! Это ты, Бочков…

– Можно я тоже тут посижу?

– Можно, если не будешь сочувствовать и приставать.

Илья присел рядом, на жесткий краешек сундука. В темноте белел носовой платочек Тары, в который она сморкалась, и гораздо смутнее – ее лицо. Все остальное едва проступало из тьмы и было неузнаваемо. Лишь вверху, как сумасшедшая луна, торчала громадная физиономия матрешки.

– Ты зря так расстраиваешься, – начал Илья после долгой паузы, во время которой он слышал лишь собственное неприлично шумное дыхание.

– Я бездарь. Ты сам слышал! – обиженно прошептала Тара. – Вот ты у нас без году неделя, а уже выбился почти что в звезды. А я…

– Ты очень талантливая! – вскрикнул Илья так громко и убежденно, что плоская избушка, совершенно незаметная в темноте и задетая его локтем, качнулась.

Илья пригнул голову. Избушка с грохотом присоединилась к куче фанерного лома, сваленного в угол. Таре и Илье на лица тихо посыпалась невидимая прохладная пыль.

– Ты все тут переломаешь, – сказала Тара. – Иди лучше репетируй.

– Не хочу. Я здесь все сокрушу! Хочешь? Театральное барахло такое хилое, на соплях, ненастоящее! А Кирилл Попов такой гад, что…

Посреди гневной фразы его рот замкнула нежная и холодная рука Тары.

– Не смей ничего о нем говорить, даже хорошее! Ты недостоин, – прошептала Тара, не отнимая руки. Можно было теперь эту руку целовать, изо всех сил прижимаясь к ней губами. – Он гений, – продолжала Тара. – Он супер! И я его люблю.

Ну конечно же! Вот кто таинственный «другой»! Неужели и Тара?..

Илья очень пожалел, что не стукнул Кирилла, оседлавшего стул, хотя бы кулаком.

– Люблю, люблю, – повторяла Тара; она отобрала наконец руку, чтобы вытереть невидимые слезы. – Я такая невезучая! Все всегда не так, как я хочу. Все наоборот!

Илья собрался утешить ее тем, что актерская карьера не слишком завидная. Вон даже сама Барахтина снимается в поганых сериалах и похожа на резинового носорога.

Но ничего сказать он не успел: Тара притянула его к себе тонкими ловкими руками и уже целовала – всерьез, долго, без отрыва. Целовала своими сладко-солеными губами, горячими от слез! Снова целовала! Как тогда, у двери с домофоном!

– Вот так всегда, – шептала она чуть позже, отвернувшись и блестя в потемках заплаканными глазами. – Ты, Бочков, славный, только нельзя влюбиться в такого!

– А в Конотопова можно? И в какого-то Вальку? – вдруг обиженно вспомнил Илья.

– Откуда ты про Вальку знаешь?

– Знаю! Ты со всеми подряд целуешься.

– Но ведь и с тобой тоже. Тебе не нравится?

– Нравится, – спохватился Илья и на всякий случай крепче обнял Тару. – А все-таки ты любишь этого сволочного Попова. Как же ты… Да нет, такого просто не может быть! Попов дрянь, а ты самая лучшая. Я всегда буду с тобой! Ты ничего не бойся. Я набью Попову морду, и он перестанет тебя со сцены гонять.

Тара засмеялась, прижалась щекой к его щеке. Ее горячие губы оказались возле его уха.

– Ничего не говори о нем! Я не разрешаю. Я все равно его люблю – просто он не знает. Ты лучше скажи, какие у вас с ним дела? Вы все время о чем-то шепчетесь. О фестивале, да? Мы все в Тотельдорф поедем или только любимчики?

– Я не знаю ничего про Тотельдорф… Фестиваль? Нет, у нас есть свои проблемы… Мы говорили… – мямлил Илья.

Его голова шла кругом. Нежная, теплая Тара каким-то странным образом вся обвилась вокруг него. Ее вдруг можно стало трогать и прижимать к себе. Под шершавой синей кофтой бездарности дышало и больше не ускользало атласное тело волшебницы. Ее губы целовали и целовали.

Потемки стали еще гуще. Хор ветеранов смутно гудел с небес. Илье казалось, что они с Тарой оба давно перевернулись вверх ногами и теперь плывут и кувыркаются в каком-то густом и жарком сиропе, не чувствуя собственного веса. Правда, угол фанерной избушки то и дело упирался Илье в бок и напоминал, что некоторые законы физики еще не утратили своего действия. Только на это было плевать! Ведь Адам терпел, когда у него выдергивали ребро. Теперь тоже из ребра, которому тоже было больно, творилась новая Тара – своя, единственная – для бесстрашного Альфила. Что у нее на уме, понять было невозможно. Но не надо никакого ума, чтобы любить друг друга, особенно в темноте, которая все беды большого мира растворила в себе без остатка.

– Ой! – вдруг вскрикнула Тара. – Кажется, на этаже свет совсем потушили. Как бы нас тут не заперли!

Она оттолкнула Илью и исчезла во тьме – сначала она сама, ее тепло и дыхание, а потом и неровная дробь ее шагов. Илья наконец отодвинул от себя избушку и тоже выбрался из фанерной чащи.

К тому времени, похоже, угас свет на всей земле. Давно разбрелся по домам хор ветеранов, исчезли студийцы Попова, а прекрасная Тара бежала вниз по лестнице мимо бесконечного витража. Гигантский стеклянный Металлист указывал на Тару своим циклопическим пальцем с квадратным ногтем, напоминая Илье: она твоя!

Догнать Тару удалось только в вестибюле. Там еще горела самая тусклая из ламп. Древний вахтер, он же ночной сторож, уже закрывал трясущейся рукой женский журнал, чтобы встать и запереть до утра тяжкую дверь Дворца.

Под его враждебным взглядом Тара подбежала к зеркалу и окончательно стерла платочком размазанную губную помаду. Илья тут же оказался рядом. Он успел поцеловать Тару в горячую шею и даже увидел краем глаза отражение этого поцелуя.

Сразу стало весело: огонь запылал, небеса осыпались бесчисленными звездами, сомкнулись и скрыли последние пятна скверны, какие еще оставались в мире. Из темноты не лезли больше мерзкие чудовища и гнилые скелеты. Зато совсем близко ровным теплом дышали розовые губы, которые пахли карамелью и детскими цветочными духами.

– Не бери в голову, – вдруг произнесли эти губы.

Тара почему-то нахмурилась и устремилась вперед своими быстрыми шагами.

– В какую голову? – удивился Илья, нагнав ее. – О чем ты?

– Все это ничего не значит. Ты понимаешь? То, что было за декорациями. Забей!

– Как такое может ничего не значить?

– Может. Какой ты глупый, Бочков! С луны упал, что ли? Просто забудь все, что было, и живи дальше.

– Как? – все еще не понимал Илья. – Забыть? Тогда зачем ты это сделала?

Ни единому слову Тары он сейчас не верил, потому что знал: она с ним навсегда.

– Ты глупый, – серьезно повторила Тара. – Скажи, тебе сколько лет? Семнадцать? А мне через две недели стукнет двадцать один. Понятно теперь? Ты для меня и молод, и глуп, и неинтересен. Просто сегодня мне стало грустно. Я вообще невезучая. Меня никогда не любят те, кого я люблю, а те, кого совсем не люблю… В общем, не бери в голову и не вздумай приставать. Я это сегодня сделала от тоски. Кирилла я люблю почти год, но он ничего не знает. Он меня не замечает, а если заметит, то сразу начинает презирать. Я бездарность. Да ты сам сегодня видел! Но… я просто умру, если меня никто не будет любить. Даже такой, как ты! А Кирилл…

– Он полная сволочь, – сказал Илья тусклым голосом.

Уж лучше бы она сейчас молчала, и только ветер бы свистел, и счастье слепило бы глаза ночной чернотой!

– Молчи, – возмутилась Тара. – Кирилл гений. Я не разрешаю о нем говорить, или я тебя сейчас стукну! Ты ничего не понимаешь в любви.

– Понимаю, раз люблю такую, как ты.

– Это какую же?

– Которая со всеми целуется. Под лестницей и в ванной. И в других местах. И не только целуется. Но это ничего не значит! Ты теперь моя.

– Ну вот, ты такой же, как все! – вдруг обиделась Тара. – Только на вид дурачок, а сам такой же!

Они в это время шли по футбольному полю. Освещенные окошки дома Тары складывались в

скучное созвездие. Да и все почему-то стало выглядеть скучновато: и ночь, и звезды, и даже девушка, сотворенная из ребра Альфила. А вот ребро это до сих пор ныло – напоминая об остром фанерном крае, оно знало все о счастье, в котором нет ничего удивительного.

10

Чтобы подмигнуть, Снегирев сморщил несвежую, гладко выбритую щеку. Потом он сказал:

– Илюха, стой, счастливец! К тебе заявилась юная красотка – ландыш, да и только! Ждет в нетерпении возле кондитерского. Ну-ка, бегом туда!

Какая бы горькая – пополам со счастливой – бессонница ни мучила Илью прошедшей ночью, какие бы проклятия и извинения ни придумывал он для непостижимой Тары, он до сих пор помнил и чувствовал ее так явно, будто она была рядом. Она и сейчас стояла у него за спиной и шепотом смеялась в ухо – единственная в мире, горячая, податливая и обидно влюбленная в режиссера Попова.

И вот она пришла! Сама! Жар кинулся в щеки, тяжесть в сердце, страстный хмель в голову. Есть счастье, есть! Остальное не важно!

К кондитерскому отделу Илья шел на подгибающихся ногах. Однако никакой Тары он там не нашел. Зато стояла у витрины, сурово отвернувшись от шоколадок и насупив бесцветные брови, Алена Фролова. Старый эротоман Снегирев именно ее посчитал ландышем.

– Привет, – разочарованно бросил Илья. – А Снарк где?

Алена молча кивнула на входную дверь. Стеклянная, в пол, витрина позволяла видеть широкую спину Снарка, сидящего на крыльце. Пес провожал входящих и выходящих тяжелым взглядом. Покупатели осторожно семенили мимо и косились на приоткрытую зубастую и языкастую пасть.

– Вы сообщили в милицию про Ивана Лукьяновича Хоменко? – спросила Алена строгим, писклявым голосом.

– Сообщил, – ответил Илья. – Еще вчера вечером. Я даже узнал номер «Волги», которая ночью подъезжала к дому номер 18. Мой друг ведет дело о пропавших из этого дома. Он знает все до мелочей. Так что спи спокойно!

Он повернулся и хотел уйти по своим делам, но в его бирюзовый рукав вцепилась тощая, маленькая пятерня.

– И какой план разработал ваш знаменитый друг? – тем же прокурорским тоном спросила Алена. – Где он сам? Чем занимается?

– Не твое дело, – огрызнулся Илья. – Поучи еще!

Он попытался оторвать от своего рукава хваткую ручонку, но не тут-то было! Алена не отцеплялась и продолжала отчитывать Илью:

– Пока вы оба ловите ворон, может случиться самое страшное! То есть убийство. Прошлой ночью опять приезжали люди на «Волге». Они хотели влезть к Хоменко.

– С чего ты взяла?

– Знаю! После школы я взяла Снарка и побежала туда. Я поговорила с дедушкой через дверь. Если ничего не делать, то будет совсем плохо! Прошлой ночью бандиты даже дверь пробовали выломать.

Ничего, конечно, у них не получилось – на двери танковая броня, а внутри не только те гантели, что мы видели, но еще и баррикада. Ее дедушка вчера начал строить. А они все равно лезли!

– Надо было звонить ноль два.

Алена покачала головой:

– Думаете, все так просто? В этом доме телефон не работает. Да и нельзя пока никуда звонить. Надо их с поличным взять, только фактов никаких нету. А я знаю, что должны быть представлены всякие улики. Вы ведь смотрите «Ментов»? Я потому сюда и пришла, что мне нужна ваша помощь.

– Улики фабриковать, что ли? – усмехнулся Илья. – Мне этим заниматься некогда. Я, между прочим, на работе.

– Да работайте себе на здоровье! Мне нужно только вот что…

Алена наконец выпустила помятый рукав Ильи. Она порылась в кармане и достала вчетверо сложенный листок из тетради в клеточку. Листок был исписан крупным детским почерком с независимым наклоном влево.

– Вот, – сказала Алена, уставившись в свою бумажку. – Первым делом мне нужен номер вашего мобильника.

– Это еще зачем?

– Свой мобильник я отдала Ивану Лукьяновичу. Я же вам говорила, телефон в доме отключен – кто-то порезал кабель. Бабушке я скажу, что мобильник потеряла, а когда все кончится – что нашла. Ясно?

– Нет, – честно признался Илья.

Он уже вышел из детского возраста, когда понимают подобные простые вещи. Когда все это кончится, он тоже предположить не мог.

Алена впервые усомнилась в его умственных способностях:

– Вы что, вправду не сообразили? Или притворяетесь? Все ведь ясно! Если сегодня ночью к деду снова приедут на «Волге» – а я знаю, что приедут! – он позвонит по моему мобильнику на ваш мобильник.

– Почему на мой? Почему не в милицию?

– Надо, чтоб вы сами вызвали вашего друга. Конечно, было бы лучше, если б он сидел где-то неподалеку… Понимаете, если начнет звонить в дежурную часть сам Иван Лукьянович, ему придется долго все рассказывать. С самого начала! Наряд может приехать слишком поздно. А ваш друг, вы говорите, в курсе. Хотя лучше всего было бы устроить сегодня вечером настоящую засаду. Там есть подходящие кусты, я проверяла.

– Я смотрю, ты все за всех уже решила! – присвистнул Илья.

Алена не уловила в его голосе иронии.

– Да, – призналась она, – я все уже придумала. Сейчас у вас должен быть обед, и мы с вами пойдем…

– Ну уж нет! И не думай! Я занят по горло.

– У вас обед, – невозмутимо повторила Алена. – Мне вон тот дедушка в голубой шапочке сказал, что вы до полчетвертого свободны.

– Это Снегирев! Он известный провокатор, – отмахнулся Илья.

– Почему же провокатор? Очень вежливый дедушка, – не согласилась Алена. – В этом халате он очень на доктора похож.

– Скорее на живодера! А с тобой я никуда не пойду.

– Иван Лукьянович, как я говорила, строит у двери баррикаду, – не слушая возражений, продолжала Алена. – Сейчас, наверное, уже закончил. На улицу теперь ему не выйти, да это и опасно. Он просил принести кое-каких продуктов – хлеба, молока, капусты. Вот деньги. Помогите мне выбрать что посвежее – вы же здесь, в «Фуроре», все знаете. Только побыстрее – Снарк начинает нервничать.

Действительно, Снарк засиделся на крыльце «Фурора» и стал плотоядно поглядывать на покупателей. Теперь уже не всякий решался зайти в магазин. Отступать Илье было некуда.

Сложив продукты и записку с номером своего мобильника в фирменный пакет, Илья продвинул Алену к двери.

Здесь она огорошила его новым вопросом:

– Вы умеете вязать морские узлы?

– Это еще зачем?

– Как же иначе привязать к пакету веревку, чтобы он не сорвался?

Наверное, выражение лица Ильи снова выдало, что от природы он не блещет сообразительностью. Он никак не мог понять, зачем авоську с капустой надо завязывать морским узлом.

Алена вздохнула и начала объяснять победоносным тоном зубрилы:

– Продукты мы передадим через окошко – Иван Лукьянович спустит в форточку веревку. К ней и надо привязать пакет.

– Что за ерунда! Почему бы не войти в дверь?

– Там же баррикада!

Алена явно теряла терпение.

– Ах да, про баррикаду-то я и забыл, – спохватился Илья. – Ничего не скажешь, лихо придумано.

– Мы вместе с Иваном Лукьяновичем решили, что надо заблокировать дверь. Сейчас вы обязательно должны пойти со мной. Я боюсь, что не смогу завязать крепкий узел, и тогда продукты бухнутся вниз.

– Не выйдет – я занят. Сколько можно повторять!

– Вы что, хотите, чтобы ветеран войны умер с голоду?

Илья, конечно, понимал, что старик Хоменко не отдаст богу душу, если не потребит сегодня литр молока и кочан капусты. Но может, он уже давно не ел? Несчастный старик, запертый в Обители Пропавших Душ и преследуемый гнусной бандой! Разве не мог он рассчитывать на помощь несгибаемого Альфила?

Бедняга Снарк истомился на привязи. От всей души он стукнул Илью в грудь передними лапами, твердыми, как молотки, и лизнул в ухо.

Алена одобрительно заметила:

– Я знала, что вы согласитесь пойти к Хоменко. Вы очень смелый! Я это поняла еще тогда, когда вы убегали от алкоголиков.

Никто еще не делал отважному Альфилу таких комплиментов – ни в нордическом сне, ни наяву.

Неподалеку от страшного дома номер 18, в густых и замусоренных кустах, Алена вдруг замерла.

– Все, стойте! – сказала она шепотом. – Отсюда надо дать условный знак.

– Кому? Зачем?

– Мы так договорились с Иваном Лукьяновичем. Вы опять не понимаете? А вдруг бандиты сейчас в подъезде и караулят? Или засели где-то поблизости? Мы не имеем права себя обнаруживать. Но нам надо знать, приходили они сегодня или нет. Поэтому сейчас будет условный знак. Снарк, голос!

Снарк поднял на хозяйку широко расставленные карие глаза, полные неведомых мыслей. Алена еще раз потребовала голос. Снарк молчал. Алена погрозила поводком. Снарк вздохнул, попрыгал вокруг да около, еще раз зачем-то наступил Илье на грудь передними лапами и только после этого оглушительно гавкнул.

– Теперь глядите на окно, – прошептала Алена.

На втором этаже дрогнули линялые задергуш-ки. Между ними показалось и тут же скрылось бледное пятно лица ветерана. Алена не шевелилась. Снарк беззаботно прыгал по близлежащей сырой листве. Все вокруг он уже обнюхал и решил, что мин нет.

Через минуту со стороны Обители Пропавших Душ донесся густой и бодрый голос гармони. Среди лихих переборов и гнусавого органного рева иногда попадались обрывки какой-то мелодии.

– Это «Марш энтузиастов»! Ура! – запрыгала в кустах Алена. – Все хорошо, путь свободен!

Илья недоверчиво покосился на нее:

– Ты уверена? Это точно марш?

– Конечно! Наш условный знак. А если б бандиты уже приходили сегодня и стучали в дверь, то были бы «Амурские волны». Это знак тревоги. Классно придумано, да? Пошли!

Спасители старика Хоменко покинули кусты и вышли к облупленной двери крайнего подъезда.

