Фернандо Гамбоа

Черный Город

Слова признательности

Данный роман не смог бы появиться на свет без помощи очень многих людей, имена которых не указаны на титульном листе. Среди них в первую очередь было бы справедливо упомянуть моих родителей — Фернандо и Канделярию — и мою сестру Еву. Они втроем были для меня незаменимыми опорными столпами, на которых держалась моя вера в свои способности и моя решимость довести этот замысел до конца.

Также хочу публично поблагодарить моих хороших друзей — Серхио Матарина, Диего Романа, Патрисию Инсуа, Мануэлу Пулидо и особенно Еву Эрилл — за потраченное ими на меня время и за то терпение, с которым они редактировали мою рукопись и делились со мной возникавшими у них при этом идеями и впечатлениями.

Не могу не поблагодарить очаровательных Карину Портильо и Каролину Барко, дававших мне удачные подсказки и выступивших со смелым предложением попытаться экранизировать в Голливуде мой первый роман, посвященный приключениям Улисса Видаля, а также мою подругу и моего агента Лолу Гулиас и всех сотрудников литературного агентства «Керриган», которым удалось заразить своим энтузиазмом вечно осторожничающих издателей, и те согласились опубликовать роман, который вы сейчас держите в своих руках.

Однако больше всего я, конечно же, благодарен тем многочисленным читателям со всего мира, которые прочли мой роман «Последний тайник», тем самым сделав его успешным и дав мне основание решиться потратить почти два года на исследования и работу, чтобы написать продолжение этого романа.

Всем им — моя сердечная признательность.

Фернандо Гамбоа

От автора

«Черный Город», безусловно, является приключенческим романом, содержание которого родилось в воображении вашего покорного слуги. События, происходящие в этом романе, его персонажи и звучащие в нем диалоги — не более чем вымысел, и, как принято говорить в подобных ситуациях, любые совпадения с реальной действительностью являются чистой случайностью. Тем не менее некоторые из фигурирующих в романе персонажей — такие, как полковник Фосетт и его сын, — существовали реально. Не является вымыслом племя менкрагноти, и даже о таинственных морсего и в самом деле ходит множество легенд по огромной и все еще очень плохо изученной сельве в бассейне реки Амазонки.

Не являются вымыслом также геологическая и доисторическая хронология, указанные в романе географические места, изображенная в нем местность и упомянутые в ходе повествования точные географические координаты. Любой любознательный читатель может при помощи этих координат найти в Интернете соответствующие фотографии земной поверхности, сделанные со спутника, и, всмотревшись в эти снимки, он наверняка придет к тому же выводу, к которому пришел я и который заключается в том, что на покрытых непролазной растительностью берегах реки Шингу, протекающей в глубине амазонских джунглей, таится что-то загадочное.

Что-то сокрыто. Найди же. Смело за Грань загляни. То, что пропало за Гранью, — ждет тебя. Встань и иди!

Редьярд Киплинг. Исследователь

«Z»

Январь 1926 года Бассейн реки Шингу, притока реки Амазонки

— Беги, папа! Беги!

— Не останавливайся, Джек! — крикнул в ответ полковник, стреляя два раза в заросли кустарника — туда, откуда доносилось рычание. — Беги вперед и не оглядывайся!

— Нет! — взмолился сын, хватая его за руку. — Без тебя я отсюда не уйду!

В десятке метров от них опять промелькнула странная черная тень. Эти мелькающие тени постепенно приближались к ним, распространяя тошнотворное зловоние, какое исходит от гниющего мяса.

— Мне нужно их задержать! — крикнул полковник.

Джек Фосетт, несколько месяцев назад с юношеским энтузиазмом отправившийся вместе со своим отцом полковником Перси Харрисоном Фосеттом в это рискованное путешествие по амазонской сельве, теперь представлял собой лишь жалкое подобие человека: он был изможден, покрыт ранами, его одежда превратилась в лохмотья, а глаза были вытаращены от страха.

— О Господи! — с ужасом воскликнул он. — Кто они такие? Что это за монстры?

Словно бы в ответ на его слова ночную тишину разорвал жуткий вопль, от которого у молодого человека встали дыбом волосы на затылке.

— Покажитесь, проклятые демоны! — рявкнул полковник Фосетт.

Его лицо исказилось от гнева, и он, прицелившись куда-то в непроглядные джунгли, снова выстрелил из своей старой винтовки «спрингфилд».

— Прошу тебя, папа! Бежим отсюда! — опять стал настаивать Джек. — Они нас окружают!

Полковник оглянулся и увидел позади себя не закаленного в боях солдата — из числа таких, с какими ему доводилось сражаться несколько лет назад в окопах Западного фронта во время Первой мировой войны, — а безусого юнца, своего сына, пришедшего в ужас от нависшей над ними обоими смертельной опасности.

— Черт побери! — рявкнул он, начиная осознавать, что эту битву выиграть невозможно. — Брось все наше имущество, Джек! Брось его все!

Показывая куда-то в темноту, он добавил:

— Следуй за мной! К реке!

Бросив переметные сумы с провизией и боеприпасами, они полезли напролом через чащу, царапая кожу о попадающиеся им на пути многочисленные лианы и деревца, которые они отодвигали ударом руки, отчаянно пытаясь спастись бегством. Джек с трудом переставлял свою израненную ногу. Его отец время от времени передергивал затвор винтовки и стрелял, расходуя последние патроны и даже и не пытаясь целиться.

Двумя днями раньше они обнаружили покрытый мухами и червями труп Рэли (а точнее говоря, то, что от него осталось). Все четыре конечности и голова были грубо оторваны от туловища, а живот и грудная клетка вскрыты и опустошены, словно консервная банка, отчего они стали представлять собой кровавую полость, из которой исчезли все внутренние органы.

Тем самым возникшее у них еще раньше подозрение о том, что за ними следят, получило подтверждение в ужаснейшей форме, и с этого момента они только и делали, что удирали, пытаясь спасти свои жизни.

Джек продирался через чащу, раздвигая кустарник руками, со слабой надеждой на то, что ему удастся выжить. Поддерживаемый короткими криками отца, понуждающего его не останавливаться, идти как можно быстрее, он пытался спастись ради того, чтобы когда-нибудь вернуться в свою любимую Англию.

Когда Джек сквозь последнюю завесу из лиан наконец-таки увидел реку, он тут же с горечью осознал, что выжить им вряд ли удастся.

Перед его глазами предстали бешеные потоки мутной воды, которые под холодным светом полной луны, равнодушно поблескивавшей в самом центре усыпанного звездами неба, бурлили среди огромных валунов с таким неистовством, что их рев заглушал даже вопли тех, кто преследовал их.

— О Господи!.. — с отчаянием прошептал юноша, заметив, что другой берег находится на расстоянии более ста метров.

Впрочем, в данном случае не имело значения, сто ли это метров, или тысяча, или сто тысяч. Суметь перебраться через эти потоки воды и грязи казалось таким же невероятным, как проплыть вертикально вверх по водопаду Виктория.

В этот момент из кустарника появился отец, на спине которого виднелся небольшой кожаный вещмешок. Выпустив последнюю пулю куда-то в темноту, он бросил винтовку и уставился на сына.

— Можно поинтересоваться, чего ты, черт побери, ждешь? — громко пробурчал он. — А ну, прыгай в воду!

— Мы не сможем через нее перебраться! — возразил Джек, показывая на реку глазами, зрачки которых расширились от страха. — Это самоубийство!

— Да простит Господь нам наше безрассудство, — твердо заявил полковник, — но у нас нет другого выхода.

Не давая Джеку возможности ничего ответить, он столкнул его с берега в реку, а затем и сам бросился туда, изо всех сил стараясь не потерять из виду еле различимый силуэт своего сына, мелькающий в воде среди пены, валунов и тины.

Увлекаемые неудержимым течением реки, отец и сын ограничились лишь тем, что пытались держаться на плаву и делали все возможное, чтобы их не искалечило ударом о какой-нибудь валун, а их тела не проткнул какой-нибудь из стволов, снующих по поверхности воды, словно остроносые торпеды. При каждом вдохе вожделенный воздух смешивался с грязной пеной, проникавшей в легкие, и уже одно только дыхание требовало от них таких титанических усилий, что долго продержаться они бы не смогли.

Полковник громко позвал сына, однако шум порогов заглушал все звуки. Через несколько секунд голова Джека окончательно исчезла в клокочущих водах реки. Полковник из последних сил выкрикнул имя сына, продолжая свою героическую, но безрезультатную борьбу с бурным течением, а затем вдруг с ужасом заметил нечто умопомрачительное.

Прямо перед ним горизонт исчез, как будто уже настал конец света, и секундой позже Перси Харрисон Фосетт осознал, что лично для него так оно и было.

Ему, Фосетту, вот-вот предстояло угодить в огромный водопад.

И в эти последние моменты своей жизни, оказавшись на миг в состоянии невесомости перед тем, как рухнуть в пропасть, он на последнем выдохе взмолился перед Богом о том, чтобы когда-нибудь всему миру стало известно о невероятной тайне, которую он, Перси Харрисон Фосетт, узнал в этой чертовой сельве.

Он взмолился о том, чтобы их смерть не была напрасной и чтобы его самого и двух молодых людей, сопровождавших его вплоть до трагической развязки, вечно помнили как авторов самого удивительного и самого важного открытия за всю историю человечества на планете Земля.

1

Ноябрь 2011 года. Утро

Мои руки, облаченные в толстые неопреновые перчатки, так онемели от холода, что я едва мог шевелить пальцами. Я уже больше часа находился на девятиметровой глубине, где продрог даже в костюме для подводного плавания из неопрена пятимиллиметровой толщины. Видимость из-за поднявшихся со дна мельчайших частичек ила была такой плохой, что, если бы надо мной вдруг стало проплывать какое-нибудь судно, я, наверное, заметил бы его киль лишь после того, как он задел бы мою голову. Когда я решил проверить давление в баллонах, мне пришлось поднести манометр почти к самому стеклу своей маски. Я увидел, что стрелка находится ниже отметки в тридцать атмосфер, то есть уже в красном секторе. Времени у меня оставалось немного. Нужно было поторапливаться.

При помощи подводного металлоискателя «Экскалибур-1000» мне за время пребывания под водой удалось обнаружить уже больше десятка не имеющих никакой ценности предметов, которые покоились в рыхлом иле. Морское дно здесь представляло собой очень жидкую кашицу, и, не имея возможности хоть что-то разглядеть, я с большим трудом мог определить, где заканчивается вода и начинается само дно. Поэтому мне приходилось в буквальном смысле слова зарываться в ил, чтобы доставать предметы, обнаруженные металлоискателем, и затем складывать их в сетку, привязанную к моему свинцовому поясу.

Я подсчитал в уме, что на такой глубине мне хватит воздуха еще на пять-десять минут, а потому, несмотря на то что я находился на грани гипотермии и мое тело уже вовсю требовало как можно быстрее выбраться из воды и разыскать ближайшую печку, возле которой можно было бы согреться, решил еще один раз — уже последний — «пошарить» по морскому дну. Я установил металлоискатель на максимальный уровень чувствительности, хотя и знал, что в этом случае он может начать чувствовать даже то железо, которое имеется в ядре Земли.

Я пару раз попытался нащупать регулятор чувствительности, расположенный на корпусе металлоискателя, однако из-за онемения рук и большой толщины неопрена это было все равно что вдевать нитку в иголку пальцами ног.

«Кот в перчатках мышей не поймает», — вспомнилась мне поговорка. «А в таких вот перчатках вообще можно разве что ковыряться в дерьме», — мысленно добавил я.

Я снял перчатку с правой руки и, стараясь не потерять ее, на ощупь нашел в окружающей меня коричневой жиже регулятор чувствительности металлоискателя, а затем повернул его так, чтобы установить уровень чувствительности прибора на максимум.

Как я и предполагал, металлоискатель тут же начал издавать истерические сигналы, означающие, что он обнаружил где-то подо мной какую-то дребедень, в которой содержалось немножко металла. Однако я не мог терять на нее время, а потому решил проигнорировать это пиканье, надеясь, что металлоискатель в конце концов издаст такой специфический звук, который станет надежным подтверждением присутствия где-то рядом со мной металла высокой плотности.

Я чувствовал натяжение веревки, привязанной к тяжелому свинцовому грузу, который служил мне ориентиром и вокруг которого я перемещался по спирали, все время увеличивая зону поиска. Я напрягал слух, стараясь не пропустить сигнал, который был мне нужен, и то и дело подносил манометр к своему лицу, видя при этом, что стрелка находилась уже ниже отметки в двадцать атмосфер. Я чувствовал, что при каждом очередном вдохе мне приходится все сильнее и сильнее напрягаться для того, чтобы втянуть в себя воздух из регулятора.

«Еще одну минуту — и валю отсюда», — подумал я.

И тут я услышал приглушенное и, как мне показалось, доносившееся откуда-то издалека пиканье металлоискателя.

Я с удивлением повернулся и расположился прямо над тем местом, над которым раздался этот сигнал. Сигнал повторился. Я перестал обращать внимание на пиканье металлоискателя и, достав из кармана плавательного жилета что-то вроде маленьких грабель, повернулся лицом к дну и выставил руки перед собой, надеясь, что обнаруженный металлоискателем предмет находится в иле не очень глубоко.

Чтобы повысить чувствительность рук, я снял перчатки и погрузил голые ладони в неприятный на ощупь ил, отчего из него тут же поднялась целая туча каких-то мелких частичек, полностью лишивших меня возможности хоть что-то видеть. Впрочем, для меня это уже не имело значения: здесь, у этого дна, и смотреть-то было не на что, а потому единственное, чего мне в данный момент хотелось, так это побыстрее закончить свое погружение.

Я выпустил из плавательного жилета еще остававшийся в нем воздух, чтобы иметь возможность погрузиться поглубже, и начал все больше и больше погружать руки в донную жижу, разгребая ее «граблями» и все никак не нащупывая своими онемевшими пальцами ничего твердого. Воздух лишь с большим трудом выходил из регулятора. Я уже начал подумывать, что услышанный мною сигнал был всего лишь слуховой галлюцинацией, когда вдруг кончиками пальцев левой руки нащупал что-то твердое. Засунув «грабли» обратно в карман плавательного жилета, я осторожно протянул правую руку и расположил ладонь ниже левой ладони, чтобы не позволить этому предмету выскользнуть у меня из рук и затеряться в иле. Я крепко схватил его, словно какое-нибудь бесценное сокровище, и, поднеся к глазам, с радостью увидел, что это и был тот самый предмет, который я искал все утро. На внутренней поверхности этого золотого кольца четко просматривались дата и девиз: «Навеки вместе».

Слегка подрагивая от холода, я поднялся по ржавым ступенькам лесенки, ведущей из воды на мол, и, оказавшись на самой верхней, бросил прямо перед собой ласты, а затем, в последний раз напрягшись, ступил на бетон мола, продолжая тащить на себе тяжелый баллон со сжатым воздухом, которого в нем уже почти не осталось. Я положил металлоискатель на бетонную поверхность и, с большим облегчением стащив с себя маску для подводного плавания, сделал глубокий вдох, настолько наполняя свои легкие холодным воздухом, насколько это позволял сделать плотно обтягивающий мое туловище неопреновый костюм.

Все небо было затянуто низкими серыми тучами. Лениво моросил мелкий дождик. Прямо над моей головой летали туда-сюда с громкими криками чайки, которые, казалось, были — так же, как и я, — весьма недовольны этим непогожим днем. Когда я стал снимать с себя громоздкое оснащение, все еще находившееся у меня на спине, на мол стремительно заехал черный двухместный «мерседес». Он резко затормозил и остановился всего лишь в нескольких метрах от меня. Из него вышел мужчина примерно моего возраста, то есть тридцати с лишним лет. Он был одет в дорогостоящий серый костюм с блестящим галстуком, а его напомаженные волосы имели такой вид, как будто их прилизала языком корова.

— Ну что, есть? — спросил он, не поздоровавшись.

Я поднял правую руку, показывая ему золотое кольцо, которое я еще в воде надел на кончик своего мизинца.

— Что-то вы уж очень долго возились, — сказал мужчина, делая шаг вперед.

Бесцеремонно стащив с моего мизинца кольцо, он приблизил его к своему лицу, чтобы посмотреть, есть ли на его внутренней стороне соответствующая надпись.

— Это и есть то кольцо, которое… уронила ваша жена? — спросил я, не скрывая своего сарказма.

Мужчина снял солнцезащитные очки и засунул руку во внутренний карман костюма.

— Да, вроде бы оно, — кивнув, подтвердил он. — Вот то, что вам причитается.

С этими словами он достал из кармана конверт с деньгами и швырнул его мне — швырнул, не глядя на меня, и, если бы я своевременно не среагировал, конверт упал бы в воду.

Не дожидаясь, когда я проверю, что в этом конверте лежит, он повернулся и, подойдя к автомобилю, открыл дверь. Однако, прежде чем в него сесть, он — уже в последний раз — бросил на меня взгляд.

— Ты смотри не простудись, — сказал он, «тыкая» мне с насмешливой улыбкой, — а то сегодня довольно сыро.

Я посмотрел на то, как его спортивный автомобиль с двигателем мощностью триста лошадиных сил резко рванулся с места, и с моих губ слетело одно-единственное слово:

— Придурок…

Капая на бетон водой, стекающей по поверхности неопрена, я подошел к старому автомобилю «лэнд ровер» белого цвета, купленному мною с рук, достал ключ, спрятанный под бампером, открыл заднюю дверь, бросил конверт с деньгами на переднее пассажирское сиденье и начал раздеваться.

Моя жизнь была уже совсем не такой, какой она была всего лишь год назад. Я по-прежнему продолжал заниматься подводным плаванием, но, безусловно, одно дело — давать уроки подводного плавания среди коралловых рифов и разноцветных рыб где-нибудь на Карибах или в Таиланде и совсем другое — нырять в загаженных водах порта, очищая корпуса чужих яхт или занимаясь поиском предметов, упавших в море и погрузившихся в ил.

Но так уж обстояли мои дела… И хотя под вечер я частенько скучал по пальмам и пляжам с белым песком, мне пока что приходилось подчиняться своей почти физиологической потребности менять окружающую меня обстановку каждые несколько месяцев.

Как бы там ни было, мне и сейчас довольно редко доводилось, вынырнув, как в этот раз, из воды, увидеть вдали статую Христофора Колумба, с осуждающим видом показывающего на меня пальцем, и весьма своеобразные очертания горы Монжуик, являющейся для меня своего рода фоном для моей дорогой (правда, иногда и надоедающей мне) Барселоны.

2

Хотя баллоны и свинцовый груз остались в автомобиле, я, пройдя со всем остальным оснащением на плечах от того места, где был припаркован мой «лэнд ровер», до дома — то есть двух блоков домов, — почувствовал, как у меня иссякли последние силы. Когда я наконец-таки открыл дверь своей квартирки, расположенной на мансардном этаже на Парижской улице (квартирки, доставшейся мне в наследство от моей любимой бабушки), и поставил тяжелую брезентовую сумку посреди маленькой гостиной, то первым делом сорвал с себя по дороге одежду и зашел в ванную. Там я встал под душ и попытаться при помощи сильной струи горячей воды изгнать из своего тела сырой холод, который проник в него, казалось, до мозга костей.

Смыв с себя всю грязь, приставшую ко мне в водах порта, я закрыл кран и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел смуглолицый мужчина — не красивый, не уродливый, в хорошей физической форме, но явно уставший, с отчетливыми темными кругами под глазами и отросшей за несколько дней щетиной, в которой кое-где уже проглядывали седые волоски. Во взгляде этого мужчины я прочел вопрос, отвечать на который мне не хотелось. «Можно поинтересоваться, чем ты, черт возьми, занимаешься?» — спрашивали меня его карие глаза.

Проигнорировав его вопрос, я вытерся и, обмотав полотенце вокруг бедер, рухнул на кровать — так, как будто меня свалили выстрелом.

— Пять минут, — пробормотал я. — Пять минут отдыха, а затем я встану и приготовлю обед.

Ничего подобного, разумеется, не произошло. Даже и двумя часами позже я все еще находился в той же позе, видя во сне разноцветных брюхоногих моллюсков, показывающих мне обручальные кольца.

Мобильный телефон довольно долго тренькал, прежде чем я осознал, что эти звуки не являются частью моего сна. Я с трудом поднялся с кровати и отыскал телефон в своей брезентовой сумке, все еще стоявшей посреди гостиной. Взглянув на светящийся дисплей, я увидел, что мне звонит мой большой друг, который когда-то был большим другом моего отца, — профессор Эдуардо Кастильо, работавший раньше преподавателем средневековой истории, но уже вышедший на пенсию.

— Привет, проф, — поздоровался я, с трудом вырываясь из объятий сна.

— Привет, Улисс, — мрачным тоном сказал профессор Кастильо. — Как там у тебя дела?

— Более-менее нормально. А вот ваш голос звучит как-то… необычно. Что-то случилось?

На другом конце линии воцарилось долгое молчание, и мне оставалось только догадываться, в чем заключалась его причина.

— Ты можешь приехать ко мне домой? — наконец спросил профессор усталым голосом.

— Конечно, проф. Когда?

В ответ опять последовало молчание.

— Ты можешь приехать ко мне поужинать часов в девять?

Хотя в свои пятьдесят с лишним лет профессор обладал завидным здоровьем, его странная манера разговаривать вызвала у меня на секунду-другую опасение, что у него появились какие-то серьезные проблемы со здоровьем.

— Надеюсь, вы себя хорошо чувствуете?

— Все в порядке. Не переживай. Так ты можешь ко мне приехать?

— Разумеется. Я приеду к вам поужинать.

— Спасибо, — сказал профессор и отключился.

В течение нескольких секунд я удивленно смотрел на дисплей телефона. Я мог лишь только предположить, что же все-таки произошло: профессор еще никогда не разговаривал со мной в такой манере.

Поскольку мой желудок требовал пищи, а заниматься стряпней мне не хотелось, я спустился в находившийся рядом с моим домом китайский ресторан в надежде, что и в такой поздний час мне смогут приготовить какую-нибудь еду. К счастью, ко мне отнеслись с пониманием, и двадцать минут спустя я уже уплетал за обе щеки большую порцию вкуснейшей лапши. Ловко орудуя в тарелке вилкой, я думал о том, что если в своей жизни еще не достиг дна, то, во всяком случае, уже довольно быстро к нему приближался — так, как будто к моим ногам был привязан увесистый свинцовый груз.

Так я сидел, погрузившись в свои мрачные мысли, пока вдруг не заметил, что я — последний клиент ресторана и что пять официантов-китайцев, скрестив руки на груди, смотрят на меня с нетерпеливым видом. Поэтому, чтобы не вызывать у них неприязни и желания наплевать мне в следующий раз в тарелку, я уплатил по счету и направился в бар «Кораблекрушение» — укромное заведеньице с очень подходящим для меня названием в самом центре Готического квартала. Я рассчитывал посидеть там за бокалом не очень крепкой текилы (к чему меня в свое время приучила моя бывшая подружка Кассандра), прежде чем отправиться на ужин к профессору Кастильо.

Этот маленький барселонский бар, разместившийся в корпусе старого судна (в нем стояло несколько старых деревянных столиков, на стенах висели выцветшие фотографии послевоенного времени, на столах лежали смятые бумажные салфетки, а по углам валялись кучки опилок), все еще являлся собственностью бывшего контрабандиста Антонио Романа, которому уже перевалило за девяносто и который передал все свои дела в руки внуков.

Диего — единственный из внуков, согласившийся заведовать этим баром, причем наверняка потому, что никаких других занятий у него не было, — нехотя вытирал пустую стойку бара. Увидев меня на пороге своего заведения, он — в белой рубашке, с волосами, заплетенными в косичку, и с бородкой — лишь слегка приподнял бровь, что было своего рода лаконичным приветствием, используемым при встрече двух хорошо знакомых друг с другом людей.

— Как дела, коллега? — спросил он, как только я уселся перед стойкой бара.

Не дожидаясь моего ответа, он повернулся и взял стоявшую на полке у него за спиной бутылку текилы «Хосе Куэрво».

— Могли бы быть получше…

Наливая мне в бокал текилу, он, не поднимая глаз, сказал:

— Ты не прислушался к моему совету… Разве не так?

— Какому совету?

— А какой я мог дать тебе совет?.. Чтобы ты ей позвонил.

— Я не могу.

— Ты не хочешь, — возразил Диего, вытягивая руки и упираясь ладонями в стойку бара, но тут же на время забывая про меня, потому что другой клиент поднял руку, прося бокал пива.

Он, конечно же, был прав.

Сам того не желая — но и не очень-то пытаясь этому воспрепятствовать, — я стал вспоминать о том, как Кассандра Брукс сидела напротив меня за одним из находящихся в этом зале столов. Она разговаривала со мной со своим восхитительным мексиканским акцентом и улыбалась мне своими изумрудно-зелеными глазами, которыми я зачарованно любовался с того момента, когда я с ней познакомился, и до того момента, когда она навсегда от меня уехала, сказав мне на прощание: «Увидимся» — и затем зашагав со своим маленьким красным чемоданчиком по коридору моего дома прочь. С тех самых пор я пребывал в состоянии, которое иначе как параличом и не назовешь: на душе у меня было скверно, сила воли ослабла, сердце очерствело, а жизненный энтузиазм иссякал сразу же после того, как я открывал утром глаза. Вдобавок ко всему меня мучило осознание, что виновником этого расставания был я сам.

После многих лет скитаний по свету без постоянной спутницы жизни, или хотя бы ее подобия, я так привык к такой полной независимости, дающей возможность ни с кем не согласовывать свои решения и не давать никому никаких объяснений, что несколько месяцев спустя после того, как мы с Кассандрой стали жить вместе, непреодолимая потребность быть свободным вынудила меня уехать на некоторое время за тридевять земель. Я оказался в тихом местечке, где я мог хотя бы на время изменить русло, по которому стала течь моя жизнь, и не видеть Кассандру каждый раз, когда сажусь завтракать.

Когда недели через три я вернулся из этого местечка — а точнее, из Вьетнама, — Кассандра все еще находилась в Барселоне, однако наши отношения уже не могли снова стать такими, какими они были раньше. Я по-прежнему терзался своими непонятными — непонятными даже для самого меня — сомнениями, и через какой-то промежуток времени мы пришли к неизбежному выводу о том, что нам нужно расстаться, пусть даже это расставание и было мучительным.

А оно было мучительным.

Наихудшее последствие всего этого заключалось в том, что Кассандру охватило огромное разочарование от непонятного ей краха наших отношений, хотя она всячески пыталась сделать их крепкими, — а потому она решила принять радикальные меры и уже больше никогда со мной не встречаться. Спустя несколько недель я узнал от общих друзей, что ей удалось вернуться к своему прежнему образу жизни, — по крайней мере применительно к работе, потому что она снова стала заниматься подводной археологией и получила какую-то ответственную должность на раскопках на юге Испании.

Я же оказался в роли старого моряка, который, увидев, как от пристани отплыл самый последний корабль, с прискорбием задается вопросом, чем же он, черт побери, будет теперь заниматься. Как я ни вглядывался в свое будущее, все, что я видел в нем, напоминало мне этот непогожий день в Барселоне: оно было серым и безрадостным.

Поскольку в течение многих лет я то и дело переезжал с места на место, у меня в Барселоне уже почти не осталось друзей, а те немногие из моих прежних приятелей, номер телефона которых я знал, так сильно увязли в рутине своей семейной жизни и прочих дел, что у них не находилось времени для встреч со мной, и поэтому общаться мне, честно говоря, было не с кем. Хуже того, меня уже не очень-то прельщала возможность вернуться к своей предыдущей жизни и разъезжать по тропикам, работая инструктором по подводному плаванию там, где есть хорошие пляжи, красивые женщины и недорогое пиво.

Я слишком поздно осознал, что, хотя жить с Кассандрой было трудно, гораздо труднее мне было жить без нее. Я, как принято говорить, потерял жизненные ориентиры. Вопреки обычным понуканиям со стороны моей матери, старавшейся меня «расшевелить», и ее безуспешным попыткам устроить мне свидание с незнакомой мне дочерью одной из своих подруг, я не имел ни малейшего желания подыскивать замену Касси, потому что понимал: заменить ее невозможно…

— Я по ней скучаю, — прошептал я, глядя на стакан отрешенным взглядом.

— Неужели?.. — усмехнулся Диего, навалившись животом на противоположную сторону стойки бара.

Из маленького динамика, установленного в углу заведения, терзал душу аккордами Жуан Жилберту[1], и мне казалось, что какой-то безжалостный китайский иглотерапевт вонзает мне прямо в сердце иголки под ритм босановы[2].

— Я идиот, — сказал я, отпивая глоток текилы.

— Все мы идиоты, — философски заметил мой собеседник.

Алкоголь обжег горло, отчего мне пришлось сделать глубокий вдох.

— Но звонить я ей не буду.

— Ну, как знаешь…

Мы оба некоторое время помолчали.

— Что было, то прошло, — после паузы решительно заявил я.

Диего пожал плечами, словно бы говоря: «Тебе виднее, парень». Я положил деньги на стойку бара и попрощался с ним, побарабанив пальцами по стойке бара.

После того как я снова стал жить в Барселоне, профессор чуть ли не каждую неделю приглашал меня к себе домой на обед или ужин, чтобы вместе со мной выпить белого вина под воспоминания о наших с ним былых приключениях. При помощи обильных возлияний он, как водится, подключал свое воображение, чтобы приукрасить эти воспоминания. Однако в данном случае, открывая тяжелую металлическую дверь в его доме в районе Эксампле и затем входя в темный подъезд, я вдруг почувствовал, как по моей спине побежали мурашки, и у меня появилось ощущение, что произошло нечто ужасное и что это косвенным образом отразится и на мне.

Старенький зарешеченный деревянный лифт, доехав до шестого этажа, резко остановился. Я вышел из него и оказался на темной лестничной площадке. Горевшая на ней и, казалось, уже вот-вот собиравшаяся потухнуть лампочка освещала потускневшую от времени табличку, на которой можно было прочесть: «ПРОФЕССОР ЭДУАРДО КАСТИЛЬО МЕРИДА».

Едва я нажал на кнопку звонка, как дверь тут же отворилась и на пороге появилась хорошо знакомая мне фигура профессора Кастильо. Он, как обычно, был одет в клетчатую рубашку, простенькие штаны и жилет в крапинку, однако в этот раз на его губах не было широкой улыбки, которой он обычно встречал меня, а через стекла старомодных очков в роговой оправе я без труда заметил встревоженность, застывшую в потускневших голубых глазах.

— Улисс, — профессор в знак приветствия пожал мне руку, — спасибо тебе за то, что пришел. И извини меня за подобную спешку.

Он жестом пригласил меня пройти в гостиную. Я уселся там за стол, пытаясь выглядеть беззаботным.

Профессор ушел в кухню, чтобы принести пару чашечек свежеприготовленного кофе, а я тем временем стал глазеть по сторонам, вспоминая о событиях, связанных с этой гостиной и, в частности, с этим овальным столом из темного дерева.

Книги, как и раньше, были в этом доме абсолютными хозяевами, поскольку они лежали не только на полках высоченных, аж до потолка, этажерок, но и на стульях, и даже на полу, в том числе и в коридоре. Они были разложены в каком-то неведомом постороннему человеку порядке и наполняли всю квартиру тем специфическим духом истории и литературы, который можно почувствовать лишь в дальних уголках существующих уже не одно столетие библиотек. Через расположенное слева от меня большущее окно в комнату падали неяркие лучи вечернего осеннего солнца, освещая красивую красновато-желтую карту земных полушарий, занимавшую бóльшую часть стены.

— С молоком и три кусочка сахара, — сказал профессор, возвращаясь с кухни и неся в руках маленький поднос.

Я взял свою чашку и стал молча ждать, предоставляя профессору возможность начать разговор первым.

Он с рассеянным видом пару раз отхлебнул из своей чашки, и только тут я заметил, что у него под глазами виднеются большие темные круги, а сами глаза покраснели.

— Как у тебя вообще дела, Улисс? — наконец спросил профессор.

— Э-э… Думаю, что хорошо, — ответил я, удивляясь такому — уж слишком общему — вопросу.

— Я рад, я рад… — сказал профессор, уставившись на содержимое своей чашки.

— Послушайте, проф… — Видя, что мой собеседник ничего мне больше не говорит, я решил придать новый импульс разговору. — Вы скажете мне, зачем позвали меня к себе, или мне придется догадаться об этом самому?

Профессор поднял глаза и посмотрел на меня с таким видом, как будто он только сейчас заметил, что в этой комнате кроме него есть кто-то еще.

— Да, конечно, — произнес он с виноватой улыбкой. — А ты не против, чтобы мы немножечко подождали? — Посмотрев на свои наручные часы, он добавил: — Она, я думаю, уже вот-вот должна приехать.

— Должна приехать? Кто?

В этот момент, как будто по заранее отработанному сценарию, из коридора послышался звонок, и профессор пошел открывать входную дверь.

Я, не очень-то интересуясь, кто это там так неожиданно нагрянул, взял свою чашку с кофе и, подойдя к большому окну, выходившему на улицу, стал разглядывать два ряда платанов, тянувшихся с обеих сторон проезжей части. Деревья стояли почти голые, а опавшие листья лежали на тротуарах, разбавляя коричневым и желтым цветами общий черновато-серый фон, характерный для облика фасадов, тротуаров и снующих по улицам пешеходов в этой части барселонского района Эксампле.

Вскоре, похоже, должен был начаться дождь, и я с досадой подумал о том, что не догадался прихватить с собой из дома зонтик. Тут вдруг из коридора донесся звук захлопнувшейся входной двери, и я, повернувшись, чтобы поздороваться с гостем профессора, услышал очень даже знакомый мне голос — голос Кассандры.

— Улисс?! — изумленно воскликнула она. — А ты, черт бы тебя побрал, что здесь делаешь?

Увидев перед собой лицо, которое я уже не рассчитывал когда-нибудь снова увидеть, я почувствовал, как сильно сжалось сердце.

— Привет, Касси, — ошеломленно пробормотал я, сглотнув слюну.

3

Пару минут спустя Кассандра уже сидела напротив меня с другой стороны стола — такая же красивая, какой она и осталась в моей памяти. На фоне вьющихся светло-русых волос, ниспадающих ей на плечи, и загорелой кожи отчетливо выделялись большие зеленые глаза, которые смотрели на меня с несвойственным им суровым выражением, по-видимому требуя от меня каких-то объяснений.

— Можно поинтересоваться, чем вызваны подобные ухищрения? — сразу спросила Кассандра, бросив на меня негодующий взгляд. — Надеюсь, я приперлась сюда из Кадиса, прервав свою работу на раскопках, не только ради того, чтобы выпить с тобой кофейку.

— Не смотри на меня так… — сказал я, поднимая руки. — Я не знал, что и ты тоже придешь сюда.

— Ну да, конечно…

— На что ты намекаешь? Думаешь, это я подстроил, чтобы снова увидеться с тобой?

— А как еще, по-твоему, мне следует это понимать?.. — воскликнула Кассандра, скрестив руки на груди. — Профессор просит меня срочно прилететь в Барселону ближайшим авиарейсом, не объясняя мне, почему я должна это сделать, и первое, что я здесь вижу, — это ты, спокойненько сидящий в его гостиной в ожидании меня.

— Касси, — стараясь сохранять выдержку, сказал я, — клянусь тебе своей матерью, что я не…

В этот момент из кухни пришел профессор, держа в руках еще одну чашку кофе, — видимо, для мексиканки.

— Подождите секунду… — перебил он нас примирительным тоном и поднял руку, призывая к вниманию. — Пока вы еще не вцепились друг другу в горло, позвольте мне объяснить, почему вы сейчас находитесь здесь.

— Я вас очень внимательно слушаю, — пробурчала Кассандра.

Профессор, поставив чашку на стол, с удрученным видом сел за стол рядом со мной.

— Я попросил вас приехать, — начал он встревоженным голосом, — потому что произошло нечто ужасное и… и мне срочно нужна ваша помощь.

Мы с Кассандрой не сказали ни слова в ответ, дожидаясь, когда профессор даст нам более подробные объяснения.

— Я вам когда-нибудь что-нибудь рассказывал об ученом-антропологе Валерии Реннер? — уткнувшись взглядом в стол, спросил профессор после минуты напряженного молчания.

Мы с Касси быстро переглянулись, и затем оба отрицательно покачали головой.

— Ну конечно, не рассказывал… Это произошло много лет назад, и только твой отец, с которым меня связывала большая дружба, — профессор покосился на меня, — знал об этом.

— Знал что? — заинтригованно спросил я.

Профессор поковырял ложечкой в кофейной гуще.

— Дело в том, что между Валерией… — он кашлянул пару раз, — между антропологом Валерией Реннер и мною… существует очень тесная связь.

— Ну и дела, профессор… — Кассандра улыбнулась. — Какой же вы скрытный!

— Когда это вы успели? — удивленно спросил я. — Я ни разу не видел вас ни с одной женщиной.

— Это произошло очень давно, Улисс.

— Но… но почему вы никогда не рассказывали нам о ней?

Профессор, сильно смущаясь, почесал затылок.

— Ну, вы же знаете, что я очень ревностно оберегаю свою личную жизнь, — заявил он, — и я не хотел, чтобы кто-нибудь из университета что-то узнал. Кроме того, мне ни разу не представилась возможность познакомить вас с ней.

Я с недоверчивым видом нахмурил брови.

— За все эти годы у вас ни разу не было такой возможности?

— Валерия — антрополог, — пояснил он, — и она очень много времени проводит в командировках. Однако главная причина, по которой я никогда не рассказывал вам о ней, заключается в том, что она… она не имеет ни малейшего желания снова со мной увидеться.

— Я вам искренне сочувствую, профессор. — Мексиканка сокрушенно покачала головой.

— А-а, теперь мне все понятно… — сказал я и легонько хлопнул профессора ладонью по спине. — Вы позвали нас к себе, чтобы мы помогли вам развеять тоску… Вы не переживайте. В подобных случаях, как вам известно, принято говорить, что в море есть и другие рыбы…

Увидев, что профессор посмотрел на меня каким-то странным взглядом, я запнулся.

— О чем это ты? При чем тут эта фраза про море и рыб?

— Не сердитесь, проф… Я просто пытался вас подбодрить. Я знаю, что после того, как происходит разрыв в отношениях, поначалу белый свет не мил, но вот увидите, со временем вы кого-нибудь встретите, и тогда… — Я, умышленно не договорив, подмигнул профессору.

— Улисс, — сказал тот, откидываясь на спинку стула, — ты все понял неправильно. — И, взглянув на нас обоих, добавил: — Я попросил вас приехать совсем не для того, чтобы вы утешали меня по поводу неразделенной любви или чего-нибудь подобного.

— А-а, ну да… Как скажете.

Профессор, как и обычно в тех случаях, когда ему нужно было объяснить что-то важное, поднялся и начал расхаживать туда-сюда по гостиной — так, как он когда-то ходил в аудитории перед студентами.

— Валерия Реннер является в настоящее время одним из наиболее авторитетных в мире ученых-антропологов, — говорил он, глядя в окно. — Она написала десятки статей, на которые уже принято ссылаться в университетах всего мира, а еще она является автором пары книг, оказавших очень большое влияние на развитие антропологии. — Профессор протянул руку и взял с книжной полки увесистый фолиант объемом где-то в тысячу страниц. — Она — автор знаменитой книги под названием «Социальный состав и антропология жителей города Чамула».

— Ну конечно! — вдруг воскликнула Кассандра, щелкая пальцами. — То-то ее фамилия показалась мне знакомой! Эта книга — исследование, посвященное народности цоцили, живущей на юге Мексики. Я брала эту книгу в университетской библиотеке.

— Я тоже намеревался ее прочитать, — заявил я, скрещивая руки на груди, — но потом решил подождать, когда по этой книге снимут фильм.

Профессор поставил книгу обратно на полку и продолжил:

— Короче говоря, три месяца назад она, получив финансирование от одного филантропического фонда, отправилась с маленькой группой ученых в малоизученный регион, находящийся в бассейне Амазонки, с целью изучения туземного племени менкрагноти… — Профессор сделал паузу и глубоко вздохнул. — Валерия — опытный антрополог. Она подолгу находилась в отдаленных уголках мира и знает, как нужно действовать, поэтому ее коллеги, так и не дождавшись ни от нее, ни от кого-либо другого из ее группы ни одного звонка по спутниковому телефону, очень сильно встревожились.

— А может, они просто потеряли этот телефон или же он сломался? — предположила мексиканка.

Профессор откинулся на спинку стула и мрачно посмотрел на нас с Кассандрой.

— Прошло уже двадцать три дня. За это время они вполне могли найти какой-нибудь другой способ связи с внешним миром. Валерия — женщина изобретательная.

— Вы, получается, хотите сказать, что она и ее спутники… исчезли?

— Они, возможно, просто заблудились и потеряли связь с внешним миром, — с печальным видом ответил профессор. — Как я уже сказал, последний раз они давали о себе знать около трех недель назад. С тех пор никто больше не получал от них никаких известий.

— А полиция? — спросила Кассандра. — Что по этому поводу говорит бразильская полиция? Она их искала?

— Бразильская полиция заявила, что регион, в который отправилась Валерия, — слишком обширный и отдаленный и что у нее, у бразильской полиции, нет ни необходимого личного состава, ни оснований для того, чтобы начать поисковую операцию.

— А разве там, в Бразилии, нет каких-нибудь учреждений и организаций, в которые можно было бы обратиться с просьбой провести расследование? — удивленно спросил я. — Ну, например, посольство Испании, представительство Международного комитета Красного Креста…

Профессор медленно покачал головой.

— Нет. Обратиться там не к кому.

У профессора был такой удрученный вид, что если бы я его не знал, то подумал бы, что он вот-вот расплачется от отчаяния.

— Да уж, невеселая история, проф, — сказал я, погрустнев оттого, что вижу своего старого друга в подобном состоянии. — Откровенно говоря, мне очень жаль вашу подругу… — Поискав одобрения в глазах Касси, я добавил: — Если мы можем для вас что-то сделать…

Профессор тут же поднял голову и впился в меня своими голубыми глазами, в которых засветилась решимость.

— Можете, — заявил он. — Вы можете поехать вместе со мной.

— Понятно, — произнес я. — А куда?

Профессор, не сводя с меня взгляда, показал рукой на висевшую на стене за его спиной карту.

— В бассейн реки Амазонки, Улисс. Искать Валерию.

4

— Куда-куда? — переспросил я несколько секунд спустя, выходя из охватившего меня оцепенения и думая, что я ослышался.

Профессор сделал шаг вперед и, опершись руками о стол, поочередно посмотрел на меня и Кассандру.

— Я отправляюсь в бассейн Амазонки искать Валерию, — сообщил он, чеканя каждое слово, — и мне хотелось бы… нет, мне необходимо, чтобы вместе со мной туда поехали вы.

— Извините меня, — сказала в ответ Кассандра, поднимая руки вверх, — но мне кажется, что вы и сами не понимаете того, о чем сейчас говорите.

Профессор тяжело опустился на стул.

— А кто же поедет туда, если не я?.. И я знаю, что у меня будет больше шансов на успех, если со мной отправитесь вы.

— Даже если бы вы прихватили с собой подразделение видавшей виды морской пехоты, это мало бы на что повлияло, — терпеливо возразила мексиканка. — Бассейн реки Амазонки — огромный. Это все равно что бегать по всей Барселоне, — Кассандра театральным жестом развела руками, показывая, какая Барселона большая, — пытаясь найти оброненную контактную линзу.

— Я знаю, что это непросто, — спокойно кивнул ей в ответ профессор. — Именно поэтому мне и нужна помощь, вы ведь хорошо знаете сельву.

— Один момент, проф, — вмешался я. — Да, мы бывали в сельве, но отнюдь не в джунглях бассейна Амазонки. Насколько мне известно, по сравнению с ними джунгли Центральной Америки и Азии — обычные сады. Кроме того, Касси права: речь идет о непроходимой сельве площадью почти в шесть миллионов квадратных километров. Там может пропасть целая страна, и мы ее никогда не найдем…

— Я не говорил, что Валерия пропала, — перебил меня профессор. — Я сказал, что она, возможно, заблудилась и потеряла связь с внешним миром.

— А в чем разница?

— Разница в том, что ее еще можно найти. Мне известно то место, в котором она находилась месяц назад, и поэтому зона поиска значительно сокращается.

— Но ведь…

— Послушай, Улисс, я понимаю, что тебе это, по-видимому, кажется безумием. — Профессор, прервавшись, сделал глубокий вдох. — Мне и самому это кажется безумием. Но я хочу… нет, я должен отправиться на ее поиски.

Мы все трое в течение минуты — очень долгой минуты — молчали, размышляя над безумной затеей профессора. У меня при этом возникло странное ощущение, что я чего-то недопонимаю, что во всей этой игре в пазлы недостает какого-то одного кусочка.

Первой нарушила молчание Кассандра.

— Чего я не могу понять, — сказала она, пристально глядя на профессора, — так это вашего чувства ответственности по отношению к этой женщине. Если бы какой-нибудь мой бывший женишок исчез и, кроме того, не проявлял бы желания снова увидеть меня, то я… то я вряд ли поехала бы искать его аж на другой конец света.

— Очень рад это слышать… — пробурчал я себе под нос.

Мексиканка в ответ, даже не взглянув на меня, больно врезала мне ступней по голени.

— Ты, возможно, права, — закивал профессор, глядя куда-то в пустоту, — но дело в том, что эта женщина — самый важный для меня человек во всем мире. Валерия Реннер и я… в общем, она…

— Что? — нетерпеливо спросил я.

Профессор поднял взгляд и, с робким видом посмотрев на нас обоих, сказал:

— Она — моя дочь.

Мы с Кассандрой разинули рты от удивления. Нам даже в голову не приходило, что у профессора могли быть какие-то серьезные отношения с прекрасным полом, потому что всем было известно, что смысл жизни для него, преподавателя средневековой истории, заключался целиком и полностью в работе. А у него, оказывается, имелась дочь, о которой он никогда никому ничего не говорил… Это во всех отношениях казалось просто невероятным.

Прошло несколько минут, а я все еще сидел с вытаращенными от изумления глазами и не мог произнести ни одной членораздельной фразы. Для меня это было все равно как если бы моя матушка в один прекрасный день призналась мне, что моим отцом был эскимос.

— Но… но как такое возможно? — пробормотал я.

Профессор, видя, как сильно мы поражены его заявлением, слегка поморщился.

— Как будто ты сам не знаешь… — сказал он, пожимая плечами. — Тебе что, никогда не объясняли, откуда берутся дети?

— Не умничайте. Почему вы никогда не рассказывали нам о ней?

Профессор снова почесал затылок — он явно смутился еще больше, чем прежде.

— Я познакомился с Лореной Реннер, ее матерью, когда учился в университете, в конце 70-х годов, — сказал он, уставившись в потолок и вспоминая события, происходившие в его жизни три десятка лет назад. — Она была настоящей красавицей и отличалась большим умом, но вот характер у нее был весьма скверный, а потому университетские ловеласы ее сторонились и предпочитали ей более легкую «добычу». Однако как-то раз я близко познакомился с ней на каком-то университетском празднике. Мы много пили, нам было хорошо вдвоем, я предложил проводить ее домой… В общем, девять месяцев спустя родилась Валерия.

— Плод одной страстной ночи… — пробормотала Кассандра.

Профессор потупился и тяжело вздохнул.

— Да, что-то вроде того, — согласился он. — Но ее мать и бабушка с дедушкой посмотрели на это совсем под другим углом зрения и, как я ни настаивал, никогда не позволяли мне с ней видеться.

— Вы совсем не общались со своей собственной дочерью?! — ошеломленно воскликнула Кассандра.

— До тех пор, пока ей не исполнилось восемнадцать лет… — печально прошептал профессор. — Она восприняла меня как совершенно чужого человека. Как только Лорена забеременела, я сказал ей, что готов на ней жениться или по меньшей мере признать свое отцовство и тем самым возложить на себя ответственность за содержание ребенка. Однако Лорена отвергла эти мои предложения. Она сказала, что совершила ошибку и что не хочет совершить еще одну, уже более значительную… Она дала дочери свою собственную фамилию и сделала все возможное, чтобы та никогда ничего обо мне не узнала.

Профессор положил руки на стол и посмотрел на нас с Касси невидящим взглядом. Перед его мысленным взором, видимо, мелькали сцены из его прошлого.

— Мне очень жаль, проф, что с вами такое произошло, — сочувствующим голосом сказал я, кладя руку ему на плечо. — А когда вы последний раз ее видели?

— Валерию? Я видел дочь последний раз где-то пару лет назад… на похоронах ее матери.

Он запустил пальцы в карман своей рубашки и, достав оттуда фотографию, показал Кассандре.

— Мы сфотографировались на похоронах, — пояснил он. — Это единственная фотография, на которой мы запечатлены вместе.

— Она очень красивая, — сказала мексиканка, одобрительно кивая, — и глаза у нее такие же, как у вас.

Я, изнемогая от любопытства, протянул руку и взял у Кассандры фотографию. Слева на ней был запечатлен профессор в черном костюме и с черным галстуком, а справа — женщина лет тридцати, тоже одетая в черное. Она превосходила своего отца ростом сантиметров на десять и, как справедливо заметила Касси, была очень красивой: белая кожа с еле заметными веснушками, длинные прямые черные волосы, четко очерченное лицо, милый курносый носик. Челюсть у нее, правда, была широковатой, а скулы слишком сильно выступали вперед над уголками растянувшегося в грустной улыбке рта. Однако больше всего обращали на себя внимание ее прекрасные ярко-голубые глаза, смотрящие в сторону объектива пристальным взглядом.

— Она, конечно же, пошла в свою мать… — сказал я, возвращая фотографию.

Кассандра наклонилась к профессору и взяла его за руку.

— Я вам искренне сочувствую, профессор. Это очень печальная история.

Эдуардо Кастильо посмотрел на нас обоих слегка покрасневшими от выступивших слез глазами.

— Теперь вы понимаете, почему я просто обязан отправиться на ее поиски?

Мы все трое затем довольно долго молчали, погрузившись каждый в свои размышления. Профессор Кастильо, по-видимому, блуждал мысленным взором где-то по бассейну реки Амазонки, я смотрел на профессора, не зная, что мне и думать по поводу того, что только что от него услышал, а Касси смотрела на меня — видимо, она заранее знала, что я сейчас скажу.

— Ну хорошо, проф, — со смиренным видом вздохнул я. — Если вы считаете, что я могу вам чем-то помочь, я поеду с ва…

— Я поеду с вами, — выпалила Кассандра еще до того, как я успел закончить фразу.

— Спасибо, — пробормотал профессор, глядя на нас с благодарностью. — Спасибо вам обоим. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

— А как же твоя работа? — удивленно спросил я, поворачиваясь к Кассандре. — Разве ты не говорила, что у тебя полно незаконченной работы на раскопках в Кадисе?

— Моя работа — это мое личное дело, — вызывающим тоном ответила мексиканка. — Кроме того, ближайшие месяцы будут посвящены упорядочиванию и изучению всего того, что мы вытащили из моря, а этим необязательно заниматься лично мне.

Профессор снова поднялся. Теперь на его лице было удовлетворенное выражение.

— Итак, мы договорись, — сказал он, потирая руки и впервые за весь этот наш разговор расплываясь в улыбке. Бросив на нас взгляд, в котором светилась надежда, он добавил: — Мы едем в бассейн реки Амазонки.

— Думаю, завтра нам снова нужно будет встретиться, чтобы решить организационные вопросы и подумать, что нам следует взять с собой, — с задумчивым видом предложил я. — И примерно через неделю мы уже сможем отправиться в путь.

Профессор нарочито громко кашлянул и, пристально посмотрев поверх своих очков на нас с Касси, тихо произнес:

— Вообще-то, я рассчитывал выехать немного раньше.

— Раньше? — насторожился я. — Что значит раньше?

Профессор взглянул на свои часы и как ни в чем не бывало сказал:

— Наш самолет вылетает завтра в семь, так что, получается, у нас остается… примерно девять часов.

Касси изумленно подняла брови.

— Но… Каким образом? — Она с непонимающим видом уставилась сначала на профессора, а затем на меня. — Мы ведь только что сказали вам, что…

Профессор подмигнул ей и лукаво улыбнулся.

— Я купил билеты на самолет еще вчера. Я был абсолютно уверен в том, что вы оба согласитесь поехать со мной.

5

Ровно через двадцать часов после того, как мы выпили по чашечке кофе дома у профессора, мы вышли из аэробуса авиакомпании «Вариг» и спустились по трапу на посадочную полосу. Когда мы покидали Барселону, там было холодно, а затянувшееся свинцовыми тучами небо грозило дождем. Здесь же, выйдя из самолета и направившись к светло-бежевому зданию аэропорта, на котором большими буквами было написано «Аэропорт Сантарен», мы почувствовали, что воздух, горячий, влажный и густой, пахнет сельвой, рекой и керосином. Солнце, висевшее в западной части небосклона над зеленой полосой деревьев, показалось мне похожим на гигантский желтый сигнал светофора, предупреждающий нас о том, что нужно быть настороже.

Подобно тому, как после попойки тащат сильно захмелевшего собутыльника домой, помогая ему держаться по отношению к плоскости тротуара более-менее перпендикулярно, я помогал профессору держаться на ногах, дабы не опозорить себя падением наземь во время преодоления расстояния — не очень-то и большого — между самолетом и терминалом. Профессор то и дело спотыкался, все еще находясь под воздействием прямо-таки лошадиной дозы успокоительных средств, которую он принимал каждый раз перед тем, как ему предстояло сесть в самолет.

— Ну давайте же, проф, просыпайтесь, — понукал я профессора, поддерживая его за плечи. — Я не собираюсь тащить вас на себе аж до отеля.

— Бедняжка… — вздохнула Кассандра, которая в этот момент шла впереди, нагруженная, как мул, тремя тяжеленными рюкзаками. — Он все еще не отошел от своих таблеток. Дай ему время прийти в себя.

— Прийти в себя? Да я дал ему выпить четыре баночки энергетического напитка «Ред Булл». От избытка энергии он уже должен урчать, как мотоцикл.

— Что ты ему дал? — Кассандра остановилась и с удивлением посмотрела на меня.

— А что, по-твоему, я должен был сделать? Отвезти его в реабилитационную клинику?

— Ну ты и осел! От такого количества кофеина с ним мог случиться сердечный приступ.

— Да ладно тебе, не преувеличивай.

В этот момент профессор поднял голову и уставился на нас поверх своих очков.

— Мы уже прилетели? — глядя на нас мутными глазами, спросил он. Его голос дрожал.

— Добро пожаловать в Бразилию, профессор! — воскликнула Кассандра, бросая рюкзаки на бетон и подходя к нему. — Как вы себя чувствуете?

Профессор, часто моргая, посмотрел назад, на самолет, из которого мы только что вышли, затем на голубое небо над нашими головами и, наконец, на свои собственные ладони. Он сжал и разжал их с таким видом, как будто только что заметил, что они у него есть.

— Думаю, что хорошо, — с трудом произнес он. — А… а почему меня так шатает?..

Переезд из аэропорта в отель по предместью города Сантарен и самому городу отнюдь не порадовал нас красивыми видами. С другой стороны окнá такси простирался огромный квартал, состоявший из убогих домишек, которые в большинстве случаев представляли собой четыре стены из кое-как сложенных кирпичей и крыши из больших полиэтиленовых мешков и кусков брезента. Куда ни глянь, везде тянулись аж до горизонта ряды подобных построек, стоящих слева и справа от земляных улочек, которые в сезон дождей, должно быть, превращались в болото и грязевые реки. Время от времени на обочинах дороги, по которой мы ехали, мимо нас мелькали темные силуэты людей с индейской внешностью: то грязные и почти голые детишки, то женщины с корзинами в руках, то мужчины, праздно развалившиеся под деревом или же собирающие пустые банки из-под пива.

Въехав минут через двадцать в более-менее цивилизованный и чистый центр города, мы остановились перед гостиницей «Бразил гранд-отель» и, перенеся свой багаж в предоставленные нам гостиничные номера, договорились встретиться через час, чтобы вместе поужинать. Зайдя в свой двухместный номер со стоявшей возле окна огромной кроватью, я плюхнулся на нее и растянулся еще до того, как за моей спиной закрылась дверь.

Немножко отдохнув, я принял душ, надел свою самую лучшую гавайскую рубашку и в семь часов вечера спустился по лестнице, чтобы, как мы и договаривались, встретиться с Кассандрой и профессором в ресторане.

Когда я пришел в ресторан, они уже находились там. Профессор, побуждаемый своим неуклонным стремлением вести себя очень вежливо и культурно, встал из-за стола и пошел мне навстречу.

Я же окинул его с головы до ног взглядом, еле сдерживая улыбку.

— Привет, проф, — обратился я к нему. — А что это вы вырядились, как исследователь Африки? Хотите пройти по следам Ливингстона?

Профессор внимательно осмотрел свою одежду.

— Очень остроумно… — сказал он, приглаживая рубашку. — Это одежда для тропиков. Самая лучшая из всего, что было у них там, в магазине.

— Глядя на этот наряд, невольно думаешь, что вы собрались охотиться на львов.

— Ну что ж, не у всех имеется хороший вкус по части одежды… — Профессор пожал плечами и, показав на меня, добавил: — Кстати, только что звонил солист рок-группы «Бич бойз». Он хочет, чтобы ты вернул ему его рубашку.

Касси, слушая, как мы подшучиваем друг над другом, и, по-видимому, вспомнив старые добрые времена, улыбнулась.

Я же, хотя и старался этого не выказывать, невольно залюбовался ею: она была очень красивой в своем легком зеленом льняном платье, гармонировавшем с цветом ее глаз. Я почувствовал, что мое сердце забилось быстрее.

Мы уселись за стол, и вскоре к нам подошел щегольски одетый официант. Он принял у нас заказ, и затем мы, дожидаясь, когда нам принесут заказанные нами блюда, решили обсудить все то, что так или иначе было связано с нашей поездкой и чего мы еще не обговаривали.

Наша встреча у профессора дома прервалась довольно внезапно, потому что мне пришлось срочно ехать домой, чтобы подготовиться к отъезду, а во время перелета через океан профессор был настолько напичкан успокоительными средствами, что не вспомнил бы даже номер своего собственного телефона. Поэтому мне с Касси было известно только то, о чем он рассказал нам днем раньше у себя дома. Теперь же, когда мы сидели в ресторане отеля, расположенного менее чем за три блока домов от Амазонки, мне один за другим приходили в голову различные вопросы.

— Проф, — сказал я, наливая себе в стакан немного воды. — Вы знаете, сколько людей участвовало вместе с вашей дочерью в экспедиции?

— Если мне не изменяет память, их было всего пятеро или шестеро, — ответил профессор, почесывая подбородок. — Антрополог, археолог, врач и два или три помощника.

— И, как я догадываюсь, о них тоже нет никаких известий.

— Догадываешься правильно.

— И что, никто не потрудился отправиться на их поиски? Кроме нас, конечно.

Профессор, смутившись от этого моего вопроса, поерзал на стуле.

— В общем-то, никто, — сказал он. — Правда, фонд, который их финансировал, сейчас срочно организовывает спасательную экспедицию. Однако, как вы и сами можете себе представить, — профессор вздохнул и пожал плечами, — на это наверняка уйдет несколько недель, а у нас… точнее говоря, у Валерии такого времени нет.

— Минуточку, — заметил я, — вы уже во второй раз упоминаете этот фонд. Какое отношение он имеет к экспедиции вашей дочери?

— Очень простое — он обеспечивает финансирование. Фонд «Туле» — один из самых значительных фондов мира по части финансирования археологических и антропологических исследований, и в данном конкретном случае он выделил деньги на организацию затеянной Валерией экспедиции. Однако об исчезновении своей дочери я узнал от одного нашего с ней общего знакомого, который иногда сотрудничает с этим фондом, поскольку руководство этого фонда, — профессор недовольно поморщился, — мне совсем ничего не сообщило.

— Обычная история… — хмыкнула Кассандра, покачав головой. — Но у меня имеется еще кое-какое сомнение, профессор. Вам не кажется, что организовывать экспедицию в такой удаленный уголок планеты, имея в своем распоряжении лишь пять или шесть человек и сотовый телефон для связи с внешним миром, — это несколько…

— Я бы сказал, это несколько опрометчиво, — согласился с ней профессор Кастильо. — Мне удалось выяснить, что им пришлось выехать очень срочно и поэтому у них не было возможности должным образом решить вопросы материально-технического обеспечения и безопасности.

— А чем была вызвана такая спешка? — поинтересовался я.

Профессор, откинувшись на спинку стула, с усталым видом провел ладонями по своему лицу.

— Об этом я вам еще не рассказывал. — Он снял свои очки в роговой оправе и положил их на стол. — Регион, в который мы направляемся и который является территорией индейского племени менкрагноти, через несколько недель исчезнет.

6

Мы с мексиканкой от такого заявления профессора разинули рты.

— Что-что вы сказали? — спросил я, думая, что ослышался.

— Я сказал, — повторил профессор, наклоняясь вперед, — что через несколько недель все эти земли исчезнут.

— Не понимаю, — ошеломленно пробормотала Кассандра. — Что вы имеете в виду? Как, черт возьми, может исчезнуть целый регион?

Профессор в ответ открыл желтую папку для бумаг, которая лежала рядом с ним на столе, и, высвободив посередине стола побольше места, разложил там развернутую карту бассейна Амазонки масштаба 1:500 000.

— Это здесь, — сказал он, проводя ладонью по огромной поверхности сельвы. — Вот это — территория индейского племени менкрагноти. По местным — амазонским — масштабам она кажется небольшой, но, вообще-то, на ней поместилась бы вся Австрия.

Профессор на пару секунд прервался, давая нам возможность переварить его слова, а затем коснулся указательным пальцем извилистой голубой линии, пересекавшей территорию племени менкрагноти с юга на север.

— А это — река Шингу, — продолжил он. — Река эта очень большая, хотя она и является всего лишь притоком Амазонки. Шингу, как вы и сами видите, проходит по территории племени менкрагноти. На протяжении многих столетий это было для них буквально даром Божьим, но вот теперь эта река стала для них проклятием, потому что из-за нее они могут погибнуть.

— Объясните подробнее, — с интересом разглядывая карту, попросила Касси.

— Дело в том, — стал рассказывать профессор, не отрывая пальца от реки, — что несколько лет назад одна могущественная бразильская строительная компания положила глаз на этот огромный речной бассейн и, заручившись согласием бразильских властей, решила построить в среднем течении реки большую гидроэлектростанцию, чтобы можно было потом получать от нее немалую прибыль. Когда строительство плотины этой гидроэлектростанции полностью завершится, будут затоплены тысячи квадратных километров сельвы, в том числе и вся территория племени менкрагноти.

— Ничего себе! — воскликнул я. — А когда завершится строительство плотины, о которой вы говорите?

— Да оно уже, в общем-то, завершилось… — Профессор сделал паузу и озабоченно вздохнул. — Плотина практически введена в эксплуатацию, и уровень воды начнет подниматься в ближайшее время.

Кассандра пристально посмотрела на профессора.

— Поэтому экспедиция Валерии выехала так поспешно, без должной подготовки и без всего необходимого оснащения?

— Именно так, — ответил он, тяжело вздохнув. — По этой же причине и нам пришлось сделать то же самое. Валерия хотела изучить племя менкрагноти и собрать как можно больше информации об их древней культуре, прежде чем они будут изгнаны со своих земель и растворятся в других племенах. — Профессор оторвал взгляд от карты и нахмурился. — И вот теперь нам необходимо найти ее… найти еще до того, как весь этот регион будет погребен под миллионами тонн воды.

После скромного ужина, в ходе которого мы, занятые мыслями о трудностях, связанных с нашей затеей, почти ничего не ели, стол был освобожден от тарелок и столовых приборов и на нем разложили карту, теперь уже полностью.

— Итак, — произнес профессор, — последнее известное местонахождение Валерии вот здесь. — Он показал на нарисованный на карте черный крестик. — Деревня племени менкрагноти на берегу реки Шингу. Она сообщила ее координаты.

Это место, помеченное карандашом посреди зеленого массива девственной сельвы, находилось в пяти сотнях километров от ближайшего шоссе.

— Понятно… — пробормотал я. — Но как, черт возьми, мы туда доберемся? Я что-то не вижу, чтобы здесь были обозначены хоть какие-то дороги.

— Это потому что их там нет. — Профессор пожал плечами. — Там нет ни шоссе, ни лесных дорог, ни вообще чего-либо подобного.

— А река? — спросила Касси. — Плыть по реке — это ведь обычно самый удобный способ передвижения по такой местности.

— Да, это единственный имеющийся у нас вариант передвижения, однако у него есть один минус…

— Какой?

Профессор Кастильо склонился над картой и стал тыкать в нее кончиком своей шариковой ручки.

— Видите эти маленькие поперечные голубые штрихи на русле реки Шингу?

— Возле которых написано cachoeiras[3]?

— Это означает «водопады», — пояснил профессор. — Их на этой реке всего семнадцать, причем некоторые достигают нескольких десятков метров в высоту. Ни один из них преодолеть невозможно.

— Но… но тогда как же мы поплывем по этой реке, если на ней имеются такие водопады?

— А так, как это сделала моя дочь, — сказал профессор, стараясь говорить уверенно. — Мы спустимся на речном судне вниз по течению Амазонки до городишка Белу-Монти, находящегося в нижнем течении Шингу, затем поднимемся вверх по течению Шингу на маленьком катере до городка Сан-Фелис-ду-Шингу, а оттуда на пирóге — до нужной нам индейской деревни.

Касси с непонимающим видом нахмурилась.

— Извините, профессор, но я, кажется, так и не услышала от вас, как же мы преодолеем водопады.

Профессор, улыбнувшись, встал в такую позу, как будто он нес что-то тяжелое на спине.

— Нам придется обходить их по суше, — пояснил он, а затем, увидев, как вытянулось лицо Кассандры, добавил: — Не переживай, мы будем идти не одни. Мы наймем носильщиков, чтобы они помогли нам тащить наши лодки и оснащение.

Это звучало ободряюще, но у меня тем не менее возникли еще кое-какие сомнения.

— А сколько времени, по вашим подсчетам, у нас уйдет, если мы будем двигаться подобным образом? — спросил я.

— Трудно сказать… — пробормотал профессор, снова посмотрев на карту. — По моим приблизительным подсчетам это составит от пятнадцати до двадцати дней.

— Многовато, — хмыкнул я, покачав головой.

— Да, я знаю. — Профессор вздохнул. — Но двигаться быстрее мы не сможем, потому что, как я вам уже сказал, другого варианта, кроме как плыть по реке, у нас нет. Это ведь один из самых труднодоступных уголков Брази…

— А по воздуху? — перебил я его. — Почему бы нам туда не прилететь?

Профессор отрицательно покачал головой, показывая, что бóльшая часть карты закрашена сплошным зеленым цветом.

— Это невозможно, — решительно возразил он. — Ты же сам видишь, что в этом регионе нигде нет посадочных полос, да и расстояние до того места настолько большое, что туда не долетит ни один вертолет.

— Вертолет не долетит, а вот самолету топлива хватит.

— Ты меня не слушаешь, Улисс. Я тебе только что сказал, что там нет посадочных полос, я это уже выяснил. Мы не сможем приземлиться.

Я оторвал взгляд от карты и коварно улыбнулся.

— А разве кто-то сказал, что нам нужно будет приземляться?

7

— Обращайся с этим поаккуратнее! — крикнул мне профессор с палубы судна «Баиа ду Гуажара», показывая на маленький черный пластмассовый чемоданчик, который я держал в руке. — В нем лежат GPS-навигатор и спутниковый телефон — наше единственное средство связи с внешним миром.

— Не беспокойтесь, проф, — ответил я, поднимаясь по узким сходням с пристани на борт судна. — Я буду обращаться с ним, как с малолетним сыном.

Касси за моей спиной фыркнула.

— Уж лучше бы как-нибудь по-другому, — вполголоса пробурчала она, — потому что, если бы у тебя был сын, ты в один прекрасный день оставил бы его одного и отправился бы во Вьетнам, чтобы «переосмыслить свою жизнь».

Я сделал вид, что не услышал этого ее комментария, понимая, что она все еще на меня злится и что в ходе нашей поездки, выражаясь боксерским языком, она еще не раз попытается нанести мне боковой удар в челюсть.

Свалив в кучу на палубе свои рюкзаки, оснащение и съестные припасы, купленные в то же утро, мы решили немного передохнуть, прежде чем тащить все это в каюту, зарезервированную нами на этом речном судне, которому предстояло доставить нас из Сантарена в городишко Белу-Монти, расположенный в нижнем течении реки Шингу.

«Баиа ду Гуажара» представляло собой типичное амазонское судно, предназначенное для перевозки пассажиров, — тридцать метров в длину и неполных пять метров в ширину. Оно было сделано из древесины, покрашено в голубой и белый цвета и имело три палубы, две из которых были почти полностью закрыты навесами с целью защитить пассажиров от солнца и дождя, а потому больше походило на плавучий дом, чем на судно. Однако больше всего меня удивило огромное количество людей, лежащих в гамаках, развешенных на палубах где ни попадя, причем зачастую в два яруса — одни над другими.

— Черт побери… — пробурчал я, оглядываясь по сторонам. — Ну и набилось же здесь народу!

— Да уж, — закивала Касси. — Здесь, пожалуй, вдвое больше людей, чем должно быть. Хорошо, что мы зарезервировали каюту.

— Вы правы, — сказал профессор и, глядя на ключ, который ему дали, когда мы покупали билеты и резервировали каюту, добавил: — И не какую-нибудь каюту, а люкс номер один.

У нас, однако, сразу же поубавилось оптимизма, когда мы оказались перед потрескавшейся дверью, на которой шариковой ручкой было написано «№ 1», и открыли ее.

— Матерь Божья… — растерянно пробормотал профессор.

— Я здесь спать не собираюсь, — заявила Кассандра, едва лишь переступив через порог.

Этот так называемый «люкс» представлял собой не что иное, как душную комнатенку с двумя двойными койками, малюсеньким оконцем рядом с дверью, грязными матрасами, сложенными стопкой у стены, и тусклой лампочкой, уныло свисающей с потолка. Запах сырости был прямо-таки тошнотворным, а из угла каюты на нас уставилась парочка бесстрашных тараканов, словно бы удивляясь тому, что кто-то вдруг решился сюда зайти.

— Боже мой, — сказал я, глядя поверх плеча профессора и слыша при этом, как начинают гудеть двигатели судна, — они опять забыли положить на подушку шоколадку…

Решив использовать эту каюту просто как склад и последовав примеру других пассажиров, мы отыскали на одной из палуб в кормовой части судна подходящий уголок и повесили там гамаки, которые заранее купили в то же самое утро вместе с продуктами питания и оснащением, необходимым для того, чтобы можно было разбить палаточный лагерь.

Когда мы наконец-таки устроились, уже начало темнеть и экипаж принялся расставлять старые пластиковые столы, которым вскоре предстояло превратить «прогулочную-палубу-и-общую-спальню» в судовую столовую.

— Улисс, ты смог в конце концов решить вопрос с нашим перелетом? — спросила меня в этот момент Кассандра.

— О-о да, — ответил я, шлепая себя ладонью по лбу. — Забыл вам об этом рассказать. Когда мы послезавтра прибудем в Белу-Монти, нас там уже будут ждать.

— Правда?.. Вот здорово!

— Замечательно… — без особого энтузиазма пробурчал профессор.

— Не переживайте, проф, — попытался подбодрить его я. — И не делайте такое скучное лицо. Все будет очень интересно.

Кассандра улыбнулась и легонько похлопала меня по плечу.

— По правде говоря, я думала, что у тебя совсем свихнулись мозги, когда ты сказал, что приземляться мы не будем. Я подумала, что ты хочешь, чтобы мы прыгали с парашютом или что-то в этом роде.

— Так ведь приводниться — это отнюдь не то же самое, что приземлиться, — сказал я, с невинным видом пожимая плечами. — А мы будем садиться прямо на воду.

— Главное, что нам не придется плыть черт знает сколько дней на пирóге, — воодушевленно произнесла Касси. — Гидросамолет высадит нас прямо возле деревни племени менкрагноти. Кстати, а тебе было трудно уговорить тех парней из строительной компании предоставить нам гидросамолет?

— Нет, не очень. — Я отрицательно покачал головой. — Я рассказал им, какая сложилась ситуация, объяснил, что необходимость принятия срочных мер отчасти вызвана тем, что они построили плотину, и через пару часов мне позвонили, сообщив, что гидросамолет в нашем распоряжении. Пилот высадит нас в том месте, координаты которого я им дал, а потом, когда мы впоследствии позвоним им по спутниковому телефону, они нас разыщут, — с самодовольным видом говорил я. — Все пойдет как по маслу…

И тут — словно дурное предзнаменование — над нашими головами сверкнула молния и раздался оглушительный раскат грома, а затем небесные шлюзы открылись, и на «Баиа ду Гуажара» обрушился проливной дождь.

8

Утром на небе уже не было ни облачка. Со стороны носа судна ослепительно светило солнце, а с обоих его бортов были видны простирающиеся на несколько километров спокойные коричневые воды. На горизонте прорисовывалась тонкой темной линией сельва. Она казалась извилистой зеленой пограничной полосой между рекой и небом, проведенной для того, чтобы они не сливались в единое целое, — каковым они, похоже, были когда-то раньше. Небо сверху, река снизу, а между ними, не принадлежа в полной мере ни бескрайнему небу, ни огромной реке, плыло ничтожное деревянное судно, направляясь, по-видимому, куда-то в бесконечность.

Я, не дожидаясь, когда проснутся мои друзья, вылез из гамака и стал прогуливаться по палубе, чтобы размять мышцы и прийти в себя после долгой ночи, ведь поспать мне толком не удалось, потому что большая компания уже слегка подвыпивших бразильцев, которые, решив, что самое подходящее средство от жары для них — это cachaça[4], почти до самого рассвета без устали поглощали этот алкогольный напиток и горланили какие-то местные, видимо, самые популярные, песни с энтузиазмом, доходящим до безумия.

Воспользовавшись наконец-таки установившейся и, без сомнения, непродолжительной тишиной, нарушаемой только глухим гулом двигателя судна, я оперся о перила и стал любоваться изумительным пейзажем. По Амазонке вокруг нас плыли всевозможные листья, ветви и даже целые деревья (иные из них по своей длине превосходили наше судно), которые, вероятно, смыло с берега вместе с корнями во время вчерашнего ливня и которые река уносила с собой на расстояние в сотни и даже тысячи километров, чтобы вышвырнуть их в конце концов в океан, по которому они, возможно, затем доплывут аж до берегов Африки.

Я, пребывая в полусонном состоянии, предавался подобным размышлениям, когда вдруг в нескольких метрах от судна на поверхности воды появилась пара каких-то больших предметов розового цвета, которые затем снова погрузились в воду, выпустив каждый по небольшому фонтанчику воды.

Я перегнулся через перила, пытаясь понять, что же это такое.

— Мы называем их botos[5], — послышался справа от меня хриплый голос.

Я удивленно обернулся и увидел, что один из пассажиров, которые прошедшей ночью неугомонно орали песни, встал рядом со мной (причем так тихо, что я его даже не заметил) и теперь слегка затуманенным взором внимательно разглядывал реку.

— А вы их называете речными дельфинами, да? — спросил он, не поворачиваясь ко мне, на хорошем испанском языке, хотя и с заметным бразильским акцентом.

— Да, — ответил я, снова бросая взгляд на реку, — но я их никогда раньше не видел. Странно, что они розового цвета.

Мой собеседник пару секунд молча смотрел на реку, а затем, обдавая меня запахом водки из сахарного тростника, сказал:

— Это потому, что они — гринго.

— Гринго?

— Легенда реки гласит, — стал объяснять он очень серьезным тоном, — что, когда наступает ночь, они превращаются в красивых гринго, высоких и светловолосых. Когда в деревнях проходят какие-нибудь праздники, они выбираются на берег и, превратившись в мужчин, соблазняют девушек. Те беременеют, а некоторые и вовсе превращаются в botos-самок и исчезают навсегда.

— А может… — предположил я, поднимая бровь, — когда в этих деревнях проходят праздники, девушки развлекаются с обычными парнями, а затем, забеременев, сваливают вину на бедных дельфинов?

Мой собеседник недовольно взглянул на меня: ему, видимо, не понравилось мое предположение, порочащее местных девушек.

— Но как же тогда объяснить то, что некоторые из них исчезают?

— А разве не может случаться так, что они попросту убегают со своими возлюбленными?

Мой собеседник окинул меня пристальным взглядом. Он явно не одобрял мой скептицизм по поводу рассказанной им местной легенды.

— Откуда вы родом? — спросил он, прищурившись, как будто место моего рождения могло послужить объяснением моей недоверчивости.

— Из Испании, — ответил я.

— А-а… Испанец, — пробормотал он с таким видом, словно это очень многое объясняло.

По правде говоря, я предпочел бы постоять на палубе один, но правила вежливости требовали, чтобы я тоже задал своему собеседнику какой-нибудь вопрос, — так, как, например, принято говорить о погоде с тем, с кем едешь в лифте.

— Вы тоже направляетесь в Сан-Фелис?

— Нет, я сойду на берег раньше, в Порту-ди-Мос. Я ездил в Сантарен за ртутью.

— За ртутью? — переспросил я, подумав, что ослышался.

— У меня есть прииск на юге, — пояснил мой собеседник. — Без ртути я не могу отделять золото.

— У вас есть золотой прииск? — спросил я, сразу же оживляясь. — Вы — garimpeiro?[6]

Мой собеседник нахмурился и посмотрел на меня с таким видом, как будто я его оскорбил.

— Я не garimpeiro, — сердито ответил он. — Я — предприниматель, собственник, а не какой-нибудь зачуханный garimpeiro.

— Я прошу у вас прощения, — извинился я. — Я просто употребил не тот термин, какой следовало бы. Перепутал слова.

— Да ладно, ничего страшного. — Мой собеседник пожал плечами, успокаиваясь. — Многие люди ошибаются.

— По правде говоря, я даже и не подозревал, что в этой части света еще есть золотоискатели, — признался я. — Мне казалось, что золота тут уже совсем не осталось.

Мужчина посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой и покачал головой.

— Бассейн реки Амазонки, — не без гордости стал объяснять он, — это регион, в котором больше золота, чем где бы то ни было на планете Земля. Под нашими ногами сейчас находится четвертая часть мировых запасов золота. Это больше, чем в Южной Африке, на Аляске или в Канаде.

— В самом деле? — спросил я, искренне удивляясь. — Я даже понятия не имел, что его тут так много.

— Тысячи и тысячи тонн… — прошептал мой собеседник с таким видом, как будто он сейчас разглашал тайну, известную только ему. — Проблема заключается в том, что добывать его здесь, в сельве, не так-то просто. А еще в том, что власти отдают самые лучшие земли тупым туземцам, которые не в состоянии извлечь из них никакой прибыли.

— Да, но ведь… — начал возражать я, чувствуя, что вступаю на зыбкую почву. — Ведь на землях, о которых вы говорите, туземцы живут с незапамятных времен. Мне кажется, что они им и принадлежат.

— Земля принадлежит тому, кто ее обрабатывает, — пробурчал мой собеседник, снова начиная на меня сердиться.

Мне ужасно захотелось объяснить ему, что есть большая разница между понятиями «обрабатывать землю» и «эксплуатировать землю», но я решил промолчать, потому что было бесполезно спорить по этому поводу с человеком, который занимался добычей золота при помощи ртути и который наверняка знал, что он тем самым загрязняет реки и отравляет сельву.

— Вы находитесь на Амазонке в качестве туриста? — вдруг спросил он после долгого и неловкого молчания, когда я уже начал думать, что он вот-вот повернется и уйдет.

— Ну да, примерно так.

— А куда вы направляетесь?

— Вверх по течению реки Шингу, — ответил я. — Туда, где живет племя менкрагноти.

Мужчина, сделав шаг назад, удивленно вытаращил на меня глаза. От его недавнего гнева не осталось и следа. Он положил руку мне на плечо и, покачав головой, посмотрел на меня сочувственным взглядом.

— Находиться в тех местах очень опасно, это вам подтвердит кто угодно, — сказал он, обводя взглядом других пассажиров судна. — Если вы направляетесь туда…

Он, не договорив, скривил губы и провел большим пальцем поперек своего горла.

Я соврал бы, если бы стал утверждать, что мой непродолжительный разговор с этим типом не вызвал у меня беспокойства. Хотя профессор был уверен, что племя менкрагноти отнесется к нам гостеприимно, у меня на этот счет имелись определенные опасения. Кроме того, в тех местах нам предстояло сталкиваться не только с людьми, но и с всевозможными животными.

Я старался слишком много об этом не думать, но меня, несмотря на это, сильно удручало то, что мы не взяли с собой ни одной дозы противозмеиной сыворотки, а я ведь, прежде чем мы отправились в путь, выяснил, что в этом регионе имеется более десятка видов ядовитых змей со смертельным укусом, в том числе наводящая на всех ужас экис, коварная кайсака, гигантская сурукуку и агрессивная и проворная тайя, о которой я прочел, что, едва завидев человека, она тут же на него нападает. Кроме того, в водах Шингу кишмя кишели кайманы, ядовитые скаты, электрические угри, способные убить человека электрическим разрядом, и вездесущие пираньи, пожирающие все, что падает в реку, в течение всего лишь нескольких секунд. Однако больше всего меня беспокоило то, что мы не успели принять какие-либо превентивные медицинские меры против малярии, а потому обычный укус малярийного комара мог привести к летальному исходу, если сразу же после этого укуса не сделать соответствующую прививку. В общем, ситуация была почти катастрофической.

Именно об этом я думал, возвращаясь к своему гамаку. Кассандра, которая уже встала, поприветствовала меня с усталым и равнодушным видом.

— Я, увидев, что тебя нет в гамаке, подумала, что ты решил спрыгнуть с судна на полном ходу.

Я нехотя забрался в свой гамак.

— У меня был приятный разговор с одним пассажиром, — объяснил я свое отсутствие. — Сам я спрыгивать с судна пока не собираюсь, а вот выкинуть с него кое-кого из пассажиров, причем далеко не одного, мне этой ночью очень хотелось.

— А я бы убила кого угодно ради того, чтобы мне предоставили возможность принять холодный душ, — заявила мексиканка. — У меня сейчас такое ощущение, что я нахожусь в сауне.

— Как это ни печально, но, думаю, это продлится еще долго, дорогая моя, — раздался прямо подо мной голос.

Затем из гамака, висевшего почти на уровне пола, высунулась — как высовывается из своей норы крот — голова профессора. Потерев себе глаза, он надел очки.

— Если, как мы предполагаем, гидросамолет будет ждать нас завтра в Белу-Монти, то мы сразу же на нем вылетим. Поэтому пройдет еще некоторое время, прежде чем нам снова удастся насладиться прелестями цивилизации.

Весь день мы посвятили тому, что бродили по палубе и разглядывали прорисовывающуюся на горизонте сельву. Каждый из нас погрузился в свои собственные размышления, однако всех троих одинаково пугала перспектива оказаться в глубине неведомого мира, в котором мы вполне могли исчезнуть, не оставив после себя ни малейшего следа.

Монотонность этого путешествия была нарушена, когда уже под вечер экипажу из-за какой-то поломки в двигателе пришлось подплыть к берегу, чтобы заняться ремонтом. Мы впервые приблизились к берегу с того самого момента, как покинули Сантарен, и все находившиеся на судне пассажиры, собравшись на правом борту, погрузились в настороженное молчание и стали разглядывать берег, освещаемый с мостика судна мощным прожектором. При свете этого прожектора, однако, мы смогли разглядеть лишь призрачные силуэты бесчисленных деревьев, толстые стволы которых устремлялись вверх прямо из мутной речной воды. Здесь нигде не было ни песчаных пляжей, ни твердой земли: мы видели лишь густую и почти неподвижную растительность, тянущуюся к небу. Несколько членов экипажа и пассажиры, в том числе и я, начали бросать с правого борта на деревья, огромные ветви которых простирались над нашими головами, одну за другой штук шесть веревок, пытаясь как-то умудриться привязать судно к их стволам. Мы делали это для того, чтобы, пока будет ремонтироваться двигатель, наше судно не унесло течением, которое здесь было, конечно же, послабее, чем в центре реки, но доставить кое-какие неприятности все-таки могло.

И вот когда я, перебросив веревку через одну из нависающих над судном толстых ветвей, стал привязывать оба ее конца к утке[7], на нас было совершено самое настоящее нападение.

Сначала я услышал целую серию сильных ударов, напоминающих по дробному звуку град, обрушившийся на верхние деревянные конструкции судна. Многие из пассажиров удивленно посмотрели вверх, но не увидели ничего, кроме легких облаков и звезд, которые ярко светили над нашими головами.

И тут вдруг в мое плечо ударился какой-то твердый предмет, похожий на черный округлый камешек. Отскочив от меня, он шлепнулся на палубу, к моим ногам. Я, заинтригованный, наклонился и поднял его, тут же поразившись тому, каким он был легким. Мое удивление моментально переросло в испуг, когда этот камешек в моей руке вдруг зашевелился, и я инстинктивно бросил его за борт судна. И только тут я заметил, что некоторые из находящихся на палубе людей издают один за другим испуганные крики, что десятки детей бегают туда-сюда, подпрыгивая и смеясь, и что большинство пассажиров с абсолютно равнодушным видом просто надевают себе на головы шляпы и капюшоны своих дождевых плащей, стараясь прикрыть ими лицо.

Я ничего не понимал. Первое, что я подумал, — это то, что пассажиры судна вдруг все вместе сошли с ума. Однако затем я снова почувствовал, что в меня ударилась еще одна такая штуковина, а затем еще одна, и еще одна… Эти маленькие черные шарики ударялись в меня, как будто их с размаху бросал из прибрежных зарослей какой-то хулиган.

Несколько секунд спустя на палубе уже валялось множество этих таинственных черных предметов, которые, появляясь словно бы из ниоткуда все в большем и большем количестве, ударялись о конструкции судна и пассажиров.

Прошло еще немного времени, прежде чем я понял, что эти «предметы» представляют собой живых существ. Это были большие летающие жуки, которые по какой-то причине вдруг стали атаковать наше судно, как камикадзе, ибо, ударившись обо что-нибудь и упав на палубу, они вскоре умирали. Громкие звуки, которые раздавались, когда они дружно ударялись о конструкции судна, были чем-то похожи на пулеметные очереди. Пока одни пассажиры в панике пытались всеми возможными средствами защититься от этого нелепого нападения, другие ограничивались лишь тем, что надевали головные уборы и отворачивались, продолжая играть в карты и оживленно болтать с таким видом, как будто подобная «бомбардировка» жуками-самоубийцами была самым что ни на есть обычным явлением.

Прекращение этого необычного нападения было таким же внезапным, как и его начало: не прошло и минуты, как странные насекомые перестали шлепаться на судно и биться о находящихся на нем пассажиров, и только превеликое множество их черных блестящих тел, валяющихся на палубе и похрустывающих под башмаками расхаживающих туда-сюда людей, не позволяло склониться к мысли, что меня посетила всего лишь какая-то кошмарная галлюцинация, возникшая на почве несварения желудка.

Однако это было еще только начало. Экипаж, тут же вооружившись вениками и лопатами, стал очищать судно от этих маленьких нарушителей спокойствия, сбрасывая их в реку. Все это происходило к величайшей радости огромного числа рыб, из-за которых, при том, что их не было видно в мутной воде, очень слабо освещенной сигнальными огнями судна, эта вода аж бурлила вокруг корпуса судна: они, видимо, устроили грандиозный банкет, поедая мертвых жуков, предложенных им людьми на ужин. Когда же посеянный этими жуками переполох стих, мы начали замечать, что жуки не были единственными насекомыми, решившими устроить нам надлежащий прием. Тишина сельвы и еле слышное журчание реки вскоре стали дополняться весьма знакомыми нам и невольно заставляющими к ним прислушиваться звуками: к нам слетались москиты.

Тот, кто никогда не бывал в сельве, вряд ли сможет даже приблизительно представить себе, каково это — оказаться в центре «облака», состоящего из миллионов москитов. Целая армия этих надоедливых насекомых, привлеченная светом и запахом свежей крови и похожая на густой туман, состоящий из малюсеньких крылышек и жал, устремилась к судну, воспользовавшись тем, что оно не двигалось. Когда я их заметил, мои руки, лицо и одежда были уже полностью покрыты москитами, и мне пришлось предпринимать отчаянные усилия для того, чтобы не позволить им забраться мне в ноздри, уши и рот, и выплевывать тех, кто в мой рот уже забрался. Я почти ничего не видел, потому что эти проклятые твари лезли мне в глаза, застревая между ресницами. Я хотел было пойти в каюту, чтобы взять бутылочки со средством, отпугивающим насекомых (хотя от него при москитной атаке таких масштабов вряд ли было бы много толку), однако затем решил поискать профессора и Кассандру, чтобы выяснить, сумели ли они найти для себя какое-нибудь убежище.

Я шел, чуть-чуть приоткрыв один глаз и выставив вперед руку — как если бы я передвигался по какому-нибудь дому в полной темноте, — и так громко звал профессора и Кассандру, что мой голос можно было различить в начавшемся шуме и гаме. Я ориентировался больше по тому, что я слышал, чем по тому, что я видел, и пытался интуитивно почувствовать, где находятся наши гамаки. И тут вдруг появившаяся словно бы из ниоткуда чья-то рука схватила меня и так грубо и бесцеремонно потащила куда-то в сторону, что я невольно споткнулся и шлепнулся на деревянный пол во весь рост.