Узник дома номер 18 заметил их, распахнул форточку и весело из нее засипел:

– Привет, тимуровцы!

Затем из форточки тощей серой змеей сползла бельевая веревка. Она была далеко не новая, но достаточно прочная.

Илья не мог поручиться, что узел, которым он сцепил веревку и ручки пакета, именно морской. Однако фуроровский продуктовый набор достиг форточки. Правда, по пути он несколько раз стукнулся о стену и едва не застрял уже у подоконника Хоменко – именно там безвестный архитектор решил приладить декоративный выступ. Даже какая-то лепнина к этому выступу прицепилась. Теперь она настолько стерлась временем, что больше напоминала следы голубиных посиделок.

– Хорошо пошла! Даешь! – радостно кричал бывший кузнец, протискивая бирюзовый пакет сквозь облезлый прямоугольник форточки.

– Иван Лукьянович, там внутри бумажка! А на ней номер телефона! – пищала снизу Алена. – Это вам на крайний случай.

– Вижу, вижу, дочка, – отвечал старик, снова просунув голову в форточку. – Все путем! Теперь меня не возьмут! Это будет последняя для них ночь. Я под Кенигсбергом жив остался – и теперь не получат ни…! Я им сам такой Кенигсберг устрою!

– Вы все-таки будьте осторожнее, – посоветовал Илья.

– А это ты видел? – просипел Хоменко и высунул в форточку большую тусклую бутылку из-под какой-то бормотухи. – Коктейль Молотова! Я его на подоконнике держу на тот случай, если они… в окошко сунутся. Задам им жару!

– Вот видите, как все хорошо, – снова запрыгала Алена, а Снарк на радостях вновь оставил на груди Ильи дружеские отпечатки своих крупных грязных лап.

Илья стоял у дома номер 18 и чувствовал себя уже не всесильным Альфилом, а самым древним обитателем нордического замка, магом Туртуром. Ему полагалась теперь золотая тога, борода и пышные болоночьи седины. А главное, он был печально и тяжеловесно мудр, но никто не желал его слушать. Рядом с ним безнаказанно творились немыслимые глупости: сопливая девчонка и неадекватный старик затеяли какую-то игру. Поди отговори их сейчас!

Между тем серая «Волга» и трое круглоголовых парней в ней не игрушечные, а самые настоящие – как и бутылки с зажигательной смесью. Если Обитель Пропавших Душ взорвется нынче ночью…

– Слушай, Наиль, вчера вечером на старика из дома номер 18 снова наезжали, – сообщал Илья по телефону полчаса спустя.

Карьерист Мухаметшин только порадовался:

– Наезжали? Отлично! Наконец-то дело приобретает реальные очертания. А «Волгу» твою я пробил: она принадлежит пенсионеру Стукалову. Он оформил доверенность на зятя, а зять черт знает на кого. С «Волгой» будем работать, тем более она за последние полгода три раза в ДТП попадала. Всякий раз водители были другие, какие-то пацаны, ездили по доверенности. Будем работать, и, возможно, через пару месяцев…

– Через пару месяцев дом уже на воздух взлетит, – перебил его Илья.

Он рассказал о баррикаде и обещании Хоменко устроить сегодня же Кенигсберг.

– Да, плохо, что дед мне не открывает, – вздохнул Наиль. – Я бы провел с ним разъяснительную работу. Пожар мне ни к чему, как и гибель ценного свидетеля. Слушай, Илюшка, а когда «Волга» обычно к дому подъезжает?

– Около двенадцати. Я ее видел во дворе два раза именно в это время. Сегодня, как пить дать, они тоже явятся. А дед настроил баррикад!

– Это нехорошо, – согласился Наиль. – Я, может быть, туда патруль сегодня сориентирую. Или, может быть, сам туда подъеду. Взять бы их с поличным…

Наиль, чтобы не сглазить, не стал заканчивать фразу, а Илья передал привет тете Зиле и попрощался.

– Илюшка весь день бабам звонит, – осуждающе сказал Снегирев, который, оказывается, торчал поблизости и прислушивался к разговору. – Его всюду ищут, а он звонит.

– Кто ищет? У меня обед, – огрызнулся Илья.

– Завидуете молодым, Потапыч, – сказала менеджер Штукина, которая тоже зачем-то оказалась рядом. – Вас женщины уже не любят.

– Кто сказал? – взвился Снегирев. – Они меня не просто любят, а домогаются! Я живу на подселении и даже шпингалеты на своей двери менять не успеваю – все лезут и лезут! Засов ставить надо.

Штукина прошлась опытным женским глазом по Снегиреву, начав с его ехидных щек и закончив плоскими стопами.

– Врете вы! – отрезала она. – А вот тебя, Илья, в самом деле ищут…

Илья не успел спросить, кому он понадобился. Неодолимая сила вдруг подхватила его, приподняла над серо-клетчатым полом и помчала прямо по воздуху. Илье осталось только перебирать в пространстве кроссовками, еще сырыми после посещения зарослей у дома номер 18.

В первую минуту он ничего не понял. Потом выяснилось, что чудес все-таки не бывает – просто Тазит с Лехой взяли его под руки и понесли куда надо. Сопротивляться или задавать вопросы этим неодушевленным молодцам Илья не решился.

Илья проделал по воздуху довольно долгий и извилистый путь. Затем он был втиснут в дверь приемной и коснулся ногами земной тверди лишь в кабинете Алима Петровича. Твердь была выстлана персидским ковром, который благополучно вернулся из чистки на прежнее место. Все прочее вокруг тоже выглядело по-старому: мерцали бронзы, подмигивали из стеклянных шкафчиков кальяны, усыпанные самоцветами. Букет красных роз привычно млел в пудовой хрустальной вазе, а губернаторский тазик благородно отливал серебром.

Лишь хозяин всей этой роскоши был сегодня совсем иным. Нет, Алим Петрович не утратил элегантности – его костюм цвета сизой сливы был безупречен, розовый галстук ладно лежал на груди. Наверное, и туфли были хороши, но Илье, чтобы их увидеть, следовало заглянуть под стол. Делать этого он не стал, и не только потому, что это неприлично. Просто Илья не мог оторвать глаз от лица босса.

Это лицо трудно было узнать. Оно перестало быть шелково-гладким. Упругий лоск сменился мелкой дряблостью, неизбежной на шестом десятке. Еще недавно идеальный нос выгнулся крючком, уголки рта свесились вниз и образовали унылые складки. Инопланетная смуглость сделалась грязно-зеленой. Яхонтовые глаза потускнели, а уши, небольшие и изящно прижатые к гладкому черепу, напротив, багрово горели. Они выглядели так, будто их долго драли Леха с Тазитом.

Как ни странно, Алим Петрович теперь куда больше напоминал нордического мага Бальдо, чем прежде.

– Чего смотришь? Закрой рот, – приказал он Илье глухим властным голосом. – Сядь здесь. А вы оба встаньте у дверей и никого не пускайте.

Леха с Тазитом попятились к дверям. Они исчезли из кабинета легко, как дымок, втянутый сквозняком, хотя весу в каждом было больше сотни килограммов.

Илья опустился на указанный стул и вздрогнул: на том самом диване, где лежал когда-то отравленный Алим Петрович, а позже сам Илья после нокаута Тазита, теперь распростерлось белоснежное тело курочки Цып-Цып. Тамара Сергеевна все-таки отмыла это дурацкое одеяние. Она даже сделала его краше! Во-первых, она вернула ему белизну, потускневшую после нескольких рекламных акций, а во-вторых, вывела бросовым одеколоном «Саша» надписи «Левое» и «Правое», которые какой-то пошляк сделал шариковой ручкой на матерчатых курочкиных яйцах.

Теперь птичий наряд был в полном порядке. Громадная куриная голова с гребнем-подушкой лежала тут же и косила глупыми глазами.

Илья не знал, что он должен делать или говорить. Он не мигая уставился на свое бывшее облачение и сидел так, пока Алим Петрович не издал шумный вздох и не спросил:

– Где Анжелика, Илюшка?

Илья со вчерашнего дня Анжелику не видел и даже не думал о ней. Он почему-то считал, что Анжелика сидит в заточении здесь, среди бронз и кальянов. Поэтому он ответил честно:

– Не знаю.

Алим Петрович покачал головой и опустил тяжелые темные веки. Меж длинных ресниц его померкшие глаза вдруг заискрились грозно, как в былые дни.

– Если ты мне врешь – пожалеешь. Если что-то скрываешь – пожалеешь. Если хитришь – пожалеешь. О чем это вы с ней вчера говорили у бакалеи?

«Неужто Снегирев накапал?» – ужаснулся Илья, а вслух сказал бойко, насколько мог:

– Говорили о рекламных акциях, о чем же еще? Я очень хочу подзаработать – у нас кредит на холодильник. Но мне не везет – вот уляпал этот белый костюм. Анжелика Витальевна обещала уладить дела с фирмой, чтоб не платить ущерб. Откуда у нас деньги? Да и ущерба никакого нет – мама все отстирала…

– Тамарочка принесла сегодня все это, – кивнул Алим Петрович на куриные доспехи. – Не знаю, куда девать.

– Я думал, Анжелика Витальевна здесь, – лепетал Илья. – Мне вообще-то и на глаза ей показываться стыдно, раз я костюм испортил. Да и акцию смазал… Но я хотел ей сказать, что я нечаянно…

– Нет ее, – сказал Алим Петрович и горестно свистнул ноздрями. – Нету! Я спал, а она из дома ушла. Из моего дома! Мои парни проворонили! Они ответят.

Илья сочувственно покачал головой. Лежать снова бесу Лехе в кусках!

– Знаешь, где она, – сразу скажи, – добавил Алим Петрович. – Ты тоже ответишь, если соврешь. Мне врать нельзя. Не захочешь жить, если соврешь! Я сам не вру и другим не даю. Помни это. Иди!

Илья торопливо двинулся к выходу.

Когда он уже был в дверях, Алим Петрович окликнул его:

– Стой!

Илья в ужасе обернулся.

– Что, спишь со своей? Как там ее? Катя? – сурово спросил Алим Петрович.

– Ксюша. Сплю. Спасибо за продукты, – отрапортовал Илья.

Сейчас все это было правдой, но хотелось соврать. Вчерашняя вечерняя муть поднялась с самого дна души. Сердце забилось прямо в горле. Эх, Тара!

– Чего краснеешь? Секс – это хорошо. Спи на здоровье, – усмехнулся Алим Петрович. – Только держи ее крепко! Корми сладко, а гулять не давай. Это наше дело – гулять. Они кушают, они деньги берут, они любить должны.

Получив такое полезное наставление, Илья наконец вышел в коридор. Леха и Тазит стояли по сторонам хозяйской двери, как две прочные колонны, одетые в черные похоронные костюмы. Их проштрафившиеся лица были сегодня особенно черствы и свирепы.

День умер в тоске. В семь часов фонари, ровно ничего не освещая, цепочкой загорелись вдоль проспекта Энтузиастов. Дворы и переулки остались нетронуто-черны.

Илья очень удивился, когда обнаружил себя за школой, на знакомом футбольном поле. Как он сюда попал? Ведь он определенно шел домой! Почему же дом Тары сейчас сиял перед ним огнями чужих квартир?

На пятом этаже было темно. Пришлось обойти дом и поглядеть с другой стороны – туда выходили окна кухни. Есть! Ее кухонное окошко светится, даже какие-то тени шевелятся за желтыми занавесками.

Илья вспомнил, что на этих занавесках нарисованы огромные бананы и ананасы. Еще он вспомнил, как сладко целует Тара, когда захочет, и как она позволяет все, когда ей грустно. «Нельзя! – сам себе сказал бесстрашный и благородный Альфил. – Пользоваться ее слабостью низко. Нельзя!»

Однако известные ему из разных источников Конотопов, Валька Куцаев, какой-то Беляков и другие вдруг встали перед ним ухмыляющейся шеренгой. Все они были с лицом Конотопова, поскольку других друзей Тары Илья никогда не видел. Нет уж! Он всех их должен опередить!

Быстрым шагом Илья направился к подъезду и ткнул пальцем в первую попавшуюся кнопку домофона.

В ответ домофон захрюкал, а Илья сообщил ему гнусным голосом, похожим на женский:

– Квитанции за горячую воду, за октябрь.

– Уже? Черт бы вас побрал! – рявкнул домофон, но дверь все-таки щелкнула.

Илья проник в подъезд.

Дверь ему открыла сама Тара. Была она в таком затрапезном банном халатике, что Илья ужаснулся. Волосы как попало собраны в хвост, пробор кривой, а лицо распухшее, будто она долго плакала.

– Чего тебе? – спросила она Илью и воинственно выставила ногу за дверь, чтобы непрошеный гость не вздумал рваться в квартиру.

Голос у Тары тоже был сегодня недобрый. В ней не осталось ни капли лучезарности, что окатила Илью, когда они в первый раз встретились в «Фуроре». Если бы первый раз был сегодня, то Илья, наверное, даже не запомнил бы ее лица.

Но все уже решилось – тогда. Назад пути не осталось. Вдобавок Илья знал, какая Тара на самом деле – не растрепанная и вздорная, а теплая, нежно-смуглая, уступчивая. Но даже это ерунда! Главное, со вчерашнего вечера Тара – его девушка. Он хотел, чтобы это продолжалось, чтобы это снова случилось. Сию же минуту!

– Ты в порядке? – спросил он, всматриваясь в горячие трещины на ее губах и в глаза, где катастрофически убавилось голубизны. – Болеешь, что ли? А как же репетиция?

Тара надменно посмотрела в сторону, на стену, сощурилась. Но слезы не послушались ее и покатились с нижних слипшихся ресниц. Тара размазала их по щекам тонкой смуглой рукой.

– Вечно дурачком прикидываешься, Бочков! Неужели ничего не знаешь? – сказала она.

Илья опешил:

– А что я должен знать?

– Кирилл…

Дальше Тара говорить не могла и беззвучно зарыдала, закусив губу и дергая плечами.

– Умер? – в ужасе предположил Илья.

Еще недавно он хотел чего-то подобного, но теперь ему стало стыдно своих скверных желаний. Неужели они сбылись?

– Боже, какой дурак! – взвизгнула Тара. – Дурак! Кирилл просто пропал. Исчез, ушел. Насовсем! Не знаю куда. Во Дворце висит объявление, что репетиций пока не будет – вплоть до назначения нового руководителя студии. Какой новый? Кому он нужен? Зачем?

Она расплакалась в голос и отвернулась к стене. Нечесаный хвостик ее русых волос запрыгал в капюшоне халатика.

Какая-то старуха выглянула снизу, с площадки четвертого этажа: ей хотелось узнать, кто это плачет так горько. Увидев Тару, она облегченно махнула рукой:

– А, снова Ксюшка со своими кавалерами! То на шею им кидается, то ревет. Ох, принесет она Ленке в подоле, чует мое сердце. Дотаскается девка!

Когда зловещая старуха скрылась в своей квартире, Илья снова принялся за расспросы:

– Может, Кирилл никуда не пропал? Может, он где-нибудь в другом клубе? Может, там больше платят?

Илье хотелось утешить Тару, но навеки избавиться от неотразимого Попова хотелось еще больше. Лучше всего было бы, если бы Кирилл сбежал с Анжеликой.

– Он исчез… Он нас бросил… – шептала Тара, уткнувшись в стенку, крашенную дьявольской зеленой краской. – Мы и домой ему звонили, и ходили к нему… Он живет на съемной квартире. Оказывается, он забрал оттуда все вещи и ушел! Это случилось еще вчера! И мобильник его не отвечает. Сегодня утром Кирилл позвонил во Дворец и сказал, что распускает студию. Сказал, что даже не будет получать аванс за октябрь. Дуры из Дворца говорят, что найдут другого режиссера. А другого такого нет! Нигде! Нигде!

Горе Тары было безбрежно. Илья стоял рядом, вздыхал и переминался с ноги на ногу. На самом деле ему хотелось сейчас не вздыхать, а обнять Тару и исцеловать кусочек тонкой шеи с проступающим позвонком, который виднелся между воротом махрового халата и затрапезным хвостиком. Только нельзя этого делать, он чувствовал. Это все испортит! Горе, кажется, надо выплакать? Что-то такое Илья когда-то слышал. Пусть Тара поплачет. Но недолго – ведь Попов, в конце концов, далеко не умер!

– Кажется, я догадываюсь, где Кирилл может быть, – загадочно начал Илья.

Тара обернулась мгновенно. Ее зрачки, расширенные надеждой, испустили такой свет, что Илья зажмурился.

– Где он? Скажи сейчас же! – потребовала Тара.

– Зачем? Это ему не понравится. Раз уж он решил удрать…

– Все равно! Я пойду к нему. Я его люблю! Я все время молчала, потому что видела – он меня презирает за бездарность. Но все-таки он меня взял в студию, я кастинг прошла. Он тогда сказал, что у меня неплохая фигурка. Значит, что-то может быть… Пусть теперь делает со мной все, что хочет. Он мужчина, он не откажется. Ведь мне от него ничего, ничего не надо – ни карьеры, ни денег, ни даже его целиком. Только немного, только иногда…

Так вот она какая! Изора ради любви готова умереть, а эта – терпеть разные унижения. После этого как можно понять женщин? И не возненавидеть?

– Ну чего же ты молчишь? Где он? – наступала Тара.

Она снова стала красивой и властной. Ее хотелось не жалеть, а сбросить с лестницы.

– Не буду ничего говорить. Плевать я хотел на Попова! Мне надоело Виталика веником лупить и смотреть, как вы все там пресмыкаетесь. Да Попов вряд ли гений! Пропал – и черт с ним, – говорил Илья, а душа его рыдала в голос.

Тара сощурилась. Ее глаза яростно поголубели, ресницы остались мокрыми, слипшимися в стрелки и язвили в самое сердце.

– Если ты вернешь Кирилла… Если скажешь, где его можно найти, то я буду с тобой. Хочешь? И не так, как вчера – в углу, в пыли. Будешь сюда приходить, у меня есть своя комната. Хочешь? Мама привыкла, она не будет против, тем более мы еще твою колбасу не доели. Так хочешь?

– Хочу, – неуверенно сказал Илья. – Только вряд ли я смогу принести тебе Попова в кармане. Я не уверен… Я просто догадываюсь, куда он мог подеваться. Мне надо проверить…

– Вот иди и проверяй! И смотри, больше никому ни слова. Катька Пюсова весь день Кирилла ищет, на стенки лезет, но ты ей ни-ни! Только мне! Иди.

Она отступила с лестничной площадки в квартиру.

– Иди! И никому ни слова!