Подняв взгляд, чтобы посмотреть, кто это так нехорошо со мной обошелся, я при желтоватом свете висевшей под потолком лампочки увидел, что нахожусь в комнатенке, в которой мы сложили свой багаж, и что примерно с десяток пассажиров, среди которых находились Кассандра и профессор Кастильо, смотрят на меня и ухмыляются.

— Привет, Улисс! — сказала мексиканка. — Я очень рада, что ты к нам сюда… упал.

9

Когда на следующее утро над сельвой взошло солнце, мы уже плыли вверх по течению по желтовато-коричневым водам реки Шингу.

Русло этой реки было гораздо более узким, чем русло Амазонки, так что от нашего судна до обоих ее берегов можно было, так сказать, добросить камень, и поэтому мы время от времени имели возможность разглядеть какую-нибудь обезьянку, сидящую на ветке дерева и что-то жующую, или же баклана, пролетающего возле самого берега. Тем не менее на судне по-прежнему было довольно скучно, и единственное развлечение состояло в том, чтобы подойти к кому-нибудь из других пассажиров и завязать беседу. Впрочем, ужасный бразильский акцент, характерный для этой части бассейна Амазонки, неизбежно приводил к тому, что любой разговор превращался в вереницу недопониманий, тем более что многие жесты зачастую означали здесь совсем не то, что они означали в других частях света.

В середине утра, когда, по словам членов экипажа, плыть до Белу-Монти нам оставалось еще часа четыре, я, бесцельно болтаясь по палубе, увидел, что Кассандра сидит одна на мешках с рисом и задумчиво смотрит на кильватерную струю судна, постепенно теряющуюся в излучине реки далеко за кормой судна.

Я подошел к ней и, ни слова не говоря, сел рядом. Она на меня даже не посмотрела.

— Красивый вид, да? — сказал я некоторое время спустя.

Мексиканка покосилась на меня, но ничего не ответила.

— Ты все еще злишься на меня? — спросил я.

Она медленно повернулась ко мне.

— А я должна на тебя злиться?

— Ну… Думаю, что нет. Просто после того, как мы расстались, я не получал от тебя никаких известий…

Касси посмотрела на линию горизонта и громко вздохнула.

— Те месяцы, которые мы провели вместе… — прошептала она. — Почему все закончилось так плохо? Я искренне верила, что мы с тобой… — Ее незаконченная фраза повисла в воздухе.

— Я тоже в это верил. В самом деле верил. Но в жизни бывает так… В общем, все происходит так, как оно происходит.

— Но почему? — взволнованно прошептала Касси. — Почему мы не смогли справиться с проблемами в наших отношениях?

Изумрудно-зеленые глаза Кассандры поблескивали от солнечного света и казались частью окружающей нас сельвы. Я заметил, что ее волнистые светло-русые волосы теперь были немножко короче, чем тогда, когда я ее в последний раз видел, и лишь слегка касались плеч — то есть были такими, какими они остались в моей памяти после нашей первой встречи на борту совсем другого судна и в составе совсем другой экспедиции — в водах Карибского моря. С тех пор прошло уже восемнадцать месяцев, однако сейчас, глядя в ее глаза, я мог бы поклясться, что прошло всего лишь восемнадцать минут с того момента, как я безнадежно в нее влюбился.

Не удержавшись, я медленно приблизил свое лицо к ее лицу, закрыл глаза и потянулся своими губами к ее губам.

Чего я при этом никак не ожидал, так это того, что поцелую всего лишь воздух.

Я приоткрыл один глаз и увидел, что Кассандра отпрянула назад и теперь смотрела на меня с таким видом, как будто ее попытался соблазнить какой-нибудь вонючий орангутанг.

— Что это ты делаешь? — спросила, хмурясь, она.

Мне, конечно же, было трудно что-то сказать в ответ.

— Я не… не знаю, — растерянно пробормотал я. — Я думал, что ты… что я…

Кассандра посмотрела куда-то вверх и сердито вздохнула.

— Вот видишь? Это именно то, что я имею в виду. Ты не слушаешь того, что я тебе говорю. Я говорила тебе о нашем прошлом, о своих чувствах, о том, что между нами происходило, а у тебя на уме один только секс.

— Да нет, я хотел всего лишь тебя поцеловать — вот и все.

— Может, лучше помолчишь?

— Не пойми меня превратно, Касси. Я всего лишь хочу, чтобы нам было друг с другом хорошо, чтобы мы снова стали друзьями.

— Да, друзьями по постели.

— Вот ты сейчас опять за свое. — Я укоризненно покачал головой. — Сначала ты пудришь мне мозги, заставляя меня поверить в то, чего нет, а затем, когда я начинаю делать то, что считаю правильным, ты обвиняешь меня в безмозглости и черствости.

— Это я-то пудрю тебе мозги? — возмущенно воскликнула Кассандра. — Рассказывать тебе о том, что я чувствую, — это значит пудрить тебе мозги?

— Ну да, — ответил я, не раздумывая. — Хотя… нет. Но ты всегда все усложняешь. С тобой ничто никогда не бывает просто.

— А если ты засунешь свой язык мне в рот, это все упростит?

— Боже мой! — воскликнул я, поднимаясь на ноги и устремляя свой взор в небо. — Уж лучше пойти и утопиться, чем пытаться разговаривать с тобой.

— Ну так давай, топись! — Кассандра показала рукой куда-то за борт судна. — Кто-кто, а я тебя удерживать не стану.

Разозлившись так, как уже давно не злился, я резко повернулся и ушел в носовую часть судна, то есть как можно дальше от этой мексиканки.

По-видимому, с той поры, когда мы жили вместе в Барселоне, абсолютно ничего не изменилось. Несмотря на влечение, которое мы испытывали друг к другу в силу несхожести — а может, наоборот, схожести — наших характеров, мы постоянно спорили и ругались, в том числе и по поводу всякой ерунды, в результате чего наша совместная жизнь превращалась в своего рода утомительные для тела и психики «американские горки»: то короткие подъемы, приводящие к приятной для обоих интимной близости и каким-то веселым похождениям, то долгие спуски, состоящие из ссор, перебранок и недопонимания.

Странным было то, что, несмотря на огромное облегчение, испытанное мною после нашего расставания, я должен был признать, что с течением времени все негативные воспоминания из моей памяти стерлись, а последние пару месяцев редок был тот день, когда я хотя бы раз не вспоминал Касси и не чувствовал, что скучаю по ней.

Понятно, что стычки вроде той, которая произошла между нами на корме этого судна, помогали мне помнить о том, почему мы уже больше не жили вместе.

10

Приблизительно в два часа дня, когда экваториальное солнце находилось прямо над нашими головами, мы покинули судно в толпе людей, пытавшихся побыстрее сойти на берег по узкому деревянному трапу вместе со своими тюками, чемоданами и детьми. Тем временем примерно такая же по величине толпа, стоявшая на берегу, уже напирала в противоположном направлении: этим людям хотелось подняться на судно как можно быстрее, чтобы занять самые лучшие места, где можно было бы повесить свои гамаки и валяться затем в них, дожидаясь, когда судно, отправившись отсюда в обратный путь, прибудет в Сантарен. К этой толпе добавились также два-три десятка торговцев с корзинами на головах — они продавали сушеную рыбу, прохладительные напитки и всякие безделушки, — а также множество голых по пояс носильщиков, громко предлагавших свои услуги всем тем, кому не хотелось самому тащить свой багаж. В общем, началась очень большая толкотня на очень маленькой и убогой речной пристани городишка Белу-Монти — последней пристани на реке Шингу, после которой эта река текла на протяжении примерно двух тысяч километров по девственной сельве. Это была самая дальняя и весьма расплывчатая граница того, что еще можно было бы назвать цивилизацией. Впрочем, если бы я знал, с чем нам предстоит столкнуться в ближайшем будущем, это захолустное место показалось бы мне настоящим раем.

У дальнего конца пристани тихонечко покачивалось на волнах наше следующее средство передвижения, привязанное канатом к деревянному причалу. Это был блестящий легкий самолет-амфибия «Цессна Караван», выкрашенный в темно-синий цвет. На обеих сторонах фюзеляжа у него виднелись большие желтые фигурные буквы «АЗС» — логотип крупной бразильской строительной компании. Как только мы направились к этому гидросамолету, таща на себе все свои вещи, его дверь открылась и из самолета, опираясь на его поплавки, вылез и спустился на землю мужчина с такой внешностью, что я невольно задумался о том, а не правильнее ли было бы все-таки поплыть вверх по течению на пирóге. Все то в человеческой внешности, что аж никак не могло ассоциироваться с образом пилота, было сконцентрировано в ста шестидесяти сантиметрах роста этого смуглого мужчины с неряшливым видом и взъерошенными усами. Я краем глаза увидел, как профессор и Кассандра с нескрываемой антипатией окинули его с головы до ног. Этому человеку в его старых стоптанных башмаках, потертых залатанных шортах и покрытой масляными пятнами футболке не хватало еще только широкополой шляпы и пары пистолетов, чтобы стать похожим на одного из ближайших приспешников Панчо Вильи[8].

— Boa tarde[9], — поприветствовал он нас хрипловатым голосом.

— Boa tarde, — ответили мы хором.

— Вы — пилот гидросамолета? — спросил я, очень надеясь на то, что он ответит на мой вопрос отрицательно.

— Eu sou Getúlio Oliveira, a sua disposição[10], — заявил он, протягивая мне руку и тем самым подтверждая мои опасения.

После небольшой паузы, видимо заметив, с каким выражением лица мы на него смотрим, он с легким смущением показал рукой на самого себя и сказал:

— É meu dia livre…[11]

На то, чтобы загрузить наш багаж в самолет и объяснить пилоту, в каком именно месте реки мы хотели бы приводниться, у нас ушло менее двадцати минут. Вскоре я уже сидел рядом с пилотом и развлекался тем, что сравнивал маршрут, указываемый мне GPS-навигатором, с лежащей у меня на коленях навигационной картой, время от времени бросая взгляд через свое окошко на океан растительности, перемещающийся под нашими ногами со скоростью триста километров в час.

Во все стороны до самой линии горизонта простирались одни только джунгли. Не было видно ни одной деревни, ни одной дороги, ни хотя бы какой-нибудь поляны, на который солнечный свет мог бы достичь земли. Сельва в бассейне реки Амазонки, если смотреть на нее из самолета, мало чем отличалась от любого другого тропического леса: деревья, деревья, одни лишь деревья, сливающиеся в бесконечную монотонную зеленую массу, от лицезрения которой на душе возникало ощущение пустоты. Однако опыт пребывания в подобных местах подсказывал мне, что данное впечатление обманчиво, что под крышей из крон деревьев, скрывающей нижние ярусы растительности и землю джунглей, жизнь бурлит так, как она не бурлит ни в одном другом уголке планеты, и что тысячи видов птиц, млекопитающих, пресмыкающихся и беспозвоночных — многие из них еще даже не были изучены биологами — превратили этот регион в свое царство, куда нас никто не приглашал и где появлению людей наверняка никто не будет рад. Мне оставалось только надеяться, что неопрятный пилот, сидящий слева от меня и с невозмутимым видом управляющий самолетом, заботится о техническом состоянии этого летательного аппарата намного больше, чем он заботится о своей собственной внешности, и что нам не грозит аварийная посадка где-нибудь прямо посреди этой растительной пустыни.

Из-за моей спины доносился громкий храп профессора, кое-как уложенного на двух сиденьях и находящегося под воздействием алкоголя и диазепама[12]. Только это и помогло нам с Кассандрой затащить его в самолет, потому что, хотя профессор скрепя сердце и согласился полететь на этом самолете в верхнюю часть течения Шингу (что позволяло нам избежать мучительного многодневного путешествия по реке на пирóгах), у него непосредственно перед посадкой в самолет начался приступ паники после того, как он увидел, что этот летательный аппарат очень маленький и довольно хрупкий.

Попросив нас подождать, пока он примет парочку таблеток, и соврав, что пойдет и выпьет чего-нибудь освежающего, профессор отправился в находившуюся неподалеку от пристани таверну. Вскоре, видя, что он все никак не возвращается, я пошел туда и нашел его сидящим перед стойкой бара. Профессор положил на стойку голову и руки, а перед ним стояли три опустошенных бокала кайпириньи[13]. При этом Кастильо бормотал что-то про «лодку с крыльями» и про то, что он в нее не сядет даже под угрозой расстрела. Я почти волоком притащил профессора обратно на пристань и затем с помощью Кассандры и пилота усадил его в гидросамолет. Там мы разместили его, уже крепко уснувшего, в скрюченном положении на двух сиденьях, радуясь тому, что он сильно напился, потому что, будь профессор трезв, заставить его полететь с нами было бы попросту невозможно.

Кассандра расположилась на последнем ряду сидений, давая мне понять, что отнюдь не горит желанием со мной разговаривать. Пилот, тоже чем-то недовольный (по-видимому, тем, что ему приходится работать в выходной день), не утруждал себя пространными ответами на мои немногочисленные вопросы и ограничивался большей частью междометиями. Поэтому, убаюканный однообразием пейзажа и монотонным гулом двигателя и к тому же измученный двумя бессонными ночами, проведенными на борту речного судна, я, сам того не замечая, стал клевать носом, а затем и вовсе крепко уснул, продолжая держать у себя на коленях навигационную карту бассейна реки Шингу.

В своем сне я бродил по такой сельве, в какой мне еще никогда не доводилось бывать раньше, — сверкающей и усеянной цветами, растущими справа и слева от выложенной камнями дорожки, как в ухоженном саду. Неожиданно неизвестно откуда прилетел красивый попугай с синими, красными и желтыми перьями. Он сел на ветку неподалеку от меня и ни с того ни с сего издал в этом оазисе тишины и спокойствия оглушительный крик. Я стал с интересом разглядывать его, и мне показалось, что голос этой крикливой птицы мне знаком… И тут вдруг выложенная камнями дорожка просела под моими ногами и я рухнул вниз, в какую-то глубокую яму, а затем резко взмыл из нее вверх, а попугай тем временем снова что-то закричал со своим своеобразным мексиканским акцентом.

Открыв глаза, я увидел, как нос самолета начал покрываться пеной и огромными каплями, а затем, к моему ужасу, большая масса темной воды реки Шингу закрыла почти все ветровое стекло. Все это свидетельствовало о том, что мы наконец-таки прибыли к месту назначения.

Когда самолет снова ударился о поверхность воды, я подскочил едва ли не до потолка и не ударился об него головой только благодаря тому, что меня удержал ремень безопасности. Удары поплавков гидросамолета о воду заставляли этот летательный аппарат трястись так сильно, что, казалось, он вот-вот развалится на тысячу кусочков. Кто-то снова что-то крикнул, но на этот раз без мексиканского акцента и гораздо ближе ко мне.

И хотя поначалу этот голос показался мне незнакомым, я в конце концов понял, кто это так исступленно кричит от страха.

Это был я сам.

11

Гидросамолет опять ударился о поверхность воды, едва-едва не задев огромный валун. Этот торчащий из воды камень внешне казался безобидным, но если бы наш гидросамолет, летящий на довольно большой скорости, хотя бы слегка задел его своими поплавками, от этих поплавков остались бы одни обломки.

Пилот пытался приводниться традиционным способом — против ветра, однако при этом получалось, что самолет летит и садится в одном направлении с течением реки, и течение это толкало самолет дальше, не давая ему возможности сбавить скорость и остановиться.

— Черт бы побрал!.. — воскликнула с последнего ряда сидений Кассандра. — Неужели у этой рухляди нет тормозов?!

Пилот в ответ снизил обороты двигателя и при помощи хвостового руля попытался заставить самолет сделать поворот, однако мощное речное течение неизменно заставляло нас двигаться в одном и том же направлении, и вскоре действия пилота привели к тому, что гидросамолет сильно закачался, угрожая вот-вот перевернуться.

К счастью, более чем на сто метров слева и справа от гидросамолета в воде не было никакой растительности, а потому мы не могли столкнуться с каким-нибудь деревом. Однако для нас вполне реальную угрозу представляли огромные камни, которые скрывались под водой и которые мы заметили бы только после того, как гидросамолет наскочил бы на них своим днищем.

— Eu não posso deter-me![14]— крикнул пилот, пытаясь переорать шум двигателя. — Tenho que desdobrar e tentar aterrissar a contracorrente![15]

Я, будучи полностью с ним согласен, энергично закивал.

— Да, да! Взлетайте!

Пилот потянул штурвал на себя и передвинул вперед рычаг управления двигателем, увеличивая его обороты, а вместе с ними и вибрацию, сотрясающую хрупкий алюминиевый корпус самолета.

Я поднял глаза и посмотрел далеко вперед, чтобы убедиться, что у нас имеется достаточно свободного пространства для взлета. То, что я при этом увидел, показалось настолько странным, что мне потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что там перед нами есть.

А точнее говоря, чего перед нами нет.

А не было перед нами… реки.

В двухстах метрах от нас русло реки куда-то исчезало — как будто кто-то забыл доделать до конца театральные декорации. Начиная с этого рубежа река, сельва и наше будущее в мире живых уже никак не просматривались, словно мы достигли границы мира, за которой ничего нет.

Кассандра, посмотрев туда же, куда и я, и быстрее меня сообразив, что тут к чему, с каким-то отрешенным спокойствием пробормотала:

— Боже мой! Это водопад…

Вцепившись рукой в поручень на потолке, как будто это могло меня спасти, я ошеломленно смотрел на то, как граница пропасти все быстрее и быстрее приближается к нам. Теперь я уже мог разглядеть облачка водяной пыли, поднимающиеся в воздух с нижней части водопада. Я покосился на пилота. Тот, слегка наклонившись вперед и не произнося ни слова, напряженно смотрел прямо перед собой. Выражение его вспотевшего лица не предвещало ничего хорошего.

Стрелка спидометра показывала уже сорок узлов, однако, поскольку мы не поднялись относительно воды и на сантиметр, мне было понятно, что даже при такой скорости взлететь мы не можем.

До водопада оставалось менее ста метров. Двигатель, работая на максимальных оборотах, громко рычал.

Семьдесят метров.

Я так сильно сжал поручень, что мои пальцы, наверное, побелели.

Пятьдесят метров.

Сорок пять узлов. Мы все еще не могли оторваться от воды.

Тридцать метров.

Я услышал, как чей-то голос за моей спиной произнес мое имя.

Двадцать метров.

Я обернулся. Кассандра посмотрела мне прямо в глаза.

Десять метров.

Касси стала шевелить губами, пытаясь мне что-то сказать. Я улыбнулся.

Самолет вдруг перестал вибрировать и раскачиваться из стороны в сторону, и мне показалось, что мы с Кассандрой, пристально глядя друг другу в глаза, зависли — как по мановению волшебной палочки — в воздухе.

Я открыл рот, чтобы что-то ответить Кассандре, но тут из моих легких вышел весь воздух, а сердце решило отделиться от моего тела: самолет вместе со всеми нами пересек край водопада и начал резко снижаться, можно сказать, падать, устремляясь к камням, которые поджидали нас, спрятавшись в облаке водяной пыли и нагромождениях пены.

Мысленно сравнив себя с беспомощной тряпичной куклой, которую кто-то вышвырнул в картонной коробке через окно с высокого этажа, я закрыл глаза, ожидая, что вот-вот почувствую сокрушительный удар. У меня не было душевных сил ни на то, чтобы закричать, ни на то, чтобы начать молиться. Я был уверен, что еще несколько секунд — и всем нам крышка.

Я чувствовал, что падаю в бездну.

Одна секунда.

Две секунды.

Три секунды.

Двигатель стал реветь еще сильнее.

Я все еще был жив…

Как такое было возможно?

Я посмотрел на пилота и увидел, что он изо всех своих сил тянет штурвал на себя. Он смотрел, не отрываясь, в ветровое стекло. Вены на его шее так набухли от напряжения, что, казалось, вот-вот лопнут.

У меня было такое ощущение, словно я постепенно просыпался после кошмарного сна, потому что, посмотрев вперед, увидел, что под нами снова появились река и сельва, а гидросамолет, опять приняв строго горизонтальное положение, начал постепенно набирать высоту, толкаемый вперед шестьюстами лошадиных сил своего двигателя, ветром и вздохами облегчения тех, кто в нем находился.

Пять минут спустя, когда мы уже более-менее пришли в себя, Жетулиу Оливейра снова зашел на посадку над тем же самым участком реки, на котором мы так неудачно пытались приводниться, но на этот раз уже против течения, отчего при контакте с водой ударов и толчков стало больше, но зато, когда гидросамолет сел на воду, управлять им было намного легче. Пилот без особого труда мог преодолеть течение и причалить к берегу там, где нам было нужно.

Проблема заключалась в том, что причаливать было попросту негде.

Берег полностью зарос деревьями, достигавшими двадцати, а то и тридцати метров в высоту, и их бесчисленные ветви с густой листвой не давали нам абсолютно никакой возможности пристать к берегу.

К сожалению, никто из нас не учел возможность возникновения этого препятствия, а потому нам не пришло в голову прихватить с собой на всякий случай надувную лодку.

Я посмотрел на GPS-навигатор. Если координаты, которые сообщил мне профессор, были правильными, то деревня племени менкрагноти находилась всего лишь в нескольких сотнях метров от берега, неподалеку от которого мы приводнились.

— Это вон в той стороне, — произнес я, показывая направо от себя. — Нам нужно высадиться здесь.

Пилот, повернувшись ко мне, пожал плечами.

— Desculpe, mas eu não posso chegar mais perto.Há muitas árvores, e se a aeronave for danificada, a companhia de seguros não pagará nada[16], — сказал он, а затем, кивнув на видневшийся неподалеку узкий песчаный островок, добавил: — Tudo o que posso fazer, é deixá-los no banco de areia logo à frente[17].

Я повернулся к Кассандре и вопросительно посмотрел на нее.

— А ты что думаешь? Он, по-моему, говорит, что не рискнет приближаться к берегу, потому что там растут деревья. Единственное, что он может сделать, так это высадить нас вон на тот песчаный островок.

— Ну что я могу тебе сказать?.. Мне кажется, что было бы не очень умно высаживаться посреди неизвестной нам реки, да еще и за пару часов до наступления темноты.

— С этим я согласен.

— Тем не менее я думаю, что у нас нет другого выхода, — произнесла Кассандра и со смиренным видом пожала плечами.

— И с этим я тоже согласен, — кивнул я.

Снова повернувшись к пилоту, я попросил его высадить нас на этот песчаный островок.

12

Как только мы закрепили гидросамолет у берега при помощи нескольких мотыг и веревок, нам потребовалось несколько минут на то, чтобы выгрузить свой багаж на этот маленький островок площадью каких-нибудь сто квадратных метров. На его мелком красновато-желтом песке виднелось множество следов кайманов, и мы с Кассандрой, присмотревшись к ним, пришли к выводу, что этот островок — одно из тех мест, где кайманы, регулируя температуру своего тела, греются по утрам на солнце. Оставалось только надеяться, что, когда они придут сюда на следующее утро, нас здесь уже не будет.

Профессор все еще спал, и мы уложили его на рюкзаки в надежде, что он скоро все-таки проснется, а затем попрощались с Жетулиу Оливейрой, по-простецки пожав ему руку. Он пожелал нам удачи, и мы договорились с ним, что он прилетит забрать нас отсюда, когда мы позвоним ему по спутниковому телефону.

Затем этот пилот, внешне чем-то похожий на одного из повстанцев-сапатистов, поднялся в свой гидросамолет, завел двигатель и, сняв крепления, состоявшие из мотыг и веревок, направил его в сторону водопада. Вскоре гидросамолет, подталкиваемый течением, набрал скорость, красиво взмыл в воздух и, полетев в направлении севера, превратился в еле заметную точку на горизонте.

Когда я оторвал от него взгляд и посмотрел на профессора Кастильо, тот, уже проснувшись, растерянно озирался по сторонам.

— Где… где мы находимся? — спросил он.

— В реке Шингу, — ответила Касси, сидевшая рядом с профессором. — А точнее, как раз посреди ее русла.

— Ничего себе… — Профессор, приподнявшись, увидел, что нас со всех сторон окружает вода. — А как прошел полет?

— Очень спокойно, проф, — ответил я, косясь на Кассандру. — Можно сказать, как легкая развлекательная прогулка.

— Да уж, развлекательная, — усмехнулась мексиканка, поднимаясь на ноги и стряхивая со своих штанов песок. — Меня, кстати, сейчас мучает один глупый вопрос… — Она повернулась к берегу реки и, напряженно всматриваясь в него, спросила: — Как, черт возьми, мы отсюда выберемся?

Обсудив сложившуюся ситуацию, мы пришли к выводу, что, если деревня племени менкрагноти и в самом деле находится так близко от нас, как мы предполагаем, кто-нибудь из туземцев наверняка видел или слышал, как садился на воду гидросамолет, а потому этот «кто-нибудь» наверняка придет посмотреть, что же тут происходит, и тогда мы обратимся к нему за помощью и попросим, чтобы его соплеменники вывезли нас с этого острова на своих пирóгах.

Таков был наш план, который, следовало признать, не отличался оригинальностью, но ничего другого в сложившихся обстоятельствах мы придумать не смогли. Бурные темные воды реки не очень-то располагали к тому, чтобы пуститься в сторону нужного нам берега реки вплавь, тем более что, судя по многочисленным следам кайманов на песке, этих рептилий в округе имелось превеликое множество и они наверняка находились сейчас где-нибудь неподалеку.

— А что мы будем делать, если туземцы не появятся? — спросила Кассандра, сидя на своем рюкзаке и чертя что-то веточкой на песке.

— Они появятся, — заявил я, стараясь излучать уверенность, которой у меня в действительности отнюдь не было. — Вряд ли в этих местах летает много гидросамолетов, и местных жителей наверняка начнет мучить любопытство.

Профессор, уже более-менее придя в себя, вытер платком пот со лба.

— Однако, похоже, что они относятся к гидросамолетам весьма равнодушно. Прошло уже довольно много времени с того момента, как мы сюда прилетели, но никто из аборигенов так и не появился.

Я вытянул руку в сторону солнца и, расположив ладонь под его диском, увидел, что между ним и линией горизонта помещаются четыре пальца.

— Думаю, у нас остается еще примерно час светлого времени, — сказал я, принимая каждый палец за пятнадцать минут. — Этого вполне достаточно для того, чтобы они нас обнаружили и вытащили отсюда еще до наступления темноты.

— Я очень на это надеюсь, — усмехнулась мексиканка, показывая на несколько стволов деревьев, плывущих возле самого берега реки, потому что, насколько я вижу, нами начинает интересоваться кое-кто другой.

Я повнимательнее вгляделся туда, куда она показывала, и сразу же почувствовал, как у меня по коже побежали мурашки: похожие на стволы деревьев длинные предметы отнюдь не были стволами.

И тут вдруг за моей спиной, заставляя меня испуганно вздрогнуть, громко вскрикнул профессор. Я быстро обернулся, чтобы посмотреть, что случилось, и увидел, что Кастильо скачет по песку, как полоумный.

— Что… — начал было спрашивать я.

— Ну наконец-то! — воскликнула, перебивая меня, Кассандра.

И тут я его увидел.

На берегу реки — том самом, на который нам было необходимо попасть, — высунулся из зарослей абсолютно голый, если не считать маленькой набедренной повязки, туземец, держащий в правой руке огромный лук. Его кожа была покрыта замысловатыми рисунками. Он разглядывал нас, никак не реагируя на приветственные жесты и крики профессора Кастильо, как будто те были адресованы кому угодно, но не ему.

Мы с Кассандрой тут же последовали примеру профессора, и вот уже мы все втроем стали подпрыгивать, махать руками и орать, надрывая легкие, — то есть вели себя так, как ведут себя потерпевшие кораблекрушение, которые оказались на необитаемом острове.

— Эй! — крикнула Касси, махая рукой. — Привет!

— Мы здесь! — заорал я.

— Друг, нам нужно, чтобы ты привел своих соплеменников и чтобы они побыстрее вытащили нас отсюда, пока не наступила ночь! — стал громогласно объяснять профессор, сложив руки рупором.

Мы с мексиканкой переглянулись.

— Проф… Он ведь наверняка не говорит на нашем языке.

— Да, но…

— Эй, смотрите, — перебила нас с профессором Касси, показывая на туземца. — Он уходит!

Туземец, так и не ответив на наши жесты и крики и не соизволив хотя бы махнуть на прощание рукой, повернулся с невозмутимым видом и исчез в зарослях — наверное, чтобы продолжить свою вечернюю прогулку.

— Не может быть… — с досадой пробормотал я.

— Как вы думаете, он нас заметил? — спросил профессор, озадаченно почесывая затылок.

— А как он мог нас не заметить? — ухмыльнулась Кассандра. — Нас, наверное, было слышно аж в Рио-де-Жанейро.

— И что теперь?

— Он наверняка пошел в свою деревню за помощью, — предположил я.

Кассандра снова уселась на свой рюкзак.

— А может, — с пессимистическим видом покачала головой она, — к чужакам здесь относятся совсем не так доброжелательно, как нам хотелось бы…

Когда солнце опустилось уже так низко, что его оранжевый диск отделяли от верхушек деревьев лишь два моих пальца, а густые заросли, покрывавшие берега, стали заметно темнеть и приобретать все более зловещий вид, я решил, что мы должны что-то предпринять.

— Нам необходимо отсюда выбраться, — сказал я, поднимаясь на ноги.

— Это мы уже знаем. — Касси пожала плечами. — Вопрос заключается в том, как это сделать.

— Как получится, — не унимался я. — Если придется плыть, то поплывем.

— А как быть с кайманами? — спросил профессор. — Может, для нас будет безопаснее подождать здесь?

— Я так не считаю. Насколько мне известно, кайманы предпочитают охотиться ночью, и если мы останемся на этом дурацком острове, то станем для них ужином.

Мексиканка покачала головой.

— А мне кажется, что если мы полезем в воду, то нас ждет то же самое, — сказала она, а затем, показывая вокруг себя, добавила: — Эти гады притаились вон там, и нас они не пропустят. Как только мы войдем в воду, они тут же на нас нападут.

— Вполне вероятно, но я придумал, как можно их отвлечь и тем самым выиграть время.

— Собираешься спеть им песенку? — съехидничала Касси. — Если поднатужишься, то тебе, наверное, удастся их напугать.

— Я говорю серьезно, — пробурчал я. — У меня родился один замысел, который, скорее всего, сработает, — сказал я. — Но вы должны мне помочь. У нас, кстати, осталось уже совсем мало светлого времени.

13

Пока профессор и Кассандра разворачивали походную палатку, которую мы купили в Сантарене, я расстилал на песке одну из москитных сеток, растягивая ее на всю длину и ширину.

— Готово, — послышался за моей спиной голос Касси. — И что теперь?

— Несите ее сюда, — сказал я, — и положите сверху на москитную сетку.

Когда Кассандра и профессор это сделали, я быстренько привязал тонкую сетку с трех сторон к палатке при помощи имеющихся на краях палатки отверстий и тесемок.

— Я так до сих пор и не понял, — смущенно произнес профессор Кастильо. — Для чего тебе нужно, чтобы палатка была покрыта москитной сеткой? Ты думаешь, что это удержит кайманов?

— Это не убежище, в котором мы стали бы скрываться, проф, — ответил я, переворачивая палатку так, чтобы москитная сетка оказалась сверху. — То, что мы только что сделали, — рыболовная сеть.

Касси с озадаченным видом посмотрела на меня.

— Мы окружены кайманами… А ты хочешь заняться рыбной ловлей?

— Именно так, — кивнув, подтвердил я. — Но это будет совсем не та рыбная ловля, о которой ты подумала.

— Расскажи нам, что ты собираешься делать, — попросил профессор.

Я взял самодельную сеть и, подойдя к воде, опустил ее в реку.

— Идея заключается в том… — стал объяснять я, зайдя в воду по колено и крепко ухватившись за один угол «сети», — что мы наловим рыбы и используем ее в качестве отвлекающей приманки для кайманов. Если нам удастся заманить их на один край этого островка, мы сможем беспрепятственно переплыть на нужный нам берег.

— Ты говоришь серьезно? — спросила Кассандра. — Ты что, собираешься привлечь сюда всех кайманов, какие только есть в радиусе одного километра?

— Мне эта затея тоже кажется крайне неудачной, — сказал профессор, проявляя солидарность с мексиканкой. — Мне приходят в голову буквально тысячи причин, по которым она может закончиться очень плохо.

— Мне тоже! — воскликнул я. — Но пока никому не пришло в голову ничего другого, это — единственный имеющийся у нас план нашего спасения. Или мы попытаемся его реализовать, или просто будем сидеть и пассивно ждать, чем все закончится.

Кассандра и профессор с сомневающимся видом переглянулись. И хотя они щелкали языком, закатывали глаза и качали головой, в конце концов все же согласились со мной и тоже зашли в воду, внимательно следя за тем, чтобы ни одно существо, превышающее по размерам форель, не приближалось к ним слишком близко.

— Нам нужно стараться держать ее так, чтобы она не двигалась, — сказал я им. — Река толкает рыб к нам, а потому нам всего лишь нужно быть начеку и резко поднять сеть, как только мы заметим, что в нее кто-то угодил.

— А если в нее никто не угодит? — спросил профессор, то и дело нервно озиравшийся по сторонам.

— Угодит, не переживайте. Вы только следите за тем, чтобы к нам не подкрался кто-нибудь со спины.

— Не бойся, не подкрадется. Уж я-то об этом позабочусь…

Темная, цвета крепко заваренного чая, поблескивающая вода текла между нашими ногами с ощутимой силой. Несмотря на то что она доходила лишь до колен, нам приходилось следить за тем, чтобы не поскользнуться на донном иле, потому что в противном случае течение могло отнести нас аж до водопада, находившегося менее чем в пятистах метрах от того места, где мы оказались.

Три минуты спустя Касси начала нервничать.

— Это какая-то глупость, — недовольно заявила она. — Рыбы, наверное, над нами сейчас смеются.

— Немножечко терпения…

— Нам следовало бы придумать что-нибудь другое.

— Терпение… Какие-нибудь рыбы обязательно попадутся в сеть.

— Ну, если ты думаешь, что рыбы — идио…

Она не договорила, потому что в этот момент сеть дернулась, причем так сильно, что мы едва удержали ее в руках.

— Там есть рыба! — восторженно крикнул профессор. — В сеть угодила рыба!

— Тяни, Касси! — крикнул я. — Тяни как можно сильнее!

Профессор тоже стал тащить «сеть» за один из ее концов, и мы втроем, изрядно потрудившись, вытянули ее из воды.

— Черт бы ее побрал, какая она тяжелая! — воскликнула Кассандра.

И это было неудивительно, потому что в сеть умудрился угодить огромный сом, который весил килограммов пятнадцать, не меньше.

Он лихорадочно извивался, угрожая порвать тонкую москитную сетку, а потому мы, начав с радостными криками пятиться на песчаный островок, немного погрузили «сеть» с угодившим в нее сомом в воду, чтобы ослабить тяжесть, которую ей приходилось выдерживать.

— Как нам повезло! — ликовал профессор.

— Ну, теперь у нас есть приманка для кайманов! — радостно улыбаясь, воскликнул я.

Не успел я произнести эти слова, как увидел краем глаза в паре метров справа от себя какую-то тень. Когда я с любопытством и все еще с улыбкой на губах повернул голову, рядом с «сетью», которую мы тащили, вдруг забурлила и запенилась вода. Пока мы втроем продолжали тащить самодельную рыболовную сеть, все еще не понимая, что начало происходить, из воды появилась огромная чудовищная голова. Открыв жуткую пасть c острыми желтоватыми зубами, речное чудовище набросилось на сома, и, не успели мы и глазом моргнуть, как оно силой вырвало «сеть» из наших рук. Чудовище потащило ее куда-то вниз по течению, ударило по воде мощным хвостом и погрузилось вместе с «сетью» в глубину реки.

Понятно, что через секунду мы все трое уже выскочили на песчаный островок и встали подальше от воды, тяжело дыша и пытаясь прийти в себя после перенесенного испуга.

— Ну что за сукин сын!.. — сердито пробурчал, отдышавшись, профессор. — Я даже… я даже не заметил, откуда он вообще взялся.

Кассандра, усевшись на песок и жадно втягивая воздух в легкие, подняла голову и посмотрела на меня.

— Мы же говорили тебе, что это плохая затея… Одна из самых худших затей, которые тебе когда-либо приходили в голову.

Я опустился на колени на песок и вдруг почувствовал, что меня почему-то охватывает желание расхохотаться.

— А вы посмотрите на позитивную сторону происшедшего, — оптимистическим тоном сказал я. — Мы, по крайней мере, утолили голод одного каймана. Так что забот у нас теперь немножко поубавилось.

Стоя в центре малюсенького песчаного островка, я отрешенно наблюдал за тем, как солнце постепенно пряталось за кроны деревьев и как река и ее берега погружались в темноту.

— Если бы у нас была хотя бы какая-нибудь древесина, мы развели бы костер и тем самым отпугнули кайманов, — громко посетовал я, глядя на верхушки деревьев.

— Мы могли бы пустить на костер одежду и часть оснащения, — предложил профессор, похлопывая по рюкзаку, на котором он сидел. — Многие из наших вещей будут гореть очень хорошо.

— Даже слишком хорошо, — съязвила Касси. — Через каких-нибудь полчаса мы уже все спалим и окажемся в той же самой ситуации, что и сейчас.

Пока мы разговаривали, я открыл металлический ящичек, в котором хранилось наше оснащение, чувствительное к влажности, и, достав из него три налобных фонарика, дал по одному профессору и Кассандре.

— Теперь, когда стало ясно, что входить в воду — это все равно что пытаться совершить самоубийство, — сказал профессор, — нам не остается ничего другого, как оставаться на острове, а потому необходимо как-то умудриться развести костер.

— Я согласен, — кивнул я, пристраивая налобный фонарик себе на голову, — однако, вместо того чтобы разводить костер из нашей одежды, мы могли бы сделать факелы и затем, когда догорит один, зажечь второй, за ним — третий… Они, в общей сложности, будут гореть дольше, чем костер. Ну, как вам моя идея?

— Мне кажется, что другого выхода у нас просто нет… — неохотно согласилась с моим предложением Кассандра.

Открыв свой рюкзак, она достала из него один из алюминиевых прутиков, придававших его конструкции жесткость, намотала на конец этого прутика хлопчатобумажную футболку и затем, достав из походной аптечки нужную бутылочку, побрызгала на нее спиртом.

Профессор и я последовали ее примеру, и через несколько минут мы все трое уже держали в руках примитивные факелы, дожидаясь того момента, когда нам придется их зажечь.

Темнота вскоре стала почти кромешной, потому что неожиданно набежавшие на небо облака закрыли собой убывающую луну еще до того, как та успела четко прорисоваться на небосводе.

— Черт побери!.. — прошептала, слегка вздрогнув, Кассандра. — Что-то уж очень быстро наступила ночь.

Теперь весь свет, который у нас имелся, исходил исключительно от наших налобных фонариков, которые мы установили на минимальную мощность свечения, чтобы поберечь батарейки и чтобы не ослеплять друг друга. Однако вскоре я, обеспокоившись тем, что буквально в паре метров от нас уже ничего не было видно, установил фонарик на максимальную мощность, чтобы иметь возможность видеть подальше.

Я направил свет фонарика на реку и тут же невольно удивился тому странному зрелищу, которое предстало перед моим взором: я увидел множество блестящих желтых шариков, которые, казалось, плывут по поверхности воды со всех сторон от нас.

Я напряг зрение, всматриваясь в ближайшие из них и безуспешно пытаясь понять, что же это такое.

И тут вдруг парочка из них исчезла, а мгновение спустя опять появилась.

Она моргнула.

Эти многочисленные маленькие янтарные шарики представляли собой не что иное, как глаза.

Десятки глаз, смотрящих на нас из воды, изучающих нас, осторожно приближающихся к нам под покровом ночной темноты.

14

— Зажгите факелы! — приказал я. — Быстро!

Прошло несколько секунд, прежде чем Кассандра и профессор Кастильо, увидевшие то же самое, что и я, очнулись от охватившего их оцепенения и отреагировали на мои слова.

— Это кайманы! — испуганно вскрикнул профессор. — Они уже здесь!

— Они со всех сторон! — Мексиканка со смешанным чувством страха и удивления стала показывать пальцем в разные стороны одновременно. — Эти твари окружают нас!

Я тем временем, достав из кармана зажигалку и подставив ее под свой факел, начал щелкать ею, пытаясь его зажечь.

Скрученные в узел и пропитанные спиртом футболки быстро воспламенились, и на конце алюминиевого прутика вспыхнуло робкое голубоватое пламя, которое, к моему великому разочарованию, давало света лишь немногим больше, чем обычная свеча.

— Черт побери… — прошептал я.

Попытку отпугнуть при помощи этого смехотворного огонька голодных кайманов можно было бы сравнить с попыткой преградить дорогу целой ораве львов, угрожая им канцелярской кнопкой.

— Из этого ничего не выйдет, — мрачно произнесла Кассандра, с разочарованным видом глядя на свой факел.

— Надо попробовать, — сказал я в надежде подбодрить ее. — Нам необходимо постараться использовать хотя бы то, что у нас есть.

И тут вдруг огромный кайман, появившись словно бы из ниоткуда, выскочил на песок всего в паре метров от того места, где мы стояли.

Я невольно вскрикнул и резко отпрянул назад, натолкнувшись при этом на находившуюся за моей спиной Кассандру. Секундой позже еще два каймана один за другим выскочили из воды и направились к нам со своими ужасными приоткрытыми пастями.

Мы стали отчаянно размахивать факелами перед этими огромными рептилиями, с испугу выкрикивая в их адрес оскорбления и всякие непристойности, как будто они могли все это понимать.

Затем Кассандра, расхрабрившись и сделав шаг вперед, поднесла свой факел почти к самым глазам ближайшего каймана. К моему удивлению — хотя удивилась, наверное, и сама Кассандра, — этот кайман резко повернулся и заскочил в спасительную для него воду так же быстро, как он перед этим из нее выскочил.

— Ага, понятно! — воскликнула Кассандра, поворачиваясь к нам. — К глазам! Подносите пламя к их глазам!

Мы вдвоем с профессором последовали ее совету и, смело приблизившись к двум другим кайманам и ткнув им своими факелами чуть ли не в самые глаза, заставили их обратиться в бегство.

— У нас получилось! — заорал профессор, видя, как рептилии ретируются с островка. — Мы их прогнали!

Нас охватила эйфория по поводу того, что нам, как ни странно, удалось отбить вторжение кровожадных рептилий на этот наш островок, ставший для нас своего рода маленькой родиной, и мы начали радостно вопить и скакать по песку.

— Наша взяла! — воодушевленно кричал я. — Люди — один, ящерицы — ноль!

— Ну давайте, идите сюда, твари! — крикнула в темноту мексиканка, высоко подняв факел и угрожая этой темноте кулаком. — Ну что же вы, ящерицы? Что, боитесь огня, да?

И тут, как будто мать-природа решила наказать нас за наше бахвальство, в темном небе сверкнула ослепительной вспышкой молния, несколько секунд спустя раздался раскат грома, а в следующее мгновение начался дождь, быстро переросший в настоящий тропический ливень.

— Не может быть… — Я, совершенно обескураженный, мотал головой, недоверчиво глядя на то, как мой факел гаснет от льющейся на него с неба воды. — Не может быть, чтобы с нами такое произошло…

Вскоре все вокруг нас снова погрузилось в темноту, на этот раз усугубленную завесой ливня, в падающих каплях которого отражался свет наших налобных фонариков. Теперь мы могли видеть максимум на четыре-пять метров, но, даже и не видя больше кайманов, мы знали, что они находятся где-то неподалеку и что рано или поздно снова попытаются на нас напасть.

Промокшие, безоружные и почти лишенные возможности что-либо различать в темноте, мы уже всерьез начали беспокоиться о своей дальнейшей судьбе.

— Если у кого-нибудь есть какие-либо предложения, — сказал я, стоя с потухшим факелом в руке и всматриваясь в кромешную тьму, — то сейчас весьма подходящий момент для того, чтобы…

— Вон они! — крикнула, перебивая меня, Кассандра. — Они возвращаются!

Я, чувствуя, как душа уходит в пятки, повернулся и посмотрел туда, куда смотрела мексиканка. И в самом деле, из темноты появилась огромная рептилия, неуклюже шагающая по песку. Вслед за ней из темной воды начали вылезать на песок и другие кайманы, как целое войско изголодавшихся адских чудовищ.

Самый большой из них, первый вылезший из воды гигант длиной более пяти метров, медленно приближался к нам, глядя на нас своими желтоватыми глазами. Он вел себя невозмутимо и никуда не торопился, как будто знал, что спастись от него мы уже не сможем.

Мы, испуганно замолчав, начали пятиться и в конце концов сбились в кучу в центре островка, окруженные зловещими силуэтами речных чудовищ, подступающих к нам все ближе и ближе.

— Улисс, я… — прошептала Кассандра за моей спиной дрожащим голосом.

Я повернулся к ней и увидел — или же мне показалось, что я увидел, — в ее глазах что-то особенное. Что-то такое, чего я в них не видел уже очень давно.

— Я знаю, — ответил я, сам толком не понимая, почему я ей отвечаю именно так.

Самый большой кайман взобрался на один из наших рюкзаков, лежащих на песке, и открыл свою огромную пасть, видимо готовясь напасть на меня, потому что ближе всего к нему стоял именно я.

Вспомнив эпизод из какого-то кинофильма, я быстренько стащил с себя поясной ремень и просунул его конец в пряжку так, что получилось что-то вроде петли.

— Зачем это ты вдруг стал сейчас раздеваться? — удивленно спросил профессор.

— Откровенно говоря, я и сам толком не знаю зачем, — ответил я, не оборачиваясь.

После этого я поспешно вытащил из ножен маленький нож для подводного плавания, который всегда носил с собой прикрепленным к ноге чуть выше щиколотки, и, взяв в одну руку его, а в другую — сделанную из ремня петлю, стал ждать, когда на меня нападет кайман, с нелепой надеждой на то, что успею отпрянуть в сторону, а затем, молниеносно стянув ему челюсти ремнем, тут же нанесу ему быстрые удары ножом по обоим глазам — двум его единственным, ничем не защищенным местам. Рассчитывать на то, что я смогу выйти победителем из противоборства с огромным кайманом, было, конечно же, несусветной глупостью, но на что мне еще оставалось надеяться?

Гигантская рептилия неуклюже дотопала до того места, где я уже мог до нее дотронуться, если бы протянул руку далеко вперед. Кайман, приподнявшись на своих передних лапах и подняв голову, приготовился к нападению.

Чувствуя, как ливень хлещет меня по лицу, я напрягся всем телом и приготовился отскочить в сторону.

Кайман еще выше поднял голову, поворачивая ее при этом, чтобы не потерять меня из виду, и с проворством, неожиданным для существа его размеров, бросился вперед, напрягая мышцы, весившие в общей сложности, пожалуй, целую тонну.

Я моментально отскочил в сторону и приготовился перейти в контрнаступление. Но тут я услышал какой-то свист. Кайман на мгновение замер, а затем шлепнулся на песок, окатив меня брызгами жидкой грязи и воды. Крепко сжав нож, я приготовился было броситься к нему, но тут мое внимание привлекло нечто весьма странное.

Из прочного черепа этого каймана, лежащего теперь неподвижно на песке, торчала очень длинная и тонкая деревянная палочка, на конце которой виднелись белые перья.

Я смотрел на рептилию, не понимая, почему я все еще жив, а она, похоже, уже мертва. И тут вдруг снова послышался свист, и еще один кайман, который начал было карабкаться вслед за первым, тоже рухнул наземь, сраженный длиннющей стрелой, пробившей ему затылок и вышедшей из челюсти.

— Боже мой!.. — воскликнула Кассандра, уставившись на проступившие в темноте силуэты каких-то людей, которые приближались к нам, скользя по поверхности воды на пирóгах и держа в руках кто весла, а кто огромные луки. — Это туземцы из племени менкрагноти.

15

Туземцы подплыли к островку на трех узких пирóгах, в каждой из которых два человека, сидя, соответственно, в носовой и кормовой частях лодки, работали веслами, а еще один, находясь в центре и держа в руках почти двухметровый лук, быстро и очень точно стрелял по всем тем кайманам, которые хотя бы на пару секунд поднимали голову из воды. Поэтому вскоре около десятка этих гигантских рептилий уже лежали мертвыми на песке: их прочнейшие черепа были насквозь пробиты длинными стрелами туземцев.

Не успели мы прийти в себя от охватившего нас смешанного чувства радости и удивления, как эти три пирóги причалили к нашему островку. Лучники поспешно встали вокруг нас, образовав своего рода оборонительное оцепление и все еще целясь в кайманов, хотя те уже и бросились наутек, а гребцы положили весла и, молча схватив нас за руки, довольно бесцеремонно потащили к своим пирóгам.

— Минуточку! — запротестовал профессор. — Позвольте мне взять с собой хотя бы чемоданчик, в котором лежит спутниковый телефон!

Туземцы, игнорируя этот его протест, — они, по всей видимости, не понимали того, что он говорил, — силой заставили его усесться в одну из пирóг и угомониться.

— Не переживайте, — громко сказал я, обращаясь к профессору, когда меня тащили ко второй пироге. — Мы заберем отсюда свое имущество попозже, а пока что кайманы последят за тем, чтобы его никто не трогал.

Оглядевшись по сторонам, я увидел, что Кассандру усадили в третью пирóгу. Затем эта пирóга, отчалив от островка, быстро растворилась в темноте, а вслед за ней в эту темноту нырнула и лодка, в которой находился профессор Кастильо.

Не успел я поудобнее устроиться в своей пирóге, имевшей метров десять в длину и изготовленной из одного ствола дерева, как лучник этой лодки одним прыжком заскочил в нее и показал мне жестами, чтобы я погасил свой фонарик. Потом гребцы, не теряя больше времени, взялись за весла, и пирóга заскользила по темной воде.

Мы плыли под глухой шум дождя, лупившего по поверхности реки, и под ритмичные звуки ударов весел о воду. Хотя темень вокруг нас была кромешной, туземцы, похоже, прекрасно знали, в каком направлении им следует плыть. Оставив за спиной усеянный трупами кайманов песчаный островок, они энергично гребли, по-видимому, к берегу реки, который лично я, как ни всматривался в темноту, пока не мог разглядеть.

Я вцепился все еще дрожащими от пережитых треволнений руками в борта пироги, сидя прямо посередине нее и чувствуя, что из-за дождя на ее днище накопилось воды на добрых три пальца. Однако после того, как мы побывали на волосок от смерти и спаслись лишь благодаря неожиданному появлению туземцев (за которых я теперь был готов молиться), я не очень-то переживал по поводу того, что у меня немножко намокнет задница.

По правде говоря, я все еще не мог поверить, что нам так сильно повезло, и, хотя у меня в какой-то момент возникло желание чертыхнуть этих туземцев за то, что они не появились немного пораньше и не избавили нас от того ужаса, который нам все-таки довелось пережить, больше всего мне сейчас хотелось сердечно поблагодарить и обнять каждого из них, как только мы ступим на землю.

Чувствуя, как пирóга периодически дергается, я догадался, что мы идем вверх по течению реки. Когда же она начала двигаться более плавно, а гребцы стали грести медленнее, я понял, что мы покинули основное русло Шингу и поплыли по какой-то боковой протоке, в которой уже не было сильного течения. При этом дождь время от времени внезапно прекращался, а затем так же внезапно начинался снова, как если бы мы иногда вдруг оказывались под крышей. Чуть позже я заметил, что это происходило потому, что мы плыли под большими ветвями с густой листвой, которые иногда играли роль естественного зонтика.

Вскоре пирóга уперлась днищем в песчаное дно. Сидевший прямо передо мной лучник тут же выпрыгнул из нее в воду, гребцы последовали его примеру, и затем они все вместе затащили пирóгу в маленькую бухточку, а я тем временем по-прежнему продолжал сидеть в лодке, не зная, что мне делать.

Один из туземцев темной тенью приблизился ко мне и, взяв меня за руку, жестами показал, чтобы я вылезал из лодки.

— Спасибо, — сказал я, всматриваясь в темноту и надеясь, что говорю не с призраками. — Большое спасибо вам, друзья… Вы спасли нам жизнь. Muito obrigado[18]…

Туземцы, то ли не заметив, что я обратился к ним, то ли ничего не поняв, никак не отреагировали на мои слова.

Зато профессор и Кассандра, которых привезли сюда раньше меня, откликнулись сразу.

— Не напрягайся, — послышался голос профессора, и из непроглядной тьмы ко мне стала приближаться какая-то тень, — эти наши друзья не очень-то разговорчивые.

— Я попыталась одного из них обнять, — донесся до меня голос Касси, — но он очень грубо меня оттолкнул.

Я осмотрелся по сторонам, но увидел лишь какие-то тени, которые вытаскивали пирóги на берег. Затем кто-то легонько толкнул меня в спину, и я догадался, что туземцы хотят, чтобы мы куда-то с ними пошли.

И вот мы уже брели один за другим под редким дождем по узкой тропинке, справа и слева от которой росли кусты, шипы и острые листья которых царапали мне лицо и руки. Профессор и Кассандра шли позади меня. Они оживленно разговаривали друг с другом — видимо, чтобы было не так страшно идти ночью по джунглям в темноте. Я же шел молча, ломая себе голову над тем, каким же это образом шагающие впереди меня туземцы определяют, куда им ставить свои босые ступни и в каком направлении идти, если нет возможности ориентироваться по звездам на небе или по каким-нибудь отметинам на земле. Единственное, что мне пришло в голову, так это то, что они гораздо лучше видят в темноте, чем мы, европейцы. Впрочем, в такой кромешной тьме даже кошка и та, наверное, не смогла бы столь быстро пробираться по лесу с подобной легкостью и непринужденностью.

Во время этой, так сказать, прогулки по лесу, которая показалась мне бесконечно долгой (хотя в действительности она длилась всего лишь несколько минут), я пару раз попытался зажечь свой налобный фонарик, однако наши «конвоиры» тут же заставили меня его потушить, показывая мне жестами, что я их ослепляю. Моим глазам в конце концов пришлось привыкнуть к полной темноте, и я уже начал различать — не столько видеть, сколько интуитивно догадываться, — где именно под моими ногами находится узкая тропинка и куда мне нужно ступить в следующий раз, чтобы с нее не сбиться. Я даже умудрялся своевременно уклоняться от попадающихся время от времени на моем пути ветвей.

Точно так же и мой слух постепенно адаптировался к тишине сельвы — тишине, которая, вообще-то, не была абсолютной, потому что, как только я стал различать звуки своих собственных шагов и дождя, хлещущего по верхнему ярусу густой растительности сельвы, мир наполнился еле слышными звуками — не только приятными, но и такими, от которых становилось не по себе. Над нашими головами слышалось монотонное кваканье древесных лягушек, сливающееся со звуками, издаваемыми различными птицами, — от приглушенных криков попугаев до воркования каких-то неведомых мне пернатых обитателей сельвы. Эти тихие звуки изредка заглушались воплем какой-нибудь обезьяны или доносящимся откуда-то издалека рычанием крупного представителя семейства кошачьих, определяющего границы своей территории.

Я так увлекся, прислушиваясь к этим бесконечным звукам, доносившимся до меня со всех сторон, что внезапный громкий возглас Кассандры заставил меня вздрогнуть.

— Я вижу там, впереди, свет костра! Они ведут нас в свою деревню!

16

Мы вдруг совершенно неожиданно для меня вышли из зарослей тропического леса и оказались на огромной поляне овальной формы, освещенной множеством костров и робкой луной, начавшей время от времени выглядывать из-за постепенно рассеивающихся туч после того, как перестал идти дождь, — он прекратился так же внезапно, как и начался. Четких границ этой поляны видно не было, однако мне показалось, что она равна по площади двум или трем футбольным полям. По ее периметру находились хижины с крышами из пальмовых листьев — каждая примерно по двадцать метров в длину и неполных десять метров в ширину, с фасадом, обращенным к центру поляны. Однако все они заметно уступали в размерах сооружению, находившемуся в центральной части поляны, где ничего больше, кроме этого сооружения, не было. Это сооружение представляло собой сильно увеличенную копию тех хижин, которые располагались по периметру поляны. Оно было точно такой же формы и с точно такой же крышей, однако размеры его показались мне огромными: оно насчитывало метров сорок в длину и метров двадцать в ширину, а его пирамидальной формы крыша, начинаясь почти у самой земли, поднималась более чем на пятнадцать метров в высоту. Данная постройка напомнила мне когда-то увиденную мною канадскую походную палатку размерами с баскетбольный зал, вот только состояла она, конечно же, не из металлического каркаса и брезента, а из стволов деревьев и пальмовых листьев.

Как только мы появились на этой поляне, к нам с разных сторон тут же бросилось множество детей, вслед за которыми стали подходить и их матери, а также десятки других людей. Все они почти без умолку что-то тараторили и кричали — в отличие от наших спасителей, которые по-прежнему не произносили ни одного слова.

Взглянув при свете костров на сопровождавших нас воинов, рассмотреть которых у нас раньше возможности не было, мы увидели, что вся их одежда состояла из одной лишь набедренной повязки, однако на голове у них красовались плюмажи из прикрепленных к затылку разноцветных перьев, на запястьях — цветные браслеты, на шее — ожерелья, в ушах — круглые серьги, изготовленные из костей каких-то животных. Их тела были полностью покрыты замысловатыми рисунками. На женщинах мы увидели только набедренные повязки, простенькие серьги и два-три скромненьких ожерелья. Перьев, браслетов и нательных рисунков у них вообще почти не было. Еще более скромно выглядели в плане одежды местные дети: весь их наряд состоял только из их лохматой шевелюры.

Однако во внешности у всех этих людей без исключения имелось нечто общее, а именно красная полоса, пересекавшая их лоб от виска до виска и проходившая чуть-чуть повыше бровей. Это, видимо, был отличительный признак людей данного племени, позволяющий не путать их с соседями.

Мы уже направились было к гигантской центральной хижине (Кассандра мимоходом сообщила нам с профессором, что подобные хижины с крышей из пальмовых листьев называются «малока»), как вдруг какой-то маленький ребенок подошел к мексиканке и протянул к ней руку, намереваясь прикоснуться к ее светло-русым волосам. К нашему удивлению, один из сопровождавших нас воинов поспешно подскочил к этому ребенку и, не произнося ни единого слова, дал ему такую затрещину, что тот, отлетев в сторону, упал на землю и громко заплакал.

— Ку алаве манин! — крикнул воин собравшимся вокруг нас людям увещевательным тоном. — Ку алаве!

Толпа в ответ слегка подалась назад, женщины взяли своих маленьких детей на руки, и я при свете костров заметил, что все эти люди стали смотреть на нас уже не с любопытством, а с настороженностью.

Пляшущее пламя костров, разведенных в различных местах этой поляны, освещало все вокруг таким причудливым светом, что невольно возникало ощущение, будто мне все это снится и утром, когда я проснусь, исчезнет. Почти все обитатели деревни шли толпой слева и справа от нас, образуя своего рода подвижный коридор. Они шушукались и бросали на нас настороженные взгляды, однако, понукаемые окриками и толчками воинов, держались от нас на некотором расстоянии.

Наконец мы подошли к входу в малоку и увидели, что сооружение охраняется двумя украсившими себя перьями стражниками. Каждый из них держал в одной руке копье, а в другой — факел. Как только мы приблизились, они скрестили копья, преграждая нам дорогу.

Гомон, поднявшийся среди обитателей деревни с того самого момента, как мы здесь появились, вдруг резко стих, и вместо него воцарилось напряженное молчание, нарушаемое только потрескиванием горящих факелов. Я повернулся к профессору и Кассандре и вопросительно посмотрел на них, но они пожали плечами в знак того, что и сами не понимают, что сейчас происходит.

Туземцы, кстати, не только замолчали, но и замерли, став похожими на безжизненные статуи, и даже маленькая собачка, которая только что носилась туда-сюда и тявкала, встала как вкопанная и не издавала больше ни звука — как будто это было уже не живое существо, а всего лишь чучело. Я подумал, что подожду еще минутку, а потом попытаюсь у кого-нибудь спросить, что сейчас, собственно, происходит, как вдруг из темного проема, ведущего в хижину и похожего на огромное горло, послышался мрачный и усталый голос: кто-то внутри хижины произнес несколько непонятных мне слов.

Стражники тут же убрали свои копья, преграждавшие нам путь, и расступились, а воины, довольно бесцеремонно пнув меня и Кассандру с профессором в спину, завели нас внутрь малоки. Едва мы оказались в малоке, раздался все тот же мрачный голос, и воины заставили нас остановиться.

В этой громадной хижине не было даже маленького костерка, который освещал бы ее изнутри, а потому здесь было намного темнее, чем снаружи. Мне уже даже начали действовать на нервы и воцарившаяся тишина, и эта непонятная церемония.

— Привет! — сказал я в пустоту. — Здесь кто-нибудь есть?

— Улисс… — услышал я увещевающий голос Кассандры. — Имей немножечко терпения.

— Так они, похоже, оставили нас здесь одних и теперь хихикают там, снаружи, над нами.

Я протянул было руку к своему налобному фонарику, намереваясь его зажечь, но тут внезапно в нескольких метрах от меня вспыхнула маленькая искорка. Секунду спустя эта искорка превратилась в огонек, огонек — в костер, и при свете пламени этого костра мы увидели очень пожилого туземца, сидевшего на полу и смотревшего на нас с суровым выражением лица.

— Ве алекэ ла ба малока, — сказал он тем мрачным голосом, который мы уже слышали раньше, — ану ла мере кала, ми ароа канэ ха… Вана!

Я, конечно же, не понял ни единого слова из того, что только что услышал, и, судя по напряженному молчанию профессора и Кассандры, ничего не поняли и они.

Но тут перед нашим взором предстал новый персонаж, появившийся откуда-то из-за спины старика. Это был молодой мужчина, немного выше ростом, чем остальные туземцы, и с более светлой кожей, однако прежде всего его отличали от всех них необычные голубые глаза, которые на его лице цвета меди невольно привлекали к себе внимание. Кроме того, его одежда представляла собой не набедренную повязку, а старые спортивные шорты. Красная полоса на лбу у него, правда, имелась, но зато, в отличие от остальных мужчин этой деревни, у него не было ни нательных рисунков, ни украшений в виде перьев на голове.

— Я быть Иак, а он быть nosso[19], шаман и великий вождь Менгке… — сказал молодой мужчина на ломаном испанском языке, показывая сначала на себя, а затем на старика, — и мы приветствовать вы в наш деревня…

— Спасибо, — поспешил ответить профессор. — Мы тоже очень…

Иак не дал ему договорить, прервав его энергичным жестом.

— Но вы не мочь находиться здесь, — заявил он, а затем, показав рукой в сторону выхода, добавил: — Менгке говорить, что вы нужно уходить из nossa[20] деревня. Сейчас.

17

Уж чего-чего, а такого я от этих туземцев никак не ожидал.

Слегка опешили от такого «гостеприимства» и профессор с Кассандрой. Касси, впрочем, первая пришла в себя и спросила:

— А почему?

Иак с почтительным видом наклонился к старику и перевел ему этот вопрос.

Старик произнес несколько непонятных нам фраз, которые он, однако, сопроводил весьма выразительными жестами: сначала поочередно показал рукой на нас троих, затем показал на себя самого и, наконец, положив себе ладонь на грудь, высунул язык и наклонил голову в сторону.

— Vocês[21] — прóклятые, — стал переводить его слова Иак. — Если branco[22] человек оставаться в деревня, мы умирать.

Я с ошеломленным видом повернулся к своим спутникам и спросил:

— Он и вправду сказал такую ерунду или мне послышалось?

— Насколько я его понял, — ответил профессор, удивляясь не меньше меня, — мы — прóклятые и если останемся в деревне, то их всех убьем.

— Что за чушь! — вспылил я. Повернувшись затем к переводчику, я уже более спокойно сказал: — Скажите шаману, что мы не прóклятые, что мы не собираемся никого убивать и что…

— Ану ароа манья! — нетерпеливо перебил меня старик. — Та уарэ ме илае ла алекэ ану!

— Менгке говорить, что все brancos[23] приносить enfermidade[24]. Если вы оставаться, мы тоже заболеть и умирать.

— А-а, теперь я понимаю, — заявила Кассандра. — Они хотят сказать — и они, кстати, правы, — что мы, белые люди, являемся переносчиками болезней, которые могут оказаться для них смертельными. И если мы останемся здесь, они рискуют заразиться…

— Минуточку! — перебил Кассандру профессор. — Он имеет в виду болезни, которые белые люди заносили сюда из Европы в эпоху конкистадоров? Но ведь с тех пор прошло уже несколько столетий!

— Да, прошло, но ситуация почти не изменилась. У тех племен, которые не контактируют с белыми людьми, еще не выработался иммунитет от многих инфекционных заболеваний, которые ходят-бродят по остальному миру. Даже самый обычный насморк может привести к гибели аж половины этой деревни.

— А если мы пообещаем им, что не будем ни на кого чихать? — усмехнувшись, предложил я.

Профессор, проигнорировав мои слова, сделал шаг вперед и с торжественным видом обратился к шаману:

— Мы искренне благодарны вам за то, что вы спасли нас в реке, и я уверяю вас, что мы не собираемся причинять вам ни малейшего вреда.

Подождав, когда Иак переведет его слова, он затем добавил:

— Однако уйти отсюда, даже если бы мы и сами этого хотели, мы не можем.

Старик выслушал его до конца и затем что-то сказал.

— Менгке говорить, чтобы вы не переживать, — стал переводить его слова Иак. — Этот ночь вы все мочь спать здесь, а завтра наши воины отвезти вы на пирога вниз по река, до следующий деревня.

— Muito obrigado… — поблагодарил профессор, слегка склоняя голову. — Но мы пришли сюда по очень важному делу и уйти отсюда пока еще не можем.

Достав из своей папки фотографию, он показал ее старику.

— Это моя дочь, Валерия, — сказал профессор, подходя поближе к переводчику, чтобы тот мог взять фотографию и передать ее шаману. — Нам известно, что она находилась здесь несколько недель назад, но затем исчезла. Мы приехали, чтобы ее разыскать.

Старик, взяв фотографию, рассматривал ее в течение нескольких секунд, а потом с равнодушным видом отрицательно покачал головой и передал фотографию обратно Иаку, а тот, в свою очередь, вернул ее профессору.

— Менгке говорить, что никогда не видеть этот женщина, — сказал молодой туземец.

Профессор, растерянно заморгав, уставился затем на фотоснимок с таким видом, как будто засомневался в том, что показал именно ту фотографию, какую хотел показать.

— Но… но вы не могли ее не видеть, — смущенно пробормотал он. — Она была здесь. Я знаю это совершенно точно.

Туземец в спортивных шортах, как будто в чем-то засомневавшись, посмотрел на шамана. Тот в ответ на его взгляд еле заметно покачал головой. Тогда туземец снова обратился к профессору.

— Você[25] ошибаться, — заявил он тоном, не допускающим возражений. — Никакой branca[26] женщина не быть в этот деревня. Никогда.

— Но…

— Кауалэ! — решительно воскликнул шаман, поднимаясь на ноги при помощи своего посоха.

— Никогда, — повторил переводчик.

Затем двое воинов, зайдя внутрь малоки, встали между шаманом и нами и с не очень-то дружелюбным видом показали нам на выход.

— Спокойно, проф, — прошептал я своему старому другу, пытаясь его утешить. — Из этих людей мы больше уже ничего не вытянем, и сердить их, я думаю, нам не стоит.

— Этого не может быть… — не унимался профессор, все еще держа фотографию в руке. — Координаты наверняка были правильными.

— Возможно, была допущена какая-то ошибка при переводе. — Кассандра ласково взяла профессора за руку. — Будет лучше, если мы сейчас с ними согласимся, пойдем спать, а утром, возможно, что-нибудь да и прояснится…

— Но ведь…

— Касси права, — спокойно произнес я, тоже беря профессора за руку. — Утром мы взглянем на все это уже совсем другими глазами, а потому нам сейчас лучше лечь спать.

— Валерия была здесь, — сказал как бы самому себе профессор, уже направляясь вместе с нами в сопровождении воинов к выходу. — Она наверняка была здесь.

Выйдя из малоки, мы увидели, что собравшиеся перед ней обитатели деревни все еще стоят с выжидающим видом — замерли в напряженном молчании, не рискуя подойти поближе.

— Давайте пока про это больше не говорить, — предложил я, видя, что нас ведут к маленькой хижине без стен, находящейся в стороне от всех остальных хижин. — Можно даже и не сомневаться в том, что для этой неувязочки имеется какое-то логическое объяснение. Вот увидите.

— Ну конечно, — закивала Касси, помогая мне утешить профессора, растерянность которого очень быстро сменилась подавленностью. — Мы наверняка что-то упустили из виду, потому что вполне очевидно, что… — она повернулась к большой хижине, у входа в которую стоял, глядя нам вслед, вышедший из нее шаман, — что у этих славных людей нет никаких оснований нас обманывать. Разве не так?

18

Место, куда нас привели спать, представляло собой примитивную хижину без стен, состоявшую из крыши из пальмовых листьев и поддерживающих ее нескольких столбов, к которым туземцы прикрепили три старых гамака. Поскольку никаких предметов повседневного пользования в этой хижине не имелось, невольно напрашивался вывод, что в ней никто не живет. По всей видимости, это был своего рода примитивный гостевой дом, а точнее, «помещение», в котором нежданные гости могли повесить свои гамаки и провести ночь.

От затянутой облаками луны и находившихся довольно далеко отсюда костров исходил очень слабый свет, и дальше пары десятков метров мы почти ничего не видели, однако различить силуэты двух воинов, которые расположились неподалеку от нас, видимо взяв нас под свою охрану, мы могли.

— Они будут охранять нас или же будут следить за нами? — спросила Кассандра, кивнув в их сторону.

В поведении этих двух стражников, усевшихся на ствол поваленного дерева и начавших непринужденно болтать друг с другом, не чувствовалось даже и малейшей воинственности, тем не менее я интуитивно чувствовал, что они внимательно следят за тем, что происходит вокруг них.

— Можешь не сомневаться, что их приставили следить за нами, — сказал я, глядя на профессора, который, плюхнувшись в свой гамак, лежал в нем, не произнося ни слова.

— Ну, я их в этом упрекать не стану, — заявила мексиканка. — Они ведь рисковали своими жизнями ради того, чтобы спасти нас от кайманов, хотя и знали, что контактировать с нами для них небезопасно. Это было с их стороны очень даже благородно.

— Да, очень благородно… Однако затем они без долгих раздумий дали нам ногой под зад.

— Ногой под зад?

— А ты что, не заметила, что они, по сути дела, собираются вышвырнуть нас из своей деревни?

— Не будь таким несправедливым, — упрекнула меня Касси. — Уже само наше пребывание здесь представляет для всех для них серьезную угрозу, и, если дочь профессора не была в их деревне, вполне логично, что они не хотят, чтобы мы здесь находились.

— Хм!..

— Что ты хмыкаешь?

— Знаешь, у меня сложилось неприятное впечатление, что единственное, что их волнует, так это возможность побыстрее выпроводить нас восвояси… Кроме того, я не уверен, что они сказали нам правду.

Кассандра кашлянула.

— Не болтай глупостей, Улисс. Не пытайся усложнять все, выдумывая всякую ерунду.

— Ты считаешь, что я выдумываю всякую ерунду?

— Я считаю, что сегодняшний день был тяжелым и что ты… что мы слишком сильно устали для того, чтобы можно было рассуждать здраво. Вот увидишь, завтра утром все тебе будет казаться другим и ты поймешь, насколько ты был не прав.

— И в самом деле… — задумчиво произнес профессор, вмешиваясь в наш разговор. — Вполне возможно, что произошла какая-то ошибка и что моя дочь действительно никогда здесь и не была.

— Ах вот как? — скептическим тоном спросил я. — И как это могло получиться?

— Видите ли… — Профессор, приподнявшись, поднял какую-то палочку и нарисовал на земле извилистую линию. — Вы, наверное, помните, что, по моим словам, Валерия прибыла сюда не так, как мы, а поднялась на пирóге вверх по течению реки Шингу.

Произнеся эти слова, профессор провел маленький поперечный штришок на одном из концов извилистой линии.

— Да, что-то такое вы говорили, — поддакнула мексиканка.

— Это означает, — продолжал, наклонившись, профессор, — что ей пришлось плыть по реке в течение нескольких дней или недель, и она наверняка сталкивалась с различными племенами, которые могли вызвать у нее не меньший, а то и больший интерес, чем это племя.

— К чему вы клоните? — нетерпеливо спросил я.

Профессор Кастильо выпрямился, и в его голосе, вопреки всему тому, что с нами произошло, зазвучала надежда, пусть даже и слабая.

— А к тому, что Валерия, возможно, так и не добралась до этой деревни.

Кассандра, со скептическим видом посмотрев на профессора, пожала плечами.

— Вы полагаете, что она решила остаться в каком-нибудь другом племени? В другой деревне?

— Да.

— А вы ничего не упускаете из виду? — спросил я. — А как же координаты, которые она сообщила? Они соответствуют именно тому месту, в котором мы сейчас находимся, и никакому другому.

— Этому тоже может быть свое объяснение. — Профессор, сняв очки, стал протирать их стекла краем своей рубашки. — Наверное, координаты этой деревни указывали не на то место, где она находилась, а на то, куда она направлялась. В полученном от нее сообщении, возможно, была допущена ошибка, в результате которой мы оказались сейчас совсем не в том месте, в какое нам нужно добраться.

Кассандра слегка тряхнула головой, словно бы пытаясь навести порядок в своих мыслях.

— Минуточку!.. — воскликнула она, выгибая брови дугой. — Вы хотите сказать, что… что кто-то перепутал «я нахожусь» с «я буду находиться» и что из-за этого мы оказались черт знает в каких южноамериканских дебрях у туземцев, которые нас не хотят даже и видеть, причем перед этим мы лишь чудом не угодили в пасть к кайманам?

Профессор робко кивнул, глядя на Кассандру поверх своих очков в роговой оправе.

— Ну да, примерно так… Именно это я и имел в виду.

— Вот ведь… — Кассандра, отвернувшись, чтобы мы с профессором ее не слышали, грязно выругалась.

— Ну и дела!.. — фыркнул я, откидываясь на спину в своем гамаке. — Аж не верится…

Посреди ночи, когда мы втроем, изрядно подустав за предыдущий день, крепко спали и когда, по-видимому, двое наших стражников, решив, что мы уже никуда больше не пойдем, оставили свой пост и ушли, меня кто-то осторожно потеребил за плечо. Я открыл глаза и увидел пристально смотрящие на меня голубые глаза.

Это был тот туземец, который несколько часов назад выступил в роли переводчика. Держа в руке маленький факел, он поднес указательный палец к своим губам и затем жестами попросил меня разбудить Касси и профессора.

— Что тебе нужно, Иак? — угрюмо спросил я его, еле ворочая от усталости языком. — Ты пришел сказать, что нам уже пора убираться восвояси?

Туземец в смущении опустил голову.

— Я что-то приносить для вы, — тихо произнес он.

— Подарок на прощание? — пробурчал я, даже не пытаясь скрывать своего дурного настроения.

— Нет, нет… — Иак отрицательно покачал головой. — Это быть просто… — Он, по-видимому, попытался подыскать подходящее слово и, не найдя его, снял со своего плеча и положил себе на колени сумку, сделанную из пальмовых листьев.

Затем, засунув в эту сумку руку, он достал из нее ржавый латунный ларец размером с коробку для обуви. На его крышке виднелось какое-то выпуклое изображение, похожее на щит.

Иак с благоговейным видом показал мне взглядом на этот ларец, а сам при этом все время посматривал по сторонам — похоже, он боялся, что его кто-то может увидеть.

— Это принадлежать мой отец, — торжественно сказал он. — А раньше принадлежать отец мой отец, от который я получить имя «Иак».

Он снял крышку с ларца — причем снял с таким трудом, что мне невольно подумалось, что снимал он ее, видимо, не часто.

— Я быть виновный в то, что brancos люди идти в земля, где жить морсего, — прошептал он. — Старики запрещать мне это делать, но я хотеть знать, кто быть мой дедушка. — Иак посмотрел на меня с горестным видом, и мне показалось, что он нуждается в сочувствии. А может, ему нужно было успокоить свою совесть. — Я не повиноваться и показывать это женщина, который на фотография… и два дни позже она уходить.

Затем он стал рыться внутри этого ларца, и я при свете маленького пламени смог рассмотреть в нем несколько предметов, выглядевших так, как будто их приобрели у антиквара, — в том числе карманные часы, старые выцветшие фотографии, компас и что-то похожее на поломанный заржавевший секстант. Иак с величайшей осторожностью извлек из-под этих предметов какую-то книгу, у которой, по-видимому, изначально имелась добротная кожаная обложка, но теперь эта обложка была потрескавшейся и заплесневелой, а вся книга напоминала собой слоеный пирог.

Потом Иак протянул мне эту книгу.

Я, едва не онемев от удивления, настороженно посмотрел на Иака, терзаясь сомнениями, стоит ли мне брать то, что он мне сейчас дает. Помедлив, я все-таки не удержался, взял эту книгу и раскрыл ее. Хотя бумага очень сильно пожелтела, а кое-где от влажности еще и почернела, я смог прочесть на первой странице заголовок.

Мое сердце тут же екнуло, потому что я осознал, что здесь, в этой книге, могут содержаться ответы на многие мучающие нас вопросы — а еще и на те вопросы, которые у нас пока даже не возникли.

— Касси, профессор! — тихо позвал я, с величайшим трудом сдерживая охватившее меня волнение. — Мне кажется, вы должны на это взглянуть.

19

Мы, усевшись кружком, склонились над этой книгой, лежавшей теперь на коленях у Кассандры и, как выяснилось, представляющей собой вовсе не книгу.

Многочисленные записи, сделанные ровным почерком на ее листах, которые когда-то были белыми, позволяли заключить, что перед нами — дневник. Дневник, который был написан на английском языке и заголовок которого — прочтенный мною минуту назад, — перевела вслух Касси:

— Данные записи представляют собой дневник Джека Фосетта, посвященный преисполненной трудностей экспедиции, в ходе которой моему отцу полковнику Перси Харрисону Фосетту, моему близкому другу Рэли Раймелу (да упокоятся они с миром!) и мне довелось обнаружить потерянный город Z.

Мексиканка, почти на целую минуту замолчав, затем подняла взгляд и посмотрела на нас с профессором. Мы же сидели с открытыми ртами и глазели, не отрываясь, на первую страницу дневника, в содержании которой чувствовалась некоторая меланхолия.

— Это как-то… неправдоподобно… — пробормотала, вытаращив глаза, Касси.

— Если бы мне не было известно, откуда и каким образом он попал к нам в руки, — сказал я, покачав головой, — я бы подумал, что это какая-то шутка или какой-то обман… Но он, однако, — добавил я, показывая на дневник, — похож на настоящий.

— Так ты говоришь, что он принадлежал твоему дедушке? — спросил профессор у Иака, сидевшего рядом и внимательно наблюдавшего за нами.

Туземец кивнул.

— Никто из менкрагноти не понимать символы, которые рисовать branco человек, но мой дедушка передать мой отец, а мой отец передать я, чтобы я хранить и, раньше чем я умирать, передать мой собственный сын.

— Теперь кое-что проясняется! — горячо воскликнула Кассандра, обращаясь к нам с профессором и шлепая себя ладошкой по лбу. — Отсюда происходит его имя. Он в действительности не «Иак», а «Джек»! У него такое же имя, как и у его дедушки Джека Фосетта, автора дневника!

— Теперь понятно, почему у него такие голубые глаза, — пробормотал себе под нос профессор.

— Так вы тоже считаете, что этот дневник — подлинный? — спросил у него я.

Профессор так глубоко погрузился в свои размышления, что мой вопрос застал его врасплох.

— Ты спрашиваешь меня, подлинный ли он? — Профессор посмотрел на меня поверх своих очков. — Ну конечно, я тоже считаю, что он подлинный!.. Однако самое важное заключается в том, — добавил он, кладя указательный палец на первую страницу дневника, — что этот дневник поможет нам выяснить, куда же все-таки запропастилась моя дочь. Если верить тому, что говорит Иак, получается, что Валерия все-таки побывала в этой деревне, прочла вот этот дневник и пару дней спустя отсюда ушла. Ergo[27], если мы узнаем то, что удалось узнать ей, — в голосе профессора зазвучали оптимистические нотки, — мы, наверное, сможем догадаться, куда она направилась, пойдем по ее следам и в конце концов ее найдем…

Первая часть дневника — по крайней мере то, что мы смогли прочесть, — была посвящена детству и отрочеству самого Джека и содержала кое-какую информацию о личности его отца.

Полковник Перси Харрисон Фосетт был, похоже, настоящим искателем приключений и исследователем с большой буквы, возможно, последним человеком такого типа в XX веке. Являясь членом Королевского географического общества и другом такой выдающейся личности, как Артур Конан Дойл (который, если верить Джеку Фосетту, использовал реальные случаи из жизни отца Джека при написании своего знаменитого романа «Затерянный мир»), этот англичанин, родившийся в 1867 году в Девоншире, совершил между 1906-м и 1924-м годами аж семь экспедиций в сельву в бассейне реки Амазонки. В ходе этих экспедиций, финансировавшихся правительствами Перу, Боливии и Бразилии с целью установить более-менее четкие границы между этими тремя государствами в регионе, покрытом труднопроходимым тропическим лесом, Перси Фосетт исследовал немалую часть бассейна Амазонки и побывал в местах, до которых до него не добирался еще никто и до которых, если верить записям в дневнике его сына, вряд ли еще кто-то доберется.

Во время этих экспедиций Перси Фосетт — или, как называл его в своем дневнике его сын Джек, «отец» — вступал в контакт с десятками индейских племен, которые еще никогда не видели белого человека и даже не слышали о нем. Большинство из этих неведомых племен были миролюбивыми, гостеприимными и довольно хорошо развитыми в социальном отношении, но, тем не менее, встречались и такие племена, которые находились еще на уровне каменного века, и, поскольку у этих дикарей еще сохранялись традиции каннибализма, их лишь с большой натяжкой можно было назвать людьми.

Однако наиболее значительную роль в жизни Перси Фосетта (а следовательно, в жизни его сына Джека и его друга Рэли) сыграли ходившие по бассейну реки Амазонки легенды, в которых рассказывалось о мифическом государстве, якобы созданном расой полубогов, называемых «древними людьми», и об их затерявшемся в джунглях сказочном городе, которому полковник почему-то дал странное название, состоящее всего лишь из одной латинской буквы «Z».

Во время каждого из своих путешествий Перси Фосетт записывал все больше и больше легенд, повествующих об истории и судьбе этого мифического государства, и, соответственно, росло его желание найти доказательства, которые подтверждали бы его существование. Одно из таких доказательств он в конце концов нашел в Национальной библиотеке в Рио-де-Жанейро, обнаружив там рукопись, которую подписал священник Х. де ла К. Барбоса и в которой рассказывалось об удивительном путешествии некоего Франсиско Рапозо по территории бразильского штата Мату-Гросу. В рукописи, в частности, сообщалось, что Франсиско Рапозо, ведя группу из восемнадцати переселенцев через сельву в поисках плодородных земель, на которых можно было бы обосноваться, пересек горы, болота и различные реки и прибыл на берега реки Шингу. Встретившись там с враждебно настроенными индейцами и пытаясь спастись от них бегством, он и его спутники натолкнулись на большой заброшенный город, чем-то похожий на крепость инков Саксайуаман.

Этого было вполне достаточно для того, чтобы Перси Фосетт уверился в реальности существования города Z (если полковник к тому моменту еще не был в ней уверен), а потому он, руководствуясь весьма скудными сведениями, имеющимися в рукописи, решил немедленно отправиться на поиски города, планируя взять с собой только Рэли и своего сына Джека — молодых, сильных и преисполненных энтузиазма людей. Он продал эксклюзивное право на опубликование информации о его будущем открытии одному американскому журналу и, используя деньги, которые он получил от этого журнала и сумел выпросить у некоторых географических обществ, быстренько организовал экспедицию. В начале 1925 года он, его сын Джек и Рэли вышли из бразильского города Куяба, находящегося неподалеку от боливийской границы, на восьми мулах, с шестью носильщиками и двумя псами — Пастором и Чулимом.

Страницы дневника, посвященные первым неделям путешествия, были так сильно повреждены, что прочесть на них что-нибудь оказалось попросту невозможно. Первая последующая запись, которую мы смогли понять, была датирована 29 мая 1925 года и содержала следующие сведения:

«Сегодня мы покинули лагерь, который отец называет Лагерем мертвой лошади, потому что во время предыдущей экспедиции он потерял здесь лошадь: ее укусила ядовитая змея. Эти два дня отдыха пришлись нам как нельзя кстати, потому что переход из Куябы до этих мест был долгим и изнурительным. Кому в нашей цивилизованной Англии могло бы прийти в голову, что на то, чтобы пройти немногим более двухсот миль по джунглям, уйдет почти два месяца!..У Рэли дела с ногой уже получше, хотя от заражения, вызванного укусами клещей, избавиться пока не удалось и он все еще хромает, однако он сильный, и у меня нет никаких сомнений, что он поправится. Отец по-прежнему крепок как дуб. Хотя он более чем в два раза старше меня и заметно похудел с того момента, как мы отправились в путь, он ни на капельку не снижал темпа нашего движения, и его глаза всегда светятся энтузиазмом.

Сегодня мы распрощались с носильщиками, передав им письма для наших родственников, и остались с шестью мулами и двумя собаками, поскольку отец не хочет, чтобы кто-то еще знал о том, куда мы направляемся. Начиная с этого момента мы будем идти там, где еще не ступала нога ни одного белого человека, и откроем места, о которых всему остальному человечеству еще ничего не известно. Именно сейчас начинаются настоящие приключения. И да поможет нам Господь».

Кассандра переводила вслух это удивительное повествование, а мы — я, профессор и Иак — слушали его как завороженные, сидя возле маленького костра, который развели рядом со своей хижиной без стен.

И тут вдруг из темноты, словно призрак, появился шаман Менгке. Он подошел к нам, опираясь на свой посох, в сопровождении шести туземцев, вооруженных копьями. Показав своим посохом на голубоглазого туземца, шаман что-то сердито сказал ему на своем, непонятном нам языке и, вырвав дневник из рук Касси, стал с мрачным видом разглядывать его. При этом он все время недовольно покачивал головой.

Затем он посмотрел долгим взглядом на нас троих и жестом, не допускающим возражений, приказал следовать за ним.

20

Когда я шагал в сопровождении вооруженных туземцев, меня одолевало дурное предчувствие — сродни тому, какое, наверное, одолевает овцу, которую ведут куда-то пастухи с ножами в руках.

— Мне кажется, что шаману не очень-то понравилось, что Иак показал нам дневник своего дедушки.

Я повернулся к профессору и, к моему удивлению, увидел, что он, вместо того чтобы переживать по поводу чреватой тяжкими последствиями ситуации, в которой мы оказались (нас ведь все-таки конвоировали недружелюбно настроенные воины с очень острыми копьями), с возмущенным видом хмурился.

— Этот ублюдок нас с самого начала обманывал, — сердито процедил он сквозь зубы.

— Спокойно, профессор, — сказала Кассандра, кладя руку ему на плечо. — Если он нам и соврал, для этого, по-видимому, имелась какая-то причина, и нам лучше вести себя очень вежливо, если мы хотим узнать, что же в действительности произошло с вашей дочерью.

Профессор тяжело вздохнул, продолжая, как и мы, идти вслед за шаманом в направлении малоки и, вероятно, пытаясь подавить свой нарастающий гнев.

Как только мы вошли — во второй раз за эту ночь — в большую общую хижину, нам стало понятно, что ситуация изменилась. Несмотря на явно запугивающее поведение воинов, я, встав на указанное мне место, при свете горевшего в центре хижины костра заметил в выражении глаз старого шамана что-то такое, что можно было бы интерпретировать как чувство вины.

— Мы чувствовать много… — перевел Иак слова шамана, после того как тот что-то вкратце ему объяснил, — но мы не иметь другой выход, кроме как сказать неправда…

— Это мы поняли, — с нетерпеливым видом перебил переводчика профессор. — В первую очередь мне хотелось бы знать, что произошло с моей дочерью и почему вы нам солгали.

Переводчик перевел слова профессора старику, который, будучи теперь уже без ярко-желтых перьев и больших ожерелий из бусинок, украшавших его голову и шею несколько часов назад, выглядел не так величественно, как раньше, однако во взгляде его проницательных глаз по-прежнему чувствовалась непоколебимая самоуверенность.

— Branco человек быть проклятый для менкрагноти, — заявил шаман через Иака с таким видом, как будто речь шла о чем-то очевидном, не нуждающемся в дополнительных объяснениях. — Если мы говорить правду, вы исчезнуть, как женщина, который вы искать. Затем прийти другие brancos люди, чтобы искать вы, и затем еще другие… И тогда для менкрагноти — конец.

— Это какая-то ерунда, — хмыкнул профессор. — Кроме того, я не понимаю… э-э… Вы говорите, что мы исчезнем так же, как исчезла моя дочь? Но почему? — Голос профессора стал взволнованным. — И куда она подевалась?

Старик и Иак о чем-то между собой поговорили, а затем Иак пожал плечами и сказал:

— Мы не знать.

— Как это вы не знаете?! — вспылил профессор Кастильо, теряя свою обычную невозмутимость. — Вы что, принимаете нас за дураков? Вам не удастся обмануть нас во второй раз!

— Мы сказать правда, — с печальным видом заявил переводчик. — Она быть с нами, но потом идти вместе с другие, которые ее сопровождать.