В полумраке прихожей ее глаза стеклянно блестели, на щеке лежал красивый смуглый блик – совсем как на бронзовых статуэтках в кабинете Алима Петровича. Из кухни густо плыл масляный чад – должно быть, Елена Александровна жарила оладьи. Илья сделал шаг вслед за Тарой, но она тут же прикрыла дверь.

Илья спустился вниз. На улице сырой ветер не скоро охладил его жаркую голову. Поразмыслив, он все-таки понял, что раньше времени обнадежил Тару. Разве ему известно, куда пропал Попов? С Анжеликой режиссер бежать не собирался, это ясно. А вот «Гамлета» он ставить хотел. Чтобы он бросил студию, почти готовый спектакль и перспективы Тотельдорфа, должно было случиться что-то очень серьезное. Проще было бросить Анжелику! Это Попов и собирался сделать. Однако Анжелика пропала. Даже Алим Петрович не знает, где она. А студийцы не знают, где Попов. Ерунда какая-то!

Как ни рядил Илья, ничего складного у него не получалось. В голове стоял шум, на сердце лежал камень, даже во рту было скверно, сухо. Вместо удачи и счастья выходило что-то непонятное.

Илья попытался сосредоточиться. Итак, он может получить Тару, но только на пару с Поповым. Причем Тары он получит много меньше, чем Попов. От этого хотелось выть. Но что делать! Растрепанная, заплаканная, горячая, желанная Тара – не все ли равно, почему и как она ему достанется? В конце концов, даже в сказках всякие герои, рыцари и царевичи в награду за подвиги получали принцесс. Принято думать, что сами принцессы этому были до смерти рады, но кто знает? Кто их спрашивал? Так надо, и все. Победителей не судят. Им просто вручают приз.

Илья приободрился, хотя на душе скребли кошки. Он шел через дворы, в которых не было ни одного фонаря. Не пучеглазые чудища, не скрипучие скелеты дразнили его из темноты и гримасничали во мраке – к нечисти он привык. Нет, вышагивала вслед за ним дружная шеренга счастливцев, добившихся Тары. Во главе шеренги маячил Конотопов, у которого из ушей висели ниточки наушников плеера, а волосы росли от самых бровей.

Илья по привычке подобрал первую попавшуюся палку и кинулся на врагов. Враги, как всегда, оказались мягки и зловонны. От мощных ударов из их утроб так и полетели окурки, сортирные бумажки и вялые капустные листья. Сгиньте, сгиньте!

– Ой, что же это такое делается! К помойке не выйти! – запричитал невдалеке старушечий голос.

Все как всегда!

Илья бросил палку и побежал к автобусной остановке. Если больше не отвлекаться на мысли, то можно успеть. Если догадка верна, ее стоит проверить. Это то единственное, на что можно купить счастье. Или несчастье – они ведь бывают на одно лицо.

Железнодорожный вокзал весь сиял огнями. Они празднично отражались в мокром асфальте. Вокруг галдели и сновали люди, шуршали шины, пахло бензином, табачным дымом, кофе – городом.

Илья купил в привокзальном киоске литровую бутылку апельсиновой газировки, залпом выпил почти половину. Сразу стало весело – как в школе, когда прозвенит звонок с последнего урока. Илья и сам захотел куда-нибудь рвануть, причем в самом затрапезном поезде. Как хорошо уехать, и лучше далеко, чтобы долго ни о чем не думать, а только слушать, как грохочут и стучат колеса, а кто-то рядом рассказывает, как его обокрали в прошлом году. Под головой убитая в лепешку подушка, чай качается в кружке, по лицу скользят перронные огни. Проплывает мимо оглушительный женский голос, а еще непонятные железнодорожные домики, столбы и тихие ненужные вагоны, загнанные в глухие углы. До свидания, все!

Илья задрал голову к большому табло, прочитал, куда отправляются ближайшие поезда. Мурманск, Кемерово, Джезказган… Путешествовать почему-то расхотелось.

А вот и то, что нужно: Нетск – Москва. Отходит через час. Это хороший фирменный поезд с бомбошками на розовых занавесках, с проводницами в розовых пилотках, с загадочными вагонами СВ. Самый подходящий поезд для гениальных режиссеров и божественных двухметровых блондинок, бегущих от темных магов!

Илья решил, что на перроне пока делать нечего. Он принялся методически обходить все помещения вокзала – залы ожидания, кассы, закусочные. Забрел даже в душный закуток с игровыми автоматами. Никаких результатов, никаких знакомых лиц.

Затем Илья прошелся по менее людным местам. Заглянул и в комнату ВИП-отдыха. Там в громадных, как надувные батуты, кожаных креслах под рослыми искусственными пальмами сидели трое каких-то парней, широко раскинув могучие ляжки. Чуть поодаль расположилась старая цыганка в бархатном пальто. ВИП-персоны наблюдали, как на экране громадного телевизора кто-то бьет Сильвестра Сталлоне по меланхолическому лицу. Фильм оказался старый, а персоны не те, что нужно.

Тогда Илья снова отхлебнул апельсиновой и просочился за тяжелую дверь ресторана. Дорогу ему сразу преградили крепкий мужчина в пиджаке и тетка с извилистыми малиновыми губами. Такие губы бывают только у официанток со сверхъестественными математическими способностями.

– Здесь ресторан, пацан, – добродушно сказал мужчина.

Илья и сам знал, куда попал: угрюмая полутьма пахла горячими котлетами, за столиками кое-где ели. Ни Изоры, ни Попова здесь не было.

Илья наивно улыбнулся:

– Ресторан? А туалет где?

– Спустись по лестнице – и направо, – ласково посоветовал мужик в пиджаке. Наверное, у этого ресторанного работника дома тоже имелся непутевый сын. А вот красногубой официантке Илья не понравился.

– Для неотъезжающих туалет платный, – злорадно предупредила она.

Хотя Илья и был неотъезжающим, он решил последовать совету душевного дядьки: апельсиновая вдруг дала о себе знать.

Чтобы поспеть в закоулки вокзала, где он еще не был, Илья одолел лестницу в два прыжка. Коленом он толкнул дверь, на которой был нарисован равнобедренный треугольник, а для недогадливых и иностранцев приписана буква «М».

За дверью открылся дежурный ряд умывальников. Все умывальники недовольно шипели и поплевывали в свои раковины.

Туалет оказался на диво просторным: длинная анфилада кабинок, уткнувшись в кафельную стену, поворачивала налево и продолжалась до обычной в таких местах неброской перегородки. На перегородке имелась непонятная табличка «Служебный».

Подобные уголки, как правило, делаются для профессиональных нужд уборщиц и сантехников. В свое время Илья достаточно побродил по Дворцу металлистов и навидался всего. Теперь он готов был поклясться, что за перегородкой таится запертая дверь, а за дверью – тряпки, шланги, ведра и те палки, что идут на швабры.

Илья засунул недопитую апельсиновую поглубже в карман. Он сунулся было в одну из кабинок с приветливо распахнутой дверью, но тут же застыл как вкопанный. Не швабры и шланги торчали из-за перегородки: высовывался оттуда кончик ботинка. Он внятно темнел на рыжих плитках пола.

Случается, конечно, что за туалетными перегородками хранят всякие неожиданные вещи. В другой раз Илья и не обратил бы на ботинок никакого внимания. Но позавчера он лежал мертвым Лаэртом на серой сцене и смотрел на этот самый ботинок долго, в упор, с тоской и отвращением. А ботинок был приметный – хорошего кроя, вполне подходящий для метросексуала, элегантный. И он явно просил каши.

Принадлежа гениальному режиссеру Кириллу Попову, ботинок этим вечером не топал властно, не требовал брутальнее чеканить шаг – он всего лишь скромно высовывался из-за туалетной перегородки. Но он вызвал в Илье целый ураган чувств.

Кабинки Илья миновал – туда почему-то мгновенно расхотелось. Он ринулся к знакомому ботинку на такой скорости, что даже немного проехал в нужном направлении на собственных подошвах – плитки пола оказались слишком скользкими.

Затем он заглянул за перегородку и весело сказал:

– Привет!

11

Если Илья правильно понимал, что такое страх, то именно страх глядел сейчас на него из огромных, гипнотических, неподвижных глаз Кирилла Попова.

Беглый режиссер устроился за перегородкой довольно уютно. Он сидел там на узком подоконнике, обняв большую дорожную сумку и выставив вперед ногу – вот почему Илья и приметил знакомый ботинок.

За спиной Кирилла, за окном, пестро мигали огни привокзальной площади. Одет был режиссер в теплую куртку и джинсы. Его мужественная небритость была на сей раз прорежена чьей-то опытной рукой и свелась к нескольким тоненьким полоскам, расположенным в самых непредвиденных участках щек. Илья слышал, что такие полоски называются дизайнерской бородкой. Бородка придавала круглому лицу Кирилла ехидное выражение, но не скрывала страха. Страх прямо-таки гудел и выл в черных глазах-жерлах – так буйный ветер гудит в печных трубах.

На приветствие Ильи Попов не ответил.

Илья потоптался немного у перегородки и начал снова:

– Здравствуйте! Вот не ожидал вас тут встретить!

Ожидал, еще как ожидал! Но врать теперь было легко и приятно. И Тара улыбнулась ему в эту минуту далеко-далеко, в своей кухне с бананами-ананасами на шторах. Она совсем перестала плакать!

Кирилл так и не поздоровался, зато разразился вопросами:

– Ты снова от нее? Сколько можно? Как ты меня нашел, Бочков?

– А я знал, что вы тут. Больше вам быть негде.

– В сортире? Ты что, Бочков, несешь? – оскорбился Кирилл. – И зачем я тебе? Впрочем, понимаю: «Жил на свете рыцарь бедный». Значит, она опять тебя прислала? Как же вы оба меня достали! Ну и где она сейчас?

– Кто она?

– Да не валяй дурака! Анжелика, кто же еще? Королева гастронома.

– Рядом, только в женском, конечно, туалете. Вас ждет, – грубо ответил Илья, но сразу спохватился: – Это была шутка. Я не знаю, где Анжелика. Она пропала. Ее еще днем не могли найти. Я думал, она с вами.

– Ты точно не от нее? – переспросил Кирилл, сверля Илью опытным режиссерским глазом. – Ладно, верю! Теперь посмотри на меня и скажи: похож я на идиота?

– Темновато здесь, – уклонился Илья от прямого ответа.

– А все-таки? По-твоему, я способен сам сунуть голову в петлю?

– Нет, не думаю. Скорее всего, вы смоетесь. Вы пугливый.

– Не хами, Бочков, – строго предупредил Кирилл. – Ты странный парень! Я не успел тебя до конца раскусить. Но я не верю, что в этот сортир ты притащился по нужде и на вокзал попал случайно. Если ты не от нее, то от кого же?

– Я сам по себе. Пацаны в студии волнуются, куда вы подевались. Они обрывают телефоны ваших знакомых. А я пошел по сортирам и оказался прав.

Кирилл резко откинулся, стукнув затылком по оконному стеклу.

– Значит, и тебя зацепило, – сказал он с сочувствием. – Жалко студии, жалко перспективы. Понимаю. Поманила актерская карьера? Ну что ж, ты не без способностей: хороший рост, характерное выразительное лицо…

– Да нет у меня никаких способностей! – отрезал Илья. – И «Гамлет» ваш отстой. Никто на него не пойдет.

– Э, тут ты не прав! Я эпатирую зрителя. Я вызываю недоумение, раздражение, гнев – стало быть, обратную связь. Стало быть, реакцию, часто бурную. Люди такое любят!

– Если по справедливости и с обратной связью, то и зрителям тоже надо вас раздражать и эпатировать. Например, гнилым помидором. Так ведь было в старину, вы сами рассказывали. Я бы сам первый чего-нибудь в вас кинул! Но вы, Кирилл Аркадьевич, должны вернуться в нашу студию.

– Все кончено, Бочков! – объявил Кирилл, весело потягиваясь. – Все решено – я уезжаю навсегда.

– В Москву?

– В Москву.

– И что вы будете там делать?

Кирилл оптимистично хлопнул себя по джинсовой коленке:

– О, в Москве всякий найдет себе место! Тем более я. Еду не наудачу – меня ждут. Поначалу, правда, буду ставить в очередь с двумя другими бедолагами какой-то дрянной сериальчик для бабья. Но это пока! Летом один мой друган запускается с фильмом, обещал роль. И вообще театров и театриков в Москве полно, и всюду приятели. В конце концов, Любка Барахтина баба классная, не даст пропасть.

– Барахтина? – удивился Илья. – Разве ее уже выпустили из подвала?

Он тут же сообразил, что сглупил – в подвале с кляпом во рту сидела не сама Барахтина, а ее героиня.

Кирилл понял его вопрос по-своему:

– Ты имеешь в виду театр Псурцева? Нет, она давно там не играет – поцапалась с Гутовской. Характер у Любки не сахар! Да и Псурцева, кажется, из подвала уже выперли, баню там какую-то сделали. Любка сейчас у Сыроногова в сериале занята да еще в мюзикле в одном выходит раз в месяц. Обещала и меня туда устроить – текучка у них страшная.

– Как, вы будете петь?

– Почему бы нет? Надо будет, спою. Только за оч-чень большие деньги – в отличие от птичек. И станцую. Гляди!

Кирилл легко соскочил с подоконника, вышел к умывальникам, сунул руки в карманы. Вдруг, ловко стуча и шлепая подошвами по рыжей плитке, он выбил истеричную ирландскую дробь.

– Классно, – признался Илья. – Почти как у Снегирева выходит.

– Снегирев – это кто?

– Он грузчиком у нас работает. Пенсии ему не хватает, и вот он…

– Слушай, Бочков, я все-таки дам тебе по затылку! Ты хам!

Кирилл стоял, широко расставив ноги на рыжем кафеле, и зло гипнотизировал Илью. Он совсем не моргал – значит, сердился. Его широкая спина отражалась в восьми зеркалах над умывальниками.

Илья вдруг вспомнил, что многие и лучшие сцены голливудских фильмов разворачиваются именно в сортирах. Хорошо! Пускай! Пусть будет как в Америке! Забить бы теперь Попова до полусмерти, притиснуть его прекрасное большеглазое лицо к скользким рыжим плиткам! Обмазать дизайнерскую бородку густым кровавым кетчупом… Тара, ты его забудешь, он не любит и умрет!

Никто в ту страшную минуту не умер и не захлебнулся кетчупом. Зато какой-то мужичонка в кожаной кепке и со старомодным чемоданом на «молнии» вдруг спустился по ступенькам в туалет. Он долго возился, выбирал кабинку поуютнее и наконец забрел за поворот, где стояли двое странных людей и убивали друг друга взглядами.

Попов одумался первым. Он открыл кран и стал старательно мыть руки. Мужичонка пожал плечами, втиснулся вместе с чемоданом в кабинку и громогласно заперся на задвижку. Тогда Попов бросил мыть руки. Он небрежно побрызгал на пол с рыстопыренных пальцев.

– Дурак ты, Бочков, – тихо сказал он. – Дон Кихот Фурорский! Кажется, я понял, в чем дело. Но вслух ничего говорить не буду, а то ты сразу начнешь шуметь, махать руками и кидаться плевательницами. Не надо! Я уеду тихо. Меня уже ждет слава, а вот ты…

– Где Анжелика? – вдруг прервал его Илья.

– Здрасте! Я ведь сам тебя спрашивал о том же самом! Откуда мне знать? Да и не хочу я знать, потому что…

Кирилл вдруг подхватил Илью под руку мокрой ладонью и потащил за перегородку, где на подоконнике осталась его сумка. Здесь он вытер руки мятым носовым платком, вытащенным из карманчика сумки, а из собственного кармана достал другой платок, посвежее.

Высморкавшись, он сказал Илье негромко, но веско:

– Мне плевать на Нетск и на тебя, Бочков. Все нетское закончилось на этом вокзале. Это была лишь одна минута моей жизни, не более. Но я не монстр! Я умею ценить людей. Ты замечательно дубасил у меня Гамлета! Но ты, кажется, все путаешь. Ты не понимаешь, где жизнь, а где игрушки.

– К чему вы это? – насторожился Илья.

– Слушай сюда, как говорят в Одессе. Вчера утром на мою съемную квартиру пришли какие-то двое. Я было собрался за хлебом и был уже на лестнице, когда они вошли в подъезд. Я тертый калач, и я увидел их в прореху между перилами. Увидел эти плечи и эти макушки. Они были того рода, что лучше с ними не встречаться – понимаешь? Глаз художника не обманет.

– И что вы сделали?

– Я не пошел за хлебом и не вернулся в свою квартиру. Я тут же оказался в квартире напротив.

– Вы туда позвонили? Но они же могли слышать… – ужаснулся Илья.

Он очень хорошо представил себе эти страшные плечи и макушки.

– У меня был ключ, – сказал Кирилл. – В этой квартире живет Маринка, очень милая девочка – ты понимаешь? Она работает на телефонной станции и дежурит сутками. Ее как раз не было дома, так что никакого шума, никаких приветствий. Я просто исчез, а эти двое, как и подсказала мне моя интуиция, стали звонить в мою дверь. Двое не по-хорошему крепких парней! Я их в глазок рассмотрел – вернее, их затылки и профили, в которых не было ничего замечательного. Одно это уже пугало! Они звонили, никто им, естественно, не открывал. Тогда они вошли в мою квартиру.

– Как? Они взломали дверь?

– Нет. Они спокойно открыли ее ключом и вошли. Пробыли в квартире с полчаса, вышли и позвонили в дверь напротив, за которой как раз стоял я. И я не только не открыл, но и отодвинулся от глазка, чтоб они думали – на них никто не смотрит. Я стоял за дверью и не дышал, будто только что пришиб старушку-процентщицу и за мной пришли. Хотя у Достоевского было, кажется, все наоборот? Это состояние надо запомнить… Ужас, оказывается, глух и нем… И смерть тиха.

Человек с чемоданом, единственный посторонний клиент глухого туалетного угла, до той минуты сидел в своей кабинке тихо и только изредка чем-то шуршал. Но тут его нервы не выдержали. Он вдруг принялся шумно бороться с задвижкой, затем выскочил наружу и, скользя на рыжей плитке, побежал к выходу.

– Правильная реакция, – одобрил его Попов.

– А что было потом? – спросил Илья.

– Потом? Они потрезвонили немного и ушли. Во дворе зашумел мотор. Я тихонько выглянул в щелочку Маринкиной шторы и увидел, как эти двое сели в машину и уехали.

– А машина какая была?

– Честно говоря, я думал, у них какая-то крутая тачка, этакий зловещий черный джип или что-то в таком роде. Ничего подобного! Это оказалась старая «Волга»!

– Серая?