— Это мы уже знаем, — нетерпеливо пробурчал профессор. — Но куда именно она направилась?

Иак перевел слова профессора, и шаман посмотрел на нас с выражением скорби на лице. Показав куда-то за пределы стен малоки, он почти робко произнес:

— Менка таму тах…

Иак в течение некоторого времени смотрел на старого Менгке, а затем повернулся к нам со слегка исказившимся лицом. Ему, видимо, не хотелось переводить услышанные им слова шамана.

Мы все трое напряженно смотрели на переводчика, с тревогой ожидая, что же он нам сейчас скажет.

Туземец, опустив голову, по всей вероятности, снова стал искать в своем ограниченном словарном запасе подходящее слово.

— В ад, — наконец сказал он очень тихо. — Branca женщина не слушать предупреждения Менгке… И теперь она быть в ад.

21

В малоке воцарилось гробовое молчание, как будто все, кто в ней находился, вдруг потеряли дар речи. Я с тревогой заметил, что профессор, узнав о судьбе своей дочери, очень сильно побледнел.

— Так вы говорите… — наконец нарушил он молчание, с большим трудом произнося слова, — что та белая женщина… Она…

Иак удивленно посмотрел на профессора.

— Она идти в ад, — повторил он.

Я, выслушав столь жуткое заявление, засомневался, правильно ли Иак перевел слова старика и правильно ли мы понимаем то, что говорит нам Иак. У меня возникло подозрение, что кто-то чего-то недопонимает.

— Но… как такое может быть? — спросил я, со страхом ожидая услышать в ответ что-нибудь ужасное. — Вы хотите сказать, что она… умерла?..

Я запнулся, почувствовав, как кто-то положил мне руку на плечо. Повернувшись, я увидел, что Кассандра кивает мне на профессора: тот закрыл лицо ладонями и еле слышно всхлипывал.

— Улисс… — прошептала мексиканка.

Менгке, как мне показалось, огорченно что-то сказал Иаку, и тот затем перевел его слова.

— Менгке говорить, что он чувствовать много, но что хотя он отговаривать branca женщина, она сама хотеть идти в ад.

— Что-что? — спросил я, еще сильнее начиная подозревать, что возникла какая-то путаница.

— Менгке отговаривать branca женщина идти в ад, — повторил переводчик. — Но она удрать ночью с те другие, и теперь мы не знать, она живой или нет.

Я начал догадываться, в чем смысл возникшей неразберихи.

— Один момент, один момент… — произнес я, слегка подняв руку. — Ад — это… какое-то место?

Переводчик посмотрел на меня с таким видом, как будто я спросил, откуда берутся дети.

— Конечно, — ответил он.

Махнув затем рукой в том же направлении, что и шаман, когда он рассказывал о том, куда подевалась «branca женщина», Иак добавил:

— Он быть очень далеко в сельва, где есть только смерть.

Лицо профессора снова приобрело свой обычный цвет, хотя оно по-прежнему оставалось все еще слегка перекошенным, а его глаза были красными от слез. Похоже, Кастильо уже оправился от шока, который вызвало у него известие о том, что он потерял свою дочь Валерию навсегда, ибо — слава Богу! — оно оказалось лишь результатом недоразумения.

Начиная с этого момента в наших отношениях с туземцами что-то изменилось, и мы, по моему мнению, стали для них уже не незваными гостями, а, так сказать, людьми, с которыми их объединила одна общая беда. Это, в частности, проявилось в том, что шаман позволил нам сесть на лежащий на полу малоки ствол, на котором обычно сидели только члены совета старейшин, а также в том, что стоявшие за нашими спинами воины по приказу шамана вышли из малоки, и мы благодаря этому смогли чувствовать себя уже немного раскованнее.

— Почему это место называют «адом»? — с любопытством спросила Кассандра.

Иак перекинулся несколькими словами с шаманом, а затем ответил:

— Я не знать подходящий слово для этот место в ваш язык… Я называть этот место «ад», потому что это быть место, где есть только боль и смерть. — Голос Иака слегка дрожал. — Это быть земля, откуда никто не вернуться и где никто не жить, кроме демоны морсего.

— Демоны… морсего? — переспросила Касси. — Речь идет о каком-то другом племени?

— Раньше быть племя, но теперь не быть, — перевел Иак слова шамана. — Раньше быть люди, а теперь…

— Они — враги племени менкрагноти? — предположил я, подумав, что, наверное, именно поэтому те так ругают этих морсего.

Иак покачал головой.

— Морсего быть враги для все люди и животные, которые на небо и на земля, — заявил он. — Враги для лесные духи, для боги и для солнечный свет. Они быть прóклятые, потому что кушать нечистый мясо. Они быть смерть, а ад быть их территория.

— Они прóклятые, потому что едят нечистое мясо?

— В ваш племя человеческий мясо не быть нечистый? — удивленно спросил Иак.

— Вы хотите сказать, что они… людоеды? — настороженно поинтересовалась Кассандра.

Профессор, будучи не в силах скрыть своего усиливающегося беспокойства, крепко сжал себе одну ладонь другой. На его лице проступил пот.

— Так вы утверждаете, что моя дочь отправилась в этот… ад? — спросил профессор хриплым от волнения голосом.

— Мы не мочь ей помешать, — печально произнес Иак.

— Но… почему моя дочь захотела туда отправиться?

— Вспомните о том, что она — антрополог. — Кассандра озвучила то, о чем подумал и я.

— Да, но она приехала сюда для того, чтобы изучать племя менкрагноти, — возразил профессор. — При проведении экспедиции объект исследования так резко не меняют, потому что к экспедициям готовятся по нескольку месяцев, а то и лет.

Я обменялся быстрым взглядом сначала с Касси, а затем с профессором. Мы трое все больше запутывались, пытаясь узнать, какая судьба постигла Валерию. Затем я, немножко поразмыслив, с решительным видом обратился к Менгке.

— Вы знаете, почему белая женщина отправилась в землю морсего, — безапелляционно заявил я, интуитивно догадываясь, что нам рассказали отнюдь не все.

Когда Иак перевел мои слова шаману, тот потом в течение довольно долгого времени смотрел в пол. Мне уже даже стало казаться, что он уснул.

Наконец старик, подняв взгляд и посмотрев куда-то в пустоту, обратился к Иаку, усевшемуся слева от него.

— Branca женщина и его спутники решить идти в ад из-за самый древний легенда у менкрагноти, который они рассказывать в течение много поколения от родители к дети, но никогда раньше не рассказывать branco человек, — объяснил шаман через переводчика.

— А что это за легенда? — нетерпеливо осведомилась Кассандра.

— Это лучше не знать, — перевел Иак. — Если мы тогда не рассказать тот женщина, она никогда туда не пойти… А теперь его беда — это наш беда. Мы не мочь повторять тот же самый ошибка.

— А вам не кажется, что пытаться это утаивать уже поздновато? — возразил я. — Вы ведь в определенной степени виноваты в исчезновении дочери профессора. — Произнеся эти слова, я с трагическим выражением лица показал на своего старого друга. — Поэтому вы теперь должны нам помочь, а именно рассказать нам все, что вам известно.

Выслушав перевод, шаман недоверчиво посмотрел на нас, видимо раздумывая над тем, как ему поступить. Затем он покачал головой, тяжело вздохнул и, с отрешенным видом щелкнув языком, усталым голосом произнес:

— Ка ламэ на, инуэ ани миеанэ.

— Этот легенда мы называть «Легенда о древние люди», — перевел Иак.

22

Звуки, издаваемые ночными животными и птицами по другую сторону тонкой стены из пальмовых листьев, вкупе с царившим вокруг нас полумраком усиливали ощущение таинственности, которое вызывали у нас слова Менгке, начавшего свой рассказ с какой-то песни. Это, по-видимому, была традиционная манера, в которой данная легенда передавалась из поколения в поколение, — вплоть до этой ночи, когда данную легенду довелось услышать нам.

— В эпоха, когда идти большие дожди, — переводил Иак, — и когда сельва не быть еще сельва, а река быть море, придти племя, которое решить построить большой деревня из камень в честь свои боги, чтобы просить прощение за свои большие грехи. Эти люди, которые мы называть «древние люди», быть тогда такие могущественные, что племена со все стороны приходить и поклоняться их правители и их боги. Но много-много время позже наступить день, когда правитель умереть и его два сына-близнецы будут сражаться, чтобы получить в наследство государство и самый ценный, что есть в этот государство, — Черный Город.

Менгке сделал паузу, задумчиво посмотрел вверх, видимо пытаясь что-то вспомнить, а затем, глубоко вздохнув, продолжил свой рассказ:

— Эти два братья бороться один против другой в течение три полные луны, и потом один из они побеждать другой, потому что ему помогать демоны морсего. Победитель становиться великий правитель Паитити, и его брат быть должный идти на закат солнце, чтобы не вернуться никогда. Его имя быть Виракок. Однако когда Паитити быть правитель, араваки, которые жить на север, начать большой вторжение, и, чтобы защитить Черный Город, «древние люди» снова использовать морсего. Они приказывать морсего убивать все, кто приходить на их территория. Поэтому они стать изолированный от остальной мир, и больше никто про они ничего не знать. В те времена, как говорить легенда, все, кто идти в сельва искать государство, который создать «древние люди», исчезать навсегда и никогда не возвращаться.

Последние слова Иака повисли в воздухе, как зловещее черное облако в небе. Никто из нас в течение нескольких секунд не осмеливался открыть рот.

— Именно эту легенду вы и рассказали моей дочери? — наконец спросил профессор у голубоглазого туземца.

— Такой же, как Менгке рассказывать сейчас, — подтвердил Иак.

— Если я поняла все правильно, — решительно произнесла Касси, резюмируя все услышанное, — вы рассказали эту легенду Валерии… то есть белой женщине, а еще ты показал ей дневник своего дедушки и объяснил, как добраться до этого Черного Города. А затем она ушла вместе со своими спутниками на поиски этого города, несмотря на ваши предупреждения.

Иак бросил взгляд на шамана и, покачав головой, с грустью сказал:

— И да, и нет. Мы говорить легенда о «древние люди», но предупредить, что не надо идти туда. А затем мы также показывать книга, который принадлежать мои предки, но не сообщать, как идти в Черный Город… — Пожав плечами, он добавил: — Потому что мы не знать, где он быть.

— А может… — сказала Кассандра, начав в задумчивости грызть ноготь на большом пальце, — упоминаемый в легенде Черный Город — это и есть потерянный город Z, который искал Фосетт?

— Ну конечно! — воскликнул профессор. — Ты права. Это наверняка разные названия одного и того же места. Черный Город — это и есть город Z! Поэтому моя дочь и отправилась на его поиски. В дневнике ведь наверняка имеется в виду тот же самый город, что и подтверждает его существование.

Хотя объяснение получалось вроде бы логичным, полной ясности оно все равно не вносило.

— Подождите-ка, — вмешался в разговор я. — Иак, вы только что, по сути дела, заявили, что государство «древних людей» и их мифический город находились на территории, на которой теперь живут морсего, да?

Иак посмотрел на меня как на маленького ребенка, пристающего к нему с глупым вопросом.

— Территория, который принадлежать морсего, быть очень большой, — сказал он. — Если не знать, куда идти, можно годы ходить по сельва и не найти ничто. Если не знать, где быть Черный Город, и пытаться искать — это значит быть очень глупый. А еще… — добавил он мрачным тоном, — там жить демоны морсего.

Профессор снял очки и вытер лоб грязным рукавом рубашки.

— Итак, получается, что моя дочь решила отправиться на поиски этого Черного Города, не зная точно, где он находится, и углубилась в неисследованную территорию, которую вы называете… «адом».

Переводчик перевел слова профессора шаману, и тот, поджав губы, медленно кивнул.

Вернувшись в свою хижину без стен, мы втроем уселись кружком точно так же, как сидели менее часа назад. Однако настроение у нас было уже совсем другим.

Профессор напряженно о чем-то размышлял, опустив голову и уставившись на носки своих ботинок, как будто в них можно было узреть ответ на мучающие его вопросы. Кассандра тоже о чем-то думала, машинально теребя свои часы для подводного плавания и глядя куда-то в пустоту. Я снова и снова мысленно анализировал все то, что нам только что рассказали в малоке, и никак не мог отделаться от мысли, что в этой неправдоподобной головоломке не хватает какого-то элемента.

— А вам не кажется, что все это… — сказал я, разговаривая как бы с самим собой, — выглядит немного… неправдоподобно?

Кассандра повернулась ко мне и выгнула бровь дугой.

— Улисс, — с укоризной произнесла она, показывая рукой на окружающее нас пространство, — мы находимся среди туземцев в амазонской сельве, занимаясь поисками дочери профессора, которая отправилась искать некий мифический город на территории, заселенной каннибалами. Я не говорю уже о том, что несколько часов назад нас едва не сожрала целая орава кайманов, причем после того, как мы едва не рухнули на гидросамолете в водопад… Тебе хотя бы что-нибудь из всего этого кажется правдоподобным?

— Это все понятно, — закивал я, игнорируя ее неприкрытый сарказм, — однако самым неправдоподобным мне кажется то, что группа ученых, основываясь всего лишь на догадках, предположениях и совпадениях, прекращает исследования, ради которых она отправилась в экспедицию, и добровольно уходит вглубь сельвы, толком не зная, куда идти… Я думаю, что подобное происходит только в художественных фильмах.

— Не понимаю, к чему ты клонишь…

— Я и сам этого еще не понимаю. Просто… просто у меня сложилось впечатление, что они нам что-то недорассказали.

— Что именно?..

— Не знаю, — признался я, наблюдая за тем, как Иак пересекает поляну, возвращаясь в свою хижину. — Но нам необходимо тем или иным способом это выяснить.

В этот момент профессор, оторвав взгляд от пола и повернувшись к Кассандре, посмотрел на нее с внезапным интересом.

— Извини, дорогая моя, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно, — а не могла бы ты мне объяснить, что ты имела в виду, когда сказала, что мы… едва не рухнули на гидросамолете в водопад?

23

На следующий день мы, поразмыслив, как бы нам умудриться побыстрее оказаться там, где можно было бы разыскать Валерию, и кое-что придумав, соврали, как последние мерзавцы, туземцам, что, испугавшись их рассказов, потеряли всякое желание разыскивать Валерию. Совет старейшин, проникнувшись сочувствием, предоставил нам средства, необходимые для того, чтобы вернуть наше имущество, оставленное на речном островке предыдущей ночью, и, в частности, выделил нам дюжину воинов, которым надлежало сопровождать нас и помогать нам: сначала они должны были отвезти нас на своих пирóгах на песчаный островок, а затем перевезти и нас, и наше имущество обратно в деревню.

Мы пошли по той же тропинке, по которой нам довелось идти в полной темноте чуть более двенадцати часов назад — нам, правда, казалось, что прошло не двенадцать часов, а целое столетие. Сопровождавшие нас туземцы шли абсолютно бесшумно, и создавалось впечатление, что они не идут по земле, а скользят по воздуху в нескольких сантиметрах от нее. Если мы трое постоянно наступали на какие-то сухие веточки, заставляя их хрустеть, и цеплялись за все, за что только можно было зацепиться, то туземцы не производили ни малейшего шума и передвигались с такой же непринужденностью и грациозностью, с какой передвигается рыба в воде.

Я невольно подумал, что эти люди так же хорошо адаптированы к данной среде, как адаптированы к ней ягуары, птицы и обезьяны, постоянно перепрыгивающие с дерева на дерево над нашими головами. Точнее, они были даже не адаптированы к данной среде, а интегрированы в нее. Возможно, эти туземцы были единственными представителями рода человеческого, которые стали частью окружающей их среды, вместо того чтобы пытаться изменять ее и подгонять ее под свои потребности, как это делали и делают все остальные люди.

Нам, представителям так называемого цивилизованного мира, туземцы, возможно, кажутся примитивными и невежественными, однако они достигли в своих отношениях с окружающей средой такой гармонии, какой мы никогда не сможем достичь, как бы мы ни пытались украсить свои жилища цветами и прочими растениями и сколько бы мы ни выкрикивали лозунгов в защиту экологии.

Позади молчаливой вереницы туземцев шагал профессор Кастильо, внимательно смотревший себе под ноги, чтобы не наступить невзначай на какое-нибудь пресмыкающееся. За ним легким шагом человека, привыкшего ходить по различным тропинкам, шла Кассандра. Ей, похоже, эта «прогулка» даже нравилась. Самым последним шел я, вернее, брел, задумчиво глядя на то, как болтается туда-сюда косичка мексиканки. Косичка эта, словно маятник гипнотизера, заставила меня мысленно перенестись назад во времени и пространстве в такое далекое от этих джунглей место, как пустыня Сахара, где не очень-то много времени назад началась история любви, которая — я и сам не знал почему — стала превращаться в фарс с того момента, когда мы, решив жить вместе в Барселоне, столкнулись с рутиной, вынудившей меня и Касси…

— Что случилось? — перебил ход моих мыслей чей-то голос.

Я растерянно заморгал, с трудом возвращаясь к реальной действительности.

На меня с любопытством смотрела Кассандра.

— С тобой все в порядке? — спросила она, обернувшись, но продолжая идти вперед. — Мы уже столько идем, а ты еще ни слова не сказал. Что-то случилось?

— Да нет, не случилось… — ответил я, отрицательно покачав головой. — Все в порядке. Я просто задумался о… своих делах.

— О своих делах… — повторила Кассандра.

Затем она, прищурившись, отвернулась и ускорила шаг, но при этом один раз оглянулась и вновь повторила мои слова с загадочной, как у Джоконды, улыбкой:

— О своих делах…

Несколько минут спустя густой лес начал редеть, и я подумал, что мы наконец-то почти подошли к реке. Шум воды постепенно становился все более отчетливым, гораздо более громким, чем он был, насколько я помнил, предыдущей ночью. Впрочем, это было вполне объяснимо: я уже просто привык к тишине сельвы.

Подойдя к берегу, я с удивлением увидел, что сопровождавшие нас туземцы таращатся на реку и что-то кричат, а профессор, прислонившись к стволу дерева, сокрушенно качает головой. Что касается Касси, то она в отчаянии схватилась за голову руками.

24

Со стороны могло показаться, что кайманы, возжаждав мести за своих павших собратьев, взяли прошедшей ночью реванш.

Воспылав неудержимым гневом, словно дикая орда Аттилы-варвара, они отплатили за пролитую холодную кровь своих товарищей тем, что набросились на наши рюкзаки и прочее наше имущество. Они не только разорвали рюкзаки в клочья, но и разбросали их содержимое по песчаному островку, который уже почти полностью размыло течением и дождем, по берегам реки и камням, торчащим из воды посередине русла. Некоторые предметы нашей одежды каким-то образом очутились на самих кайманах, находившихся в данный момент на этом маленьком островке. Видимо, набросившись на наш багаж, они запутались в одежде, и потому у одного из самых маленьких кайманов была обмотана вокруг шеи моя футболка с портретом Сабины, а у другого — на него, покатываясь со смеху, стали показывать пальцами туземцы — на голове красовался красивый белый лифчик, как своего рода шляпа.

Не знаю, что показалось нам более обидным — трагикомическая утрата всего нашего багажа или же те насмешки, которым подвергли нас по данному поводу туземцы, старавшиеся раньше в общении с нами казаться абсолютно невозмутимыми, а теперь, когда им представилась возможность порадоваться чужому горю, вдруг повели себя крайне несдержанно.

— Что-то я не вижу чемоданчика, — сказала Кассандра, окидывая взглядом весь этот кавардак.

— Черного чемоданчика? — испуганно спросил я.

— Его нет, он исчез, — подытожила Касси и повернулась ко мне с встревоженным выражением лица.

Приставив ладонь козырьком ко лбу, я подошел как можно ближе к кромке воды и напряг зрение, дабы убедиться в том, что Касси права. На красновато-желтом песке островка два каймана, разинув пасти, грелись на солнце в окружении остатков нашего имущества, однако нигде не было видно даже и следа металлического ящика, в котором мы хранили свое самое хрупкое оснащение. Что было еще хуже — причем намного хуже! — так это то, что исчез и маленький черный пластмассовый чемоданчик, в котором находились GPS-навигатор и спутниковый телефон. Эти два устройства, дававшие нам возможность заняться поисками Валерии, теперь, наверное, плыли по реке в сторону Атлантического океана.

— Все кончено… — прошептал профессор мрачным голосом. — Теперь у нас уже нет ни малейших шансов.

Придя в отчаяние и даже потеряв всякое желание переправляться на песчаный островок, чтобы поискать там какие-нибудь предметы одежды, не поврежденные кайманами, мы ограничились тем, что проплыли на пирóгах немного вдоль берега и собрали то, что выбросило течением на торчащие из воды ветки и корни.

С помощью туземцев, которые, конечно же, не могли в полной мере понять, почему нас охватило такое глубокое разочарование, но которые, однако, увидев наши траурные лица, перестали смеяться, мы примерно за час сумели найти две пары штанов, несколько рубашек, кое-какие предметы нижнего белья и красный рюкзачок. С этим незатейливым багажом мы отправились обратно в деревню — молча, совершенно отчаявшиеся и с осознанием того, что эта наша смехотворная спасательная операция подошла к концу. Мы отчетливо понимали, что нам и самим будет очень трудно выбраться из сельвы, поскольку у нас уже не было способа связаться с гидросамолетом, который мог бы за нами прилететь, а ближайший телефонный аппарат находился на расстоянии в несколько сотен километров вниз по реке и был отделен от нас семью водопадами.

25

Вернувшись в прескверном расположении духа в деревню, мы там с удивлением узнали, что шаман вернул Иаку дневник его дедушки, а потому, стараясь хотя бы на время позабыть о постигших нас неприятностях, мы занялись переводом тех остальных фрагментов дневника, в которых можно было что-то прочесть. Хотя они составляли в процентном соотношении лишь небольшую часть всего дневника, в них имелось достаточно много сведений, чтобы у нас могло сложиться хотя бы общее представление об описываемой исследователями экспедиции, о сделанном во время нее невероятном открытии и о ее загадочном финале.

— Единственное, что мы знаем наверняка, — Касси оторвала взгляд от дневника, потратив на его чтение и перечитывание уже далеко не один час, — это то, что дневник подлинный и что Джек Фосетт — дедушка Иака. Все остальное… — она щелкнула языком, — еще только предстоит выяснить.

— Почему это? — изумленно спросил профессор, показывая на лежащий на коленях у Кассандры дневник. — По моему мнению, здесь все кажется довольно убедительным.

— Вполне допускаю, что вы правы. Но вот мне все то, о чем здесь рассказывается, кажется таким… — она на несколько секунд замолчала, подыскивая в уме подходящее слово, — таким необъяснимым, что в это трудно поверить.

— Ты имеешь в виду описание Черного Города?

— Послушайте вот это, — предложила Кассандра, снова обращая свой взор на дневник, и начала читать: — «Выложенная камнем дорожка вывела нас на гораздо более широкую каменную дорогу, а затем через развалины аркады циклопических размеров мы прошли туда, где когда-то, видимо, была большая площадь, окруженная великолепными сооружениями из камня и кирпичей. Отец положил свой рюкзак на землю и, опустившись на колени и широко разведя руки в стороны, начал хохотать от охватившего его ощущения счастья. Рэли, забыв о своей многострадальной ноге, стал прыгать от радости, как акробат, а я мысленно возблагодарил Небеса за то, что они великодушно позволили нам дожить до этого рождественского дня 1925 года, в который мы наконец-то нашли потерянный город Z, названный так моим отцом еще десятилетие назад, когда имелось лишь сомнительное предположение о том, что…»

Мексиканка оторвала взгляд от дневника и, повернувшись к профессору, пожала плечами.

— Тут можно прочесть только до этого момента. Последующие страницы сильно повреждены плесенью.

— Хм… Не знаю, что и сказать. Я согласен с тем, что тут описывается нечто необычное, но…

— Нечто необычное? — переспросила, морщась, Кассандра. — Вот если бы Улисс вдруг принялся мыть посуду, то это было бы нечто необычное. А тут… — Касси, не найдя подходящих слов, сокрушенно покачала головой. — Профессор, по эту сторону Анд никто никогда не находил ничего более значительного, чем какая-нибудь деревня с домами из необожженного кирпича, и вы это знаете. Поэтому город, который описывает в своем дневнике Джек Фосетт и который затерялся посреди бассейна Амазонки, представляется мне… Черт побери, он представляется мне немыслимым!

— Мне кажется, что «немыслимый» — это уж слишком категоричное слово, сеньорита Брукс.

— Называйте его как хотите, но ясно одно — такого города быть не могло, — решительно настаивала Кассандра. — Хотя археология не ваша специальность, вы — преподаватель истории и знаете так же хорошо, как и я, что цивилизации — это не отдельные островки, а результат суммарного воздействия всего того, что их окружает. Города не возникают на пустом месте по мановению волшебной палочки. Необходимо наличие социальной, культурной и экономической базы, которая и обусловливает их возникновение и развитие. Древнегреческие города-государства были окружены другими — очень похожими на них — городами-государствами, и все они развивались одновременно. То же самое происходило и с городами майя и хеттов. В бассейне Амазонки же не было найдено никаких городов, а потому вряд ли здесь мог существовать один-единственный город, расположенный посреди огромной, никем не освоенной территории.

— А может, он был исключением, подтверждающим это правило… — возразил профессор.

Касси посмотрела на него со смешанным чувством раздражения и сострадания.

— Я понимаю, что вам хотелось бы верить, что подобный город существует, однако ваша дочь, я думаю, отправилась искать нечто мифическое. Она, конечно, авторитетный антрополог, но я ведь все-таки археолог и, поверьте мне, права, когда говорю, что такого города быть не могло.

— Послушайте, — не выдержав, вмешался я, — какая нам разница? Для нас ведь не так уж и важно, существует такой город или же он является плодом воображения дедушки Иака. Что для нас важно — так это то, что Валерия поверила в существование города и отправилась на его поиски, а потому и мы должны отправиться на его поиски… ну, то есть попытаться отправиться по ее следам.

— Послушай и ты, Улисс, — сказала Кассандра, закрывая дневник Джека Фосетта с видом учительницы, собирающейся ответить на очередной из бесчисленных вопросов своего самого тупого ученика. — Если города Z не существует, Валерия и ее спутники вполне могли заблудиться в сельве. Они прибыли сюда на несколько недель раньше нас, и одному только Богу известно, где они сейчас могут находиться.

— А если этот город Z все-таки существует? — не унимался профессор.

— Профессор, я вам уже сказала, что это…

— Как бы там ни было, я буду продолжать поиски, — заявил профессор, перебивая Кассандру. — Если у нас есть шансы разыскать Валерию, пусть даже и совсем небольшие, я попробую это сделать.

— И я пойду с вами, проф, — недолго раздумывая, выпалил я. — Я не могу позволить вам отправиться на подобные поиски в одиночку.

Кассандра окинула нас обоих изумленным взглядом.

— Меня что, никто не слушал? — возмущенно спросила она. — Я же объяснила, что существование такого города невозможно, и, если вы станете рыскать по сельве наугад, вам не удастся найти ни Валерию, ни город.

— Да нет, мы тебя слушали, Касси, — возразил я, в рассеянности кладя ей руку на колено. — Но даже если ты и права, профессор все равно пойдет разыскивать свою дочь, а я не допущу, чтобы он отправился на эти поиски один. Ты, если хочешь, можешь остаться здесь и попытаться установить контакт с кем-нибудь, чтобы… — Я осекся на полуслове, увидев, каким сердитым стало лицо мексиканки.

— Ты предлагаешь, Улисс Видаль… — сказала она, поднимаясь на ноги (я знал, что она называет меня по имени и фамилии только тогда, когда очень сильно на меня злится), — чтобы, пока ты будешь вместе с профессором искать в сельве потерянный город, я сидела здесь в какой-нибудь хижине и… наверное, готовила обед, да?

— Подожди-ка… — пробормотал я, на всякий случай слегка отодвигаясь назад. — Ты ведь сама сказала, что не может быть, чтобы…

— Мало ли что я сказала! Я добралась до этого богом забытого места не для того, чтобы здесь и остановиться… Я ведь, черт возьми, археолог! Будет гораздо правильнее, если тут останешься ты, а с профессором пойду я.

Профессор поднял руку, призывая нас обоих угомониться.

— Ну ладно, ладно, хватит… — успокаивающе произнес он. — Не ссорьтесь, мы пойдем втроем. Мы воспользуемся — насколько сможем — дневником, чтобы выяснить, куда отправилась Валерия, мы ее найдем и возвратимся вместе с ней живыми и здоровыми… Вот увидите, нам вместе удастся это сделать, — добавил он, слегка обнимая меня и Кассандру за плечи. — Вот увидите…

Когда он это говорил, я думал о том, что у моего старого друга уже давно сложилась вполне обоснованная репутация человека, предсказания которого практически никогда не сбываются.

26

Пока профессор с задумчивым видом перелистывал ветхий дневник и рассматривал другие предметы, лежащие в ларце, пытаясь заметить что-нибудь такое, что ускользнуло от нашего внимания, мы с Касси, сидя, как и он, возле хижины Иака на потертой циновке из пальмовых листьев, рассказывали туземцу о том, что нам удалось выяснить о его предках и что привело дедушку в эти земли.

— Он был выдающимся человеком, — заявила Кассандра, когда мы закончили свой рассказ. — Тебе есть чем гордиться.

Туземец тихонько засмеялся.

— Гордиться? — с грустью переспросил он. — Чем я мочь гордиться? Я быть нечистый кровь, а не настоящий менкрагноти, и они… — он обвел рукой вокруг себя, — они не любить, когда я рядом. Поэтому я жить один. Они находить мой дедушка, когда он заблудиться в сельва. Он быть раненый и почти умирать от голод. Они решить взять мой дедушка в свой деревня как… — туземец посмотрел на небо, подыскивая в уме подходящее слово, — как талисман. И хотя годы позже он иметь жена, он быть пленник в этот племя до самый смерть. Мало время до его смерть родиться мой отец, который тоже быть нечистый кровь. Я никогда не мочь быть в совет старейшины, и, если я и женщина иметь дети, этот женщина потом жалеть, потому что мои дети тоже быть потомки от brancos люди, которые делать так много зло.

— Но это несправедливо! — возмутилась Кассандра. — Ты не отвечаешь за грехи белых людей.

— Такой есть закон у менкрагноти, — со смиренным видом произнес Иак.

— Но тогда… почему ты живешь здесь, если твои соплеменники так плохо к тебе относятся? — спросил я.

— А куда я мочь идти? Для менкрагноти я быть нечистый кровь, а для branco человек… для они я быть меньше, чем животное. Я работать годы на brancos люди в рудник возле Мараба, и это быть самые плохие годы в мой жизнь. Быть нечистый кровь среди менкрагноти плохо, но быть индеец среди brancos намного больше плохо.

В словах Иака чувствовалась горечь, и было невозможно придумать для него что-то утешительное или дать ему какой-либо совет. К сожалению, ситуация была именно такой, а потому нам троим не оставалось ничего, кроме как молча посочувствовать его горестям.

— Тогда, наверное, ты и научился говорить по-испански? — спросила у Иака Касси, решив переменить тему разговора.

— Да, я быть единственный из все рабочие, кто выучить за три годы язык. Другие рабочие придти из племя, который называться Боливия. Я хотеть также научиться читать, но… — Он пожал плечами. — А еще я там понять, что я никогда не смочь жить как branco человек и что лучше вернуться и жить с мой племя… хотя они не хотеть, чтобы я жить здесь.

— Ну и ладно, — сказал я. — По крайней мере шаман и совет племени, похоже, не очень сильно сердятся на тебя за то, что ты показал нам дневник своего дедушки.

Внук Джека Фосетта наполовину обернулся и посмотрел на меня огорченным взглядом.

— Они изгнать меня из деревня на один полный луна.

— Тебя, ты говоришь, изгнали из деревни? — негодующе переспросила Кассандра. — Это еще что за глупости?! Ты ведь не сделал ничего плохого!

— Я не послушаться совет и показал ларец, который принадлежать мой дедушка и который я показать раньше branca женщина, и это быть мой наказание.

— Не понимаю… — Кассандра в недоумении покачала головой. — Что плохого в том, что ты нам помогаешь?

— Они говорить, что, если вы идти искать тот женщина, вы тоже исчезнуть, и тогда придти другие люди искать вас.

— Но ведь если ты нам поможешь, нам будет легче разыскать этот Черный Город, и там мы встретим дочь профессора и остальных членов ее экспедиции, — возразила мексиканка.

Иак с мрачным видом покачал головой.

— Это есть то, что очень-очень боятся совет и шаман. Они боятся, что вы найти Черный Город. Они говорить, что в такой случай вы уже точно никогда не вернуться.

После такого категорического заявления мы трое погрузились в тревожное молчание.

— Ладно, — в конце концов сказал я, пожимая плечами, — в любом случае мне представляется маловероятным, что мы сможем найти этот Черный Город, город Z или как там еще его называют. У нас по-прежнему нет ни малейшего представления о том, в каком направлении нам следует идти, и от дневника Фосетта в этом вопросе нам толку очень мало. Так что, к сожалению, мы сейчас находимся там, где находились в самом начале, — констатировал я, скрещивая руки на груди.

Громкое покашливание, раздавшееся за моей спиной, заставило меня повернуться к профессору.

— Вообще-то, — сказал тот, глядя на нас с лукавой усмешкой поверх своих очков в роговой оправе, — это не совсем верно, потому что… потому что, как мне кажется, я знаю, где находится город Z.

27

Мы с Кассандрой, услышав эти слова профессора, замерли от удивления.

Лично я, не поверив ему, подумал, что с ним, беднягой, наверное, случился солнечный удар.

— На основании чего вы вдруг решили, что знаете, где находится этот город? — со скептическим видом осведомился я. — Мы ведь прочли весь дневник, но так и не нашли в нем ничего полезного для наших поисков.

— Это верно, — ответил профессор, — но про дневник я тебе сейчас ничего и не говорил.

— А что же вы тогда имеете в виду? — нетерпеливо спросила Касси.

Профессор вместо ответа засунул руку в латунный ларец и бережно достал из него потемневшую от времени серебряную цепочку, один конец которой был прикреплен к старинным карманным часам. Это были те самые часы, которые я видел, когда Иак доставал дневник своего дедушки, и на которые я не обратил ни малейшего внимания.

Профессор перевернул эти часы и, содрав ногтем тонкий зеленый окисел, покрывавший нижнюю сторону их корпуса, поднес их поближе к нашим лицам. На металле были выгравированы маленькие буковки: «П.Х.Ф.».

— «П.Х.Ф.» — инициалы Перси Харрисона Фосетта! — воскликнула Кассандра, показывая на часы. — Это часы прадеда Иака!

— Именно так, — кивнув, подтвердил профессор, явно довольный тем, что он заметил это первым.

— Замечательно, — сказал я, — однако мне не понятно, какое отношение это имеет к местонахождению города Z.

— Сейчас все увидишь.

Профессор, двигая руками, словно фокусник, открыл крышку этих старинных часов и показал нам потрескавшийся стеклянный циферблат с застывшими стрелками, показывающими двенадцать часов двадцать минут какого-то дня прошлого века. Я, несколько секунд поразмыслив над тем, какая разгадка могла бы заключаться в указываемом стрелками времени, бросил взгляд на внутреннюю сторону крышки и заметил, что там вроде бы нацарапаны острием ножа какие-то символы.

— Ну и что это за каракули? — спросила Касси, как всегда опередив меня.

Профессор улыбнулся и, проведя пальцем по внутренней стороне крышки, самодовольно произнес:

— Это цифры, моя дорогая. И если принять во внимание, что самый последний символ — четко нацарапанная буква «Z», то я, думаю, не ошибусь, если скажу, что это — не что иное, как географические координаты того места, которое мы ищем.

Оставив Иака сидеть возле хижины и следить за тем, чтобы никто не смог подкрасться к нам незамеченным, мы зашли в его маленькую хижину и начали в ее полумраке разглядывать символы, нацарапанные на часах, а профессор затем еще и переписал их на тыльную сторону последней страницы дневника шариковой ручкой, которую ему удалось найти, когда мы собирали по берегу реки остатки своего багажа.

— Очень хорошо, — сказал я, когда профессор записал самую последнюю цифру. — Если мы правильно переписали эти цифры, то тогда мы получаем следующие два числа, написанные одно над другим: 75838 и 524834. Если предположить, что это градусы, минуты и секунды, то тогда получается: 7 градусов 58 минут 38 секунд южной широты и 52 градуса 48 минут 34 секунды западной долготы.

— Секундочку… А как это у тебя получается? — удивленно спросила Кассандра.

— Очень просто. Две последние цифры — это всегда угловые секунды, следующие две цифры — угловые минуты, две первые цифры — градусы. Одно число относится к широте, другое — к долготе. Если учесть, что мы находимся к югу от экватора и в западном полушарии, вывод напрашивается сам собой.

— Так что же это все-таки такое? Координаты города Z?

— Мне кажется, что именно так.

— Прекрасно! — восторженно воскликнул профессор. — Теперь нам остается только туда отправиться! И сделать это мы должны немедленно!

— Один момент, — попыталась сдержать его Кассандра. — Мне, конечно, не хочется омрачать вашу радость, но… вы ни о чем не забыли?.. Все наши карты слопали кайманы, а где сейчас находится наш GPS-навигатор, известно одному только Богу. А без карты и без GPS-навигатора, — Кассандра с разочарованным видом развела руками, — от этих координат нам нет никакого толку.

— С какой стати ты так решила? — сердито пробурчал профессор. — Мистер Фосетт зафиксировал эти координаты почти сто лет назад, когда еще не было ни GPS-навигаторов, ни карт данного региона.

— Да, но не забывайте о том, что он был опытным картографом и наверняка взял с собой устройства, позволяющие определять местонахождение. Думаю, что либо он, либо его сын прихватил с собой из дому секстант…

— Черт возьми! — выругался профессор, сердито топнув ногой. — А я-то думал, что мы наконец-то нашли выход из положения.

— Один момент, проф… — задумчиво пробормотал я, глядя в потолок. — Не торопитесь впадать в отчаяние. Возможно, мы еще что-нибудь придумаем.

Я попытался воскресить в памяти то, чему меня учили на занятиях по навигации, и вспомнил, что существует какой-то способ определения направления при условии, когда известны координаты точки, из которой начинается движение, и координаты точки, в которую необходимо прибыть. К сожалению, занятие, на котором рассматривался именно этот метод, совпало по времени с финалом Лиги чемпионов, и я, конечно, отдал предпочтение футболу.

— Посмотрим, — сказал я некоторое время спустя. — Вы, случайно, не помните, какими были последние координаты, о которых сообщила Валерия и которые, кстати, должны быть более-менее похожи вот на эти координаты?

— Да, помню. Я так часто на них смотрел, что невольно в конце концов их запомнил. Они следующие — 8 градусов 26 минут 34 секунды южной широты и 52 градуса 39 минут 9 секунд западной долготы.

— Замечательно. Вы не одолжите мне на секундочку свою ручку?

Я написал новые координаты рядом с предыдущими и после незатейливых операций вычитания выяснил, что мы находимся примерно на 29 угловых минут ближе к югу и на 9,5 минут ближе к востоку по сравнению с координатами, написанными на часах. Я знал, что угловая минута широты — или, что то же самое, одна шестидесятая доля градуса — в точности соответствует одной морской миле, составляющей примерно 1800 метров, и, поскольку мы находились на очень маленьком расстоянии от экватора, к градусам долготы, которые уменьшаются по мере приближения к полюсу, можно было применять то же соотношение и при этом не сильно ошибаться. В результате у меня уже имелись две стороны прямоугольного треугольника — одна длиной в 29 миль в сторону севера, а другая — 9,5 миль в сторону запада, так что теперь оставалось лишь применить теорему Пифагора, согласно которой квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов.

Я, рассуждая вслух, при помощи палочки исписал пол хижины цифрами и знаками математических операций. Подняв на секунду голову, я увидел, что Кассандра смотрит на меня таким взглядом, как будто у меня на лице появился третий глаз.

— Где это ты научился так быстро считать? — заинтригованно спросила она. — Ты ведь обычно даже не можешь правильно посчитать сдачу у кассы.

— Когда ты сбежала, я… Я хотел сказать, что, когда мы расстались, я раздобыл себе документ, дающий право на управление морским судном, и мне не оставалось ничего другого, кроме как научиться сложению, вычитанию, делению и умножению.

— О-о, ты, я вижу, времени зря не терял! — похвалила меня Касси, но таким тоном, в котором звучал неприкрытый упрек.

— Ну так что, Улисс, — вмешался профессор, — вся эта твоя возня с цифрами привела к какому-нибудь выводу?

Я снова взял палочку и сделал еще несколько вычислений. Самым последним из них было вычисление квадратного корня, которое далось мне нелегко, и в конечном счете на полу хижины я нацарапал цифру 30,51.

— Ну вот, готово! — Я с гордым видом показал на нее. — Это и есть расстояние, которое отделяет нас от Черного Города.

— Всего лишь тридцать километров?! — удивленно воскликнул профессор.

— Вообще-то, не километров, а миль. Это соответствует примерно пятидесяти четырем или пятидесяти пяти километрам. В сторону севера от того места, где мы сейчас находимся.

— Да хоть в какую сторону! Это ведь совсем близко!

— Подождите-ка, профессор, — сказала Кассандра. — Вам следует иметь в виду, что расстояния на освоенной местности и расстояния в сельве — это далеко не одно и то же. В сельве можно прошагать целый день, но пройти при этом лишь два или три километра.

— Но здесь ведь есть река, разве не так? Она течет примерно на север.

— Это верно, — согласился я. — Если нам повезет, мы сможем преодолеть значительную часть этого расстояния на пирóге.

— Все это очень хорошо, но мы же не знаем точно, в каком именно направлении нам нужно протопать эти пятьдесят с лишним километров, — не без ехидства заметила Кассандра.

— Это тоже не проблема, — возразил я, почувствовав себя после своих достижений в области тригонометрии весьма самоуверенно. — Проф, вы одолжите мне еще разок вашу ручку?

— Да, да, конечно, — ответил профессор, улыбаясь и протягивая мне шариковую ручку с таким видом, как будто он делал реверанс.

Однако радостная улыбка на его лице начала угасать, когда он увидел, что я стал разбирать эту ручку и небрежно бросать ее части на пол.

— Что, черт возьми, ты…

— Один момент, проф, один момент, — сказал я, подмигивая. — Поверьте в меня.

— Именно это он сказал мне примерно год тому назад… — пробормотала мексиканка себе под нос, но при этом достаточно громко для того, чтобы я мог услышать.

Я, проигнорировав ее комментарий, продолжал разбирать ручку, пока не достал из нее компонент, который искал, — маленькую пружинку. Я растянул ее так сильно, что она потеряла свою форму и превратилась в проволоку, а затем подошел к Кассандре и взял пальцами прядь ее волос.

— Что, черт побери, ты делаешь, приятель? — возмутилась Кассандра. — Зачем тебе мои волосы?

— Не переживай, Касси. Мне нужно, чтобы ты всего лишь немножко постояла спокойно и помолчала. Мне необходимо кое-что сделать.

— Но… — снова начала было возмущаться Касси.

— Это очень важно, — настойчиво заявил я, перебивая ее.

Мексиканка с неохотой осталась стоять на месте. Я, воспользовавшись этим, начал тереть проволоку о ее волосы, которые, хотя мы все трое не принимали душ уже несколько дней, показались мне все такими же мягкими и шелковистыми.

— Ну вот, — довольно произнес я минуту спустя, — мне кажется, что все уже готово.

Кассандра с удивленным видом посмотрела на меня.

— Мне понятно, что ты тер проволоку о волосы для того, чтобы ее намагнитить, — сказала она, прищурившись. — Но зачем при этом я должна была молчать?

— Да, в общем-то, незачем, — ответил я, отворачиваясь.

Чувствуя на своей спине сердитый взгляд мексиканки, я взял одну из чаш с водой, которые нам дали туземцы, и, положив проволоку на малюсенький листочек, а листочек — на поверхность воды, подождал, пока начавшая двигаться вместе с листочком проволока не замрет в каком-то одном положении.

— Я все еще не понимаю… — недоуменно пробормотал профессор.

— Все очень просто, — начал объяснять я. — Натерев проволоку о волосы, я ее тем самым наэлектризовал, и она стала чувствительной к магнитному полю. Поэтому направление, которое она в данный момент показывает, приблизительно совпадает с направлением на север, а это значит, что Черный Город находится… — закрыв левый глаз так, как будто я прицеливался, я ткнул пальцем в какую-то точку на линии горизонта, находящуюся чуть-чуть левее того направления, которое указывала проволока, — вон там.

Профессор и Кассандра с недоверчивым видом уставились на меня. В их глазах читалось изумление.

— Ты уверен? — несколько растерянно осведомилась мексиканка.

— Ну, примерно настолько, насколько позволяют быть уверенным кусочек проволоки и чаша с водой.

— А не лучше ли было бы прибегнуть к помощи компаса, вместо того чтобы ломать мою красивенькую ручку и использовать сеньориту Брукс в качестве магнита? — возмущенно спросил профессор.

— Компас? Конечно, лучше, но, насколько мне известно, у нас…

Не успел я договорить, как профессор достал из ларца Джека Фосетта маленький магнитный компас, прикрепленный, чтобы его можно было носить на шее, к цепочке, и протянул его мне.

— Он находился среди предметов, принадлежавших дедушке Иака, — сердито сказал профессор. — Прежде чем ломать мою ручку, ты мог бы просто поинтересоваться, а нет ли у нас компаса.

28

Нам не составило большого труда убедить Менгке и совет старейшин, которые с нетерпением ждали того момента, когда мы уберемся из их деревни, предоставить нам две старые пирóги, чтобы мы могли доплыть на них до городка Сан-Фелис-ду-Шингу, находившегося примерно в трехстах километрах вниз по реке, в сторону севера. Мы им, конечно же, не сказали, что, вообще-то, собираемся сойти на берег на полпути до этого городка, чтобы затем отправиться на поиски Черного Города, потому что в противном случае они вряд ли выделили бы нам тех шестерых воинов, несших сейчас на плечах эти пирóги. Туземцы бодро шагали впереди нас, чтобы спустить лодки на воду ниже того места, где находился Cachoeira do Ubá[28] — огромный водопад, в который мы едва не упали на гидросамолете.

Труднее оказалось уговорить Иака отправиться вместе с нами. Парень отнюдь не горел желанием даже приближаться к территории морсего, однако в конце концов все же согласился на время своего временного изгнания из деревни стать нашим проводником в этих опасных землях и быстренько собрал свои скудные пожитки. Возможно, он тем самым хотел искупить свою вину за то, что показал дневник своего дедушки Валерии, в результате чего она отправилась вглубь сельвы и исчезла.

Мы покинули деревню и зашагали по узенькой, едва различимой среди густых зарослей тропинке, по обе стороны которой росли гигантские деревья с корнями, похожими на контрфорсы церквей, и кронами, терявшимися за зелеными зарослями и не пропускавшими к земле и десятой части солнечного света. Мы продвигались вперед довольно медленно. Первыми шли, неся на плечах тяжелые пирóги, шесть воинов с прикрепленными к головам желтыми перьями и ритуальными рисунками по всему телу. За ними следовал наш друг Иак в своих выцветших спортивных шортах, с сумкой за спиной и с огромным луком и дюжиной длинных стрел в руках. За Иаком шагали профессор и Кассандра, а замыкал это шествие я, неся на спине рюкзачок с тем немногим, что не сумели уничтожить рассвирепевшие кайманы, а также три свернутых гамака, в которых мы спали и которые туземцы нам подарили, — возможно, не из щедрости, а из страха заразиться от нас какой-нибудь болезнью. Они их, наверное, после нашего ухода все равно сожгли бы на костре.

К счастью, мы все трое с самого начала нашего пребывания в Бразилии были облачены в одежду, предназначенную для путешествий пешком по пересеченной местности, и водонепроницаемые ботинки — самую что ни на есть подходящую для сельвы обувь. Но и в такой одежде нас очень сильно донимали москиты, которые все время норовили сесть на лицо, и наши рубашки с длинными рукавами постоянно были покрыты несколькими десятками этих кровососов, даже через ткань пытающихся добраться до нашей кожи. А вот туземцев, насколько я заметил, они почему-то не трогали, и мне было страшно представить, что с нами было бы, если бы мы вышли из гидросамолета в рубашках с короткими рукавами, шортах и шлепанцах.

— Я вот тут подумал… — громко произнес я.

— Подумал? — Кассандра резко обернулась. — Ты стал думать? Ты себя хорошо чувствуешь? Может, хочешь присесть и немного отдохнуть?

Я сделал вид, что не услышал того, что она сказала.

— Мне кажется, — продолжал я, зная, что за исключением Иака никто из туземцев, идущих впереди нас, не понимает ни слова по-испански, — что, если я не ошибся в своих предположениях относительно того, где находится город Z, мы, наверное, пролетели на гидросамолете прямо над ним.

— Вполне вероятно, — ответил профессор, повернувшись ко мне. — Никто из вас ничего не заметил?

— Я, как и вы, спал, — признался я.

— А я не спала и смотрела в окошко, — сказала Кассандра, — но, уверяю вас, не увидела ничего, что привлекло бы мое внимание.

— Странно, правда? — удивился профессор. — С такой высоты ты наверняка должна была что-нибудь заметить…

— Вы ошибаетесь, профессор. Такие джунгли, как здесь, могут поглотить город размером с Нью-Йорк всего лишь за какие-нибудь пятнадцать-двадцать лет.

— А ты не преувеличиваешь?

— Преувеличиваю? На юге Мексики и севере Гватемалы в пределах территории, которая намного меньше бассейна Амазонки, едва ли не каждый год обнаруживают какой-нибудь ранее неизвестный город майя, полностью скрытый под растительностью. Да и известный вам город Мачу-Пикчу, который в настоящее время является одной из самых знаменитых археологических достопримечательностей мира, был обнаружен всего лишь сто лет назад одним американским искателем приключений, хотя город этот находится в центральной части Перу, причем в провинции, где не такие уж дремучие леса и не такая труднодоступная местность… — Кассандра, откинув волосы назад, продолжала: — Поэтому легко себе представить, что может скрываться под растительностью здесь, в почти неизученном регионе, покрытом деревьями размером с многоэтажный дом.

Мы шли в течение уже более часа, когда тропинка наконец-то вывела нас на берег реки. Воины опустили пирóги на узкую полосу из желтого песка рядом с водой, ласково омывающей берег. Мы втроем тоже подошли к кромке воды и остановились.

Река Шингу текла перед нами широким и спокойным, без водоворотов потоком. На противоположном берегу, который находился метрах в двухстах от нас, прекрасно просматривались растущие там деревья.

Однако справа от нас, причем на более близком расстоянии, бурлил уже известный нам водопад — Cachoeira do Ubá, — вода которого обрушивалась на камни у его основания с оглушительным ревом, сравнимым с шумом двигателя реактивного самолета, отчего почти до половины высоты этого двадцатиметрового водопада поднимались облачка водяной пыли.

К счастью, нам сейчас предстояло направиться не к водопаду, а совсем в другую сторону, и, по словам Иака, на протяжении ближайших ста километров на этой реке водопадов не было.

Единственное неудобство заключалось в том, что такие спокойные участки реки были любимой средой обитания кайманов и пираний. Однако наш друг туземец заверил нас, что кайманы обычно не нападают на пирóги и уж по крайней мере никогда не делают этого утром, а пираньи нападают только в том случае, если чувствуют запах крови, а также если они голодные. А еще, когда они чувствуют, что ты представляешь для них угрозу. А еще, когда ты упал в воду. А еще, когда им просто хочется напасть.

— Но очень опасные быть poraquês[29], которые вы называть электрический угорь, — предупредил нас Иак с серьезным выражением лица. — Они мочь убивать человек на расстояние несколько метры, даже если он держать только один палец в вода, и некоторые из они нападать, пока жертва не перестать двигаться. Очень опасные, — повторил туземец, поднимая указательный палец, — очень опасные.

Мы переглянулись, невольно подумав, что плыть по реке на пирóге — это, возможно, не такая хорошая идея, какой она казалась нам, когда мы обсуждали ее, сидя в хижине без стен. Однако еще до того, как мы успели внести в свои планы какие-либо изменения, шестеро туземцев, даже не попрощавшись, отправились назад в деревню и оставили нас на берегу одной из наименее изученных рек мира с изгнанным из деревни голубоглазым метисом, двумя старенькими пирóгами, четырьмя веслами и очень плохими предчувствиями.

29

Иногда работая веслом, но по большей части позволяя течению самому нести пирóгу, в которой мы находились вместе с профессором (тот, сидя в носовой части лодки, опускал весло в воду с явной неохотой — видимо, опасался, что из глубины реки вот-вот вынырнет и схватит его, беднягу, за руку ужасная зубастая пасть), я чувствовал, как мое сердце начинает биться каждый раз, когда я бросаю взгляд на буйную растительность сельвы, протянувшуюся неровной зеленой полосой вдоль берегов реки. Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь звуками ударов наших весел по воде, а еще периодическим гоготаньем какой-нибудь птицы, испуганно взмывающей в воздух при нашем приближении.

Глядя, как одинокое облачко плывет по лазурному небу, отражаясь в желтовато-коричневых водах Шингу, я невольно подумал о том, что никогда не увижу в своей жизни ничего более похожего на рай.

Еще я думал о том, что белый человек пока не наложил свои лапы на эти полные жизни леса, а потому ягуары, змеи, рыбы и птицы живут здесь сейчас точно в такой же окружающей среде, в какой они жили тысячу, десять тысяч или даже сто тысяч лет назад. Все здесь казалось мне чистым, девственным, настоящим… Заботы и хлопоты, неразрывно связанные с нашей жизнью, теряют всякий смысл, когда человек оказывается среди природы в самых естественных ее проявлениях, и, если нам вдруг придет в голову взглянуть чуть-чуть подальше своего собственного носа, мы поймем, что планета Земля, на которой мы рождаемся, живем своей суетной жизнью и умираем, и есть именно такая — чистая, девственная, настоящая… Она была такой же до нас и будет оставаться такой еще долго даже после того, как мы, люди, исчезнем с ее лица.

— Природа здесь удивительно красивая… — донесся до меня с другой пирóги голос Кассандры.

Я повернулся в ее сторону и увидел, что и она тоже очень красивая — женщина со светлыми волосами, от которых отражается солнечный свет, и широко раскрытыми изумрудно-зелеными глазами, восторженно разглядывающими все вокруг.

— Абсолютно с тобой согласен, дорогая моя, — сказал профессор. — По правде говоря, мне очень жаль…

— Чего это вам жаль? — спросил я.

Профессор, обернувшись, с удивлением уставился на меня.

— Ты что, уже забыл о плотине, которую построили ниже по течению реки?

— А-а, да, я о ней и в самом деле забыл.

— Ну так она сама скоро о себе напомнит, потому что уже в ближайшее время весь этот регион будет затоплен водой.

— Черт бы их всех побрал! — недовольно пробурчала мексиканка. — Когда это произойдет, вся сельва исчезнет. Исчезнет вместе со своими деревьями, животными и…

И тут она заметила, что Иак, обернувшись, смотрит на нее пристальным взглядом.

— Про что вы разговаривать? — с недоумением спросил он.

Мы все никак не могли в это поверить, но Иак, сидя рядом с нами у излучины реки, у которой мы, решив отдохнуть, пристали к берегу, хотя и оставались сидеть в пирóгах, снова и снова повторял, что никто в его деревне даже не подозревает ни о существовании этой плотины, ни о том, что бóльшая часть их территории в скором времени будет затоплена водой.

— Некоторый время назад приходить люди из город, — рассказывал нам Иак. — Они предлагать подарки за то, чтобы менкрагноти уходить из свои земли, но не объяснить, зачем они это хотеть. Но никто из менкрагноти не согласиться. Зачем нам стиральные машины и телевизоры, которые они нам предлагать?

— И что произошло потом? — спросил я из своей пирóги.

— Ничто не произойти. Они обидеться и уходить. И больше не возвращаться.

— Это, наверное, были служащие той строительной компании… — предположил профессор.

— Негодяи они, я вижу, изрядные! — заявила, не на шутку рассердившись, Кассандра. — Они не только собираются лишить индейцев их земель, но еще и не удосуживаются предупредить их о том, что им необходимо отсюда эвакуироваться. Вот ведь сукины дети!

Мексиканка аж вся покраснела от негодования.

— Сколько, по-вашему, у племени менкрагноти осталось времени, профессор? — спросил я, кусая губы от охватывающего меня гнева.

— Трудно сказать… — Профессор, положив весло себе на колени, поправил очки и на пару секунд задумался. — Такое гигантское водохранилище — это вам не ванна, и на заполнение его уйдет немало времени… Думаю, несколько недель. Однако, если учесть, что деревня племени менкрагноти находится лишь немногим выше нынешнего уровня воды в реке Шингу, ее может затопить примерно через месяц. Если же в верховьях реки пройдут сильные дожди, то примерно через две-три недели, а то и меньше… Но точно сказать, конечно, трудно.

— Две-три недели, а то и меньше… — медленно повторил Иак, глядя на небо с таким видом, как будто он пытался определить, пойдет ли в ближайшее время дождь или нет. Затем он посмотрел назад — туда, откуда мы приплыли, и, повернув при помощи весла свою пирóгу на сто восемьдесят градусов, заявил: — Я нужно возвращаться.

— Нет! — воскликнул профессор, протягивая руку и хватаясь за борт этой пирóги. — Ты должен помочь нам спуститься вниз по реке!

Туземец с решительным видом отрицательно покачал головой.

— Я чувствовать много. Но я нужно вернуться в деревня и предупредить мои люди про то, что происходить. Они не любить я, но я быть менкрагноти, и я бороться за мой деревня.

Наша скромная экспедиция, едва начавшись, неожиданно оказалась на грани досрочного завершения.

— Ты не прав, Иак, — возразил я, лихорадочно соображая, как бы мне умудриться отговорить его. — Если ты сейчас повернешь назад, то твои соплеменники наверняка потеряют абсолютно все. Единственная существующая у тебя возможность спасти свою деревню — это отправиться вместе с нами и быть нашим проводником.

Иак, не поняв того, что я ему сказал, замер. Вообще-то, мои слова оказались непонятными не только для него, но и для профессора с Кассандрой: они, явно озадаченные, уставились на меня.

— Возможно, это верно, но… — тихонько сказала Касси, косясь на профессора. — Каким образом могут помочь его деревне наши поиски Валерии, даже если они и увенчаются успехом?

— Неужели вы не понимаете? — спросил я, разводя руками. — Племя менкрагноти не сможет самостоятельно противостоять строительной компании и стоящим за ней политическим кругам. Что, по-вашему, туземцы будут делать? Стрелять из луков по плотине?.. У них есть только один реальный шанс на спасение — это если мы вчетвером найдем пресловутый город «древних людей».

— Не понимаю… — Профессор Кастильо недовольно нахмурился.

— Проф, а что, по-вашему, произойдет, если посреди бассейна Амазонки мы натолкнемся на следы неизвестной древней цивилизации?

— Думаю, это привлечет сюда археологов со всего мира. Они проведут множество всевозможных исследований и подготовят прекрасный документальный фильм для телеканала «Нэшнл Джиогрэфик».

— И это будет означать… — с энтузиазмом продолжила Кассандра, — что кое-кому придется повременить с затоплением данного региона!

— Именно так.

— Черт возьми, а ведь ты прав! — восторженно воскликнула мексиканка.

Она уже чуть было не бросилась ко мне, чтобы заключить меня в объятия, но в самый последний момент сдержалась — то ли испугавшись, что может упасть из пирóги в воду, то ли из каких-то других, не столь прозаических соображений.

Иак, однако, все еще держался с таким видом, как будто он твердо решил пересадить Касси из своей пироги в нашу, чтобы затем начать грести в направлении, противоположном тому, в котором мы втроем хотели плыть.

— Ты сказать, что, если мы находить город, в который жить «древние люди», я спасать мой деревня? — недоверчиво спросил он.

— В этом можешь быть абсолютно уверен, — заявил я, пытаясь убедить не только его, но и себя самого. — Ты спасешь своих сородичей, и, если они справедливые, тебя, возможно, даже изберут членом совета племени менкрагноти.

Кассандра и профессор Кастильо в подтверждение моих слов энергично закивали.

В ответ на это голубоглазый туземец снова повернул пирóгу на сто восемьдесят градусов и начал изо всех сил грести вниз по течению. Мне показалось, что он пытается обогнать время, удирая от своего прошлого и устремляясь к своему — пока еще весьма расплывчатому — будущему.

30

Двигаясь вниз по течению в напряженном ритме, задаваемом Иаком, мы за несколько часов покрыли, по моему мнению, расстояние примерно в сорок пять или пятьдесят километров. Затем туземец вдруг потребовал, чтобы мы с профессором причалили к левому берегу реки, где имелся один из редко встречающихся на берегах Шингу узких песчаных пляжей. Все вроде бы шло пока хорошо, если не считать того, что мы с большим сожалением заметили, что из-за спешки забыли в деревне племени менкрагноти свои налобные фонарики. Нас, правда, немножко утешило то, что заряда батареек в них все равно хватило бы лишь на несколько часов.

Мы с профессором, последовав примеру Иака, вытащили свою пирóгу на прибрежный песок. Когда мы все четверо были уже на берегу, туземец показал нам рукой куда-то вниз по течению реки. Там, в нескольких сотнях метров от нас, вода уже не текла спокойным потоком, а бурлила, металась из стороны в сторону и пенилась между валунами, торчащими из нее на высоте более метра.

— Здесь начинаться corredeira[30] Тарераимбу, — сказал Иак, делая энергичные волнообразные движения рукой, — и она быть очень опасный. Мы нужно нести пирóги по тропинка, пока не закончится corredeira. Затем мы опять плыть по река.

Одного взгляда на стремнину, которую нам показывал Иак, было достаточно, чтобы мы все трое тут же с ним согласились.

— А мне уже даже начало нравиться грести… — хмыкнул профессор.

— Не переживайте, проф, — стал я утешать своего старого друга, приобняв его за плечи. — Обещаю вам, что, когда мы вернемся в Барселону, я отведу вас в парк покататься на лодке, чтобы вы там поработали немного веслами, пока я буду бросать корм уткам.

— Но ведь твоя мать… — начал было возражать профессор, убирая мою руку со своих плеч.

— А-а… — засмеялся я. — Если хотите, я позову и ее, но я не знаю, согласится ли она с нами пойти.

С губ профессора исчезла улыбка, и выражение его лица стало серьезным.

— Раз уж мы заговорили о твоей матери… — произнес он со смущенным видом. — Скажи, она по-прежнему ненавидит меня за то… за то, что произошло с твоим отцом?

Этот его вопрос меня немного удивил, потому что мне даже и в голову не приходило, что профессор может по данному поводу переживать.

— По правде говоря, этого я не знаю, — признался я. — Не секрет, что она всегда считала вас в какой-то степени виновным в том, что он погиб в автокатастрофе, когда по вашей просьбе поехал, как специалист, посмотреть на алтарное украшение в одной из церквей в горах и поискать в этой церкви какие-то документы… — Я смущенно почесал подбородок, чувствуя себя неловко из-за того, что напоминаю профессору об этих трагических событиях. — Однако мне кажется, что с годами она стала рассуждать более здраво, и ненависть, которую она к вам поначалу испытывала, сменилась сдержанной антипатией.

— Антипатией… — повторил профессор.

— Да, и вы можете быть этим даже довольны, — добавил я, дружески похлопывая его по спине, — потому что, к примеру, на меня она все еще злится за то, что я как-то раз нарисовал чертиков на обоях, когда мне было четыре года.

Пока мы разговаривали, Иак удил в реке рыбу, а точнее, пираний. Я затем отрезал им головы, почистил и поджарил. Мы позавтракали и через какое-то время с новыми силами отправились в путь, взвалив на себя пирóги.

Мы шли по узенькой тропинке, тянувшейся по берегу мимо стремнин. Напротив того места, где они заканчивались, виднелись две гранитные глыбы, которые в результате многовековой эрозии приобрели форму клыков. По знаку Иака мы опустили пирóги на землю, а затем туземец, указав на узкое пространство, отделяющее одну из этих глыб от другой, сообщил:

— Менгке рассказать один раз много годы назад, что дорога в ад начинаться между клыки Тарераимбу.

— Вот так вот просто? — спросил профессор. — Ты уверен?.. Мне еще тогда показалось, что наш друг Менгке не хочет, чтобы кому-то стала известна дорога в Черный Город.

— Менгке рассказать один вечер, после того как выпить много chicha[31], — лукаво улыбнулся туземец, — и на следующий день он ничто не помнить.

— Может, он и не соврал, — задумчиво произнесла Касси, — тем более что эти две каменные глыбы в самом деле похожи на два клыка.

— Да, похожи, — присмотревшись к каменным глыбам, согласился профессор, — но это еще ничего не означает.

— Кстати, — вмешался в разговор я, — могу сообщить вам, что, по моим подсчетам, мы уже проплыли пятьдесят километров в направлении севера, и теперь нам следовало бы двигаться на запад. Поэтому… — Я кивнул в сторону каменных глыб.

— Ну что ж, все указывает на то, что это и есть путь, по которому нам следует идти, — сказал профессор. — Поэтому давайте больше не будем тратить время на разговоры и побыстрее пойдем вперед.

Затем, не давая всем остальным, да и самому себе тоже, времени на какие-либо дальнейшие размышления, профессор протиснулся между «клыками Тарераимбу», и вслед за ним тут же устремился Иак.

Я с Касси обменялся быстрым взглядом, понимая, что, углубляясь в джунгли, мы тем самым отдаляемся от реки — единственного пути, по которому можно было бы выбраться из сельвы. Но нам также было известно и то, ради чего мы сюда вообще приехали, а потому, не сказав друг другу ни слова и лишь тяжело вздохнув, мы двинулись за Иаком, уже исчезнувшим за каменными глыбами.

31

Продвигаться в направлении, которое показывал нам компас Джека Фосетта с выгравированной на нем буквой «W», означавшей «west», то есть запад, было для нас намного труднее, чем идти вдоль берега реки по извилистой тропинке, несмотря на то что мы то и дело наталкивались на какое-нибудь препятствие, поэтому теперь мы шли вслед за Иаком гораздо медленнее, отводя в стороны или же разрубая своим мачете лианы, продираясь сквозь густые, похожие на живую изгородь кусты. К тому же нам приходилось внимательно следить за тем, куда ставить ноги и за что можно браться руками, поскольку в таких зарослях рано или поздно мы наверняка наткнулись бы на какую-нибудь ядовитую змею, которой наше появление здесь явно не понравилось бы.

Хотя мы шли налегке, без багажа, тот утомительный ритм, с которым мы продвигались вперед, преодолевая густые заросли, через узкие проходы, прорубаемые при помощи мачете, начал нас постепенно выматывать, и всего лишь через пару часов хождений по джунглям наш энтузиазм сменился напряженным молчанием, нарушаемым лишь звуками ударов клинка мачете по ветвям деревьев и по лианам. А вскоре это молчание уступило место беспрестанному фырканью, сопению и хмыканью, которые, как я знал по своему жизненному опыту, были предвестниками открытого проявления недовольства.

— Мне кажется, нам следует немного отдохнуть, — сказал я, касаясь рукой плеча Иака, который шел, обливаясь потом, впереди.

Туземец посмотрел сначала на меня, а потом на моих спутников, бредущих позади, и, увидев, каким подавленным был профессор Кастильо, молча кивнул. Затем он расчистил от растительности участок размером с небольшое иглу[32], и мы все четверо в полном изнеможении уселись на корточки, стараясь при этом выглядеть бодрыми. Поскольку нас со всех сторон, в том числе и сверху, окружали густые заросли, через которые почти не проникал солнечный свет, мы сидели в гнетущем полумраке и едва могли различить лица друг друга. Иак молча достал из своей сумки несколько длинных и узких кусков копченого мяса и дал каждому. Мясо было жестким, как подошва ботинка, и от него исходил легкий запах гнили, но я, не став спрашивать, что это вообще за мясо, начал его есть, неожиданно почувствовав сильный голод.

— Сколько, ты говорил, было километров до того места, которому соответствуют координаты города Z? — спросил профессор, пытаясь оторвать зубами такой кусочек мяса, который он смог бы прожевать.

— Это были всего лишь приблизительные вычисления, — сказал я, уклоняясь от ответа на заданный мне вопрос. — Думаю, нам не стоит воспринимать их, как…

— Сколько? — не унимался профессор.

— От реки — восемь или девять километров… А может, и десять.

— А мы за два часа изнурительной ходьбы прошли… — профессор посмотрел на узенький проход, который мы проложили при помощи мачете в зарослях, — около пятисот метров.

— А мне кажется, что метров триста, не больше, — уныло заявила Касси.

— Ну что ж, не весь наш путь будет таким, — сказал я, начиная беспокоиться по поводу того, какой оборот принимал разговор.

— Ты этого знать не можешь, — возразил профессор.

— Вы правы, я этого не знаю. Однако если мы станем хныкать из-за трудностей, с которыми столкнулись, это нам вряд ли чем-то поможет. — Я махнул рукой в сторону зарослей. — А потому, если это наша единственная дорога, мы пойдем по ней — и точка. Если мы станем выражать недовольство, нам от этого легче не станет. И если придется проложить свою собственную тропинку, мы ее проложим.

Профессор огляделся по сторонам, словно бы желая еще раз удостовериться, куда это нас угораздило забраться.

— Хм… Именно это меня как раз и беспокоит. Тут ведь явно очень долго никто не проходил, а значит, не проходила и Валерия.

— Экспедиция вашей дочери, уважаемый проф, вполне могла отправиться совсем по другому маршруту, — заметил я. — Кстати, если у них имелся GPS-навигатор, они, возможно… или нет… они наверняка пошли к своей цели по прямой линии, а не стали, как мы, тащиться окольным путем.

Профессор, судя по выражению его лица, стал напряженно размышлять над моими словами, чтобы, по всей вероятности, заставить себя согласиться со мной.

— Профессор, — сказал я, пристально глядя на него, — ваша дочь Валерия находится где-то в той стороне. — Я показал на запад. — И мы обязательно разыщем ее, даже если нам придется для этого прорубить своим мачете проход через всю эту чертову амазонскую сельву. Так что перестаньте паниковать и искать всевозможные «но», потому что, если мы не приложим максимум усилий, у нас ничего не получится. Это я вам говорю из своего собственного опыта.

В голубых глазах профессора за грязными стеклами его очков сверкнули искорки затеплившейся надежды.

— Ты прав, — согласился он и резко встал. — Я повел себя как полный идиот.

Он взял мачете Иака и, не говоря больше ни слова, принялся рубить ветки кустов с такой яростью, как будто они были виноваты во всех его бедах.

Мы — Кассандра, Иак и я, — все еще сидя на корточках и держа в руках мясо, с ошеломлением уставились на профессора, так неожиданно начавшего вести себя совсем по-другому.

— Ну же, вперед! — с нетерпением обратился он к нам. — Чего вы ждете? Моя дочь находится где-то неподалеку!

Пару часов спустя, сменив в роли первопроходца Кассандру, которая до этого сменила профессора Кастильо, я с мачете в руке яростно набросился на кусты с длиннющими одревесневшими шипами, которые, как мне объяснил Иак, его соплеменники обычно использовали на охоте в качестве дротиков для сербатаны[33]. Эти шипы были вполне в состоянии проткнуть толстый слой жира, покрывавший тела диких свиней, а также, как я смог убедиться на личном опыте, одежду, кожу и находящуюся под ней плоть.

К счастью, мы уже продрались сквозь почти непролазную растительность, покрывавшую берега реки, и теперь шли, хотя еще был день, почти в темноте по гораздо менее густым зарослям. Радоваться, впрочем, было пока еще нечему: хотя мы стали продвигаться вперед вроде бы побыстрее, я, глядя на бесконечные переплетения различных по толщине лиан, свисавших с высоченных деревьев, чувствовал себя мухой в гигантской паутине. Толстые лианы лишали меня возможности с размаху наносить удары по растительности, освобождая себе путь, а потому, чтобы идти и идти вперед, мне приходилось прилагать поистине героические усилия.

И тут, когда я уже собирался попросить кого-нибудь заменить меня в качестве первопроходца, прямо передо мной появилось, словно какое-то видение, небольшое дерево — небольшое, разумеется, по амазонским стандартам — с сероватой корой и маленькими цветами. Оно стояло как бы отдельно от остальной растительности, потому что в радиусе примерно трех метров вокруг него вообще ничего не росло. Подобная полянка в условиях непролазных дебрей вызвала у меня такое непреодолимое желание присесть и отдохнуть, как будто я увидел на ней диван и бокал холодного пива.

Я, недолго думая, подошел к этому дереву и, убедившись, что на земле нет ни змей, ни скорпионов, ни каких-либо других подобных гадов, опустился на покрывающие землю сухие листья и стал ждать своих спутников, которые от меня слегка отстали.

Первым из них появился Иак. Встретив его широкой улыбкой, я радостно показал ему на свое «открытие».

— Смотри, на что я натолкнулся, — сказал я, прислонившись к стволу и гладя рукой землю рядом с собой. — Прошу садиться, сейчас придет официант и примет у нас заказ.

Голубоглазый туземец, однако, вытаращив на это дерево глаза и крикнув что-то на своем языке, кинулся ко мне, схватил меня за руку и оттащил от этого дерева еще до того, как я успел сообразить, что вообще происходит.

— Что ты делаешь?! — возмутился я, вскочив на ноги. — Ты что, сошел с ума? Здесь нет ни змей, ни пауков — я уже проверил!

— Нет змеи, нет пауки, нет ничто.

— Да, то же самое и я говорю!

— Это быть бакаутовый дерево, все вокруг оно мертвый. Если ты сидеть рядом с этот дерево, ты тоже умереть.

— Что за чепуху ты несешь? — Я недоверчиво усмехнулся. — Дерево может кого-то убить?

Иак нетерпеливо щелкнул языком и, взяв у меня мачете, подошел к какому-то малюсенькому деревцу, рубанул по стволу почти возле самого корня и затем очистил его от веток. Затем он взял получившуюся палку за один конец и осторожно потер вторым ее концом по коре бакаутового дерева.

В этот момент появились профессор и Касси. Заметив, что туземец, уже многое повидавший на своем веку, с большой опаской смотрит на обнаруженное мной странное дерево — примерно так, как он стал бы смотреть на находящегося в нескольких шагах от него бенгальского тигра, — они затем уставились на меня, как бы вопрошая: что случилось?

Я в ответ лишь пожал плечами.

Мексиканка вдруг удивленно подняла брови.

— Что это? — спросила она.

С верхних ветвей дерева, словно капли дождя, посыпались тысячи маленьких желтоватых муравьев. Мы все четверо невольно отпрянули назад. Муравьи очень быстро заполонили свободное от растительности пространство вокруг этого дерева и покрыли землю у основания его ствола подвижным желтым ковром.

Иак бросил на меня угрюмый взгляд.

— Если ты сидеть рядом с бакаутовый дерево, — сказал он таким тоном, каким мать поучает своего шаловливого сына, — огненные муравьи падать на ты, кусать со свой яд, и тогда ты…

Не договорив, он повернулся и пошел прочь: было и без слов понятно, что он имел в виду.

Если не считать того, что мимо нас медленно, словно бы прогуливаясь, проползла апатичная анаконда длиной почти восемь метров и что Иак показал нам, как получить воду, разрезая лианы или же бамбуковые стволы (перед этим нужно было постучать по каждому из их сегментов, чтобы, ориентируясь по звуку, определить, какой из них не пустой), в этот день не произошло больше ничего значительного.

Когда под вечер начали появляться москиты, Иак, которого они, похоже, не кусали, предложил нам обмазать грязью все открытые участки кожи. Я, впрочем, тут же добавил, что было бы неплохо обмазать грязью заодно и рубашки со штанами, поскольку этим чертовым насекомым еще утром удавалось укусить меня через одежду. В конце концов все мы, кроме туземца, обмазали себя с головы до ног грязью, оставив лишь пару отверстий для глаз и еще одно — для рта, чтобы было чем ругать вслух мириады донимающих нас насекомых. Наша одежда была разодрана о колючие кусты, а ходили мы теперь так, как ходят те, кто провел целый день в рукопашной схватке с непролазными джунглями. Любой, кто встретил бы нас в таком виде, наверняка клялся бы и божился, что натолкнулся на нескольких воскресших мертвецов, возвращающихся после бурной ночи в свои могилы.

Когда начало темнеть, мы расчистили небольшой участок, на котором можно было бы заночевать, и палками полностью соскребли с земли листву, чтобы проверить, не спряталась ли под ней какая-нибудь змея. Затем мы трое — Кассандра, профессор и я — стали прикреплять к деревьям свои гамаки, а голубоглазый туземец достал из сумки своего рода малюсенький лук и палочку длиной чуть больше ладони, с заостренным и обугленным кончиком. Затем он, выдрав немного сухой древесины из ствола упавшего и уже высохшего дерева, просунул палочку между корпусом и тетивой «лука» и, поставив ее на древесину, стал двигать тетивой туда-сюда по палочке с такой быстротой, что палочка начала вращаться, как сверло дрели. Вскоре из древесины потянулась вверх струйка белого дыма. Несколько секунд спустя древесина начала тлеть, а затем, после того как туземец подул на нее, она, к всеобщей радости, занялась огнем. Чуть позже перед нами уже пылал костер, освещая наши лица и согревая нам душу, в чем мы после нескольких часов мытарств очень даже нуждались. Я, глядя на то, как Иак добывает огонь способом, использовавшимся еще тысячи лет назад, так увлекся этим зрелищем, что даже забыл, что в боковом кармане моих штанов лежит пластмассовая зажигалка.

Нам и в этот раз пришлось обойтись без свежего мяса, потому что охотиться в таком непролазном лесу Иак попросту не смог, однако мы, усевшись вокруг костра, устроили себе, в общем-то, не такой уж плохой ужин из остатков копченого мяса и подобранных нами с земли фруктов — гуайяв, манго и чего-то такого, что было похоже на виноград, вот только косточка внутри была одна и большая. Со стороны мы, наверное, выглядели как ополченцы, только что вернувшиеся из окопов под Верденом.

За нашими спинами — там, куда не доходил свет костра, — ветки кустов и деревьев все время шевелились. Древесные лягушки квакали с таким неистовством, как будто только в этом и заключался весь смысл их жизни, а тысячи птиц, приматов, насекомых и рептилий кричали, щебетали, стрекотали или же рычали где-то далеко в темноте, то и дело напоминая нам о том, что мы вторглись в их владения без приглашения.

— Если бы я не была такой уставшей, — сказала Касси (даже и вымазавшись в грязи, она со своими изумрудно-зелеными глазами, в которых отражалось пляшущее пламя костра, все равно была красивой), — я, наверное, немножко испугалась бы, если бы услышала, как кто-то ползет прямо за моей спиной.

— Ты смелый женщина, — торжественно провозгласил Иак.

— В этом можешь даже и не сомневаться, — закивал с усталой улыбкой профессор.

Мексиканка, однако, в этот момент смотрела не на них, а на меня, молча сидевшего с другой стороны костра. Я почувствовал, что она пытается заглянуть мне прямо в глаза, чтобы, наверное, сообщить мне взглядом то, что ее губы произнести не решались.

В конце концов я решил заговорить с ней сам.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил я у нее.

Кассандра, прежде чем ответить, несколько секунд помолчала.

— Я думала… — прошептала она, — о невероятности того, что я сейчас вижу.

— Мне тоже кажется невероятным то, что мы снова находимся в сельве — ты и я — и что вокруг нас…

— Нет, Улисс, я не об этом, — перебила она меня с улыбкой озорной девчонки. — Лично мне кажется невероятным то, что ты не замечаешь, как по твоей руке ползет тарантул размером с обезьяну.

32

Не знаю, из-за чего — то ли из-за накопившейся за день усталости, то ли из-за успокоительного действия запаха дыма, поднимавшегося от кусков термитника, которые мы бросили в огонь, чтобы отогнать москитов, — но я в эту ночь спал как убитый. Утром, едва открыв глаза, я приподнялся в своем гамаке и, увидев, что остальные еще не проснулись, спрыгнул на землю. Протерев глаза, я подумал, что сейчас надо бы отправиться на поиски каких-нибудь фруктов на завтрак. Однако когда я убрал руки от лица, я с превеликим ужасом обнаружил, что мы в своем лагере не одни.

Примерно в метре от моих босых ног, на потухших углях нашего костра, наполовину закопавшись в пепел, свернулась кольцами громадная змея. Смерив взглядом ее длину и толщину, которая была сопоставима с толщиной моей ноги, я поначалу подумал, что это небольшая анаконда, однако ее необычный желтоватый цвет и черные треугольники на спине заставили меня заподозрить, что это никакая не анаконда.

Рептилия, почувствовав, что неподалеку от нее кто-то шевелится, подняла голову, и я увидел ее глаза с узкими, как у кошки, зрачками. Это было явным свидетельством того, что передо мной находится ядовитая змея, а точнее, огромная ядовитая змея. А тут как назло по другую сторону от потухшего костра только что проснувшаяся Кассандра тоже спрыгнула на землю из своего гамака и стала, прищурившись, потягиваться и громко зевать. Пару секунд спустя, почувствовав, что происходит что-то неладное, мексиканка быстро посмотрела туда, куда смотрел я, и увидела свернувшуюся кольцами на пепле змею, которая угрожающе подняла свою треугольную голову в мою сторону.

Однако этих двух секунд вполне хватило и змее, чтобы заметить Кассандру. Повернувшись к ней, рептилия сделала то, что обычно делают змеи, когда чувствуют себя загнанными в ловушку.

Резко выпрямив свое похожее на пружину трехметровое мускулистое тело, она бросилась с раскрытой пастью на мексиканку, которая при этом успела лишь испуганно вскрикнуть и сделать шаг назад. Я же, предугадав на подсознательном уровне действия змеи, долей секунды раньше машинально и с молниеносной скоростью рванулся вперед и каким-то невероятным образом умудрился схватить змею за хвост, тем самым не позволив ей допрыгнуть до Кассандры. Это мое действие спасло мексиканку: рептилия тут же повернулась назад, оставляя в покое Касси и переключая все свое внимание на более близкую угрозу. А может, правильнее было бы сказать «жертву».

Я, не выпуская из рук хвост змеи, стал быстро пятиться и волочить за собой змею, полагая, что тем самым лишу ее возможности напасть на меня. Однако уже через пару секунд я, случайно споткнувшись о рюкзачок, упал навзничь на землю и невольно выпустил хвост змеи из рук. Рептилия, теперь уже по-настоящему рассвирепев, зигзагообразными движениями быстро скользнула в мою сторону, и я с ужасом увидел, что она остановилась между моими ногами. Затем, вытянув тело с чешуйчатой кожей, она подняла свою ужасную голову едва ли не на метр от земли и уставилась на меня своими злобными глазами. После этого, убедившись в том, что мне от нее не убежать, змея медленно открыла пасть, обнажила острые клыки, с которых капал яд, и слегка отвела голову назад, чтобы в следующее мгновение броситься на меня и попытаться укусить в лицо — место, при укусе в которое, как кто-то объяснил всем ядовитым змеям мира, змеиный яд действует с наибольшей эффективностью.

Убежать от нее я и в самом деле уже не мог.

Я инстинктивно выставил перед собой руки, пытаясь защититься, и стиснул зубы, ожидая, что змея вот-вот меня укусит и тем самым исключит из числа живых.

Однако, как ни странно, вместо этого я вдруг почувствовал, как на меня шлепнулось что-то тяжелое.

Я развел руки в стороны и увидел, что на моем животе трясется в конвульсиях, брызгаясь кровью, обезглавленная змея.

Все еще не понимая, что произошло, я с ошеломленным видом посмотрел направо от себя и увидел, что там стоит Касси. Она держала в руке мачете, по лезвию которого стекала кровь.

— Я уже давно хотела отчебучить что-нибудь подобное… — сказала она, откинув назад упавшую ей на лоб прядь волос, и нервно улыбнулась.

В это утро, само собой разумеется, мы позавтракали змеей, которая, как нам сообщил Иак, называлась сурукуку. Это была одна из тех ядовитых змей, которых больше всего боялись жители бассейна Амазонки. Поскольку она имела обыкновение спать, зарывшись в пепле потухшего костра, про нее ходили легенды, что она умеет гасить пламя. Она была такой огромной, что после завтрака у нас осталась от нее почти половина, и по предложению мексиканки, перед тем как мы снова тронулись в путь, я повесил оставшийся от нее кусок — длиной более метра — себе на шею, как будто это был весьма причудливый шарф. Теперь у нас имелся небольшой запас свежего мяса.

В это утро сельва казалась уже не такой непролазной, как в предыдущий день, а потому мы шли заметно быстрее. Наверное, именно по этой причине, а может, потому что сквозь верхние ярусы растительности здесь проникало немножко солнечного света или же просто потому, что нам удалось вдоволь наесться, мы все пребывали в гораздо более бодром настроении. Профессор Кастильо иногда даже вдавался в рассуждения на одну из тех очень скучных тем, на которые он любил разглагольствовать. Кассандра, в свою очередь, рассказывала о неожиданных открытиях, сделанных при проведении археологических раскопок, в которых она участвовала в Гибралтарском проливе возле города Барбате, а Иак время от времени показывал нам различные местные растения и объяснял, какими целительными и прочими свойствами они обладают: например, жарака помогала при укусах змей, инмортал-де-пантано — при кровотечениях, а парапара, представляющая собой маленький белый цветок безобидного вида, в высушенном и измельченном виде при обычном контакте с кожей вызывала легкий зуд, за которым следовало временное онемение. Что касается меня, то я попытался развлечь своих спутников одной из песен Джека Джонсона, однако в середине второго куплета прямо над нашими головами раздался раскат грома, и Касси с профессором заявили, что это предупреждение с небес, и заставили меня замолчать.

Еще я — просто от скуки — то и дело поглядывал на компас, удостоверяясь, что мы идем строго на запад. Иак пытался, хотя и без особых успехов, охотиться. На мой взгляд, охотился туземец каким-то странным способом, заключавшимся в том, что он ложился спиной на землю, натягивал свой огромный лук при помощи одновременно и ног, и рук — чтобы натянуть его как можно сильнее — и затем стрелял в какую-нибудь из обезьян, которые все в меньшем и меньшем количестве перепрыгивали над нами с дерева на дерево. Каждый раз, когда Иак промахивался, он разочарованно качал головой и смущенно улыбался.

Когда мне стало совсем уж скучно, я вдруг вспомнил о том, что произошло пару дней назад.

— Касси, — обратился я к мексиканке, обогнав профессора и пристроившись прямо за ней. — Что ты собиралась сказать мне два дня назад?

Кассандра наполовину обернулась и подняла бровь.

— Два дня назад? А ты не мог бы уточнить, когда именно?

— Да, конечно. Когда нас окружили на песчаном острове кайманы, нам показалось, что нас ждет смерть, и… — я слегка улыбнулся, — и ты, по-моему, захотела сказать мне что-то очень важное.

Мексиканка поморщилась и посмотрела вверх, словно бы стараясь что-то припомнить.

— Не-е-е, не помню. — Она отрицательно покачала головой. — Признаться, я вообще не понимаю, о чем ты говоришь.

— А-а… А еще ты, наверное, не помнишь того, что собиралась сказать мне, когда мы чуть не упали на гидросамолете в водопад, да?

— Да, тоже не помню.

— Понятно… А тебе известно, что врать-то ты не умеешь?

Мексиканка, ничего не ответив, ограничилась тем, что еле заметно улыбнулась и снова стала смотреть вперед.

Сделав еще несколько шагов, я услышал, как профессор, идя позади меня, сердито ворчит. Обернувшись, я увидел, что он яростно чешет себе спину и чертыхается, проклиная местную фауну.

— Не знаю, что за тварь меня укусила, — пробурчал он, — но у меня там с самого первого дня ужасно чешется, а еще там образовалась огромная опухоль.

— Да ну хватит уже, проф, — сказал я шутливо-сердитым голосом. — Выкиньте эти глупости из головы и перестаньте чесаться. Я уверен, что ничего у вас там нет.

— То есть как это нет? Я тебе клянусь, что чешется так, что я едва не схожу с ума и мне даже кажется, что там, под кожей, что-то шевелится.

— Проф, прошу вас, не впадайте в паранойю.

— Паранойю? — негодующим тоном воскликнул профессор. — Смотри!

Обогнав меня, он задрал на своей спине рубашку.

Под правой лопаткой у него и в самом деле появилась какая-то странная опухоль диаметром с шарик для игры в настольный теннис, в середине которой виднелось маленькое пятнышко крови.

Однако что поразило меня больше всего, так это то, что внутри этой опухоли и в самом деле что-то шевелилось.

Мы усадили по пояс голого профессора на ствол поваленного дерева. Затем я стал водить лезвием своего ножа над пламенем разведенного нами маленького костра, чтобы дезинфицировать лезвие, а мексиканка и Иак, сев слева и справа от профессора, принялись его подбадривать, а также приготовились крепко схватить его и удерживать с двух сторон, когда придет время делать надрез.

Решив, что на остром лезвии ножа уже не осталось болезнетворных микробов, я подошел к профессору со спины и положил ему руку на плечо.

Он повернул голову ко мне, и в его глазах засветился страх.

— А ты когда-нибудь это делал? — встревоженно спросил он.

— Вы и вправду хотите, чтобы я вам на этот вопрос ответил?

— Черт бы тебя побрал, Улисс… — пробурчал профессор. — Сейчас одна из тех ситуаций, когда вполне можно было бы соврать.

— Не переживайте, — сказал я ему уже в десятый раз за последние десять минут. — Все будет хорошо. Я знаю, что делаю.