– Вроде бы. А ты откуда знаешь? Что с тобой? Нагнала историйка страху, да? – усмехнулся Кирилл.

Илья действительно стоял с открытым ртом. Он ничего не понимал: ведь Кирилл не жил в Обители Пропавших Душ и не был пенсионером, у которого можно отобрать квартиру!

– Теперь понял, Бочков? – мрачно подмигнул Кирилл. – Не лезь лучше в глупые истории. Не оказывай услуг роковым блондинкам и тем более не будь у них на побегушках. Держись подальше от Анжелики – целее будешь. Ведь она мне врала, что она по-крупному рекламой занимается. Оказалось, реклама с таким гарниром, что теперь меня, того и гляди, в капусту порубят.

– И поэтому вы уезжаете?

– Поэтому тоже. Как только эти двое суровых ребят уехали, я по-быстрому собрал манатки, переночевал у Виталика – и вот делаю ноги. Засиделся в глуши! Я ведь еще в апреле в столицу собирался, планы были. Но поманили Тотельдорфом, будь он неладен… К черту эту дыру! Я имею в виду Нетск. И Тотельдорф в своем роде тоже дыра. Всех к черту! И тебя, Бочков.

Кирилл посмотрел на часы, стащил с подоконника сумку – легко, будто она набита мятыми газетами, – и двинулся к выходу вдоль распахнутых кабинок. Его тонкий профиль и фигурные закраины дизайнерской бородки восемь раз отразились в зеленых туалетных зеркалах.

Илья пошел за ним.

– Ты куда? – недовольно обернулся Кирилл. – Лучше посиди здесь с четверть часика, чтоб никто не догадался, что мы виделись. Целее будем! Если меня или тебя пасут, надо держаться все время в толпе. Московский поезд на втором пути, народу там всегда полно, и я прорвусь. А ты будь здесь.

– Еще чего! Не хочу, – сказал Илья. – Если б вы были нужны, те двое вас здесь нашли бы в два счета. Я же нашел! Наверное, они искали Анжелику.

– Тогда отстань от меня да сам ее поищи – в женском туалете, как ты разумно говорил. И спасай ее от преследователей, герой! Подвиги в твоем вкусе. А вот за мной не ходи. Меня больше нет, я для тебя не существую.

Но Илья упорно шел за Кириллом и говорил вполголоса:

– Это верно, вас нет. Потому что вы просто трус, значит, ноль. Вы и Шекспира переврали, потому что он умер и не набьет вам морду. И танцуете вы плохо, хуже Снегирева, и в мюзикл вас не примут. У вас ботинок каши просит!

Кирилл чуть замедлил шаг и удивленно бросил через плечо:

– Нет, ты подумай, каков сучонок! Я его пожалел, предупредил, наставил на ум – а он плетется сзади и подъелдыкивает. Пропадай же, дурак! Прислуживай криминальным блондинкам и сохни по глупой бездарной шлюшке, которую только ленивый не имел!

Кровавые пузыри гнева вскипели перед глазами Ильи. Он рванулся вперед. Однако Попов с легкостью, которую, наверное, все-таки оценят в мюзикле, взлетел по мраморным ступенькам. Он юркнул за дверь и покинул туалет. Косыми перебежками, взмахивая для равновесия и разгона своей бутафорской сумкой, помчался он сквозь толпу к выходу на перрон.

Илья кинулся вдогонку. Но бежать было трудно: как из-под земли выскакивали перед ним какие-то медлительные и непонятливые пассажиры. Они загораживали собой дорогу, толкались и били друг друга и Илью по коленкам чемоданами и пакетами с чем-то очень твердым – должно быть, копченой колбасой на дорожку.

Когда Илья наконец добрался до нужной платформы, легконогий Кирилл Попов стал недосягаем. Он уже поднимался в вагон по тесным железным ступенькам.

Илья попытался юркнуть вслед за обидчиком. Однако проводница в кокетливой розовой пилотке, приделанной к гладкой черноволосой голове двумя десятками заколок-невидимок, встала на пути. Билет у Ильи она потребовала так грубо, будто насквозь видела его карман, где никаких билетов не водилось.

Илья стал прохаживаться вдоль вагона. Он заглядывал в окна и искал за розовыми занавесками нужное глазастое лицо. И лицо это нашлось! Вагон оказался не СВ, а обычный купейный, где привередливый Кирилл, конечно, занял нижнее место. Он засел в самом уголке, в тени – хотел, наверное, спрятаться от преследователей из серой «Волги».

Илья подпрыгнул, постучал в окошко. Кирилл заметно вздрогнул в своем углу. Увидев Илью, он брезгливо поморщился. Тогда Илья состроил ему рога, скосил глаза к носу и высунул язык. Такая гримаса как выражение недружелюбия годилась лишь для третьеклассника, но ничего другого Илья предпринять не мог. Кирилл в ответ только махнул рукой и беззвучно рассмеялся, показав свои мелкие девичьи зубы.

Все кончено! Не зря именно так выразился сам Кирилл. Вагонное стекло, испещренное пыльным крапом какого-то забытого дождя, разделило их навсегда. Навсегда была упущена и возможность великолепного американского боя в туалете. Илье пришлось это признать. Он все-таки еще немного попрыгал под окном вагона, строя рожи. Наконец он завершил церемонию прощания и побежал прочь, на ходу допивая остатки апельсиновой – бутылка до сих пор торчала из кармана. Илья даже иногда сжимал ее горлышко, как рукоятку нордического меча. Теперь все кончено!

Бутылка отправилась в переполненную урну, но пролетела мимо.

На парковке возле вокзала Илья остановился. Он посмотрел, нет ли поблизости серой «Волги» с помятым крылом и убийцами внутри. Ничего похожего не обнаружилось. Илья еще раз состроил рожу в сторону вокзала: московский поезд пока не отбыл, и сидит в нем, забившись в угол, Кирилл Попов. Гениальному режиссеру предстоит еще минут пятнадцать трястись от страха! Илья счел себя отомщенным, а Тара…

Он подумал о Таре и замер посреди мостовой. Его снова стали толкать плечами и чемоданами, а он только вертелся и отскакивал от ударов. Идти сейчас к Таре? Он сделал все, что мог, но то ли, что требовалось? Привести Попова связанным по рукам и ногам? Этого он не обещал. Зато можно теперь сообщить новость: режиссер убыл в Москву под крылышко великой Барахтиной.

Ринется ли Тара за Поповым? Вряд ли. Во всяком случае, не сегодня. И любви втроем, кажется, все-таки не будет.

Гадость, которую Кирилл на прощание сказал о Таре, не только обидела, но странным образом еще и обрадовала Илью. Если прекрасная Тара доступна всем и просто так, то уж за подвиг-то!.. Неотвязная шеренга Конотоповых, облизываясь, отступила во тьму. Бронзово-смуглая Тара из тьмы протянула к грозному Альфилу обе горячих руки. И конфетные губы она подставила, и полузакрытые голубые глаза, очень светлые на загорелом лице – поэтому они кажутся нахальными… Несчастная Тара не ждет удара, но меч отведет удар…

Илья шел к Таре, а ноги почему-то привели его домой. Всегда было наоборот!

Илья хотел вернуться, но раздумал. Вдруг Тара снова будет плакать и снова ногой так придержит дверь, что войти будет невозможно? А к завтрашнему дню можно придумать слова, на которые нельзя ответить: «Бочков, ты дурак!»

Илья тихонько вошел в свою квартиру. Из гостиной, как обычно, лился сумрачно-цветной свет телевизора. Два пресных сериальных голоса обсуждали, кто из них забеременел.

Илья просунул голову в гостиную:

– Привет, мам! Что поесть?

– Рассольник, но он остыл. Погрей. Но если можешь минутку потерпеть, зайди сюда. Это важно.

Илья вошел и, ничего не понимая, воззрился на экран:

– Что случилось? Барахтину четвертовали в подвале?

Тамара Сергеевна возмущенно хрустнула целлофаном (сегодня перед ней на столике были не семечки, а какие-то орешки).

– Нельзя, Илюша, быть таким циником, – сказала она. – Барахтину вчера изнасиловал бандит Финик. А сегодня он подарил ей виллу на Лазурном Берегу.

– Вот это да! За какие заслуги?

– Он понял, что полюбил ее по-настоящему. Теперь Барахтина миллионерша.

– Отлично! Значит, у Попова в Москве все срастется.

– У какого Попова? – не поняла Тамара Сергеевна. – Если ты о ее друге, то его фамилия не Попов, а Тополев. Он тоже миллионер. Или нет, миллиардер! Барахтина очень любила его, но бросила еще в прошлом месяце. Она узнала, что он может оказаться ее братом-близнецом, которого подменили в роддоме.

– Ерунда! Рожи у них совсем разные.

– Ты не понимаешь! Злой гений Тополева, пластический хирург Кленов…

– Тоже его близнец?

– Илюшка, не заговаривай мне зубы! При чем тут Тополев?

– Ни при чем. К черту его – я говорил о Попове. Режиссер Попов укатил сегодня в Москву к Барахтиной, которая его ждет не дождется.

– Тот самый Попов? Из нашего ТЮЗа? – округлила глаза Тамара Сергеевна.

– Какой же еще? Единственный в мире Попов. Не играть мне больше Лаэрта.

Тамара Сергеевна только отмахнулась:

– Ну тебя! Врешь, как всегда. Кого ты способен играть? И в газетах писали, что у Барахтиной роман с Шишидзе. А про Попова ни слова…

– Одно другому не мешает. Впрочем, я согласен и на Шишидзе. Пойду греть рассольник.

Тамара Сергеевна стала вдруг очень серьезной. Она даже спустила одну ногу с дивана.

– Илюша, возьми вон там…

Голос у нее сделался слабый, таинственный.

Она указала рукой на какую-то бумажку, которая белела на столе.

– Ага! Знаю, что это такое! Ты наконец закончила оду к столетию Аллы Кавун, – догадался Илья. – Нет? Тогда это мне повестка из военкомата. Снова нет? Значит, направление в поликлинику – весь «Фурор» гонят проверяться на глистов.

Тамара Сергеевна спустила с дивана вторую ногу.

– Илья, – сказала она еле слышно. – Мы с тобой сегодня получили письмо. Оно на столе. От твоего отца. От Бочкова.

– И что же пишет этот Бочков?

– Прочти сам. Это важно.

Ей очень нравилось говорить «Это очень важно» и не нравилось, что Илья никак не делается серьезным от этих слов.

Илья взял конверт. Крупная краснокочанная роза, нарисованная на конверте, выглядела угрожающе. В последние дни Илья понял, что красные розы цветут к беде.

Письмо далекого Бочкова оказалось не длинным – всего один листок из блокнота с рваными дырочками по краям. Однако вместилось в этот листок и глубокое раскаяние, и тоска о глупо потерянном счастье, и надежда это счастье вернуть. Все это было изложено скупо, почерком человека, давно отвыкшего от ручки и забывшего о существовании знаков препинания.

– Бочков хочет вернуться к нам, – пояснила Тамара Сергеевна.

Она решила, что Илья бочковских намеков не понял и потому не потрясен.

– Вернуться? Он что, мыла наелся? – удивился Илья. – А как же Сургут?

– Мне рассказывали… Его жена сошлась с другим и выставила Бочкова из квартиры. Он очень одинок.

– Это не смертельно. Нашего Снегирева жены выставляли четыре раза, а он как огурчик.

Тамара Сергеевна печально смотрела на задернутые шторы. В комнате воцарилась тишина. Даже с экрана уставился на те же шторы какой-то прекрасно причесанный мужик с напудренным носом (должно быть, миллионер) и сочувственно молчал.

– Илья, это важно, – как заклинание повторила Тамара Сергеевна. – Ты рос без отца, а это неправильно. Это очень плохо для мальчика! Ты не знал, что такое крепкое отцовское плечо, сильная мужская рука, которая всегда поддержит и защитит. Я знаю, ты мучился, тосковал по родной душе…

– Да не тосковал я, – взвыл Илья.

Миллионер в телевизоре тоже погрустнел, будто понял, что Тамара Сергеевна вместо него сказала самые душевные и мудрые слова.

– Нет, тосковал! – настаивала она. – Не спорь со мной! Иначе откуда твоя угрюмость, твой цинизм, твоя привычка часами сидеть за компьютером? Если бы отец был рядом, ты бы вырос более крепким, бойким, жизнерадостным мальчиком…

– Имел бы зверский аппетит, румяные щеки и пышные бедра? Мама, все это ерунда!

– Только не прикидывайся, Илюша, что ночами ты не плакал, не мечтал, чтоб в один прекрасный день открылась дверь и отец со смехом взял тебя на руки и подбросил к потолку!

– Я никогда не хотел к потолку! И сейчас не хочу, – сказал Илья. – Ночью я не плакал, а спал. Бочкова я не помню, не знаю, мне его не жалко. Мне дела нет до его жен и квартир.

Тамара Сергеевна вздохнула:

– Прислушайся к себе, Илюша. Голос крови все-таки существует. Он подскажет, что тебе нужнее. Возможно, скоро отец войдет в твою жизнь, и она станет лучше. Прислушайся!

Илья прислушался. Ему очень хотелось есть, а в самой глубине души, вокруг иглы, которая прежде так саднила, а теперь почти не ощущалась – привык! – колечком свернулась Тара, заплаканная и не знающая своей судьбы. А вот голос крови молчал, вернее, настукивал в груди свое извечное тум-пам, тум-пам, тум-пам.

«Это конец. Наш концерн на грани разорения», – вздохнул миллионер в телевизоре и наконец моргнул.

– Знаешь, мам, мне все равно. Делай что хочешь, – сказал Илья. – Обо мне не беспокойся.

– Нет, это мне ничего не нужно! – воскликнула Тамара Сергеевна. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Я даже написала стихи – они там, на серванте. Так все сложно!

– Ничего подобного. Все просто, мам! Пойду греть рассольник.

Давно не выдавалось такого спокойного вечера! Почему-то все сомнения разом отпустили, и Илья с чистой совестью отправился бродить по нордическому замку.

Просто удивительно – тут все осталось по-прежнему! Коварная волшебница Изора плескала по ветру белокурой гривой, улыбалась и никого не любила, маг Бальдо свистел над головой кожаными крыльями, а Тара с незнакомым кукольным лицом все время бежала впереди и размахивала мечом. Когда она прыгала со скалы на скалу, становилось особенно ясно, что она чужая – привидение, не имеющее ни веса, ни плоти, ни смуглой нежности, обретенной на нетском пляже, ни слез, ни желаний, ни смысла, ни жизни…

– Илюша, трубочку возьми! Тебя, – крикнула из соседней комнаты Тамара Сергеевна.

Она пыталась смотреть телевизор, но в ее руке был конверт с ужасающей красной розой.

Как ни странно, звонил Илье младший лейтенант Наиль Мухаметшин, причем с улицы Созидателей.

– Вы там в засаде? – обрадовался Илья.

– Еще чего! Просто подъехали на патрульной машине. Только тут тихо совсем. Двенадцать часов, а ни «Волги», ни убийц нету. Ты, Илюшка, наверное, врешь все? Сочиняешь? Мы на месте, ничего не обнаружили.

– «Волга» есть, – обиделся Илья. – Вчера днем она приезжала к режиссеру Попову, но он у Маринки спрятался.

– Какой Маринки? Какой режиссер? Что ты несешь?

– Режиссер в Москву уехал. Насовсем, со страху, – сообщил Илья и пересказал Наилю то, что услышал в туалете от Кирилла.

– Ладно, этот факт мы тоже проверим, – пообещал Наиль. – Какая-то группировка вполне может на этой «Волге» работать. Хотя к чему им режиссер? Бабок у него много, что ли? Проверим. А вот старик из девятой квартиры в порядке. Зачем ты говорил, что его сегодня мочить будут?

– Ты уверен, что он в порядке?

– Конечно! У него свет горит. На звонки в дверь он не открывает, зато играет на гармошке.

– А что он играет? Не «Амурские волны»?

– При чем тут волны? – удивился Наиль.

– Это условный знак, что его убивают. Если ты там рядом, прислушайся.

Наиль не ответил. В трубке послышался абстрактный треск пустого пространства. Илье показалось, что он улавливает далекие рулады гармошки. Потом эти смутные звуки перекрыл голос Наиля:

– Не могу понять, что играет, – слишком громко. Но веселенькая такая музычка.

– Наверное, «Марш энтузиастов». Это значит, деда не убивают и все хорошо.

– Чего же тут хорошего! Не удалось провести задержание с поличным. Каждую ночь я сюда ездить не могу.

– Наверное, вашу машину бандиты засекли, – предположил Илья. – Вы, часом, сирену не включали?

– Да ну тебя, Илюшка! Я думал, ты мне нормальную информацию слил. Я думал, убийство смогу раскрутить. А тут полоумный дед барыню играет, а больше ничего. Нуль.

– А ты нашел пропавшего гражданина Носенкова? Или ту старуху, у которой жил розовый кот? – напомнил Илья.

– Сюда не лезь! Здесь проводятся оперативные мероприятия. Я ведь и другую старуху нашел – она месяц назад под поезд бросилась. Угадай, где жила? В том же подъезде, наискосок от деда. Все умерли! И теперь все дела о пропавших объединили в одно. И передали Макарычеву! Макарычев опытный, но мне надо свое дело раскрутить, понимаешь? А ты про амурские волны гонишь. Тетя Тома не зря меня предупреждала. Говорит, ты часто фантазируешь, потому что рос без отца.

– Что-что? Когда это она тебе успела такого нарассказать?

– Я уже звонил сегодня, но тебя дома не было.

– Я, наверное, на вокзале был – провожал режиссера Попова. Он удирал от серой «Волги».

– Да ну тебя!

Вот так всегда – никому не понятны простые вещи.

Только когда Наиль бросил трубку, Илья вспомнил: у старика Хоменко есть номер его мобильного. Если старик не звонит и играет на гармошке что-то веселое – может быть, и барыню, – значит, у него в самом деле все в порядке.

Но почему в порядке? Куда подевались убийцы? На Попова переключились? Зачем? Мстят за покойного Гамлета и его отца? Или их Алим Петрович нанял прикончить Попова? А может, они просто Анжелику ищут? Кстати, где она?

Вопросы низались один за другим, но ни одного ответа не было. Голова у Ильи тяжелела. Нордический замок медленно таял перед глазами, как мороженое на блюдечке. Проговорил что-то прямо над ухом гнусавый вокзальный голос. Фирменный поезд Нетск – Москва дрогнул, тряхнул бомбошками на розовых занавесках и тронулся. Анжелика-Изора, тоже вся в розовом и потому малозаметная в сумраке купе, помахала белой неживой рукой. Она долго еще потом улыбалась и качала головой – совсем как в компьютерной иконке: «Прощай, Илюшка!»

А Кирилл Попов, кажется, так и остался сидеть в углу. Тогда что за брюки высовываются из-под верхней полки? Так и есть: это на плечиках висит чей-то черный костюм, неприятный, похоронный.

Сейчас даже женихи носят все белое, включая ботинки. А вот Тазит ходит только в черном. И Леха тоже. Алим Петрович хочет, чтобы его телохранители походили друг на друга, как двое из ларца… Стань таким, как Фруктикон… Мы в день счастливый юбилея хотим вам от души сказать: живите вечно, не старея, а мы вас будем обожать… Тара, Тара, ты не знала, что случится в этот день… И сели на лугу под липки…

– Илюша, ты потерял чувство меры!

Это сказала Тамара Сергеевна. Илья поднял на нее испуганное лицо. На его щеке отпечатались кубики клавиатуры, в глазах стоял ужас.

– Что? Утро уже? – пробормотал он.

Однако был еще вечер, вернее, глухая ночь. Новый день только-только родился и едва обозначился в календаре. Он еще клубился где-то далеко на горизонте. Он был закрыт сплошными тучами, над которыми шли своим обычным путем невидимые звезды, а луна холодно отражала невидимое солнце. День понемногу готовил свои чудеса, неприятности и удары. Всего этого еще надо было дождаться.

Первой неприятностью стала очередная буря. Ветер выворачивал хлипкие цветные зонтики и ломал их паучьи лапки. Ночью налились громадные лужи, а дождь и не думал кончаться. На работу фуроровцы добирались полумокрые, будто принимали сидячие ванны. Снегирев явился в полиэтиленовом дачном дождевике с остроконечным капюшоном. «Ой, гномик!» – приветствовал его нахальный сынок Лидки Хромовой из колбасного, который уже радостно скакал вдоль витрин.

Толяну Ухтомскому было в то утро особенно невесело: его товарищи очень страдали от непогоды. Все члены ложи алкоголиков уныло сгрудились на крыльце «Фурора», под козырьком. В своих затрапезных нарядах, с сырыми сигаретами в зубах, они походили на группу грибников-неудачников, которая только что вернулась из ближних рощ, где нет ни одного гриба.

Илья проникся общим унынием. Он оделся во все бирюзовое и с отвращением глянул в зеркало. Шапочка до бровей, тусклый взгляд, угрюмая улыбка. Может ли все это нравиться Таре? Илья попробовал лицом выразить преданную любовь, но вышло что-то такое глупое и неприличное, что он покраснел и отскочил от зеркала.

Работать, только работать! Тяжелые ящики – враги тяжелых мыслей. Интересно, нашлась ли Анжелика?

Мимоходом Илья заглянул в коридор, который вел к кабинету босса. Тазит и Леха черными истуканами стояли у дверей – стало быть, Алим Петрович уже здесь. Телохранители выглядели свирепыми, но неживыми – стало быть, и хозяин не в духе. Единственный из племянников, осмелившийся приблизиться сегодня к «Фурору», с утра топтался в нерешительности на крыльце.

Илья подошел к правилам торговли и сделал вид, что читает. Леха с Тазитом, казалось, даже не дышали. Они лишь пахли крепким дорогим парфюмом, какой любят физически активные и процветающие мужчины среднего достатка. Илья нюхнул парфюм и, чтобы не вызывать подозрений, бросил в ближайшую проволочную корзину бумажку от жвачки.

Зря, наверное, заглянул Илья в этот закуток. И бумажку зря бросил! Только вышел он в торговый зал, как возник неподалеку черный силуэт Тазита. Телохранитель шел не спеша, аккуратно огибая веселые кварталы соков и конфетные вернисажи. Его взгляд парил много выше самых высоких витрин.

В напрасной надежде Илья сделал вид, что не заметил Тазита. Он пошел в молочный отдел. Тамара Сергеевна как раз укладывала в витрине неправдоподобно дырявые сыры и на сына не глядела. Вчерашнее письмо с розой на конверте разбередило ее душу. Неостановимый поток правильных мыслей уносил ее в сказочные дали.

Тазит подошел к Илье вплотную и кивнул стриженой головой. Просто кивнул, без улыбки и без угрозы, но Илье стало не по себе. Он старался не смотреть в лицо Тазиту. Взгляд телохранителя не выражал ничего, зато подбородок… Выбриться дочиста и добела Тазиту никогда не удавалось, и его крутой подбородок, испещренный мириадами темных точек, издали казался голубым, как фуроровские униформы. Илья подозревал, что эта часть лица и есть самое опасное оружие Тазита.

За грозным посланцем Илья пошел безропотно и, как ему хотелось думать, твердо. Но перед его глазами мигом нарисовались картины расправы за то, что он молчал о шашнях Изоры. Картины были страшные и неправдоподобные. Мерещились даже пытки с помощью бронзовых статуэток, пузатых кувшинов и изуверских трубочек от кальяна. Кулаки и подбородок Тазита были не лучше.

Может, до кальянов дело не дойдет, но бить его будут. Илья понимал это хорошо. Вылезли, стало быть, наружу его встречи с Поповым и секретничанье с Анжеликой возле бакалеи. К Кириллу приезжали наемные убийцы на старой «Волге» – значит, тайна Изориной любви раскрыта. Не важно, кем и как. Не сболтнул ли рекламный индус с чайного плаката? Как противно он сегодня улыбается…

Кабинет Алима Петровича был, как всегда, в порядке – шкафчики протерты, кальяны блещут. Вот только букет красных роз выглядит несвежим. Поникли головами, померкли цветы, в вазе сквозит мутная зелень. Илья вздрогнул: устроят матери сегодня нагоняй за такой недосмотр!

Алим Петрович сидел на своем диване, под портретом президента, подогнув под себя ногу. Правую руку он положил на круглый валик, как будто она у него болела.

Костюм сегодня на Алиме Петровиче был не пастельных тонов, а белоснежный. Нет, докторски-белый вульгарен, а Алим Петрович никогда не надел бы ничего вульгарного – в белизне его костюма присутствовала все-таки капелька сливок. Его сорочка отливала старым серебром, а галстук – мутной синевой арктического льда. Белые туфли с искусной строчкой были миланские, и никакие иные.

Илья старался глубоко не дышать, но все же учуял горький, нежный и пряный аромат, который исходил от Алима Петровича. Наверное, именно об этом запахе говорили в «Фуроре», что он специально заказан в Париже, и теперь никакой другой человек в мире не может пахнуть так же, как Пичугин. В сравнении с этим ароматом недешевый парфюм Лехи и Тазита вонял, как ослиный загон.

Алим Петрович не шевелился. Тишина давила на уши. Илья не знал, куда ему приличнее сейчас смотреть – на президента, который улыбался с портрета и ничем уже не мог ему помочь, или на Пичугина, который неизвестно что задумал.

Пичугин оделся в белое, но лицо его было черно. Он осунулся еще больше. Голое его темя казалось полированным камнем, а в глазах стояла такая же зеленая муть, как в забытой вазе.

– Садись, Илюшка, – указал Алим Петрович на кресло той рукой, которая казалась больной.

Блеснул и угас изумруд в перстне. Рука Пичугина легла на прежнее место, на спинку дивана.

Илья сел в кресло. Оно оказалось очень мягким. Чтобы не утонуть в нем окончательно, пришлось принять неловкую позу и сильно растопырить коленки. Локти на пухлые подлокотники Илья тоже пристроил не сразу. Он вспомнил курочку Цып-Цып, которая на рекламном плакате была изображена точно в таком же распластанном виде, только не в кресле, а на сковородке.

Несколько минут Алим Петрович молчал, потом закрыл лицо короткопалыми руками и зарыдал.

Илья всегда приходил в ужас, когда кто-то рядом плакал. Он всегда при этом чувствовал себя виноватым. К счастью, Тамара Сергеевна, несмотря на мягкость своей натуры, плакала редко – печаль она изливала в стихах. А вот слезы Тары были невыносимы. Когда она разревелась на лестничной площадке, Илья, если бы смог, подарил бы ей Попова навеки, лишь бы не видеть ее распухшего носа и мокрых щек.

Слезы Алима Петровича напугали Илью. Он почти перестал дышать и вцепился в подлокотники кресла с такой силой, что под нежной толщей набивки ощутил твердый, невидимый миру каркас.

Плакал Алим Петрович взахлеб, слабым тенором. В горле у него клокотало. Слезы текли между пальцами и капали с подбородка, пятная белизну пиджака серыми точками, как капель метит свеже-выпавший мартовский снег.

Илья оцепенел. Он понял, что видит сейчас картину, после которой ему точно не жить. В ужасе он поднял глаза и стал не мигая смотреть на портрет президента. Президент улыбался уверенно и ласково, но был всего лишь тонкой красочной пленкой на лощеной бумаге, заключенной под стекло.

– Илюшка, – всхлипнул Алим Петрович, не отнимая рук от лица и потому невнятно. – Илюшка, нет ее!

12

– Кого нет? – спросил Илья тихим чужим голосом. – Анжелики Витальевны?

– Ее, ее! – застонал Пичугин. – Ее нет!

Илья сочувственно пошевелился в кресле, два раза вздохнул, но что делать дальше, придумать не мог. Кажется, было бы неплохо, если бы он сейчас тоже заплакал? Он зажмурился, однако слез, как назло, не было и близко. Зато очень чесался нос и всякие другие неподходящие места, как обычно бывает в минуты смущения.

– Ее нет! – повторил рыдание Алим Петрович.

Далее отмалчиваться и тем более чесаться стало невозможно.

Илья выдавил из себя:

– Вы ее не нашли? Может, нужно…

– Не нужно! Ее нет! Нет ее! – тоненько закричал Алим Петрович, наконец открыв несчастное лицо. – Я ее задушил вот этими руками!

Он подался вперед. Илье пришлось посмотреть на его смуглые руки, мокрые от слез, на кольцо с изумрудом, на линии жизни и смерти, пучками расходившиеся по мягким ладоням. Руки как руки, но зябкая волна поднялась с воротника Ильи и шевельнула волосы под бирюзовой шапочкой.

Было ясно, что Пичугин говорит правду. Только правда эта неестественно страшная!

Илья понял, что все теперь будет по-другому, даже если ему удастся вырваться из этих стен. Прав Кирилл: только вагон с розовыми бомбошками спасет от бездны. Да и он едва ли!

– Белая, как снег, холодная, как снег, – раскачивался в диванных подушках Алим Петрович.

Он дрожал мокрыми ресницами и дышал тяжело, всем телом. Он плакал:

– Белая, сладкая! Нежная! Илюшка, ты это понимаешь? Имела, что хотела. Ела, что желала. Одевалась в Париже – вот так у подиума она сидит, а так Шварценеггер с женой. Покажет только пальцем – все, что захочет, то ее. Белая, сладкая! За что?

Илья смотрел на президента, как на икону, и поминутно покрывался гусиной кожей ужаса.

– Любил ее – кто так любит? Все имела! Изменила. Илюшка, другой ее имел! Другой ее трогал! Как быть? Разве я зверь? Один раз простил, плакал, она плакала – все хорошо. А она снова к тому пошла. Что я ей сделал? Чего не дал? Почему пошла? Не молчи, Илюшка!

Илья собрался с силами и прошептал:

– По глупости, наверное.

– Да, верно, Илюшка! Глупая она! Женщины все глупые! – обрадовался Алим Петрович и размазал по щекам вновь выкатившиеся слезы. – Она ведь вся моя была – белая, белая! Вчера с балкона по простыне слезла и ушла. Умная, скажешь?

– Не скажу, – осмелел Илья.

Отвага Анжелики его ужаснула. Еще он вспомнил, как хитро Кирилл от нее прятался. В мужском туалете от бандитов не скроешься, а вот от женщины…

– Глупая – босиком ушла! А тот сбежал от нее, трус! Она босиком ходила по улицам. Почему ко мне не шла? Тазит ее в сквере нашел, в Привокзальном поселке. Она мокрая была, грязная, кашляла. Глупая, да? Илюшка, я сам ее отмыл. Я плакал, когда ее мыл! Она такая красивая, белая, белая! Она вся горела. Я позвал Кроткова – он мой врач, хороший врач. Он все понимает. Кротков укол сделал, таблетки дал, а я сидел рядом и плакал. Она ведь была моя, а стала того, кто ее марал. Кто он такой? Чем лучше? Ты понимаешь, Илюшка?

Вот это Илюшка в самом деле понимал!

– И что делать? Как я мог потом к ней прикоснуться? Сначала она в грязи была, которая на улице – дождь ведь, лужи. Это ничего. Этого я не боюсь. Я ее отмыл, а грязь на ней осталась. Это уже не дождь! Это тот, другой! Он брал ее сколько хотел, а потом бросил. На улице! Я больше не мог даже рядом с ней быть. Противно, противно! А она на меня смотрела – теплый у нее глаз, карий, нет других таких глаз! Она мне сказала: «Ты такой противный, Алим. Когда тот у меня был, я тебя могла терпеть, а теперь не могу!»

Алим Петрович поерзал в подушках, поднял палец с изумрудом:

– Вот как она сказала. Не стыдилась, прощения не попросила – нет! Не плакала, не боялась – нет! Как такое терпеть? Она была его, вся в грязи. Стала ничья, когда еще дышала. Теперь совсем ничья. Ее увезли в лес и зарыли в вонючие листья.

Только теперь Алим Петрович заметил, что у Ильи зуб на зуб не попадает, и улыбнулся неживой улыбкой. Его слезы высохли, но горе осталось.

Он сказал:

– Ты меня понял, Илюшка? Ты один тут любить умеешь. Тазит жеребец, Леха жеребец, мой друг Сушкин еще хуже жеребец. А ты нет!

Илья вздохнул. Вот так комплимент!

– Ты боишься меня и поэтому никому ничего не скажешь, – спокойно заметил Алим Петрович. – Сам знаешь: будешь болтать – умрешь. Кому мне можно было все это сказать? Я один, кругом жеребцы. Мне плакать хотелось. Теперь легче! Теперь иди, Илюшка. Не бойся! Я тебе хорошо сделаю. Я тебя в охрану переведу, хочешь? На видеокамере сидеть будешь, хочешь? Сможешь?

Илья благодарно кивал. Правда, сидеть сиднем и высматривать на тусклых мониторах, не стащил ли какой-нибудь покупатель пачку пельменей, ему не очень хотелось. Но он был рад, что Алим Петрович больше не плачет и в нем, Илье, не нуждается. Кажется, теперь можно подняться и уйти? Уйти, не получив статуэткой по затылку или кальяном под дых? Вот счастье!

Илья привстал из проклятого кресла, в котором у него даже ягодицы вспотели. Он стал осторожно пробираться к дверям.

– Стой, Илюшка! – сказал вдруг Алим Петрович и снова помрачнел лицом. – Ты ее помнишь?

– Анжелику Витальевну?

– Да. Помни ее! Красивая, белая, большая. Глупая! Свою крепко держи – как там ее зовут? Аня?

– Ксюша, – подсказал Илья тоскливым шепотом.

– Ксюша. Есть такое имя. Имя хорошее. Красивая? – вдруг оживился Алим Петрович.

– Не очень. Так себе. Конечно, ничего, но не очень.

Не хватало еще, чтобы Бальдо пожелал увидеть Тару!

– Красивую бы тебе надо, – заметил Алим Петрович. – Но эту все равно держи, от себя не пускай никуда. Корми хорошо, пои, подарки дари – любить будет. Но следи за ней хорошо! Они все глупые.

Глупые, глупые! Да у кого ума хватит понять, как случились такие страшные вещи?

Илья в тот день машинально, но очень охотно грузил фуроровские тяжести. Когда потеешь и кряхтишь, минутами удается совсем не думать.

– Илюшка, влюбился, что ли? Маяковский от страсти дрова колол, а ты ящики таскаешь, – потешался начитанный Снегирев. – Смотри, только на Аньку не посягай – Анька потенциально уже моя.

– Срамец ты, Потапыч! Как только язык поворачивается такие слова изо рта выпускать, – одернула его уборщица Мухина.

– Я не с вами говорю, леди, а с молодежью. Да, Илюшка, я в сравнении с тобой крутой мачо. Ты глянь на себя: в глазах ни искры мысли, нос висит, вместо начищенных штиблет дурацкие кроссовки. Кто на тебя западет?

– Отстань от парня, Потапыч, – вдруг глухо сказал Толян Ухтомский. – Не видишь, что ли, у человека на душе плохо. А тут ты трындишь! Уйди. Плохо ему.

Кто, как не Толян, мог понять, что такое настоящая тоска!

Но прошел и этот страшный день. Конец у него выдался самый обычный – быстрая осенняя тьма и дождь.

Илья выскочил из «Фурора» и пошел по знакомой пустой аллее. На ней не водились больше чудовища. Они не пялились красными глазками с помоек, не хлопали драными крыльями и не норовили залепить пощечину мокрым тополиным листом. Все страшилы и пугала умерли! Остался один настоящий страх и настоящая смерть, которую Илья все еще не мог себе представить. Он шел и очень хотел, чтобы дождь сделался сильнее, чтобы ветер завыл сиреной и холод пронял до костей. Тогда вышло бы что-то вроде таскания ящиков – средство забыть и не думать.

– Здравствуйте!

У, этот чинный, писклявый голосок! Он послышался сзади. Тут же Снарк, жизнерадостный, как всегда, дал Илье дружеского пинка в поясницу.

Илья остановился.

– Где вы были вчера? Я вас искала, – с укором сказала Алена Фролова.

Она показала знакомый фуроровский пакет, бирюзовый в свете дня, но бурый в потемках. В пакете, кажется, снова были молоко и хлеб.

– Я думал, ты деду передачу в обед носишь, – сказал Илья.

– Вчера да, ходила в обед. Полчаса с веревкой возилась, пока привязала. Вас же не было! Куда вы подевались? А сегодня после школы пришлось идти с бабушкой к зубному, потом в музыкалку.

– У, так ты еще и играешь? – усмехнулся Илья. – Не на гармошке ли?

– На фортепьяно. В этом нет ничего смешного! Почему вы уходите с работы раньше времени? Хорошо еще, что вчера к дому номер 18 никто не приходил – ни днем, ни вечером.

– Я знаю.

– Откуда?

– О, я все знаю! Люди на серой «Волге» ездили совсем в другое место. Как раз и днем, и вечером…

– Зачем ездили? Тоже кого-то убивать? – в ужасе спросила Алена.

– Скорее всего.