Кассандра молча посмотрела на меня: в ее глазах застыл немой вопрос.

Я ответил ей точно таким же взглядом и тоже молча, а потом, испытывая некоторую неуверенность, слегка поморщился и пожал плечами.

Профессор, не зная об этом моем молчаливом признании собственной некомпетентности, закусил зубами палочку, подготавливая себя к маленькой хирургической операции, для проведения которой у нас, конечно же, не имелось абсолютно никаких обезболивающих средств. Не было даже самой обычной бутылки виски, которое в художественных фильмах нередко используют в качестве «обезболивающего средства» для тех, кому приходится делать операцию в не совсем подходящих для этого условиях.

— Я готов, проф, — спокойно произнес я, пытаясь казаться невозмутимым. — Сейчас приступим. Я посчитаю до трех и затем сделаю надрез. Договорились?

Профессор, сжимая зубами палочку, неохотно кивнул.

— Готовы? Раз…

Я, не досчитав до трех, резанул по опухоли абсолютно неожиданно для профессора, отчего тот, резко дернувшись, выплюнул палочку и издал такой вопль, какой, наверное, было слышно в сельве на много километров вокруг.

Если бы Иак и Кассандра не держали его крепко с обеих сторон, он наверняка бы набросился на меня с кулаками. А так он, краснея от гнева и боли, просто выпалил в мой адрес целую пулеметную очередь невоспроизводимых ругательств.

— Готово, проф, — сказал я, промывая рану водой. — Думаю, было лучше, что я резанул неожиданно для вас.

— Да иди ты к черту с этим своим «лучше»! — запротестовал профессор. — Так никто не делает…

Я, игнорируя его бурчание, стал внимательно рассматривать сделанный мною не очень глубокий надрез длиною в пять сантиметров. И вдруг из него появилось нечто такое, что, как мне казалось раньше, встречается только в художественных фильмах.

Это была какая-то личинка толщиной почти в полсантиметра, с губастым черным ртом и малюсенькими крючкообразными лапками. Она высунулась из раны, словно маленькое противное инопланетное существо, и с вызывающим видом уставилась на меня, осмелившегося ее потревожить.

— О Господи!.. Это еще что за чудище? — испуганно спросила, стоя рядом со мной, Кассандра.

— Что? Что там такое? — встревожился профессор, забывая на некоторое время о боли и пытаясь обернуться.

Ответ на его вопрос прозвучал из уст Иака.

— Это сутуту, — как ни в чем не бывало пояснил тот. — Муха, наверное, укусить несколько дни назад и оставлять личинка, и личинка расти много.

— А как мы ее вытащим? — спросил я, заметив, что мерзкая личинка стала пятиться в глубину опухоли. — Наверное, нужно сделать более глубокий надрез.

— Об этом не может быть и речи! — воскликнул, приходя в ужас, профессор.

— Это не нужно, — сказал туземец со снисходительной улыбкой. — Сутуту любить музыка.

Под нашими любопытными взглядами Иак поднял с земли какой-то прутик и, взяв у меня нож, заострил им кончик прутика так, что тот стал похож на острие иглы. Подойдя затем к профессору, крутившемуся то в одну, то в другую сторону в безуспешных попытках взглянуть на свою спину, он начал делать то, чего мы в данной ситуации от него аж никак не ожидали, — он начал свистеть.

Мы вдвоем с Кассандрой с недоумевающим видом переглянулись, увидев, что туземец насвистывает засевшей в спине профессора личинке какую-то мелодию, — так, как это делает понравившейся ему самке щегол-самец. Однако затем прямо на наших глазах произошло нечто невероятное: личинка высунула из раны сначала голову, а затем и вообще частично вылезла и стала двигаться подобно змее, загипнотизированной флейтой факира. Я не мог поверить своим глазам. Это был один из тех случаев, рассказывать про которые бесполезно, потому что все равно скажут, что ты привираешь, — как бы ты ни клялся, что говоришь правду.

Когда уже почти половина туловища личинки оказалась снаружи, Иак быстрым движением правой руки проткнул личинку заостренным прутиком насквозь и вытащил ее из раны, отчего профессор вскрикнул от боли, а мы с Кассандрой облегченно вздохнули.

Затем туземец взял немного волокон лианы, которая называлась «обезьянья лестница», полил их красным соком дерева, называемого «драконьей живицей», тщательно эти увлажненные волокна размял, плюнул на них пару раз и, покрыв получившуюся массу сверху грязью, приложил ее к ране профессора, обещая при этом, что боль скоро ослабнет и загноения раны не произойдет. Нам с Касси после того, как он весьма своеобразным способом расправился с личинкой, не оставалось ничего другого, кроме как ему поверить.

33

В этот день мы шли в течение нескольких часов, проходя то через зоны густой, как живая изгородь, растительности, то через территории, на которых деревьев, лиан и кустов было так мало, что мне начинало казаться, что мы прогуливаемся по ухоженному саду, и лишь гигантские деревья шестидесятиметровой высоты напоминали мне о том, где мы на самом деле находимся.

— Похоже на свод собора… — показывая на небо, восхищенно произнес профессор, у которого после того, как Иак дал ему выпить сока какой-то лианы — чтобы ослабить боль в ране, — разыгралось воображение и развязался язык. — Бесконечно огромного собора…

— Да уж, — хмыкнула Кассандра, отгоняя ладошкой насекомых, мельтешащих у нее перед лицом. — Собор, в котором полно москитов.

— Москиты тоже творения Божьи, — с идиотской улыбкой на губах напомнил ей профессор. — Это ведь тоже его дом…

Кассандра закатила глаза, а я повернулся к Иаку, который шел теперь в хвосте нашей маленькой группы, и поинтересовался:

— Можно узнать, что ты ему дал?

— Только лекарство от боль, он похожий на айауаска[34], — сказал Иак таким тоном, как будто речь шла о чем-то самом-самом обыденном.

— Что-то мне не верится… Ты дал ему какой-то галлюциноген?

— Очень мало, как для ребенок, — ответил туземец, пожимая плечами. — Не происходить ничто плохой.

— Ничего плохого, может, и не произойдет, — вмешалась Кассандра, видя, как профессор поднял руки к небу, — но вот религиозный пыл, ранее отнюдь не свойственный ему, похоже, пробудился.

Словно бы в подтверждение ее слов бывший преподаватель средневековой истории, работавший в Автономном университете Барселоны, убежденный атеист и иконоборец, опустился на колени и начал, крестясь, молиться, благодаря Господа за чудесные творения. Над его головой тут же появилось целое облачко москитов, чем-то похожее на нимб.

Когда стемнело, мы опять разбили скромный лагерь. Очистив влажную землю от листьев и веточек, мы повесили гамаки. После того как Иак в своей обычной манере развел костер, мы поджарили на нем еще остававшуюся у нас половину змеи сурукуку, поскольку, как ни старался туземец, его охотничьи усилия ни к чему не приводили, тем более что если поначалу живность мелькала вокруг нас все реже и реже, то теперь она почти полностью исчезла.

Усевшись вокруг костра, мы почувствовали себя настолько уставшими, что ни у кого уже не осталось сил даже на то, чтобы о чем-то разговаривать. Было заметно, что животных в этой части сельвы почти нет. Лишь несколько обезьян-пауков перебирались с ветки на ветку над нашими головами, два попугая, самец и самка, переговаривались друг с другом, словно бы обсуждая свои любовные отношения, да вездесущие древесные лягушки квакали где-то вдалеке. В целом же в эту ночь царила тишина, и чем более заметной она становилась, тем более зловещей казалась.

Даже Иак, по мере того как мы углублялись в этот тропический лес, вел себя все более и более настороженно, и, когда он сидел в этот вечер вместе с нами возле костра, в выражении его глаз, освещаемых трепещущим оранжевым пламенем, появилось что-то очень похожее на страх. Я не решился спросить, кого или чего он боится.

— Сколько, по-вашему, мы уже прошли? — тихо осведомилась Кассандра, нарушая напряженное молчание.

— Мне кажется, от восьми до двенадцати километров, — неуверенно предположил я, не отводя взгляда от огня.

— Всего лишь? — удивился профессор, у которого, похоже, наконец-то прекратились галлюцинации. — Я чувствую себя так, как будто пробежал марафонскую дистанцию!

Я посмотрел на него с усталой улыбкой и, слегка усмехнувшись, сказал:

— Ничего странного, если учесть, что… что вы прошли свой собственный крестный путь.

Касси хихикнула, а профессор в изумлении поднял брови.

— Крестный путь? — переспросил он, не понимая, что я имею в виду, и переводя взгляд с меня на Кассандру и обратно. — О чем это ты?

— Ни о чем, проф. Так, о своем, личном… — ответил я, небрежно махнув рукой. — А почему ты спросила о том, сколько мы уже прошли, Касси?

Мексиканка молча посмотрела на меня, видимо надеясь, что я и сам отвечу на этот свой вопрос.

— А разве ты не говорил, — сказала она несколько секунд спустя, — что нам от реки нужно пройти девять километров, чтобы попасть в город Z?

— Приблизительно, — уточнил я, поднимая указательный палец.

— Ну да, приблизительно… Однако мы до сих пор не видели ничего, что свидетельствовало бы о том, что мы находимся рядом с потерянным городом или чем-то вроде того. Здесь нет ни дорог, ни дорожных указателей, ни вообще каких-либо подобных признаков.

— Ну ты даешь, Касси! Ты ведь археолог, а потому тебе прекрасно известно, что мы вполне можем сидеть сейчас прямо на каких-нибудь руинах и при этом даже не догадываться об этом.

— Да, ты прав, — с готовностью согласилась Кассандра. — Однако мы до сих пор не наткнулись вообще ни на что, поэтому мне в голову лезут тревожные мысли.

— Какие именно? — с любопытством спросил профессор Кастильо.

Кассандра задумчиво посмотрела сначала на профессора, а затем на меня.

— А если мы… ошиблись? — нерешительно произнесла мексиканка, выдержав небольшую паузу.

— В расстоянии? — поинтересовался я. — Я тебе уже сказал, что…

— Нет, Улисс, — оборвала меня она. — В направлении.

— Ты хочешь сказать, что… — Профессор Кастильо осекся на полуслове и замолчал.

Кассандра смущенно пожала плечами.

— Наши действия основаны исключительно на предположениях и приблизительных вычислениях, — не скрывая своей обеспокоенности, торопливо заговорила она. — У нас нет никакой гарантии, что история, которую рассказал Менгке в тот день, когда он был пьян, не выдумка… И тем более у нас нет гарантии, что мы идем по маршруту, ведущему в город Z. Кроме того, он, вполне вероятно, не имеет никакого отношения к «древним людям». К тому же я допускаю, что таинственные руины, которые описывает в своем дневнике Джек Фосетт, являются всего лишь выдумкой этого путешественника, родившейся после того, как он выпил слишком много айауаски. А еще, возможно, что…

Кассандра замолчала, увидев, что я положил руку на ее колено, и уставилась на меня. Я показал ей взглядом на профессора.

Несмотря на тусклый свет и покрывавший кожу профессора слой грязи, было видно, что его лицо помрачнело, а челюсти сильно сжались.

— Ты права, — пробормотал Кастильо с подавленным видом. — Ты абсолютно права. Это все какой-то бред… И эта наша импровизированная экспедиция, и то, что я убедил вас поехать вместе со мной, чтобы рисковать своими жизнями, искать руины города, которого здесь, посреди бассейна Амазонки, наверняка никогда не было… — Профессор в отчаянии сжал голову руками. — Наверное, я обезумел и вовлек вас в свое безумие… — Он поднял глаза, и я увидел выступившие в них слезы. — Я прошу вас простить меня. Поверьте, мне очень жаль, что все так произошло…

— Хватит говорить глупости! — пробурчал я, вставая. — Здесь никто не должен ни у кого просить прощения. Мы с Кассандрой поехали с вами по своей собственной воле. Более того, я убежден, что мы находимся на правильном пути и обязательно найдем этот чертов Черный Город. А если мы найдем этот город, то мы найдем и вашу дочь. Можете в этом даже не сомневаться.

Профессор, сняв очки, стал вытирать слезы рукавом истрепанной рубашки.

— Спасибо тебе за то, что подбадриваешь меня, Улисс, — сказал он, снова надев очки. — Но я теперь уже достаточно поумнел для того, чтобы осознать, что предпринятая нами экспедиция с самого начала была ужасной ошибкой. Кроме того, у нас пропало не только оснащение, но и GPS-навигатор, не говоря уже о спутниковом телефоне — нашем единственном средстве связи с внешним миром… — Было заметно, что профессор изо всех сил старается говорить убедительно и при этом сохранять спокойствие. — Поэтому самое разумное, что мы можем сделать, — это повернуть завтра назад и пойти туда, откуда пришли. Мы найдем способ вернуться в цивилизованный мир и подождем, пока на поиски не отправится другая, более подготовленная спасательная экспедиция, и тогда…

— Вы шутите? — резко перебил я его, с трудом веря в то, что я сейчас слышал. — Повернуть назад после того, как мы добрались аж сюда? Вот просто взять и пойти назад?

Профессор посмотрел на меня, но ничего не ответил.

— Мне, признаться, не верится… — сказал я, хватаясь руками за голову. — Теперь, когда мы находимся уже так близко, нам ни в коем случае нельзя поворачивать назад.

— Находимся близко от чего, Улисс? — спросил профессор, разводя руками. — Мы ведь даже не знаем, где именно находимся.

— Мы, может, и не знаем, а вот он знает. — Я указал на Иака, который еще не произнес ни слова.

Туземец, бросив на меня удивленный взгляд, растерянно заморгал.

— Я не знать, — сказал он несколько секунд спустя. — Я только идти в направление, которое вы показать… Я никогда не бывать здесь раньше.

— Но мы находимся на территории морсего, разве не так? — спросил я. — Там, где вроде бы должен находиться город «древних людей»?

Внук Джека Фосетта, ничего мне не отвечая и отведя взгляд куда-то в сторону, на окружающую нас темноту, стал ковырять палкой в пепле костра. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием веток в костре да доносившимся откуда-то издалека приглушенным воем обезьяны-ревуна.

Тишина в джунглях, где вроде бы должны были жить тысячи животных, казалась более чем тревожной. Мне невольно подумалось, что самый подходящий эпитет для нее — жуткая.

— Только в ад может быть так тихо… — наконец вымолвил Иак, тем самым как бы подтверждая мои мысли.

34

На следующее утро нас уже не ждали такие неприятные сюрпризы, как в предыдущий день, но, тем не менее, когда Кассандра, спрыгнув на землю из своего гамака, стала надевать носки, она заметила на своей левой лодыжке пару маленьких отметин.

— Проклятые москиты, — пробурчала она. Почесав в этом месте, мексиканка с удивлением увидела, как из этих двух отметин потекли две тонюсенькие струйки крови. — Черт бы их всех побрал…

Наш друг туземец подошел к ней и, осмотрев ранки и пощупав кожу возле них, с уверенным видом заявил:

— Не москит. Этот ночь ты дать еда для вампир.

Подобное заявление туземца вызвало у нас троих улыбку.

— Интересно! — воскликнул профессор. — А я-то подумал, что тот тип с клыками и в плаще с капюшоном, которого я видел вчера ночью, был работником какой-то местной фермы.

Туземец, не поняв шутки, с недоумевающим видом посмотрел на Кастильо.

— Ты смеяться, потому что вампир пить кровь женщина? — спросил он.

Касси, увидев, насколько озабочен Иак, тут же перестала улыбаться.

— Ты что, говоришь серьезно? — недоверчиво спросила она.

— Есть такие летучие мыши, они называться «вампиры», — пояснил туземец, махая руками и, видимо, изображая летучую мышь. — Они прилетать ночью, когда ты спать. Сначала осторожно кусать, а затем пить твой кровь при помощи язык. Ты не замечать, как они пить твой кровь.

Смуглая от природы Кассандра резко побледнела.

— Боже мой! — пробормотала она, тяжело опускаясь на край своего гамака. — Какая мерзость! Подумать только — эта чертова тварь пила мою кровь!..

— Ты не беспокоиться, — сказал Иак, похлопывая Кассандру по колену, чтобы ее успокоить, — а просто спать всегда в ботинки. Я дать травы, чтобы они больше не приближаться, потому что иначе они прилетать каждый ночь и пить весь твой кровь.

Одним из неожиданных для нас преимуществ того, что в этой части сельвы водилось, по-видимому, очень мало животных, было то, что попадавшиеся нам по дороге плодовые деревья и растения — такие, как гуайява, маракуйя и анона черимойя, — стояли практически нетронутыми и были усыпаны плодами, как будто ждали, когда кто-нибудь подойдет и соберет с них сразу весь урожай.

Другим нюансом, привлекшим наше внимание в местности, по которой мы теперь шли, было явное изменение ее рельефа: поначалу она представляла собой абсолютно плоскую равнину, но затем стали следовать один за другим холмы и пригорки, постепенно увеличивающиеся в размерах. Впрочем, забираться на них не пришлось, потому что нам всегда удавалось тем или иным способом их обходить, и мы спасали себя от необходимости продираться сквозь покрывающую их густую растительность. Кроме того, в низинах тропический лес, состоявший в основном из больших хлопковых и каучуковых деревьев, был не таким труднопроходимым, как на холмах и пригорках. Иак ради забавы показал нам, каким образом нужно добывать их клейкий белый сок. Так что теперь у нас не было необходимости все время прорубать себе дорогу мачете. Поэтому мы продвигались вперед уже в более расслабленной манере, хотя по-прежнему внимательно смотрели себе под ноги, чтобы случайно не наступить на какую-нибудь притаившуюся в павшей листве змею. Впереди шли Иак с профессором, то и дело задававшим туземцу вопросы о пребывании Валерии в деревне племени менкрагноти, а за ними следовали мы с Кассандрой. Я шагал молча: опыт подсказывал мне, что если начать с ней о чем-то говорить, то это очень даже может привести к ожесточенному спору.

— А если профессор прав? — неожиданно спросила у меня мексиканка.

— Прав в отношении чего? — поинтересовался я, перелезая вместе с ней через упавшее дерево.

— Ты и сам прекрасно знаешь, что я имею в виду, — сказала Кассандра, продолжая внимательно смотреть себе под ноги. — Прав в отношении того, что мы совершаем ошибку, забираясь так далеко в эти дебри и при этом точно не зная, куда нам нужно идти.

— Мы идем в город Z, — напыщенно произнес я. — В Черный Город «древних людей», или как их там называют… Мы разыскиваем дочь профессора.

— Да перестань ты, Улисс… — Кассандра подняла голову и посмотрела на меня своими зелеными глазами. — Тебе прекрасно известно, что мы вряд ли найдем этот чертов город, потому что все заявления о его существовании представляют собой не более чем миф, похожий на мифы об Эльдорадо[35] или Шангри-Ле[36]. — Кассандра сделала паузу и прищелкнула языком. — Но даже если он и существует, мы не можем быть уверены, что Валерия и ее спутники находятся именно там. Наши поиски могут закончиться тем, что спасать придется уже нас.

Я, конечно же, прекрасно понимал, что мексиканка права, однако если в своей жизни, полной случайностей и невероятных событий, я чему-то и научился, то это вера: пока есть хоть малейшие шансы, нужно надеяться на успех. Если бы мы сейчас повернули назад, я потом извелся бы мыслями о том, что, возможно, мы не дошли до своей цели всего лишь пару сотен метров.

— Может быть, ты и права, — ответил я некоторое время спустя. — Но, тем не менее, я считаю, что мы должны пройти еще какое-то расстояние вперед. Ну так, знаешь ли… на всякий случай.

Как бы там ни было, к середине утра Касси вырвала у меня обещание, что, если в ближайшие два дня мы не натолкнемся на что-нибудь такое, что дало бы нам основания полагать, что мы на правильном пути, я настоятельно предложу профессору повернуть назад, потому что, дескать, подобными рискованными спасательными экспедициями должны заниматься профессионалы, которые подготовлены к такого рода занятиям гораздо лучше нас.

Когда мы сделали привал на какой-то поляне, чтобы позавтракать фруктами, собранными нами по дороге, где-то рядом раздался раскат грома, oт которого задрожала земля, и уже буквально через несколько секунд полил такой сильный дождь, как будто Бог опять решил устроить всемирный потоп. Шум ливня, хлещущего по кронам деревьев, был оглушительным, и вскоре дождевая вода, пробившись через верхние ярусы растительности, намочила нас так сильно, как если бы мы приняли душ, не снимая одежды. Поскольку спрятаться от дождя нам здесь было негде, а на сооружение какого-нибудь укрытия ушло бы слишком много времени, мы решили как можно быстрее дойти до ближайшего холма, где тропический лес был более густым и где мы могли бы найти себе укрытие.

Иак бежал впереди, прокладывая путь, а мы втроем следовали за ним, прикрывая голову большими листьями бананового дерева, толку от которых, вообще-то, было очень мало. Мы начали подниматься по склону холма, хватаясь за все, что попадалось под руку, чтобы не соскальзывать обратно вниз. Достигнув уже середины склона и оказавшись под относительной защитой пальмы, мы увидели метрах в десяти впереди себя нечто похожее на вход в пещеру. К сожалению, склон здесь становился абсолютно отвесным, да еще и каменистым, а потому добраться до этой пещеры было не так-то просто.

— Давайте вскарабкаемся вверх по лианам! — предложил я, пытаясь перекричать шум ливня и показывая на покрывавшие склон лианы.

Профессор посмотрел на меня с таким видом, как будто я предложил ему исполнить танец в подштанниках.

— Вы предпочитаете стоять здесь и мокнуть? — вызывающе спросил я.

— Давайте поищем какое-нибудь другое место! — крикнул профессор.

Мне было известно, что он очень боится высоты, даже не очень большой, однако шутить по этому поводу мне сейчас было некогда.

— Ну хорошо, — сказал я, кладя ему руку на плечо. — Вы подождите здесь, а я пойду тормозну такси.

Не дожидаясь ответа, я ухватился за одну из свисавших сверху лиан и, упираясь ногами в каменистую поверхность склона, начал карабкаться наверх, зная, что и у профессора, и у Кассандры вполне хватит сил и ловкости для того, чтобы последовать моему примеру. Иака же мне не пришлось даже и спрашивать, потому что он тут же ухватился за толстую лиану и, начав взбираться по ней рядом со мной, очень быстро меня обогнал и добрался до пещеры первым.

Оказавшись у входа в пещеру (она имела почти два метра в диаметре и уходила куда-то далеко вглубь горы), я обнаружил, что прямо перед этим входом имеется узенькая площадка, похожая на наблюдательный пункт, с которого прекрасно просматривалась близлежащая местность. Я, конечно же, решил, что рассмотрю пейзаж чуть-чуть попозже, а пока помогу профессору преодолеть последний метр, отделяющий его от края площадки. Я также протянул руку и Кассандре, но она с негодованием отвела ее в сторону и забралась на площадку самостоятельно. Вскоре мы все трое уже вошли внутрь пещеры — именно трое, потому что Иак вошел туда еще раньше, — видимо, чтобы проверить, нет ли там опасных животных, решивших, как и мы, спрятаться в ней от дождя.

— Иак! — позвал туземца профессор после того, как прошло несколько минут, а туземец, углубившись в темноту пещеры, не вернулся. — Ты где?

Мы, стоя в пещере неподалеку от выхода из нее — там, где было еще более-менее светло и куда не доставал дождь, — вглядывались в дальнюю часть пещеры, как в глубокий колодец, надеясь, что вот-вот различим приближающийся силуэт туземца.

Однако Иак не появлялся и не отвечал на наши — громко произнесенные! — обращения к нему. Впрочем, доносившийся из-за наших спин шум дождя вполне мог заглушить все наши слова.

— Может, с ним что-то случилось? — предположила Кассандра.

— Не беспокойтесь, — ответил я. — Он, наверное, пытается выяснить, нет ли здесь змей… — я легонько толкнул локтем Кассандру, — или вампиров.

— Твои шуточки сейчас неуместны, — сердито отозвалась мексиканка. — С Иаком действительно могло что-нибудь случиться.

— Может, он натолкнулся на ягуара? — не на шутку забеспокоился профессор.

— Ягуары не живут в пещерах, проф, — фыркнул я. — В пещерах живут медведи.

— …или же он наткнулся на одного из морсего, которых, насколько я поняла, очень сильно боятся индейцы племени менкрагноти, — сказала Кассандра, тоже начиная волноваться всерьез.

— Ну ладно, хватит, давайте не будем сходить с ума, — проворчал я. — Вы похожи на туристов из фильма ужасов. Давайте присядем и спокойно будем ждать, когда Иак вернется. Я уверен, что с ним все в порядке. Или вы всерьез опасаетесь, — я заставил себя улыбнуться, — что из пещеры может неожиданно появиться чудовище и что оно нас всех сожрет?

Едва я задал этот вопрос, как из темноты до нас донеслись звуки быстро приближающихся шагов и запыхавшегося дыхания.

35

Мы все трое насторожились и стали прислушиваться. Несколько секунд спустя из темноты вынырнул Иак. Он бежал, неся в поднятой руке что-то ярко-желтое. Лишь когда он подбежал к нам и остановился, я смог разглядеть, что это. К моему удивлению, это оказался современный, весьма дорогой, непромокаемый плащ «норт фейс» из воздухопроницаемого нановолокна. Подобный предмет одежды можно было купить только в специализированных магазинах, торгующих товарами для прогулок по пересеченной местности и скалолазания.

Мы переглянулись, и нам троим, похоже, пришла в голову одна и та же мысль. Все еще не веря своему предположению, мы стали мысленно сопоставлять различные факты, чтобы попытаться понять, может ли эта находка и в самом деле означать то, о чем мы подумали… Профессор уже даже начал радостно улыбаться и раскрыл было рот, чтобы озвучить то, о чем мы все трое думали, как вдруг Кассандра увидела что-то такое, что привлекло ее внимание, и, протянув руки и взяв этот непромокаемый плащ за края, она затем расправила его и стала внимательно разглядывать.

— О Господи… — прошептала мексиканка, широко раскрывая глаза от удивления.

— Что… что там такое?.. — нетерпеливо спросил профессор.

На этом плаще, по его спине, сверху вниз проходили четыре параллельных разреза. Разрезы эти были очень ровными, как будто их сделали острым ножом.

— Какое животное могло сделать… это? — с содроганием произнес я и посмотрел на Иака.

— Я не знать, — с тревогой в голосе ответил тот. — Я никогда не видеть раньше ничто подобное.

— Это, наверное, был ягуар, — предположила Касси. — Здесь нет какого-либо другого животного, которое могло бы вот так царапнуть когтями.

Туземец, растопырив пальцы, провел ими по разрезам. Расстояния между разрезами были намного больше расстояний между его пальцами.

— Лапа у ягуар не такой большой, — констатировал он.

— Ну и что? — Мексиканка пожала плечами. — Может, это был огромный ягуар. Ну не попугай же это сделал!

— А мне кажется, — сказал я, проводя пальцем по краям разреза, — что эти разрезы сделаны не когтями, — уж слишком они для этого ровные.

— Не болтай чепухи, — фыркнула Касси. — С каких это пор ты стал специалистом по диким животным?

— Я почти целый год жил рядом с тобой. Ты что, об этом забыла?

По выражению, появившемуся на лице Кассандры, я понял, что моя шутка ей очень не понравилась. Однако мне хотелось, чтобы она знала, что я тоже могу уязвить ее так, как частенько уязвляет меня она.

Тропический ливень, еще несколько минут назад яростно поливавший все вокруг за пределами пещеры и неистово обрушивавшийся на сельву, начал потихоньку ослабевать, и между туч уже даже пробился на коротенькое время робкий солнечный луч, предвещающий конец дождя.

— Если не произошло какого-нибудь невероятного совпадения, данный непромокаемый плащ является подтверждением того, что ваша дочь и ее товарищи по экспедиции были здесь, — сказал я, поворачиваясь к профессору и стараясь не встречаться взглядом с Кассандрой.

Профессор в ответ озабоченно нахмурился.

— Да, это верно, — пробормотал он, не отрывая взгляда от параллельных разрезов на непромокаемом плаще. — Но… что это означает? Что с ними произошло?

— Да ладно, проф, не ломайте себе голову, — вмешалась в разговор Кассандра. — Произойти могло что угодно, но если вы приглядитесь, — Касси поднесла непромокаемый плащ поближе к лицу профессора, — то заметите, что здесь нигде нет следов крови. А значит, когда по этому плащу резанули чем-то острым, он не был ни на кого надет.

— Да, ты права. — Профессор вздохнул с облегчением, а затем, повернувшись к Иаку, спросил: — Где ты это нашел, друг? Там было что-нибудь еще?

Туземец отрицательно покачал головой.

— Я не видеть ничто. Я встречать это прямо здесь, — пояснил он, показывая куда-то в темноту, — но не видеть ничто больше.

Мы, освещая себе путь тусклым пламенем моей зажигалки, пошли вглубь пещеры, чтобы посмотреть, не валяются ли там какие-нибудь еще предметы, свидетельствующие о том, что в этой пещере кто-то побывал, однако после десяти минут безрезультатных поисков мы пришли к выводу, что этот плащ, по-видимому, принесло сюда какое-то дикое животное, возможно обезьяна, которое нашло его совсем в другом месте.

— Вообще-то, я, как ни странно, не видела здесь, в этой округе, обезьян, — задумчиво произнесла Касси, когда мы уже шли обратно, к выходу из пещеры.

— Я думаю, ты права, — согласился я, говоря примирительным тоном. — Чем дальше мы шли, тем меньше нам встречалось животных.

Повернувшись к Иаку, снова державшему в руках найденный им желтый непромокаемый плащ, я спросил:

— Чем, по-твоему, это вызвано? Выглядит как-то странно, да? Еды тут полно.

Туземец, внимательно рассматривавший непромокаемый плащ, далеко не сразу оторвал от него взгляд и тихо, но обеспокоенно сказал:

— Это быть земля, где смерть… Это быть земля, где охотится морсего, и поэтому животные прятаться, потому что они знать, что умереть, если они встретить морсего.

— Земля смерти, говоришь? — переспросил я. — А мне она такой не кажется. — Я показал рукой на местность, простирающуюся за пределами пещеры. — Это больше похоже на рай. Там так тихо и спокойно.

— Одну секунду, — вмешался в разговор профессор, подходя поближе к туземцу. — Ты говоришь, что это земля морсего? Тогда получается, что мы находимся недалеко от города «древних людей», да?

Голубоглазый туземец ограничился лишь тем, что пожал плечами.

— Я только знать, что место, где жить «древние люди», быть в земля, который принадлежать морсего, и этот земля быть земля, где смерть.

— Кроме того, — добавил я, почесывая подбородок, на котором за прошедшие несколько дней уже выросла щетина, и углубляясь в свои собственные размышления, — если этот плащ в пещеру и вправду притащило какое-то животное, оно наверняка нашло его не очень далеко отсюда. Так что если экспедиция Валерии ориентировалась на координаты, указанные в дневнике, но отправилась другой дорогой и прошла неподалеку от этой пещеры, то…

— То это означает, что мы сейчас находимся где-то поблизости от того места, которому соответствуют известные нам координаты города Z! — с энтузиазмом договорил за меня профессор Кастильо.

В этот самый момент до нас донесся голос Касси, уже вышедшей из пещеры.

— Возможно, вы и правы, — сказала она, глядя куда-то вдаль.

Мы с профессором, явно заинтригованные не столько самими словами Кассандры, сколько странной интонацией, с которой она их произнесла, вышли на площадку, находившуюся у входа в пещеру, откуда можно было окинуть взглядом окрестности.

Дождь уже почти закончился, и отдельные лучи солнца, пробиваясь сквозь тучи, освещали маленькие участки сельвы, заставляя сверкать и переливаться бесчисленные капельки воды, покрывающие листья на кронах самых высоких деревьев. С той высоты, на которой мы находились — а мы оказались немного выше даже самого верхнего яруса растительности джунглей, — мы могли любоваться представшим перед нами пейзажем. Все вокруг было усыпано маленькими холмами и пригорками различных форм и размеров, которые полностью заросли деревьями и были неравномерно распределены по всему открывшемуся нашему взору пространству аж до линии горизонта.

Касси протянула руку и, показав на какую-то точку примерно в пятистах метрах от основания холма, на котором мы находились, провела от нее пальцем в воздухе линию, ведущую вдаль.

— Там что-то есть… — прошептала она.

Проследив за движением ее пальца, я различил более темную полосу деревьев, в пределах которой растительность, казалось, отличалась от растительности остальной части джунглей.

Эта полоса, являвшаяся, по моему предположению, руслом реки, тянулась между холмами и пригорками подобно обычной реке. Впрочем, в ней имелось нечто необычное, нечто странное… Что именно — это я понял лишь пару секунд спустя.

Полоса, на которую обратила наше внимание Касси и которая резко обрывалась примерно в трех километрах от нас перед одним из самых высоких холмов, была, к моему превеликому удивлению, абсолютно прямой.

36

Забыв о том, что нам очень хочется есть и что мы ужасно устали — да и вообще обо всех подобных мелочах, — мы осторожно спустились по все тому же каменистому и отвесному участку склона, используя все те же лианы, по которым мы чуть раньше сумели вскарабкаться наверх, к пещере. Затем мы спустились с холма, с трудом удерживаясь на ногах на скользком грунте. Оказавшись на ровной земле, мы пошли легким шагом в направлении полосы, которую мы увидели, стоя у входа в пещеру. Шли мы вслед друг за другом, придерживаясь направления, которое я отметил по компасу Джека Фосетта, поскольку мы знали, что, когда находишься в сельве, очень легко потерять ориентацию на местности. К тому же все понимали, что если нет старого и надежного компаса, позволяющего идти в каком-то одном направлении (личный опыт подсказывал мне, что современные GPS-навигаторы в густых джунглях дают сбой), то вполне можно начать ходить кругами или же в конечном счете умудриться пойти в противоположную сторону и совершенно дезориентироваться.

По коре стволов самых толстых деревьев стекали маленькие, как из наполовину закрытых кранов, ручейки воды. Когда же резкий порыв ветра сотрясал кроны деревьев (эти кроны находились над нами на высоте нескольких десятков метров), с них на землю обрушивался настоящий водопад.

— Ну наконец-то можно принять нормальный душ, — пошутил я, глядя вверх и разводя руками. — Мне очень хочется, чтобы с меня смыло всю эту грязь.

— Если хочешь узнать мое мнение, — раздался за моей спиной голос Касси, — то уж лучше я буду ходить вымазанная в грязи, чем меня будут кусать москиты.

Оглянувшись, чтобы ей что-нибудь ответить, я увидел, что она, взяв у Иака найденный им изрезанный желтый непромокаемый плащ, набросила его себе на плечи, а капюшон надела на голову. Ей бы еще дать корзинку с пирожками для бабушки и перекрасить капюшон в красный цвет — и она превратилась бы в Красную Шапочку.

— Если бы свирепый волк из сказки про Красную Шапочку был дальтоником, он бы тебя слопал.

Мексиканка в ответ криво улыбнулась.

— Ему удалось слопать Красную Шапочку только потому, что она была глуповатая.

— И близорукая, — добавил я. — Как можно было спутать волка со своей бабушкой?

— А ее мать была безответственной. Это ж надо — отправить свою дочь через лес с дурацкой корзинкой в руках!

— Хватит, перестаньте болтать ерунду, а лучше повнимательнее смотрите по сторонам, — раздался голос профессора, который шел позади Касси. — Возможно, то, что мы ищем, находится где-то здесь, и мне не хотелось бы, чтобы мы прошли мимо.

Словно бы в подтверждение его слов, Иак, идущий во главе вереницы, остановился в нескольких шагах от меня и, наклонившись, стал ковыряться в земле. Сначала он разгреб палкой листья, отбросив их в сторону, а затем принялся убирать рукой тонкий слой перегноя. Когда мы подошли к нему, он уже освободил от земли небольшой участок какой-то каменистой поверхности.

Тут же возгоревшись надеждой, что нам, возможно, удастся обнаружить сейчас какие-нибудь древние развалины, мы без лишних слов опустились на колени и тоже начали отгребать землю ладонями. К нашему разочарованию, единственное, чего нам удалось добиться, так это откопать лежащие рядом друг с другом самые обыкновенные камни разных размеров. А еще мы опять по уши вымазались в грязи.

— Ничего интересного, — вздохнув, констатировал профессор, который, упершись ладонями в колени, продолжал рассматривать освобожденный от листьев и земли участок. — Придется поискать где-нибудь подальше.

— Вот мне только непонятно, — сказала Касси, уныло глядя на нависающие над нашими головами ветви с густой листвой, — каким образом нам удастся узнать, что мы уже подошли к той полосе, которую видели с площадки перед пещерой? Оттуда она просматривалась очень хорошо, а здесь такие заросли и так темно, что невозможно ничего толком рассмотреть.

Я же продолжал вглядываться в землю, и… и тут мне пришла в голову одна догадка. Я снова начал тщательно разгребать землю — разгребать ее уже не только ладонями, но и предплечьями, аж по самый локоть. Что-то мне подсказывало, что там, под этой землей, скрывается нечто такое, до чего мы пока еще не добрались.

— Если ты решил навести порядок по всей сельве, — сказала Кассандра, снисходительно глядя на меня, — то имей в виду, что времени на это у тебя уйдет очень много.

— Ты похож на пекари[37], который искать еда, — не удержался от шутки и туземец.

Я не удостоил их ответом, ибо чем больше я находил под слоем земли камней, тем более правдоподобной казалась мне моя догадка.

— Вы так и будете на меня смотреть или все-таки соизволите мне помочь? — спросил я, поднимая на своих спутников глаза.

— Помочь тебе в чем? — удивился профессор. — Мы ведь даже понятия не имеем, что ты сейчас делаешь.

— Я, черт возьми, пытаюсь разгребать вот эту землю!

— Это мы заметили, — кивнув, с иронией произнес профессор. — Неясно только, зачем ты это делаешь.

— Помогите мне, и сами все увидите.

Мои товарищи обменялись недоумевающими взглядами, а затем профессор, пожав плечами, принялся мне помогать. Его примеру, хотя и без особого энтузиазма, последовали Касси и Иак. Совместными усилиями мы через некоторое время расчистили участок площадью почти сто квадратных метров, после чего я сказал им, что этого достаточно, и, отойдя на несколько шагов назад, посмотрел на результат нашей работы.

— Ну как вам это? — с восторгом спросил я. — Впечатляет, правда?

Кассандра, на несколько секунд перестав счищать с себя грязь, попыталась внимательно разглядеть то, на что смотрел я.

— Впечатляет, говоришь? Я не вижу ничего впечатляющего.

— Я тоже, — поддержал ее профессор. — Это всего лишь какие-то россыпи камней. Я тоже не вижу в этом ничего впечатляющего.

— Посмотрите еще внимательнее, — настаивал я, начиная раздражаться.

Иак, прищурившись, стал всматриваться в расчищенный нами участок, глядя то прямо себе под ноги, то чуть подальше. Затем он сказал:

— Похоже, что здесь когда-то быть… каменный дорога.

Кассандра и профессор, переглянувшись, уже совсем другими глазами принялись рассматривать простирающийся перед ними участок местности, заросший небольшими деревьями.

— Черт меня побери, если он не прав… — в изумлении пробормотал профессор.

— Да, это действительно дорога! — восторженно воскликнула Касси. — Смотрите, она имеет определенное направление и довольно четко обозначенные границы. — Мексиканка опустилась на корточки, чтобы получше рассмотреть лежащие довольно близко друг к другу камни… — Черт возьми! Когда-то здесь, по-видимому, была вымощенная камнями дорога, и эти камни лежали не так, как сейчас, а вплотную друг к другу.

Она повернулась ко мне, и в ее глазах, ставших размером чуть ли не со сковородку, появился какой-то необычный блеск.

— Но… как ты об этом догадался?

— Ну, это было нетрудно, — самодовольно заявил я. — Я просто вспомнил о римских дорогах, которые мне довелось видеть в Испании и которые все еще используются в качестве туристических троп, хотя им уже две тысячи лет. Мне показалось, что здесь примерно такие же камни, какими выложены те дороги. Поэтому я предположил, что и это тоже дорога, и моя догадка, как видите, подтвердилась.

— Да уж, а я бы этого не заметил, если бы находился здесь один, — сказал профессор. Легонько толкнув меня локтем, он добавил: — А ты, похоже, не такой уж и глупый, каким кажешься.

— Да ладно, спасибо вам за комплимент… — ответил я, не зная толком, действительно это комплимент или же оскорбление.

Затем мы все трое погрузились в задумчивое молчание. Иак, в отличие от нас, вообще очень редко открывал рот, чтобы что-то сказать. Впрочем, через некоторое время Кассандра нарушила молчание.

— Если здесь имеется каменная дорога, то, значит… — начала было говорить она.

— Уже не может быть никакого сомнения в том, что мы на правильном пути, — перебив ее, высокопарно заявил я. — Никто не станет строить мощеную дорогу, которая никуда не ведет. Эта дорога, пожалуй, первое реальное подтверждение того факта, что Черный Город не является просто мифом, что записи Джека Фосетта относительно города Z в его дневнике не были вымыслом и что…

— …и что моя дочь находится где-то там, — взволнованно прошептал профессор, едва сдерживая нахлынувшие на него эмоции и бросая взгляд в сторону запада — туда, куда вела обнаруженная нами древняя дорога.

37

Удивляясь тому, какой тихой и безжизненной выглядит окружающая нас сельва, мы шли по остаткам каменной дороги, которая большей частью была полностью скрыта землей, но иногда «выглядывала» из-под нее в виде широких, по нескольку метров в ширину, участков. Камни на таких участках все еще лежали вплотную друг к другу, и между ними не смогла пробиться никакая растительность. Мы пришли к выводу, что эта древняя дорога казалась издалека темной полосой потому, что деревья здесь росли не так густо, как в других местах, да и по размерам они были поменьше, поскольку их стволам и корням приходилось «тесниться» среди множества крупных камней.

Еще одна любопытная особенность окружающего нас пространства заключалась в том, что местность по обе стороны этой прямолинейной и почти идеально ровной каменной дороги была какой-то странной: на ней кое-где виднелись холмики и пригорки различной величины, которые заросли деревьями, лианами и травой и в которых угадывались почти правильные геометрические формы.

— Тут все выглядит каким-то странным, правда? — сказала Кассандра, поглядывая на ходу то налево, то направо от себя. — Какое-то тут все…

— …неестественное, — договорил вместо нее я, тоже завороженно глазея по сторонам. — Как будто гигантский ребенок, играя, нагреб эти холмики из влажной земли.

— Да, именно так, — согласилась со мной Кассандра. — Я ничего подобного никогда раньше не видела.

— Это потому, что ты никогда не бывала раньше здесь, — сказал профессор. — Природа бывает иногда очень капризной.

Касси посмотрела на профессора со скептическим видом.

— Может, вы и правы, однако мой нюх археолога подсказывает мне, что здесь таится что-то такое, чего с первого взгляда не видно.

— Ты хочешь сказать, что эти холмики и пригорки — совсем не то, чем они нам кажутся? — спросил я.

Кассандра, покосившись на меня, кивнула.

— Я почти уверена, что если мы поковыряемся в каком-либо из них, то нас наверняка будет ждать сюрприз, — решительно заявила она. — А ну-ка…

С этими словами она подошла к ближайшему пригорку — он был чуть ниже ее роста и имел приблизительно овальную форму — и начала сдирать с него лианы и прочие вьющиеся растения.

— Дай мне мачете! — крикнула она Иаку, и тот послушно протянул ей свое мачете рукояткой вперед.

Мексиканка начала рубить самые толстые лианы, а мы втроем с любопытством смотрели на нее, даже не пытаясь ей помочь. Наконец под лезвием мачете что-то звякнуло.

— Здесь, внизу, есть что-то твердое! — воскликнула Касси, поворачиваясь к нам.

Мы с профессором подскочили, как разжатые пружины, и бросились к ней. Сгорая от любопытства, мы начали обеими руками сдирать с пригорка всю имеющуюся на нем растительность. Кассандра, однако, попросила нас отойти ненадолго в сторону, чтобы она могла поорудовать мачете, не боясь случайно кого-нибудь из нас поранить. Когда же мы несколько минут спустя снова стали помогать ей расправляться с растительностью, постепенно проступил какой-то каменный объект с неправильными, но явно симметричными очертаниями.

После того как мы содрали последнюю толстую лиану, нашему взору предстал треугольный выступ размером сантиметров в двадцать, вокруг которого вился плющ.

— Что это, черт возьми, такое? — воскликнула Касси, отступая на шаг назад.

Мы с профессором с недоумевающим видом тоже немного отошли от нашей находки.

— Мне это что-то напоминает, но никак не могу понять, что именно… — медленно произнес профессор, почесывая затылок.

Я наклонил голову, вглядываясь в этот выступ. И… и тут я понял, что это такое.

— Нос! — ошеломленно воскликнул я. — Это, черт побери, нос!