Илью передернуло. Он вдруг подумал, что Алим Петрович мог вечером нанять парней из «Волги», чтобы похоронить Изору. Никак не мог Илья представить ее зарытой в палые листья! Все виделась она ему живой, своенравной, движущейся. Все топала она тугой длинной ногой с убийственным каблучком и никак не умирала в его мозгу! Он часто и с удовольствием расправлялся со своими нордическими злодеями. Это было легко. Враги исчезали навеки, обращаясь то синим дымком, то горсткой костей, похожих на куриные, то маленьким нежарким пламенем. Живые люди должны умирать иначе. Придется к этому привыкать.

В тот вечер Обитель Пропавших Душ показалась Илье не такой громадной и зловещей, как всегда. Подумаешь! Это всего лишь старый двухэтажный дом. Над крышей башенка, сквозь пустые окна которой видны облака и звезды. Подумаешь!

Впрочем, сегодня и звезд не было – сплошная чернота. За последние дни деревья сильно облетели и стали шуметь тише, суше, совсем на другой лад. Зато они вполне одушевленно принялись скрести ветками по крыше и стенам. Страху это не нагоняло: могучий Снарк бодро шнырял рядом.

На втором этаже горело одно окно.

– Все в порядке, – обрадовалась Алена. – Теперь надо поглубже зайти в кусты и дать знак. Подержите пока продукты. Ну-ка, Снарк, голос!

Снарк, как всегда, послушался не сразу. Он сделал вокруг Алены пару кругов веселой рысью и только после этого рявкнул. В ту же минуту у Ильи в кармане мобильник мелко задрыгался и задрожал, как мышь, угодившая в мышеловку. Кто бы это мог звонить?

– Дочка, они здесь! – сказал Илье в ухо малознакомый сиплый голос.

Машинально Илья хотел ответить: «Вы не туда попали». Он поднял глаза и сквозь путаницу веток увидел, что шторы окна Хоменко качнулись. Что там такое?

– Где здесь? Где они? Иван Лукьянович, мы недалеко от дома!

Отвечал Илья голосом перепуганным и потому тоже сиплым.

– Да вон они, – сказал Хоменко.

В трубке смутно слышались какие-то механические, через равный интервал, удары.

– Только я им не дамся!… им!

Конец связи. Тишина. Правда, хорошо слышно, как скребут крышу тополиные прутья и дышит рядом зубастый Снарк. И еще что-то…

– Они в подъезде, – сказал Илья Алене. – Деревья скрипят как бешеные! Но по-моему, даже тут слышен стук. Это бандиты ломятся к деду в дверь.

– Что же нам теперь делать?

Словно в ответ внутри дома, заполняя пустоту мертвых квартир и лестниц, прорываясь с натугой в бесконечное и безлюдное пространство ночи, хлынули рулады гармошки. Они были беспорядочны и грозны. Казалось, какой-то громадный зверь, заточенный в доме номер 18, ревет с закрытым ртом.

– «Амурские волны», – уверенно определила Алена. – Сейчас же звоните в милицию!

Илья слушать ее не стал. Хватит, накомандовалась!

– Вчера здесь была патрульная машина, – сказал он. – Милиция не обнаружила никого, кроме странного старика, который весело играл на гармошке. Так что сегодня они сюда торопиться не будут. Лучше я позвоню своему другу. А ты со своей псиной беги домой, сиди там и носа не высовывай.

– Это еще почему? Я здесь останусь. Со Снарком я ничего не боюсь!

– Уйди и не доставай меня, – прикрикнул Илья. – Глупая девчонка! У них наверняка есть пистолеты. Что может твой Снарк против пули? Видишь вон ту дорожку? Дуй по ней! А мне болтать больше некогда. Пока!

Все это Илья сказал так грубо и властно, что Алена без возражений попятилась в кусты. Илья осторожно двинулся вдоль дома. Шел он, прижимаясь к сырой стене, поскальзываясь и ступая в холодные лужи, которые, как назло, образовались именно на его маршруте.

Затем он осторожно выглянул из-за угла. Серая «Волга» – в темноте, конечно, неясно какая, но Илья прекрасно знал, что она серая, – стояла у знакомого подъезда. В салоне машины угадывалась круглая голова водителя.

Удары в танковую сталь двери Хоменко с этой стороны дома были слышны так же отчетливо, как и разливы «Амурских волн». Илья по тем же лужам вернулся на прежнее место, в кусты, и набрал домашний номер Наиля Мухаметшина.

Наиль оказался дома – вот счастье! Он что-то жевал и уютно позвякивал вилкой. Где-то недалеко от него, в телевизоре, надрывался залихватский хор каких-то кавээнщиков.

– Это Бочков, – без всяких приветствий начал Илья. – Я сейчас стою у дома номер 18. Да, того самого. Здесь серая «Волга», а в дверь ветерана Хоменко прут бандиты.

– Опять ты за свое? Не дури, Илюшка! Снова те же штучки? – фыркнул Наиль.

Однако свой кусок он прожевал, а новый откусывать не стал.

– Все серьезно! – шипел Илья вместо того, чтобы кричать, как хотелось. – Они рядом, я их вижу! Вон она «Волга», а в ней хмырь. Старик только что звонил мне на мобильник. А главное, он играет «Амурские волны»! Все очень плохо. Ведь у него там, у порога, баррикада и коктейль Молотова!

Наиль спросил уже серьезнее:

– Илюшка, ты 02 звонил?

– Нет. Лучше ты сам позвони и все расскажи – они быстрей среагируют. Тут долго объяснять надо, а у меня что-то в глотке пересохло.

– Ладно, – согласился Наиль. – Я сейчас сам буду, только своим отзвонюсь, пошлю патрульную. А ты, Илюшка, смотри не высовывайся, не лезь там на рожон. Лучше дуй домой. Давай, давай! Все, тете Томе привет!

Наиль так же отправил Илью от греха подальше, как только что сам Илья прогнал Алену.

Но это не значило, что Илья послушался и побежал домой. Он стал бродить в кустах, прислушиваясь к шуму и музыке на втором этаже. Надо было собраться с мыслями.

В конце концов он решил подкрасться ближе к «Волге». Для этого он снова высунулся из-за угла.

Странно, но картина во дворе выглядела не просто мирно, а до ужаса знакомо: «Волга» обозначала свои старомодные обтекаемые формы в сизом ночном свете, невесть откуда берущемся. Даже вмятину на крыле удалось разглядеть! Крыша машины была очерчена четкой желтой линией – это на нее падал свет из окна Хоменко.

Водитель, как и в тот вечер, когда Илья увидел его впервые, меланхолически курил. Струйка дыма поднималась из-за приспущенного стекла и медленно, колеблясь, ползла вверх, где ее кончик золотился электрической желтизной из того же единственного окна.

Илья долго смотрел на эту струйку. Ни Наиля, ни патрульной машины все еще не было. Стоять и ждать в кустах – тоска зеленая. Илья захотел получше рассмотреть водителя «Волги». В свое время, будучи курочкой Цып-Цып, он глядел на мир в узкую щель меж дурацких глаз-подушек и никаких примет бандитов не уловил. Он старался лишь запомнить номер машины.

Осторожно ступая по мягким листьям, Илья пробрался за сиреневый куст. Некогда этот куст заслонял скамейку. Обычно на таких скамейках сидят любопытные старушки. Теперь старушек в округе совсем не осталось, а скамейка то ли сама сгнила и развалилась, то ли ее разнесли на дрова. Остались только две ямки в земле, в которые когда-то были врыты ножки. Зато куст сирени на воле разросся во все стороны. Сквозь гущу его веток сложно было что-то рассмотреть, а вот наблюдатель тут мог остаться незамеченным.

Сколько Илья ни напрягал зрение, водитель для него так и остался безликим силуэтом. Стриженая голова с небольшими бугорками бывалых (наверное, боксерских) ушей не имела ничего индивидуального и походила на гриб-дождевик. Водитель даже не шевелился. Только струйка дыма, пишущая в темноте прозрачные узоры, да редкие плевки из-за опущенного стекла говорили о том, что в машине сидит живое существо.

Илья перестал глядеть на водителя. Ему вдруг изо всех сил захотелось что-нибудь сделать – побежать, прыгнуть, закричать. Просто стоять и слушать гулкие удары в подъезде стало тошно. Руки и ноги начали сами собой подергиваться и дрожать, будто хотели пойти в пляс вопреки планам своего владельца. Да и гармонь ревела теперь совсем уж сумбурно. Самое тонкое музыкальное ухо не различило бы в этой мешанине «Амурских волн».

Может, это были уже и не «Амурские волны», а что-то совсем другое. Старик Хоменко стал подпевать гармони и что-то выкрикивать – Илья узнал его сиплый голос. Вдруг аккуратный хлопок присоединился к общему шуму. Илья не сразу сообразил, что это выстрел.

Следующий выстрел был слышнее – или показался таким, потому что Илья понял, что стреляют. Затем Обитель Пропавших Душ вздрогнула изнутри, стукнула и звякнула какими-то уцелевшими мелочами и стеклянными осколками. Что-то упало с крыши. Единственное окно, отважно желтевшее среди ночи, распахнулось внутрь, теряя стекла, треща ветхой рамой и размахивая зелеными занавесками.

Илья из своего куста видел, как старик Хоменко высунулся в окно. Он навалился гармонью на подоконник, растянул меха в оглушительном органном вое и закричал на весь мир:

– Убивают!

За его спиной светилась не тусклая лампочка в одном из рожков стародавней люстры, а целое пламя – большое, подвижное, светло-рыжее. Пламя было настоящее и живое.

В ту же минуту из подъезда выскочили двое. Одновременно, будто до того они долго репетировали, оба открыли дверцы «Волги» и упали внутрь салона. Еще не совсем они успели туда убраться и закрыться изнутри, как мотор уже повысил голос. «Волга» тронулась, шелестя по размокшим листьям.

Не может быть! Серая «Волга» снова уезжала в темноту! Снова она ускользала, снова делала сомнительной выдумкой все, что знал о ней Илья! Это было самое обидное.

Как и в самый первый вечер, Илья стал шарить по земле. Он искал камень или хотя бы достаточно увесистый ком грязи. В руку ему сунулся обломок кирпича, крупный, почти половинка. Годится! Именно то, что нужно, – тяжелый, насосавшийся осенней влаги, склизкий кирпич.

Илья бросил кирпич, от злости даже не подумав, что сделается виден в свете подфарников «Волги». В свой бросок он вложил все отчаяние, какое копилось много дней и по разным поводам. Было этого отчаяния так много, что ни один прежний удар – палкой, кулаком, поролоновой фруктиконовой лапой – не мог его вместить.

А на этот раз получилось! Кирпич с треском пробил лобовое стекло «Волги» и ухнул куда-то в глубину салона. Оттуда донеслись матерные вопли, машина чуть вильнула. Из ее бокового окна высунулась чья-то рука, и снова хлопок выстрела сдвинул воздух.

Илья в это время стоял на четвереньках под сиренью. Он шарил руками по мокрым листьям и искал второй кирпич. Со стороны проспекта Энтузиастов наконец послышалось верещание сирены. Что-то блеснуло и замелькало в темноте, плотно обложившей Обитель Пропавших Душ.

Дверцы «Волги» снова распахнулись как по команде – теперь целых три. Казалось, машина замахала крыльями, собираясь взлететь. Трое выскочили из «Волги». Они бросились бежать в потемки. Илья даже знал, куда им нужно – подальше от проспекта, поближе к глухим дворам, к окраине, к частным домишкам с задраенными ставнями, к гаражам, к свалкам, которыми неопрятная цивилизация метит границы своей территории, как хищники метят нечистотами свои владения.

Один из троих бандитов – должно быть, водитель, которому досталось то ли кирпичом, то ли осколками, – бежал не так ловко, как прочие. Он не сразу скрылся из глаз и зачем-то петлял по двору.

Времени хватило как раз на то, чтобы Илья нашел новый снаряд. Кирпичей под сиренью больше не было, зато завалялась литровая пластиковая бутылка из-под какой-то плохонькой колы. Теперь вместо колы бутылка почти наполовину наполнилась дождевой водой и была довольно тяжелой и управляемой. Илья подумал, что предпочел бы грязной холодной водице коктейль Молотова, но все-таки швырнул бутылку в убегавшего. Тот крякнул. Какой-то огонек дернулся и мелькнул рядом с ним, а хлопок, уже узнаваемый, пригнул Илью к земле.

В первую минуту Илья подумал, что бутылка все-таки стрельнула в бандита. Потом он понял, что было все прямо наоборот – это бандит выстрелил в него. Илья упал под куст и уткнулся лицом в мягкие сиреневые листья. Они были холодные и пахли не прелью, как утверждала в стихах мать и целая толпа других поэтов, а сырой землей, осенью, древесными грибами и некипяченой водой. Зарыться бы в эти листья с головой, как сонному червячку, – там, внутри, не стреляют, не орут; там время течет медленнее, но проходит быстрее.

Илья закрыл глаза. Ему стало так холодно, что свою жизнь он почувствовал существующей только где-то в самой середке, кажется в желудке. Зато теперь он забыл, где верх, где низ, забыл, какое сегодня число, забыл прочие ненужные вещи.

Это блаженство продолжалось лишь секунду. Очень недалеко, где-то над головой, вдруг завизжал тоненький голос. Голос показался знакомым. Тут же страшный рык порвал темноту в клочья, и раздался еще один визгливый голос, на этот раз мужской:

– Атас! Менты с собаками!

Это никак не могли быть менты: их патрульная машина только въезжала во двор, слепя фарами. В их свете чудесным образом прямо на глазах росли и исчезали золотые столбы и деревья. Раскинув дверцы-крылья, во всей красе вдруг засияла и брошенная «Волга» с дырой во лбу.

Вообще с той минуты все переменилось быстро и существенно. Сзади, за милицейской машиной, напирала пожарная с сиреной. Поскольку в окрестных домах зажглись почти все окна, выяснилось, что дом номер 18 не так уж далек от мира. К нему бежали и шумели какие-то люди. Поудобнее устраивались у крайнего подъезда все новые машины с мигалками.

В общем шуме Илья различил знакомый крик: «Фу, Снарк!» Откуда-то взялся и младший лейтенант Мухаметшин. Он кому-то уже докладывал по телефону отчетливым, на одной ноте голосом, что проведено задержание и еще какие-то нужные действия.

А Илья все лежал и лежал под сиренью. Всякий раз, когда он закрывал глаза, становилось очень холодно, но в этом холоде не было ни убийц, ни страха, ни противных хлопков, ни огня.

– Вон еще один гад в кустах валяется! – вдруг вскрикнул кто-то.

Илья шевельнулся, встал на колени, вытер щеки и губы, к которым пристала сырая глина. Тут же его подхватили под руки и понесли точно таким же образом, как носили его вчера Тазит и Леха по «Фурору». Наверное, и побили бы вдобавок, если бы Наиль Мухаметшин не сказал радостно, указав на Илью:

– Этот из местного населения! Это он сигнализировал о происшествии!

Веселое слово «происшествие» мало подходило к случившемуся: пожарные гремели, кричали и топали внутри подъезда, электричество в квартире Хоменко больше не горело, зато дым валил из окна глухими, пышными клубами. Самого Хоменко вынесли на носилках. Его грузили в «скорую». Старик пытался с носилок слезть и кричал что-то отчаянно и сипло.

Милицейских машин приехало несколько. Мокрый, грязный Илья стоял возле патрульной машины и теребил Наиля за рукав. По этому рукаву он чувствовал, что Наиля трясет так же, как и его самого, только не от холода, а от счастливого возбуждения.

– Я домой пойду, а? – просил Илья Наиля. – Мать беспокоится.

– Ты ей звякни, – посоветовал лейтенант.

– Я звонил, но по телефону всего не расскажешь.

– Всего и не надо! Товарищ капитан, вот тут у нас свидетель Бочков, – сунулся Наиль к какому-то суровому мужику. – Что, везем его в отделение для дачи показаний или пока домой отпустим?

Суровый мужик с сожалением оглядел куртку Ильи, его джинсы, тяжелые от грязи, и лицо в полосах рыжей глины.

– Да, досталось парню, – изрек мужик. – Мокрый весь. Запиши, Наиль, его точный адрес.

– Я, Станислав Иванович, сам его давно знаю. С детства! Он мой сосед бывший, тут неподалеку живет, Радужная, 40, квартира 91. Помню адрес наизусть, – похвастался Наиль.

– Тогда подавно пусть топает. А то подхватит какую-нибудь пневмонию и на нас свалит. Потом дерьма не оберешься.

Ободренный такой заботой, Илья поплелся домой. Ему очень захотелось спать. Иногда даже казалось, что он уже спит и видит все происходящее во сне, включая какой-то камешек в кармане куртки, который он все время трогает, и дрожь в собственных коленках. Совсем как во сне, тополя свистели голыми ветками и дороге не было конца.

– Я знала, что вы ничего не боитесь, – сказал вдруг за спиной знакомый занудный голосок.

В тот же миг тяжкие лапы Снарка привычно поддали сзади так, что Илья чуть не упал на четвереньки.

– Ты почему домой не пошла? – грубо рявкнул Илья, не оборачиваясь.

Алена вприпрыжку нагнала его и ответила очень спокойно:

– Я пошла. Я почти дошла до забора. Там мы со Снарком и засели, потому что это совершенно безопасное место. Мы все видели! Не могла же я оставить вас одного с целыми тремя бандитами! Они же стреляли в вас!

– В меня? – удивился Илья.

Он почему-то до сих пор не вполне этому верил.

– Да, в вас. Я видела! Вы очень ловко и вовремя упали. И в стекло вы залепили метко. По-моему, их шоферу досталось по башке.

– Ну а если бы эти стрелки в тебя попали? Про шальные пули слыхала? Старших надо слушаться. Сказали «иди домой» – значит, иди, – ворчал Илья.

– А кто бы тогда вызвал пожарных?

– Так это ты?

– Конечно! – самодовольно призналась Алена.

– Откуда у тебя мобильник? Ты же свой деду Хоменко отдала?

– А мне бабушка свой дала. Не может же ребенок идти в школу или гулять без телефона! Видите, все вышло именно так, как я рассчитала. А Снарк даже одного бандита задержал. Ему такое раз плюнуть!

– Так-таки и задержал! Бандитов милиция скрутила – я сам слышал, как они докладывали.

Алена обиделась.

– Это все Снарк! – плаксиво заявила она. – Бандита потом уже скрутили, а сначала остановили и порвали штаны. Это сделал именно Снарк! Неужели не верите? Ведь когда сирена завизжала, все трое бандитов бросились бежать. Один кинулся к забору, а там как раз мы со Снарком сидели. Ужас! Вот Снарк и схватил бандита сзади за штаны, за ляжки – у медведей это место называется гачи. Такое специальное охотничье слово. Собака должна медведя хватать именно за гачи.

– А ты у нас, конечно, еще и знаменитый охотник на медведей, – усмехнулся Илья.

– Нет, но у меня дедушка охотник. Просто охотник – не на тигров, а на уток.

– А ты все, что попало, запоминаешь. Ты, наверное, отличница?

– Ну и что? Это совершенно не мешает делу.

– Врешь ты все! Наверное, троек у тебя полно, потому что отличницы по ночам не болтаются по улицам. Они все время зубрят, – со знанием дела сказал Илья.

– Я тоже не болтаюсь. Сейчас, например, мы вас сопровождаем домой. На всякий случай.

Возмущенный Илья даже остановился:

– С чего ты взяла, что я полный дебил и меня надо провожать?

– А разве нет? То есть вы не дебил, но вам может грозить опасность. Вы уверены, что у этих мерзких дядек из «Волги» нет сообщников? Вдруг за вами наблюдали со стороны? И теперь хотят вас убрать?

– Зачем? – удивился Илья. – Ведь все уже кончилось.

– А месть? Бандиты необыкновенно злопамятны. Они не прощают таких провалов. Вы что, «Бандитский Петербург» не видели? Вам бы это надо знать!

Илья лишь презрительно хмыкнул на такие глупые слова. Однако его желудок, который не давал о себе знать, даже когда, лежа под кустом, пришлось случайно проглотить кусочек глины, вдруг ожил. То ли затошнило, то ли захотелось есть – скорее все-таки первое. Но почему? Ведь все кончилось! Старика Хоменко наверняка отвезли в больницу. Обитель Пропавших Душ окончательно обезлюдела. Погасло последнее окно.

Илья поежился. Сегодня он на своей шкуре испытал, каково лежать среди грязной, сырой листвы. Впрочем, Изора уже ничего не чувствует. Ей все равно. Значит, можно влюбиться так, что жизнь ничего не стоит и уходит без надежды…

Тара, слезы – это лучше, чем когда не можешь плакать и бесчувственная слякоть ничего не хочет знать…

– Это ваш дом? – спросила Алена.

Илья даже забыл, что она идет рядом, а Снарк – чуть впереди.

– Идите оба домой, поздно уже. Пока! – сказал Илья странной паре, как и он бродящей в ночи ради собственного удовольствия.

Алена не обратила никакого внимания на слова прощания.

– А где ваше окно? – спросила она.

– Зачем тебе?

– Вдруг вам понадобится помощь? Например, бандиты решат вам отомстить, откроют дверь отмычкой и… Давайте придумаем какой-нибудь условный знак – например, вы три раза включите и выключите свет. Это будет тревога. С девятого этажа я увижу и…

– Лучше я попрошу местную радиостанцию передать «Амурские волны» для твоей бабушки! Слушай, хватит дурить. Нашла игрушки! Сегодня пронесло, а могло кончиться хуже. Ты даже представить себе не можешь, во что мы ввязались. Жесть! Так что утихни. Играй лучше во что-нибудь другое!

– Как вы?

– Чего я? – не понял Илья.

– Я видела, как вы били палкой мусор на помойке. Вы же это не всерьез?

– Сам не знаю, – буркнул Илья; если бы он не так замерз, то обязательно бы покраснел. – Только я больше этого делать не буду. И ты не делай.

– Хорошо. До свидания, – чинно сказала Алена.

Она круто развернулась и потопала ножками-спичками неизвестно куда. Обиделась, конечно! Снарк понюхал грязные коленки Ильи своим широким шумным носом и потрусил за хозяйкой.

– Что так поздно? – спросила с дивана Тамара Сергеевна.

Она отодвинула от себя вазочку с сухариками, но встать не решилась.

– Котлеты, кажется, еще теплые, – неуверенно предположила она.

– Отлично! А какие новости? Писем из Сургута нет? – бодро спросил Илья, хотя было ему до сих пор тошно.

– Писем нет. Пока, – ответила Тамара Сергеевна.

Она очень верила в свое «пока», а вот Илья – нисколько.

– А как Барахтина? Прикончили ее наконец?

– Нет. Она разорила Финика и испортила тормоза его машины. Он неделю был в коме, а сегодня скончался.

– И черт с ним! Пора бы и Барахтиной ласты склеить.

– Ты слишком черствый для своего возраста, – заметила Тамара Сергеевна. – Кстати, она в положении.

– Знаю, знаю! Этот Финик…

– Нет, Барахтина на самом деле в положении. В жизни!

Илья пожал плечами:

– Что-то это слишком сложно для меня, особенно на голодный желудок.

– Котлеты на плите! Ты не понял? Это в «Полднике» сегодня написали, что Барахтина родит в конце января. Отец ребенка или Шишидзе, или Снуровский, или Кандауров.

– Но не Попов? Точно? Ага, пусть теперь бьет степ по сортирам!

– Илюша, что с тобой?

Голос Тамары Сергеевны дрогнул, но не оттого, что Илья в очередной раз проявил черствость, – она просто увидела его отражение, надевающее тапочки. Это отражение невзначай заглянуло в комнату с большого зеркала, видного из прихожей. Тамара Сергеевна поняла, что лицо сына перемазано от уха до уха, а штаны…

– Во что ты одет? Откуда ты взял эти отрепья? Где твои джинсы?

– Это, мам, они и есть. Просто я упал.

– Как? Откуда? Почему?

Илья вздохнул и признался начистоту:

– Я задержал преступников. Кажется.

Тамара Сергеевна застонала:

– Илья! Вечно твои выдумки! Словечка в простоте не скажешь. Даже посторонним это стало заметно. Пошляк Снегирев…

– Мама, не слушай пошляков, слушай меня. Я никогда не вру!

В нордическом замке стоял вечный сумрак. С одной и той же скоростью мчались над ним вереницы туч и сыпали медленным, неживым снежком. Иногда в небе мелькала ядовитая розовая молния. Тут было все как всегда: привидения гонялись за Альфилом с лазерными пушками, богатырский спецназ топотал по железным лестницам и палил направо и налево.

Илья щелкал мышью, и все шло как по маслу. Прекрасная Тара была рядом. Оказывается, она нисколько не похожа на Ксюшу Ковалеву! Она всегда спешит кому-то на помощь – совсем как маленькая зануда со своим непослушным, но грозным псом.

Только Альфил никогда не назвал бы такую дурочку Тарой. Тара та, от которой игла в сердце и которую никогда не догнать.

13

Аркадий Ильич Луазо промелькнул мимо Ильи быстро, как дворовый кот. Оказывается, высокооплачиваемые юристы тоже умеют бегать!

Адвокат обдал встречных ветерком, ни с кем не поздоровался, полыхнул под лампой бликами очков. Многие его даже не узнали. Скоро дверь, по сторонам которой высились Тазит с Лехой, затворилась за ним. Под мышкой Луазо нес в тот день не одну, как обычно, и даже не три, а целых пять папок. Это был тревожный знак.

Однако никто из фуроровских мелких сошек не взволновался. Наоборот, день начался весело – так всегда бывает после затяжного ненастья. Солнце сияло. Небо стало настолько голубым, что смотреть на него было холодно. Деревья стояли совершенно голые – сорванные с них листья всю ночь мял и таскал буйный ветер. К утру ветер угомонился, и листья наконец легли кучами в самых непредвиденных местах.

Это было целиком природное явление, но оно очень походило на хулиганство. Чтобы вернуть фасаду цивилизованный вид, «Фурор» даже нанял дополнительных дворников на почасовую оплату. Работа закипела. Добровольцами, как всегда, оказались члены ложи местных алкоголиков во главе с Пирожком. Они таскали на помойку носилки, полные золота и багреца. Метла, конечно, досталась даме. Левым заплывшим глазом Нинель мигала много реже и не в лад с правым, но с работой справлялась.

Внутри «Фурора» было еще веселей, потому что теплее. Продавцы радостно перекрикивались друг с другом из своих отделов – точно так, как это делают деревенские жители, выйдя каждый в свой огород.

Старик Снегирев прильнул к стойке пивного отдела и набирался энергетики от Анькиного бюста.

– Алке Кавун завтра полтинник. Не сорвалась бы у нас корпоративная вечеринка, – печалился он. – Сценария нет, женский квинтет в ус не дует, костюмы не обговорены. Куда Анжелика подевалась? Уж не нашла ли себе кого-нибудь…

– Помоложе, чем Алим? Я сама об этом думала, – призналась Анька.

– Зачем помоложе? Можно и постарше, лишь бы поинтереснее.

– Нет, Потапыч, бэу вроде вас Анжелике не подходит. Чтоб ее у Алима отбить, орел нужен! Значит, нашла такого. Завидую бабе. Эй, Илюшка, ослеп? Куда ты?

Илья своим бурлацким крюком как раз тащил к Аньке башню ящиков с пивом. Было тяжело и скучно. Но как только он услышал болтовню об Анжелике, он бросил ящики и неожиданно для самого себя побежал. Ринулся он сначала через зал к подсобке, потом пошел по кругу мимо витрин. Скорость у него была лучше, а ноги длиннее, чем у Луазо. Редкие покупатели прижались к колоннам. Зато нагоняла и нагоняла его, чтобы вновь неподвижно застыть перед его глазами, белая Изора. Изора, забросанная палой листвой!

Вчера вечером Илья отвязался от нее своей смертельной усталостью да еще воем пожарной сирены и прочим шумом, от которого гудело в ушах. Сирена подтверждала, что мир сам по себе ужасен, особенно вечера в нем. Однако сегодня призрак Анжелики Шишкиной воскрес. От этого стало так тошно, что Илья готов был, как царь Мидас, обнять первую попавшуюся фуроровскую колонну и прошептать ей в глухой гипсовый бок: «Изора убита! Закопана в листья! Ее нет!»

Илья решился и подошел к колонне возле бакалеи. Навстречу ему с рекламного плаката сунулся знакомый индус с чаем. Он улыбался как ни в чем не бывало.

Неизвестно, как обошелся бы Илья с известной ему тайной, только в это же самое время через главный вход «Фурора» вместе с обычными утренними покупателями – похмельными мужчинами и бессонными старушками – вошли трое.

Эти трое были в обычной осенней одежде, серой и спортивной на случай холода и грязи. Они вошли так, что сразу стало ясно – ничего покупать они не будут. Портфели и папки в их руках говорили о делах серьезных, долгих и неинтересных. Да и лица пришедших говорили о том же. Без всякого выражения были эти лица, без румянца и без естественного внимания к продовольственным товарам.

Трое с портфелями что-то спросили у первой же встреченной ими бирюзовой фигуры. Получив ответ, они дружно пошагали к кабинету Алима Петровича. Тазит и Леха пропустили их без звука.

Минут через десять появился в «Фуроре» и младший лейтенант Наиль Мухаметшин. Он тоже ничего не желал покупать. Его тонкое пергаментное лицо светилось самодовольным счастьем.

– Видал, Илюшка? – улыбнулся он. – Видал? Это к вам из прокуратуры.

– Кто? Те трое, что сейчас у Алима?

– Ага! Двое из прокуратуры, а с ними наш Железный Стас, майор Новиков. Мы с ним всю ночь работали. Дело будет громкое!

Наиль оказался не последним нежданным посетителем в то утро. Скоро явился доктор Кротков с элегантным черным чемоданчиком, почему-то всегда напоминавшим Илье о смерти. Доктор спешил. Значит, кому-то там, за запертыми дверями, стало худо? Не стоило и гадать кому. Работники прокуратуры производили впечатление очень крепких, здоровых людей.

– Да, заварилась каша! – потер руки и без того жизнерадостный и всем довольный Наиль. – Это, говоришь, доктор? Значит, начнется сейчас симуляция гипертонического криза. Пустое! Майор Новиков такого не любит. Эх, будет дело! А не поработать ли мне пока с населением, то есть с тобой?

Наиль достал из кармана большой блокнот, такой же мрачный, как докторский чемоданчик. Он отогнул в блокноте какие-то приделанные для непонятных удобств язычки и закладки, вынул из петельки тонкую ручку и строго спросил:

– Ты знаком с Шишкиной Анжеликой Витальевной 1981 года рождения?

– Угу. Был знаком.

– Когда ты видел ее в последний раз?

Илья закатил глаза к потолку, вспоминая, вернее, решая, признаваться ему или нет. Три дня назад Анжелика в присутствии плакатного индуса требовала разузнать, когда можно будет бежать в Москву. Но то была ее тайна!

Илья ответил правдиво, хотя без подробностей:

– Когда видел? Числа шестнадцатого, перед обедом.

– Она была спокойна? Раздражена? Взволнована? Угнетена? Взбудоражена?

– Да она всегда была взбудоражена! Мы готовились к юбилею одной тетки: мама стихи написала, надо их было кому-то выучить… К чему эти расспросы?

Наиль загадочно прищурился:

– Надо! Четыре часа назад в лесопарковой зоне Пузырево обнаружен труп. Этой самой Шишкиной труп! Местоположение зарытого тела указал один из задержанных прошедшей ночью у дома номер 18. Он утверждает, что покойная Шишкина сожительствовала с Алимом Петровичем Пичугиным 1951 года рождения. Якобы труп был вывезен задержанным по просьбе последнего. Из дружеских чувств! Ты не в курсе, действительно ли Шишкина сожительствовала с Пичугиным?

– Она его гражданская жена. Все в «Фуроре» об этом знали, – доложил Илья.

Его распирало от облегчения: не надо было больше делиться тайной с колоннами и мучиться мыслью, что он покрывает злодейство.

– Не ревновал ли Пичугин Шишкину? – строго спросил Наиль.

– Слушай, чего ты с этим именно ко мне привязался? Кто я такой, чтоб при мне ревновать? Лучше спроси тех молодцов, которые…

Илья ткнул пальцем в сторону кабинета Алима Петровича. Там должны были, жуя свою жвачку, стоять Тазит и Леха. Но телохранителей у дверей не оказалось – коридор был непривычно пуст. Лишь правила торговли одиноко сияли под стеклом напротив заветной двери.

– Видишь, охранников уже допрашивают, – назидательно сказал Наиль. – А ты, Илюшка, если чего не знаешь, так и говори «не знаю», а не выделывайся перед представителем сил правопорядка. Вот возьму и хлопну тебя по затылку! Итак, ты ничего не знаешь про ревность и про Шишкину? Тогда перейдем к другим вопросам.

Наиль убрал черный блокнот, вынул из папки лист писчей бумаги и велел:

– Теперь расскажи, Илюшка, почему и как ты сигнализировал вчера о происшествии в доме номер 18 по улице Созидателей.

– Я ж тебе и сигнализировал! Ты сам все знаешь.

– Это протокол, балда! Говори точно и четко, как все было.

Илья наморщил лоб и не скоро изрек:

– Я гулял по улице…

– Созидателей?

– Ну да…

– Так и говори! Когда гулял? – наседал Наиль.

– Не помню. После работы…

– Значит, в двадцать два тридцать. Я за тебя все говорить должен, да? Вот дам сейчас по затылку! Что ты заметил у дома номер 18?

– Свет заметил и крики, – поведал Илья. – Играла гармонь, а у подъезда стояла серая «Волга».

– МЕ 48—12?

– Угу!

– Так и говори! Как маленький – каждое слово из тебя клещами тянуть приходится. Еще что знаешь? Что раньше было?

– Раньше к деду приезжали какие-то парни на «Волге» и заставляли выметаться из квартиры.

– Ты слышал, как заставляли?

– Мне дед жаловался. А «Волгу» я сам видел.

– Вот это толково говоришь. Можешь ведь, когда захочешь! – похвалил свидетеля Наиль.

Илья воспрянул духом:

– А еще там раньше жила одна старушка, у которой был розовый кот. Кот потом один бродил по помойке…

– Стоп! – прервал его Наиль. – Ты ни кота, ни старушки, ни помойки с котом сам не видел. Так что это не показания, а домыслы. Не лепи сюда всякую ерунду!

– Но ведь была старушка! И кот был!

– Про старушку уже кто надо заявил. И про кота. Так что не лезь куда не положено, – лучше почитай и распишись.

Хотя показания Ильи были крайне немногословны, Наиль густо исписал два с половиной листа. Чем именно исписал, Илья так и не понял – почерк у Наиля был мелкий, отчетливый, но совершенно неразборчивый. Илья решил, что Наиль знает, как пишутся протоколы, и расписался на той половинке листа, где стояла аккуратная галочка – единственный знак, который Илье в этом документе был понятен.

– Отлично! – заключил Наиль и спрятал протокол в папку. – Знаешь, дело принимает нешуточные масштабы. Пресса набежала. Говорят, сам губернатор заинтересовался.

– С чего бы?

– Масштабы, Илюшка, масштабы! Представь, эти ребята выкурили из дома номер 18 целых тридцать два человека. Некоторых пострадавших мы нашли – их запугали, дали немного денег, и они попрятались у родственников. Но одиннадцать человек как в воду канули!

– Я же говорил!

– Ладно, говорил. Среди канувших твоя старушка с котом и твои же двое мужиков, которых отвезли в сумасшедший дом, где они скоропостижно скончались. Кстати, в психушке доктора утверждают, что мужики поступили к ним отравленными. Считалось, что покойные сами напились паленой водки, а теперь вот сомнения возникли. Плюс бомж-самозаселенец с проломленной головой.

– Да, знакомый нашего Пирожка, – припомнил Илья.

– Он самый! И еще гражданин Носенков, с которого я и начал раскручивать это дело. Плюс гражданка Клевер, якобы бросившаяся под поезд с целью суицида. Оказалось, ее регулярно запугивали. Остальных пострадавших мы теперь разыскиваем. Ничего не скажешь, до блеска дом зачистили. И ведь документы имеются с подписями покойных. Кое-какие подписи явно фальшивые, зато нужные печати стоят. Если б не этот упертый старик с гармошкой, все было бы шито-крыто.

Илья поежился:

– Как раз вчера его и пришили бы. Или он сам бы сгорел, потому что не хотел сдаваться. Не пойму, из-за чего столько народу переморили – дом-то старый, гнилой. Да и район непрестижный!

– Не скажи! Мало у тебя, Илюшка, воображения, и с пространственным мышлением плохо. Если вокруг деревья спилить и кусты подчистить, до самого проспекта Энтузиастов откроется перспектива. А это совсем другое дело! Парковку там собирались большую сделать, пристроек налепить. Вот и превратился бы ваш «Фурор» в шикарный торговый центр.

– При чем тут «Фурор»? – удивился Илья.

– При том, что дом номер 18 через разные фирмочки перекупил ваш Пичугин. Он даже ремонт внутри уже затеял.

Илья вспомнил кучи песку у Обители Пропавших Душ и парней с носилками, которых они с Аленой встретили, когда шли в первый раз к Хоменко.

– И все-таки что-то не верится, – покачал головой Илья. – Алим богат как черт. Он мог бы все это просто купить на корню. Он не стал бы…

– Почему? Многие богатые люди жадные до противного. Сами в Париж ужинать летают, а, скажем, на ветеранов или каких-нибудь детишек тысчонку-другую не кинут. И твой Пичугин тоже жадный. Он даже в спортклуб ходит бесплатно, по благотворительной программе, как диабетик.

– А он диабетик?

– Может быть! Но все равно противно. Погоди! Его наш Железный Стас крепко прижал. Скорее всего, по делу дома номер 18 фигурантами так и останутся эти ребята из «Волги». А вот убийство сожительницы…

– А докажете, что это он сам?

– Легко! Даже поверхностный осмотр трупа показал: девица была задушена сильными руками небольшого размера. Жертва сопротивлялась. Под ее длиннющими ногтями остались частицы кожи убийцы и волокна какого-то текстиля светлых тонов. Экспертиза уже проводится. Да, подбородок еще у нее рассечен – предположительно перстнем. Я, когда в первый раз еще у вас тут работал, по взрыву, заметил: ваш шеф носит нехилое такое колечко. Носит?

– Носит. С изумрудом.

– Вот видишь! Нет, наш Железный Стас – майор Новиков – голова! Умеет и нажать, и душу вынуть, и улики углядеть, и со свидетелем поработать. Мать погибшей девицы уже притащила ему дневник дочки. Кто видел, говорит, документ трудный, потому что в стихах. Но расписан там ваш шеф во всей красе – ревнивец, Отелло, зверь! Правда, кажется, у самой этой Шишкиной не все дома были – она почему-то считала гражданина Пичугина черным магом.

Илья радостно согласился:

– Это так и есть! Я всегда знал!

– А почему мне не сигнализировал? – обиделся Наиль. – Тьфу, что за хрень! Какой маг? Разве он еще и мошенничеством занимался… Следствие покажет, что там за магия. А убийство самое обычное, на почве ревности – гражданка Шишкина параллельно трахалась с каким-то К. Этот К. тоже в стихах описан. Не знаешь, что за фрукт?

Илья пожал плечами, хотя знал. За это Изора из своей тьмы благодарно кивнула ему белокурой сияющей головой.

– Ничего! – бодро воскликнул лейтенант Мухаметшин. – Железный Стас любого К. из-под земли добудет. Ведь на сексуальной почве сыр-бор разгорелся! А главное, за К. ухватится адвокат Пичугина.

– Луазо? Но зачем? – удивился Илья.

– Эх, не знаешь ты, Илюшка, жизни! А я, вот как этого адвоката увидел, эти очки золотые и нос грушей, сразу понял – адвокат хороший, опытный. Он будет подзащитного под невменяемость подводить. Это идеальный вариант. Распишет, как Пичугин маленьким отставал в развитии, как он таблицу умножения запомнить не мог и как пи´сался у доски. Потом, конечно, занялся бизнесом и процветал, пока этот К. своим беспардонным поведением не спровоцировал рецидив заболевания.

– Разве Пичугин псих? Он нормальней нас с тобой! – сказал Илья и осекся. Нет, нормальный ни за что не убил бы Изору! Вот он, Илья, нормальный. Он не смог бы никого удушить.

– Тебя спрашивать не будут, псих Пичугин или нет. Есть на это специалисты, – заметил Наиль. – Вполне возможно, что его и признают невменяемым. Тут уж он жадничать не станет – все отдаст, чтоб больным стать.

– Значит, его отпустят? – спросил Илья.

Он почему-то уже вообразил Алима Петровича сидящим в тюрьме за грубой толстой решеткой вроде тех, какие кладут на сливную канализацию.

Видел Илья и грустные яхонтовые глаза шефа, и руку с изумрудом, которая сжимает эту самую нерушимую решетку. Впрочем, сидеть Пичугин может и без изумруда, а вот плакать будет наверняка. Видели!

– Посадят его, не посадят – не наше дело. Суд решит, – философски изрек Наиль. – Главное, раскрыто громкое дело. А кто его раскручивать начал, а, скажи, Илюшка? Теперь у меня статус другой. Это дело! Это не семейные мордобои, где непонятно, кто кого куда стукнул. Теперь я серьезной работой загружен! Надо одну штуку проверить. Один доброжелатель стукнул, что Пичугин прямо тут, в «Фуроре», принимал наркокурьеров из Таджикистана.

– А, племянников?

– Слушай, это серьезное дело, а ты все хохмишь. Мне не до шуток, работы невпроворот. Так что пока, Илюшка.

– Пока. Тете Зиле привет!

К обеду покупатели, как всегда, валом повалили в «Фурор». Стало в торговом зале тесно, шумно. Но у Ильи Бочкова на душе было пусто. Гуляли там сквозняки и гулко отдавались в ушах разные пустяковые звуки, будто он сидел в комнате, из которой только что вынесли все до последней мелочи.

Тем временем трое из прокуратуры никак не покидали кабинет Алима Петровича. К концу дня даже самым недалеким работникам «Фурора» стало ясно: тут что-то не так. Продавцы бросили улыбаться. Лица от этого стали у всех разные, а Лидка Хромова даже осмелилась обозвать одну покупательницу старой вешалкой (за дело).

Когда следователи наконец ушли, первым из кабинета выскочил адвокат Луазо. Он был такой красный, что его трудно было узнать. Обычно аккуратный галстук забился у него куда-то под мышку, а прическа расклеилась и стала дыбом. Так выяснилось, что на самом деле Аркадий Ильич очень кудряв и белокур, хотя с утра был, как всегда, гладким шатеном.

В отличие от Луазо Тазит и Леха внешне изменились мало. Их лица как ничего не выражали, так и не начали ничего выражать. Только их щеки сделались чуть бледнее.

Вскоре после ухода Луазо доктор Кротков вывел и Алима Петровича. Пичугин мелкими, медленными шажками двинулся к служебному выходу, к своей машине. Он видел ее в услужливо распахнутую дверь. Черный «лексус» стоял на парковке и широко сиял в лучах холодного апельсинового заката. Из коридора Алим Петрович смотрел на гладкую огненную спину машины нежно, с прищуром. Он, должно быть, мечтал, что «лексус» унесет его сейчас куда-то далеко от всех бед.

Смуглое лицо Алима Петровича к этому часу осунулось до того, что проступили скулы. Уши, которые раньше казались идеально пригнанными к округлой голове, заметно оттопырились. Алим Петрович походил теперь на трагическую маску с театральной программки – углы рта опущены, брови домиком. Члены ложи алкоголиков уже снесли все листья на помойку и теперь слонялись у бокового крыльца, поджидая Толяна Ухтомского. Они с надеждой заглядывали в фуроровские двери. На серое лицо Алима Петровича они уставились с изумлением. Нинель даже издала тоненький бабий всхлип.

Услышав этот всхлип, Алим Петрович вдруг споткнулся. Он еле слышно охнул в ответ и стал тихо оседать в руках Кроткова. Тазит с Лехой подоспели вовремя. Они подхватили накренившееся тело босса и легко, будто был это не сам Алим Петрович, а лишь его нежно-персиковый миланский костюм, вынесли хозяина из «Фурора» – что называется, ногами вперед.

– Быстрее! В клинику! Довели менты! – вскрикнул Кротков.

Он шел рядом, в ногу с телохранителями, и поддерживал на весу руку с изумрудом.

Друзья Толяна Ухтомского, как статуи, застыли у крыльца в разных позах и еще шире распахнули рты, потому что сначала в дверях показались небольшие подошвы миланских туфель Алима Петровича, бессильно торчащие вперед, потом он сам и телохранители с Кротковым. Больного погрузили в «лексус» и куда-то увезли.

Вслух в тот вечер в «Фуроре» не было сказано ничего. Торговля шла как обычно. Однако после закрытия все сотрудники разбежались с суеверной быстротой. Лишь Тамара Сергеевна осталась драить хозяйский кабинет. За день там настоялась зловещая тишь и духота. Красные розы, утром еще свежие и тугие, почернели, свесили головы и состарились так, будто простояли с неделю. Выбросить их Тамара Сергеевна не решилась.

В это самое время Илья пересекал знакомое футбольное поле. Тайны кончились, горизонт очистился. Пусть теперь Тара узнает все!

– Здравствуйте, – улыбнулась ему Елена Александровна, еще более блондинка, чем в прошлый раз (наверное, недавно она побывала в парикмахерской). – А Ксюши нет! Я ее послала к Лере – пирожки Артемке отнести.

– Как Красную Шапочку? – спросил зачем-то Илья.

Елена Александровна шире распахнула дверь:

– Ксюша минут через пять будет. Вы проходите, м-м-м…

– Илья, – напомнил Илья и вошел в прихожую.

Он честно снял куртку и кроссовки. Он ждал, что его отведут в ту самую комнату, о которой говорила Тара и где в очередь с Кириллом Поповым ему обещали если не любовь, то блаженство. Однако Елена Александровна пригласила его на кухню. Знакомые желтые бананы и ананасы зарябили в глазах.

– Садитесь рядышком со мной. Будем чистить селедку! – радостно пообещала Елена Александровна. – Конечно, вы, Вадим, привыкли не так питаться, но у нас все очень скромно.

Тут же на куске пленки перед Ильей очутилась небольшая селедка и глянула ему прямо в душу серьезными кровавыми глазами.

– Вы чистите, не стесняйтсь! Сварим картошечки, лучку подрежем, – раззадоривала Илью Елена Александровна.

Вдруг она погрустнела:

– У нас, вы знаете, беда…

– Что такое? – испугался Илья.

Он подумал, конечно, о Таре и ее безутешной тоске по Попову.

– Артемка у нас в больнице, в инфекционке. Третий день уже! Перед тем пропоносил трое суток – переел.

«Ничего удивительного», – подумал Илья, а вслух посочувствовал:

– Надо же!

– Сейчас ему лучше. Вот пирожков с печенкой попросил, апельсинов, селедки. Вообще-то Артемка ест плохо, но после болезни у детей всегда аппетит. Мы тут с ума сходили – знаете, трое суток нехорошего стула…

Селедка все еще укоризненно косилась на желтые шторы с бананами. У Ильи никак не хватало духу вспороть ей брюхо. Елена же Александровна с нетерпением ждала, когда Илья расправится с селедкой: она уже нарезала лук кольцами. В эту минуту раздался звонок.

– Ксюшенька, к тебе Иван, – сообщила дочери в прихожей Елена Александровна.

Тара восприняла эту весть как должное. Удивилась она только тогда, когда увидела Илью:

– А, Бочков?..

Илья поднялся из-за стола, так и не прикоснувшись к селедке. Он вопросительно уставился на Тару.

– Ладно, пошли, – снизошла та.

Комнатка у Тары оказалась тесной, скромненькой, с парой невинных постеров на стене и с афишей какого-то спектакля студии Попова.

– Кирилл уехал в Москву, – с порога начал Илья.

– Я знаю, – перебила его Тара и села на раскладной диван, очевидно служивший ей постелью. – Виталик вчера все-таки раскололся. Впрочем, это ожидалось.

Илья удивленно смотрел на нее. Она, наверное, давно бросила плакать, но улыбаться еще не начала. Голубые свои глаза она обвела широкой траурной чертой, а вот белую майку поверх черного лифчика вряд ли можно было назвать траурным нарядом. На смуглых плечах Тары сияли электрические зайчики, в глубоком вырезе тесно устроились загорелые грудки. От розовых губ даже на расстоянии тянуло конфетами и детскими духами. Все это было невыразимо прекрасно.

– Я сам провожал Кирилла, – сообщил Илья ватным голосом. – Он очень жалел, что пришлось бросить студию.

– Это вряд ли, – не поверила Тара. – Он всех нас бездарями считал, лузерами. Даже Виталика! А потом, Москва… Там ведь все по-другому!

– Угу. Там Барахтина, – подхватил Илья. – Она пригреет, поможет и вообще баба надежная. Кирилл так и сказал.

– Да? Наверное… Барахтина великая актриса. Но даже она не может его не любить! Кирилла ждет мировая слава.

– Даже межгалактическая – чего уж мелочиться? Нет, твой Кирилл трус и тряпка. Из-за него погибла Изора.

Тара сощурилась:

– Кто-кто?

– Изора? Это одна женщина. Ее задушил гражданский муж, потому что она любила Попова.

– Вот видишь! – обрадовалась Тара. – Его нельзя не любить. Я же говорила! Он необыкновенный. Я бы из-за него тоже смогла бы… так же, как она…

– Что? Умереть?

– Да! Из-за него! Любовь и смерть всегда рядом. Вот ты бы смог задушить меня из ревности?

На всякий случай Илья глянул на смуглую бархатную шею Тары и покачал головой:

– Нет. Не хочется что-то душить.

– А ты попробуй!

– Вот еще! Да ну!

– Попробуй! Слабо?

– Хорошо…

Душить Тару Илья, разумеется, не стал. Он только прижал ее к спинке дивана и стал целовать в горячую шею. Тара сначала ерзала, отбрасывая его руку и ладонью отодвигая его губы.

– Все вы одинаковые! – шептала она сурово. – И ты, и Федосеев!

«А это, интересно, кто еще?» – подумал Илья, но Тару не выпустил.

Она и сама больше не вырывалась – только смеялась еле слышно, да мазала ему нос розовой помадой со своих веселых губ, да поправляла лямку лифчика, которую он норовил спустить.

Настольная лампа, оказывается, выключалась простым нажатием ноги! Зайчики на гладких плечах Тары сразу сделались из желтых голубыми – лунный свет непрошено влез в окно из холодных сумерек. Глаза Тары сначала увеличились, потом закрылись. Ее руки, которые до того ловко толкались локтями, вдруг разлетелись в стороны, чтобы тут же соединиться в теплое кольцо объятия.

– Только тихо, – шептала Тара губами, которые больше не пахли карамельками. – Там мама! Тихо!

Елена Александровна была совсем рядом, за стенкой. Должно быть, она в одиночку справилась с чисткой селедки и включила телевизор, где с вороньими криками заспорили участники какого-то ток-шоу.

– Тихо, тихо! – шептала Тара.

Но спорщики в телевизоре не унимались и, кажется, скрипя микрофонами, принялись драться.

Через час Илья уже натягивал в прихожей куртку и совал левую ногу в правую кроссовку. Тара стояла рядом и снисходительно улыбалась.

– Ну вот, ты моя сто тринадцатая ошибка, – говорила она. – Не знаю, почему у меня всегда так выходит. Я невезучая! Только ты не делай никаких выводов и не вздумай потом приставать. Лучше тебе сюда больше не приходить. Совсем! Или уж в следующий четверг, не раньше.

Из кухни показалась белокурая голова Елены Александровны.

– А селедочки, Игнат? Не хотите? Картошечки в мундирках? Жаль. Иди тогда ты, Ксюшенька, детка, покушай. С лучком, как ты любишь.

Илья торопливо попрощался. Переодеть кроссовки на нужные ноги он решил на лестничной площадке.

– Как жаль, что ты мне совсем не нравишься, – вздохнула напоследок Тара. – Представить себе не можешь, до чего я несчастная! Во вторник у нас последняя экономика, две пары – и в шесть я уже дома. Раньше студия была, а теперь вот… Не вздумай только приставать! Я ведь знаю, вы все одинаковые и все хотите одного. Известно чего. Ладно, до завтра!

Громадная шершавая луна, холодно подсвеченная с одного боку, висела над крышами. Ее сияние перебивало экономный свет фонарей. Деревья были без листьев и потому стояли молча. Теперь все далеко было видно и слышно.

Илье вдруг показалось, что в конце аллеи, в точке, где сходятся края дорожки и вершины тополей, кто-то идет. Кто-то маленький, кто-то бесстрашный. А рядом мечется и подскакивает что-то большое и неспокойное.

Илья остановился. Не хватало только, чтобы Снарк и сегодня лупил его лапами по груди или пояснице!

Илья свернул в соседний двор и зигзагами вернулся домой. Он отчего-то устал и проголодался до изнеможения.

– Привет, мам! – помахал он рукой из прихожей. – Что новенького у миллионеров? Барахтину наградили орденом подтяжки?

– Ты хотел сказать – Подвязки? – задумчиво переспросила Тамара Сергеевна. – Такой орден есть в Англии, а у нас, кажется, Белого орла? Знаешь, Барахтину снова схватили. У нее изъяли почку для трансплантации олигарху Тополеву. Он все-таки оказался ее братом-близнецом!

– Он? Разве не Финик? Вот жалость!

– Я не уверена… Послушай, может, Финик тоже их брат? – вдруг озадачилась Тамара Сергеевна. – Ах, я не знаю! – Она еще больше понизила голос: – Не знаю, не знаю, верить или нет! Но только что звонила Олеся Анатольевна. Она сказала, что Пичугин умер в больнице. Не приходя в сознание.

– Ну вот, теперь тебе надо сочинять стихи для коллективного прощания с усопшим!

– Ты все-таки циник, Илья. У тебя нет сердца. Вспомни, Пичугин еще утром ходил по «Фурору» как ни в чем не бывало. И вот на тебе!

– Он умер от угрызений совести, – сказал Илья. – Это в лучшем случае. Если так, то он сам не понял, от чего умер. А в худшем случае он дал дуба со страху. Потому что это он сделал из дома номер 18 Обитель Пропавших Душ. Мам, что кушать?

– Со страху? Что ты имеешь в виду, Илюша? – удивилась Тамара Сергеевна. – Ты думаешь, он скончался оттого, что к нему приходили из прокуратуры? Ерунда! Какой тут может быть страх? Все воруют, и ничего. В конце концов, Алим не Ходорковский. Я думаю, щи уже остыли. Пойди разогрей! Есть еще котлеты, и селедочки я тебе оставила.

– Так и лезет сегодня ко мне эта селедочка! Не хочу. И щей, кажется, тоже не хочу. Я вообще не хочу ничего – вот странно! Никогда такого не бывало.

Из сини монитора выплыл нордический замок, на него посыпался мелкий неживой снег. Все зло мира уютно стеснилось в замшелых стенах. Оно было нестрашным, потому что повиновалось пластиковой мыши и исчезало бесследно, стоит только захотеть. Илья принес в свою комнату горячего чая, откусил от холодной котлеты и поднял меч.

Ночь обещала быть длинной, как и положено в октябре. Но тьма не бывает сплошной и вечной.

Content

Светлана Гончаренко
Победитель свое получит

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13