Вскоре мы вчетвером — мексиканке стал помогать еще и Иак — полностью удалили растительность и соскребли всю землю, и, к нашему удивлению, то, что мы поначалу принимали за каменную глыбу, оказалось не чем иным, как засыпанной с течением времени землей и заросшей растениями скульптурой. Скульптурой человеческой головы.

— Это похоже на одну из моаи — каменных статуй на острове Пасхи, — сказал профессор дрожащим от волнения голосом.

Кассандра отрицательно покачала головой.

— Вовсе нет, — заявила она. — Носы и надбровные дуги у всех моаи — необычайно большие. А эта голова в своих пропорциях, наоборот, близка к совершенству.

И в самом деле, хотя эта каменная голова лежала на влажной земле на боку и увязла в грунт так, что вся ее нижняя часть была скрыта землей вплоть до левого глаза, в ней, как совершенно верно подметила мексиканка, угадывались правильные и гармоничные черты: широкая челюсть, прямой нос над тонкими губами, суровый взгляд, какой-то головной убор — то ли шапка, то ли шлем обтекаемой формы.

— Насколько я могу судить, — сказал я, — у этого типа не такая внешность, какой ей вроде бы следовало быть, да?

— Что ты имеешь в виду? — заинтересованно спросил профессор.

— У него черты лица не такие, как у местных индейцев, — пояснил я, проводя ладонью по носу скульптуры. — Достаточно взглянуть на его нос.

— Вообще-то, это еще ничего не означает. Не у всех южноамериканских народностей орлиный нос, а уж тем более у тех племен, которые живут в бассейне Амазонки.

— А-а, понятно…

— Ну что за глупости вы говорите? — неожиданно вмешалась в разговор Кассандра, поворачиваясь к нам. — Все это далеко не самое важное! Данная скульптура уже сама по себе — невероятная находка. Вам известно, сколько каменных скульптур, изображающих человеческую голову и изготовленных с подобным уровнем мастерства, было найдено по всей Америке — от Аляски до Патагонии?

Профессор пожал плечами. Я решил попробовать угадать:

— Десять? Двадцать? Сто?

— Ни одной! — воскликнула Кассандра, разводя руками, и повторила: — Ни одной!

— Подожди-ка, но я ведь видел в Мексике и Перу изображения… — попытался было возразить я.

— То, что ты видел, Улисс, — это гравюры, барельефы и глиняные статуэтки размером с твою ладонь. Все они абсолютно не похожи на эту скульптуру. — Касси похлопала ладонью по огромному каменному лбу. — С ней не могут сравниться даже каменные головы ольмеков[38].

— Тогда кто…

— Понятия не имею, — сказала Касси с такой улыбкой, как будто это ее заявление должно было нас очень сильно обрадовать. — Одно я знаю наверняка: данная скульптура не имеет отношения ни к одной из известных мне доколумбовых цивилизаций. А что думаете вы, профессор?

Мой старый друг задумчиво почесал подбородок.

— Э-э… Мне тут как раз вспомнилось давнишнее научное предположение о том, что еще за несколько веков до Рождества Христова в Америке побывали финикийцы.

— А-а, да, — согласно закивал я, вспомнив о том, как уже когда-то разговаривал с профессором на эту тему у него дома. — Фараон Нехо Второй нанял финикийскую эскадру — финикийцы в те времена были самыми лучшими мореплавателями своей эпохи — и поручил им обогнуть всю Африку. И им, прохиндеям, удалось это сделать.

— Я об этом ничего не знала, — сказала Касси, удивленно глядя на меня и профессора. — Но даже если такое и в самом деле происходило, я не вижу никакой связи. Южная Америка — это не Африка.

— Да, это не Африка, моя дорогая, — согласился профессор. — Однако во время некоторых своих экспедиций финикийцы доплывали до таких далеких мест, как Канарские острова и даже острова Мадейра, а потому есть вполне обоснованные предположения о том, что они могли доплыть и до Америки.

— Вы хотите сказать, что… что эта скульптура может быть финикийской?

— Я считаю, что она могла быть высечена прямо здесь финикийцами, которые, вполне вероятно, приплыли сюда во время одной из своих дальних экспедиций. Их корабль, я думаю, могло прибить к берегам Южной Америки штормом.

Кассандра нетерпеливо причмокнула губами.

— К берегам Южной Америки? — с насмешливым видом переспросила она, показывая рукой на восток. — А вы знаете, на каком расстоянии мы находимся от океана?

— Ну… — профессор на секунду задумался, — они, возможно, заплыли в устье Амазонки и затем поднялись вверх по Шингу до…

— Вы это говорите серьезно? — перебила профессора, повышая голос, мексиканка. — Вы полагаете, что после того, как финикийские суда пересекли Атлантический океан, они проплыли по Амазонке и Шингу сотни километров против течения, преодолевая водопады и быстрины, среди непролазной и абсолютно незнакомой им сельвы только для того, чтобы прибыть именно сюда?

Кассандра произнесла последнее слово таким тоном, как будто речь шла о самом глухом и захолустном уголке мира. Впрочем, отчасти она, конечно, была права.

Профессор, слегка приуныв, стал молча о чем-то размышлять.

Я же воспользовался этой заминкой в разговоре для того, чтобы озвучить пришедшую мне в голову мысль.

— А разве не может быть так, что эта скульптура, а также и другие скульптуры, которые, как я подозреваю, таятся под всеми этими холмиками и пригорками, были созданы отнюдь не так давно, как мы предполагаем?

Теперь уже и Кассандра, и профессор уставились со скептическим видом на меня.

— Посмотрите повнимательнее, — продолжал я. — Камень почти не пострадал от эрозии. Насколько я помню, многие из тех барельефов на пирамидах майя, которые я видел в сельве Центральной Америки, уже едва различимы после шестисот-семисот лет эрозии. Так что эта голова, по всей видимости, была высечена из камня не в такие уж и древние времена. — Довольный своими рассуждениями, я улыбнулся. — А поэтому финикийцы, жившие три тысячи лет назад, вряд ли имеют к ней какое-либо отношение. Вы со мной согласны?

Кассандра кивнула.

— Очень хорошее наблюдение, Улисс, — снисходительным тоном произнесла она, — но ты опять упустил кое-что из виду.

— Ах вот как? — хмыкнул я, чувствуя себя уязвленным в очередной раз. — И что же это я упустил?

— Все очень просто — ты не принял во внимание тип этого камня и покрывавшую его растительность.

— А ты не могла бы объяснить более подробно? — спросил профессор, который, в утешение моему самолюбию, тоже, похоже, пока ничего не понял.

Мексиканка откинула волосы со лба, наклонилась и провела ладонью по поверхности камня.

— Во-первых, вот это — очень твердый гранит, который может противостоять эрозии в течение тысячелетий, тогда как камни, использовавшиеся майя в их сооружениях, представляли собой известняк — материал сравнительно рыхлый и податливый. Во-вторых, растительность, которая покрывала эту каменную голову, выступала в роли своего рода естественной упаковки и тем самым защищала то, что под ней находилось, от воздействия окружающей среды. Поэтому данная скульптура вполне может быть очень древней. — Кассандра самодовольно похлопала ладошкой по каменному виску. — Более того, я даже уверена, что она была высечена из камня очень много столетий назад.

— Но кто мог ее создать? Об этом ты, наверное, даже понятия не имеешь.

— Ни малейшего, — на секунду задумавшись, ответила Кассандра.

— А вы, проф?

Профессор поднял руки и брови, наглядно давая понять, что ничего вразумительного по данному вопросу он сказать не может.

— Сеньорита Брукс отвергла мое предположение о финикийцах, а другого, боюсь, у меня пока нет, — пробурчал он.

— Ну что ж, — сказал я, пожимая плечами, — тогда придется признать, что ответа на этот вопрос у нас нет. Возможно, мы никогда и не сможем…

— Я знать, — раздался голос Иака.

Мы все трое повернулись туда, откуда этот голос донесся, и увидели, что туземец пристально смотрит на каменную голову. В выражении его лица чувствовались одновременно и страх, и благоговение.

— «Древние люди» делать, — убежденно заявил он. — Они делать этот каменный голова.

38

Несмотря на настойчивые возражения Кассандры, мы оставили в покое обнаруженную нами большую гранитную голову, так и не сумев придумать какое-либо более-менее правдоподобное объяснение тому, откуда она здесь взялась. Иак утверждал, что ее сделали «древние люди», однако это всего лишь добавляло нам еще одну неразгаданную загадку: а кто они были такие, эти пресловутые «древние люди»? Профессору пришлось взять Кассандру за плечи и напомнить ей, что мы представляем собой не археологическую, а спасательную экспедицию (пусть даже и не очень хорошо подготовленную), у которой имеется одна конкретная цель — найти Валерию. Все другие задачи следовало считать второстепенными, какими бы важными они ни казались.

По мере того как мы продвигались вперед, холмики и пригорки встречались все чаще и чаще, и все это более и более заинтриговывало нас. Кроме того, прямо перед собой мы увидели нечто такое, что поначалу приняли за своего рода плато и что в действительности оказалось, как мы заметили, подойдя поближе, вертикальным склоном очень длинного холма высотой в несколько этажей. Этот склон был расположен идеально перпендикулярно к дороге, по которой мы шли. Его покрывала густая растительность.

Дойдя до конца дороги, которая почему-то резко обрывалась перед этим вертикальным склоном, мы все четверо остановились, глазея по сторонам и пытаясь выяснить, а не сворачивает ли дорога в ту или иную сторону и не тянется ли она параллельно склону.

— Это тупик, — обескураженно констатировал я, уперев руки в бока. — Зачем кто-то стал бы строить дорогу, которая никуда не ведет?

— Мы, возможно, чего-то не заметили… — предположил профессор.

— А что мы могли не заметить?

— Ну, например, мы могли не заметить какое-нибудь ответвление, которое вообще не было видно и которое вело к руинам города Z, — стал рассуждать Кастильо, глядя по сторонам. — Нам казалось само собой разумеющимся, что эта дорога — главная, но мы, возможно, ошиблись. Мы сейчас, наверное, находимся в конце какой-нибудь второстепенной дороги.

Кассандра громко кашлянула в знак своего несогласия.

— Вы представляете себе, насколько сложно было построить каменную дорогу здесь, посреди сельвы? — сказала она, обводя рукой вокруг себя. — То, что вы заявили сейчас о какой-то там второстепенной дороге, это, простите за грубость, несусветная чушь.

— Неужели? — Профессор недовольно нахмурился. — А у вас есть более разумные предположения, сеньорита Брукс?

— Есть, — самоуверенно заявила Кассандра. — Мне пришло в голову одно предположение, причем довольно простое. А что, если мы… и так уже находимся в городе Z?

Профессор Кастильо прищурил глаза с таким видом, как будто он чего-то не расслышал, и, усмехнувшись, спросил:

— Что-что?

— А вы подумайте сами, — твердо произнесла мексиканка, показывая на дорогу, по которой мы только что прошли. — Мы протопали несколько километров по абсолютно прямой каменной дороге, с обеих сторон которой нам попадались холмики и пригорки, и они, судя по обнаруженной нами каменной голове, вполне могут быть скрытыми под слоем земли и растительности древними статуями или же небольшими зданиями. Лично мне кажется, что мы, сами того не замечая, шли по территории древнего города.

— А не слишком ли далеко все эти холмики находятся друг от друга, чтобы можно было предположить, что они — руины древнего города?.. — засомневался профессор. — Мне вся эта местность больше напоминает неухоженный парк, заваленный большими кучами земли. Я не заметил скоплений развалин, которые обычно встречаются в подобных случаях.

— В подобных случаях? — с иронией в голосе переспросила Кассандра. — Вы говорите серьезно? Уже одно то, что мы обнаружили в пятистах метрах отсюда, представляет собой нечто необыкновенное! Мы всего лишь поковырялись здесь в растительности и земле — и нам уже понятно, что в истории Южной Америки предстоит написать новую главу. У нас нет ни малейшего представления о тех, кто здесь жил. — Кассандра, тараторя, снова обвела рукой вокруг нас. — Откуда они сюда прибыли и почему они построили то, что мы видим сейчас, посреди этой сельвы? Возможно, им не нравилось возводить большие сооружения, у них не было храмов, и они создавали все — кроме статуй — из дерева и глиняных кирпичей, а потому от их построек ничего не осталось. В общем, мы не знаем о них ничегошеньки, профессор, а потому считать, что то, что мы видели, не является руинами города, потому что оно не похоже на руины Парфенона, было бы с нашей стороны недопустимым высокомерием… чтоб не сказать как-нибудь по-другому.

Касси, слегка подустав от своих разглагольствований, замолчала. Молчал и профессор: он, видимо, опасался снова вызвать негодование эмоциональной мексиканки.

— А что скажешь ты, Иак? — осведомился я у нашего проводника, решив узнать и его мнение. — Как, по-твоему, та местность, по которой мы только что шли, — это и есть Черный Город «древних людей»?

Голубоглазый индеец пожал плечами и фыркнул.

— Я не знать, — сказал он, — но легенда говорить про большой город, какой никогда никто не строить раньше. Легенда говорить, что вожди из все деревни приходить посмотреть большие храмы и поклоняться их боги в течение долгий время.

— Если это и в самом деле было так, — сказал профессор, косясь на Кассандру, — то вряд ли этот город был построен из дерева и глины.

— Я не стала бы делать столь поспешного вывода, — возразила Касси, не желая отказываться от своего мнения. — То, о чем говорит Иак, всего лишь примитивная местная легенда.

— Ну да, примитивная местная легенда, — улыбнулся я, взглянув на все это с юмористической точки зрения. — Но если разобраться, то как раз из-за этой легенды мы сейчас и находимся здесь, разве не так?

Прошло довольно много времени, а профессор и Касси все еще препирались относительно своих догадок и предположений, устроив бесконечно долгий, но малосодержательный спор об архитектуре зданий, воздвигнутых древними цивилизациями в Центральной Америке. Иак, сев на корточки у края каменной дороги, задумчиво смотрел куда-то в пустоту, а я внимательно разглядывал склон, который находился прямо перед нами, и каменную дорогу, заканчивающуюся у нижней границы этого склона. И тут мне пришло в голову бредовое предположение, навеянное, должно быть, каким-нибудь приключенческим фильмом, который я смотрел много лет назад. Тем не менее я решил проверить это предположение. Не говоря ни слова, я взял у Иака мачете, подошел к покрывавшим склон плотным ковром лианам и нанес сильный удар по одной из них, разрубая ее на две части. Из разреза тут же потекла тоненькая струйка жидкости.

Кассандра и профессор перестали друг с другом спорить и удивленно уставились на меня.

— Что ты делаешь? — спросил профессор, видя, что я атакую лианы подобно тому, как Дон Кихот атаковал ветряные мельницы.

— Ты что, спятил? — усмехнулась мексиканка и ехидно добавила: — Лианы ни в чем не виноваты.

Я даже не соизволил им ничего ответить, подумав, что если я в своем предположении ошибся, то у них еще будет время поиздеваться надо мной.

Острое лезвие мачете рассекало лианы, как нож разрезает праздничный пирог, хотя я при каждом ударе думал о том, как бы на меня не бросилась из этой густой растительности какая-нибудь из двух десятков видов ядовитых змей, которые водятся в бассейне Амазонки и которым, возможно, нравится прятаться в местах, подобных этому. Я особо внимательно присматривался к лианам, нависающим надо мной, потому что иногда бывает очень трудно, почти невозможно определить, то ли это лиана, то ли это змея, искусно замаскировавшаяся под лиану и дожидающаяся, когда какой-нибудь ротозей будет проходить под ней, чтобы его хорошенечко цапнуть. А еще я, нанося удары мачете направо и налево и постепенно углубляясь в густую растительность, внимательно смотрел, куда я ставлю ноги, чтобы не наступить на что-нибудь такое, на что наступать уж никак нельзя.

В очередной раз взглянув вниз, я, к своему удивлению, увидел, что под моими ботинками по-прежнему находится каменная дорога.

Я тут же оглянулся, чтобы сообщить об этом своим друзьям, и понял, что, сам того не заметив, углубился внутрь склона уже на несколько метров и что профессор, Иак и Кассандра удивленно смотрят на меня, стоя у входа в прорубленный мною в густой растительности «туннель».

Встав друг за другом и слегка наклонив головы, мы продвигались все глубже и глубже по узкому «туннелю», который я продолжал прорубать в густой растительности ударами мачете. Удары эти постепенно слабели, потому что после двадцати минут борьбы с матерью-природой моя правая рука очень сильно устала.

— А здесь становится все темнее и темнее… — прошептала за моей спиной Касси.

— Я тоже не вижу, куда иду, — сказал ей профессор, тоже очень тихо. — Если мне подвернется под ноги какая-нибудь змея, я наверняка на нее наступлю.

— Не беспокойтесь, проф, — успокоил его я, перестав махать мачете и тем самым устроив себе небольшой отдых, чтобы можно было отдышаться. — Если я наткнусь на змею, вы узнаете об этом по моему истерическому предсмертному крику. Да, кстати, а можно узнать, почему вы разговариваете шепотом?

— Дай мне подумать… — отозвалась Кассандра, уже совсем еле слышно. — Может, потому что мы идем почти на ощупь по темному узкому проходу, в котором нам очень страшно?

— У меня к вам еще один вопрос, — сказал я, оглянувшись и всмотревшись в полумрак за своей спиной. — Где Иак?

— Как раз позади меня, — ответил профессор. — Наш друг тоже чувствует себя не очень-то уверенно.

— Да ладно, не переживайте. Как бы там ни было, осталось идти в полумраке не очень долго. Я уже вроде бы даже вижу там, впереди, какой-то слабый свет.

— Видишь свет? — спросила Кассандра. — Тогда чего ты ждешь? Ну же, вперед, не стой на месте!

— Не суетись, Касси. Позволь мне хоть немножечко передохнуть.

— Не заводи об этом и речи, приятель, передохнешь чуть позже, — стала настаивать Кассандра, повысив голос. — Давай, вытаскивай нас отсюда прямо сейчас.

Пожив в свое время вместе с этой русоволосой уроженкой Акапулько, я знал, что уж лучше прислушаться к ее словам, чем проигнорировать их и тем самым разозлить ее, а потому я, стиснув зубы от нарастающей боли в плече и руке, снова пустил в ход мачете и начал махать им изо всех своих сил, расчищая путь к еле заметному лучу солнца, который то пробивался сквозь густую листву, то снова исчезал.

Наконец, когда я, признаться, уже был готов сдаться, растительность впереди меня стала наконец редеть. Нанеся еще несколько ударов — мне пришлось взять мачете обеими руками, чтобы удары получались достаточно сильными, — я сумел прорубить небольшое «окошко» в зарослях и, словно бы выныривая на поверхность после долгого погружения, чтобы сделать вдох, просунул голову в это «окошко», на мгновение ослепнув от яркого солнца после такого долгого пребывания в темноте.

Вскоре ко мне начала возвращаться способность видеть. Сначала я стал различать лишь темные и светлые пятна, затем — очертания и цвета. Когда же я стал видеть все, мои глаза едва не повылазили из орбит: моему взору предстало одно из самых удивительных и неожиданных зрелищ, какие я когда-либо видел.

39

Поработав еще мачете, я выбрался из прорубленного мной в густой растительности туннеля наружу. Вслед за мной из него вышли один за другим и мои спутники, и у всех у них тут же появилось на лице выражение неверия — неверия полного и абсолютного.

Даже в самых безумных своих фантазиях мы не смогли бы вообразить себе такое зрелище, какое сейчас предстало перед нашим взором. Оно не было похоже ни на что из того, что я когда-либо видел раньше, и я был почти уверен, что вряд ли увижу где-нибудь в будущем нечто подобное.

Впереди нас сквозь густые заросли — и даже над ними — виднелось полдесятка сооружений из темного камня. Хотя из-за частично скрывавшей их растительности было трудно определить, что это за сооружения, я почти не сомневался, что они представляют собой какие-то храмы. Ближайшие к нам строения имели приблизительно квадратную форму и насчитывали метров десять-двенадцать в высоту. Их фасады украшали массивные колонны. Правда, и колонны, и вообще фасады заросл´и вьющимися растениями, отчего эти сооружения были похожи на заброшенные древнегреческие храмы, непонятно каким образом оказавшиеся здесь.

Такими, однако, были только те постройки, которые находились поближе к нам. Те же, которые располагались дальше и которые мне удалось хоть как-то рассмотреть, показались мне гораздо более странными. Одна из них, например, представляла собой большой обелиск — примерно такой, какие возводили в Древнем Египте. Верхняя его половина обрушилась и валялась в виде отдельных обломков у основания, однако даже и в таком виде он производил внушительное впечатление и казался стоящим на посту стражником, облаченным в мундир из плюща.

Больше всего нас поразили, заставив разинуть рты и едва не потерять дар речи, две колоссальные ступенчатые пирамиды, величественно возвышавшиеся над кронами деревьев.

Та из них, которая стояла поближе, была темно-серого, почти черного цвета. Она была воздвигнута на широком основании, достигавшем метров пятьдесят-шестьдесят в ширину, ее ступени убегали вверх под углом почти в сорок пять градусов, а на самой верхней из них виднелся огромный куб, который был изготовлен из черного камня и, казалось, внимательно следил с вершины пирамиды за тем, что происходит вокруг нее в сельве. Однако еще более впечатляющей была вторая пирамида, высившаяся вдали. Она тоже была ступенчатой, а размеры ее были еще более огромными. Хотя нам была видна только ее вершина, даже и с отделявшего нас от нее расстояния в целый километр четко просматривался ее могучий силуэт, который вздымался к небу прямо перед нами, — по-видимому, в конце каменной дороги, ведущей как раз в направлении этой пирамиды. Мне невольно подумалось, что, возможно, конечный пункт нашего путешествия находится как раз у основания этой каменной горы, созданной человеческими руками.

Кассандра, ошеломленная тем, что она сейчас видела, почти в буквальном смысле слова рухнула наземь под тяжестью навалившихся на нее впечатлений: она уселась на землю и как завороженная смотрела прямо перед собой. Профессор Кастильо, хотя он и остался стоять на ногах, стал произносить какие-то нечленораздельные фразы, показывая дрожащей рукой то куда-то влево от себя, то куда-то вправо. Наш друг туземец опустился на колени, склонился к земле и начал произносить на своем замысловатом языке какие-то молитвы, попеременно проводя ладонями по своему лицу и поднимая руки к небу. Он то ли за что-то благодарил своих богов, то ли просил у них прощения за то, что мы четверо вторглись сюда без разрешения.

— Да-а-а… — пробормотал я, с трудом выходя из охватившего меня оцепенения. — Если это и не Черный Город, то он, по всей видимости, очень на него похож.

Мы завороженно глазели на открывшийся перед нами невероятный и величественный вид черт знает сколько времени, и, если бы Иак вдруг не сказал нам, что солнце уже начинает заходить за горизонт и что нам нужно найти место, где можно было бы переночевать, мы, наверное, так и продолжали бы час за часом таращить глаза, не меняя своих поз.

Мы снова пошли по каменной дороге, но на этот раз шли очень медленно и в молчании, испуганно поглядывая на сооружения, которые возвышались по обе стороны дороги и которые, казалось, своим внушительным видом пытались нам сказать, что этот заброшенный город — священное место и что мы оскверняем его уже одним только своим присутствием; что он — пантеон богов, в который мы вошли, даже не постучав в дверь.

— Вы слышите? — прошептал я, поворачиваясь к своим друзьям и поднося ладонь к уху.

Все три моих спутника остановились и внимательно прислушались, а затем, несколько секунд спустя, почти одновременно отрицательно покачали головой.

— Я ничего не слышу, — ответила притихшая Кассандра.

— Вот это я и имею в виду. Здесь царит абсолютная тишина. Как на кладбище.

— А по-моему, мы сталкиваемся с подобной тишиной уже далеко не первый день, разве не так? — сказал профессор.

— Раньше она не была абсолютной, — возразил я. — Здесь не раздается вообще никаких звуков, не слышно даже насекомых. Тишина здесь, можно сказать, гробовая.

Профессор, поразмыслив секунду-другую над моими словами, кивнул.

— Да, это верно, — мрачно подтвердил он.

— Земля, в который жить морсего, земля, в который смерть… — пробормотал Иак, сильно нервничая и все время оглядываясь по сторонам. И взволнованно повторил: — Земля, в который жить морсего, земля, в который смерть…

— Наш приятель своими россказнями про морсего уже начинает нагонять на меня страх, — недовольно заявила мексиканка.

— И не на тебя одну, — признался ей профессор.

— Да ерунда все это, — решил я подбодрить своих друзей. — Я уверен, что все эти рассказы про морсего — сказка для детей. Или легенда, которой отпугивают чужаков, чтобы они здесь не шастали.

— Легенда… А ведь существование этого города тоже считалось… легендой, — усмехнувшись, напомнила Касси.

— Давайте порассуждаем вместе, — предложил я. — После того как мы высадились на берегу реки, вы видели какие-нибудь следы пребывания людей, тропинки, знаки, указывающие границы племенной территории? Какое племя стало бы обосновываться в местности, где почти нет животных и нет земли, пригодной для обработки?

Это был риторический вопрос, но Иак тем не менее на него ответил.

— Морсего не быть племя, — мрачно заявил он.

Мы все трое повернулись к нему.

— Морсего быть… — он сделал глубокий вдох, — морсего.

Произнеся это слово зловещим тоном, голубоглазый туземец многозначительно посмотрел на нас.

Через некоторое время, когда солнце уже почти зашло за горизонт, мы, проигнорировав возражения Иака, направились к ближайшей пирамиде, поскольку решили, что она будет неплохим местом для ночлега, если нам удастся дойти до ее основания еще до того, как все вокруг погрузится в темноту.

Впрочем, на всякий случай мы изготовили самодельные факелы: вырезав из толстых зеленых ветвей четыре палки и сделав на одном конце каждой из них два больших перпендикулярных разреза — так, чтобы этот конец разделялся на четыре части, которые легко можно было бы раздвинуть, — мы запихнули между ними обломки сухих веток и обмазали их легко воспламеняющейся смолой. Вооружившись этими примитивными орудиями, мы, эдакая экспедиция современных троглодитов, дошли до подножия пирамиды и начали карабкаться наверх по ее огромным ступеням. Именно огромным, потому что эти ступени, похоже, были сделаны отнюдь не для того, чтобы по ним поднимались и опускались люди: каждая из них имела примерно полтора метра в высоту, и мы могли забираться на них, лишь помогая друг другу, а потому продвигались вверх очень медленно, постоянно чертыхаясь, пыхтя и моля Бога о том, чтобы наши усилия не оказались напрасными.

Более чем полчаса спустя, когда уже наступила ночь, мы наконец-то добрались до верхней ступени пирамиды и уселись на ее краю, изможденные и обливающиеся потом. Наши факелы уже почти догорели и теперь давали очень мало света.

— Не могу поверить в то, что нахожусь на вершине пирамиды в бассейне реки Амазонки… — сказала Касси, которой, видимо, захотелось поделиться охватившими ее эмоциями.

— А я не могу поверить в то, — пробурчал я, тяжело дыша, — что строителям этой пирамиды не пришло в голову сделать здесь нормальную лестницу.

— Не болтай глупостей. Здесь наверняка где-нибудь есть лестница. А иначе как же сюда, наверх, взбирались местные правители и жрецы? Так же, как и мы? Забавное это было бы зрелище для простого люда…

— Раз уж мы здесь, — сказал профессор, с трудом поднимаясь на ноги, — то, мне кажется, нам следовало бы осмотреть все еще до того, как наши факелы совсем погаснут. Вы со мной согласны?..

Мы с Касси и Иаком тоже поднялись и подошли к самому верхнему элементу пирамиды. Насколько мы сейчас могли видеть, он представлял собой своего рода гранитный куб со стороной пять метров и с необычной — пятиугольной формы — аркой высотой более двух метров, которая, казалось, приглашала нас в нее войти. Снаружи этого куба мы не заметили каких-либо надписей или символов, и лишь у притолоки виднелись в темноте какие-то замысловатые узоры, однако было трудно сказать, кто их создал — человеческие руки или же эрозия.

Мы все трое остановились перед этой аркой — Иак, с самого начала не одобрявший наше намерение взобраться на эту пирамиду, предпочел остаться за нашими спинами — и обменялись настороженными и взволнованными взглядами. Никто из нас не решался войти в этот каменный куб. Наконец Кассандра сделала шаг вперед и пробормотала:

— Раз уж мужчины войти туда не хотят, то тогда первой войдет женщина.

С этими словами она решительно устремилась в темный проем арки, освещая себе путь своим — уже почти догоревшим — факелом.

40

Мы с профессором рванулись вслед за мексиканкой и вскоре оказались вместе с ней в центре помещения, которое, насколько мы могли видеть, представляло собой абсолютно пустую комнату, куда сумели проникнуть снаружи лишь несколько вьющихся растений.

— Здесь, похоже, ничего нет, — прошептала Кассандра, оглядываясь по сторонам. — Ни каменного алтаря, ни ниш в стенах…

— Да-а-а, красота интерьера явно не имела большого значения для тех, кто все это построил, — с некоторым разочарованием произнес я.

Профессор, словно пытаясь лично проверить, действительно ли внутри этого помещения вообще ничего нет, осторожно сделал несколько шагов вперед.

— Да, ты права, — сказал он затем, повернувшись к Касси. — Здесь, наверное, была какая-то резиденция правителя или что-нибудь в этом роде, потому что я не могу даже и представить себе храм без алтаря, на котором делаются подношения или жертвоприношения.

— Может, вы и правы, — согласилась с профессором Кассандра, — однако не забывайте о том, что нам абсолютно ничего не известно о тех, кто все это построил. Кто знает, может, у них не было никаких богов.

Даже при тусклом свете догорающих факелов я смог разглядеть, что на устах моего старого друга появилась насмешливая улыбка.

— Ты это серьезно? Сколько тебе известно цивилизаций, у которых не было хотя бы какого-нибудь одного божества?

— Давайте-ка оставим все свои догадки на потом, — прервал я их разговор, — а сейчас нам не помешало бы убедиться, что здесь, наверху, нет змей и что они не напугают нас ночью до смерти.

Согласившись с моим предложением, Кассандра и профессор прекратили свою дискуссию о религиях, и мы все трое разошлись в разные стороны, осторожно передвигаясь по темному помещению и освещая себе путь догорающими факелами, которыми мы делали дугообразные движения влево-вправо почти возле самого пола.

Иак тем временем все еще стоял снаружи у входа в пирамиду, не решаясь переступить порог, и, несмотря на то что я пару раз приглашал его зайти, уверяя, что здесь, внутри, ему бояться абсолютно нечего, туземец оба раза отрицательно качал головой, не объясняя, однако, почему он предпочитает оставаться снаружи. В конце концов я решил оставить туземца в покое и направился к дальней стене, освещая каменный пол перед собой маленьким пламенем факела, — хотя я и был уверен в том, что раз уж в близлежащей сельве полностью отсутствует фауна, то, значит, и в этой пирамиде не прячется ни змея, ни какое-нибудь другое животное.

Подойдя к дальней стене, я остановился и, закончив осматривать пол и ничего на нем не обнаружив, выпрямился и осветил своим факелом стену. То, что я на ней увидел, заставило меня испуганно вздрогнуть.

— Проф! Касси! — крикнул я.

Мой голос прозвучал в этих четырех стенах подобно раскату грома.

— Что случилось? — встревоженно спросила мексиканка.

— Змея? — послышался задрожавший от испуга голос профессора. — Там змея?

— Да нет, не змея, — ответил я, стараясь говорить потише. — Я тут кое-что обнаружил. Кое-что такое, на что вам следует взглянуть.

— Черт бы тебя побрал, Улисс! — укоризненным тоном сказала Кассандра, поднося руку к сердцу. — Как же ты меня напугал!

— Ну и что ты хочешь нам показать? — поинтересовался профессор, подходя ко мне.

Когда он увидел то, что я обнаружил, у него невольно сорвалось с губ ругательство.

Со стены на меня смотрело высеченное на гранитной поверхности лицо с глазами какой-то странной формы, огромными и злыми. Оно лишь отдаленно было похоже на лицо человека. Под широким носом вместо обычного человеческого рта находилась открытая пасть с большими, как у хищника, клыками, а челюсти очень сильно, как у обезьяны, выступали из черепа вперед. Форма всей головы была, как мне показалось, весьма нелепой, потому что, несмотря на очень широкие челюсти, череп имел вытянутую форму и сужался к затылку, а на самом затылке виднелся какой-то странный выступ.

— Не знаю, были ли у этих людей боги, — задумчиво произнес я, — но вот демоны у них точно имелись.

Вокруг изображения этого чудовища виднелось что-то вроде каймы, похожей на обрамление семейной фотографии и представляющей собой серию коротких и длинных черточек, чередующихся с точками. Их, казалось, нарисовала детская рука, хотя, вообще-то, они были высечены на каменной поверхности.

Профессор провел подушечками пальцев по этим точкам и черточкам.

— Этого не может быть, — недоверчиво пробормотал он. — Это ведь похоже…

— Да, похоже, — поддакнула Кассандра дрожащим от волнения голосом. — Еще как похоже.

— Но… как такое возможно? — Профессор отрицательно покачал головой и сделал шаг назад. — Никогда… Никто… Но когда… Ради всего святого!.. Когда?

— Кто знает… — медленно произнесла мексиканка, с трудом сдерживая охватывающую ее эйфорию. — Но как бы там ни было, это — перед нашими глазами, и отрицать это невозможно.

— Это… — перебил я их. — Вас не затруднит объяснить мне, о чем вы вообще говорите?

Профессор и Кассандра повернулись ко мне и с недоумением уставились на меня — так смотрят на человека, проявившего вопиющее невежество.

— Неужели ты сам не видишь? — с некоторым раздражением спросил профессор, показывая на черточки и точки.

— Вижу, — ответил я. — Вижу какие-то черточки и точки.

— Эти, как ты сказал, черточки и точки представляют собой один из видов письменности.

— А вы откуда знаете? — проворчал я, начиная сердиться из-за менторского тона профессора. — На основании чего вы решили, что это не просто какие-нибудь бессмысленные точки и черточки?

— А ты приглядись к ним получше, приятель, — в свою очередь сказала мексиканка, показывая на высеченные на граните значки. — Разве ты не заметил, что они повторяются и расположены так, как в текстах, составленных из букв алфавита?

— Алфавита?

— Да. Если быть более точным, то клинописного алфавита, — пояснил, начиная сильно волноваться, профессор. — Эти значки очень похожи на клинопись.

— Ну вот и прекрасно, — заявил я, снова присмотревшись к значкам на стене. — Мы обнаружили значки, похожие на кли… На что они похожи?

— На клинопись, — подсказала мне Кассандра.

— Ну да, на клинопись… Рискую, наверное, вызвать у вас негодование, но у меня все-таки возникает вопрос: ну и что? У майя была письменность, основанная на иероглифах, а у инков имелось узелковое письмо — кипу. Что такого экстраординарного в том, что жившие здесь люди записывали что-то при помощи точек и черточек?

Кассандра закатила глаза, а профессор посмотрел вверх с таким видом, как будто просил Небеса дать ему терпения.

— Ни у одной из существовавших в Америке цивилизаций, о которых хоть что-нибудь известно, не было такого типа письменности, — сказал он, тяжело вздыхая. — Мы обнаружили нечто единственное в своем роде для всего этого континента, нечто уникальное. И даже не просто уникальное, а вообще невероятное!

— А-а, ну ладно… Вам видней. Но им ведь, мне кажется, нужно было как-то писать — не одним способом, так другим. Разве я не прав?

— Да, прав. Однако невероятно то, что их письменность очень похожа на клинопись!

Как я ни напрягал мозги, все никак не мог понять, что же в этом невероятного. Моя озадаченность, видимо написанная на лице, была замечена Кассандрой, и она, посмотрев на меня пристальным взглядом, ласково, что было совершенно нехарактерно для нее, спросила:

— Ты, наверное, не имеешь никакого понятия относительно того, что представляет собой клинопись, да?

— Ни малейшего.

Кассандра бросила взгляд на профессора, и тот, кашлянув пару раз, принялся разглагольствовать.

— Не знаю, с чего и начать… — сказал он, почесывая подбородок. — Видишь ли, считается, что эта письменность является результатом эволюционного изменения доисторических пиктограмм, при помощи которых изображались люди, животные и предметы. Эти пиктограммы постепенно упрощались, пока не превратились в то, что ты видишь здесь, на этой стене, — вертикальные и горизонтальные штрихи, а также значки, похожие на точки, хотя в действительности они представляют собой маленькие треугольнички. Пока что тебе все понятно?

— Ну конечно, понятно. Если я ничего не смыслю в археологии, это еще не означает, что я тупой.

— Прекрасно. Хотя о клинописи стало известно еще в семнадцатом веке, она была полностью расшифрована лишь в 1913 году, и сделал это американский востоковед, которого звали Аарон Бартон. Он в своей книге…

— Извините, что перебиваю вас. Вы сказали «востоковед»?

— Именно так, — подтвердил профессор, поднимая брови. — В этом-то и заключается самое странное.

— Секундочку… Мне, признаться, кое-что непонятно. Чуть раньше вы сказали, что такую письменность еще никто не обнаруживал.

— В Америке — да, еще никто не обнаруживал.

— Вы хотите сказать, что эта письменность существовала где-то еще? — ошеломленно спросил я.

Бывший преподаватель средневековой истории расплылся в торжествующей улыбке.

— Именно так, друг мой. Клинопись, точнее, самая древняя из известных ее разновидностей, была придумана шумерами.

Я с трудом верил своим ушам. Хотя я и не отличался обширными познаниями в области древней истории, я помнил, что цивилизация шумеров существовала очень-очень давно на берегах Тигра и Евфрата. Там, где сейчас находится Ирак.

— Вы имеете в виду… ту цивилизацию шумеров, которая существовала на Ближнем Востоке, в Месопотамии? — удивленно спросил я.

— Насколько мне известно, никакой другой цивилизации шумеров никогда не было.

— Но ведь она существовала много веков назад, разве не так?

Профессор посмотрел на Кассандру и жестом попросил ее мне ответить.

— Точные даты никому не известны, — сказала Касси, — однако считается, что самые древние из обнаруженных до сего момента клинописных текстов были написаны за три тысячи лет до Рождества Христова, то есть за тысячелетия до того, как в Америке появилась хоть какая-то настоящая цивилизация… и за сорок пять веков до того, как на землю этого континента ступила нога Колумба.

41

Факелы вскоре окончательно погасли, и в эту ночь мы, лишенные света и возможности подвесить куда-нибудь свои гамаки, спали втроем на твердом каменном полу. Иак, испытывая какой-то непонятный нам страх перед этим мрачным помещением, категорически отказался в него заходить и предпочел спать у входа, под открытым небом.

Это была долгая и мучительная ночь, потому что, несмотря на царившую днем жару, каменный пол оказался не только твердым, но еще и довольно холодным, и под утро, когда повысилась влажность воздуха, я даже несколько раз чихнул, мысленно моля всех богов, какие только есть, о том, чтобы побыстрее наступил новый день и чтобы мне снова стало тепло.

Однако проснулся я утром не от солнечного света — меня разбудили звуки монотонного пения, доносившиеся откуда-то снаружи. Открыв глаза, я увидел, что в помещение, в котором мы находимся, проник слабый оранжевый свет, что свидетельствовало о наступлении рассвета.

Протерев глаза, я с трудом поднялся с твердого гранитного пола и, осторожно ступая, направился к выходу, ибо терялся в догадках, что же могло означать это пение. Когда я подошел к порогу, меня ослепил яркий диск солнца, уже вышедший из-за горизонта на востоке, и я снова стал тереть глаза, заодно прогоняя остатки сна. Затем я раскинул руки, выпрямил спину, громко зевнул, открыл глаза и… увидел нечто такое, от чего невольно застыл на месте, став, наверное, похожим на статую Иисуса Христа — такую, как в Рио-де-Жанейро.

Справа от меня, на углу террасы, на которой покоился гранитный куб, стоял на коленях лицом к солнцу Иак. Он то поднимал, то опускал руки в знак поклонения восходящему светилу и пел какую-то монотонную хвалебную песнь, которая меня и разбудила.

Однако даже не это заставило меня застыть на месте от удивления.

С вершины пирамиды, на которой я находился, перед моим взором посреди простиравшейся аж до горизонта сельвы открывался грандиозный вид, и даже мне, пусть ничего не соображавшему в археологии, сразу же стало ясно, что я гляжу на нечто действительно экстраординарное: передо мной во всей своей красе лежал легендарный Черный Город «древних людей», величественный и невообразимо огромный.

То, что мы видели накануне, находясь на уровне земли, было всего лишь малой частью построек, гордо высящихся среди сельвы. Там, где растительность была не очень густой, виднелись темно-серые силуэты относительно невысоких храмов. Учитывая число таких храмов, расположенных в непосредственной близости от того места, где я находился, можно было вполне обоснованно предположить, что по всему городу их имелось несколько десятков. Кроме этих храмов, внимание невольно привлекали обелиски — вроде того, который мы обнаружили вчера. Они виднелись повсюду — одни побольше, другие поменьше, — и у некоторых из них, тех, что лучше сохранились, имелось на вершине что-то наподобие конуса.

Однако самыми потрясающими сооружениями этого заброшенного города являлись, без всякого сомнения, его удивительные пирамиды.

Их здесь было два или даже три десятка — и больших, и маленьких. Некоторые из них имели треугольную форму и покоились на обширном основании, а их грани поднимались вверх под очень тупым углом; другие были ступенчатыми, то есть похожими на пирамиду, на какой я в данный момент находился. Несколько пирамид состояли из трех-четырех покоящихся одна на другой огромных квадратных каменных глыб, каждая из которых была меньше той, что находилась под ней. На вершине большинства пирамид — независимо от их формы и размера (высота некоторых превышала тридцать метров) — виднелось гранитное сооружение, похожее на то, в котором я провел прошедшую ночь.

Однако больше всего мое внимание привлекла, конечно же, возвышающаяся над всем этим пейзажем огромная ступенчатая пирамида, частично покрытая лианами и прочими вьющимися растениями. Она была как минимум в два раза выше любой из других имеющихся здесь построек, а потому невольно бросалась в глаза своей величественностью и мощью. Она, без всякого сомнения, являлась самым грандиозным сооружением этого города, и, глядя на нее, нетрудно было предположить, что она является и его архитектурным центром. Возле нее заканчивались и начинались все дороги, и со стороны казалось, что все остальные постройки этого циклопического города являются всего лишь дополнением к ней.

И тут, задумчиво глазея на этот фантастический пейзаж, я услышал позади себя приближающиеся шаркающие шаги, которые затем затихли буквально за моей спиной.

— О Господи! — донесся до меня голос профессора.

Пару минут спустя — пока туземец продолжал совершать свой ритуал поклонения солнцу — мы уже втроем стали смотреть на простирающийся перед нами удивительный пейзаж. Профессор и Касси, придя в себя после охватившего их поначалу шока, показывали рукой то на одно, то на другое сооружение, делясь своими соображениями по поводу того, каково его предназначение и к какому архитектурному стилю его можно отнести: вон та башня, дескать, похожа на башни, которые построили майя на полуострове Юкатан; вон те трехступенчатые пирамиды напоминают вавилонские зиккураты[39]; а вон те обелиски — почти точь-в-точь такие же, как в древнем Египте…

Мне невольно подумалось, что если я не вмешаюсь, то двое из моих товарищей будут и дальше разглагольствовать друг с другом на архитектурные темы, а третий — петь хвалебные песни утреннему солнцу, в то время как уже давно пора завтракать.

— Я хочу есть, — громко сказал я.

Однако никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

Я шумно вздохнул, но и это не возымело желательного для меня эффекта.

Я этим своим вздохом добился лишь того, что Кассандра, взяв меня за руку и показав пальцем в том направлении, откуда мы сюда пришли, воскликнула:

— Это была стена!

— Что?

— Стена, Улисс, — повторила мексиканка. — То, через что мы продирались вчера в этот город, представляет собой не что иное, как проход в крепостной стене, скрытый растительностью. Посмотри повнимательнее.

Я с неохотой проследил за ее пальцем и увидел, что и в самом деле возвышение, похожее на высокую и толстую стену, не только находилось перпендикулярно по отношению к пересекающей город каменной дороге, по которой мы вчера шли, но и, по всей видимости, опоясывало город наподобие длиннющей китайской стены, скрытой под буйной амазонской растительностью.

— Удивительно, да? — с придыханием произнес профессор. — Стена подобных размеров…

— А что в ней удивительного? — поинтересовался я, перебивая его. — Лично мне кажется вполне нормальным то, что этот город окружен крепостной стеной.

— В Старом Свете это и в самом деле вполне нормально, но вот здесь… Здесь это выглядит весьма странным.

— Вы, наверное, полагаете, что коренные жители Америки не умели строить крепостные стены? — спросила Касси таким тоном, как будто это ее обидело. — Здесь в доколумбову эпоху имелось множество городов, окруженных крепостными стенами. Вспомните хотя бы о крепости Куэлап или о каком-нибудь из других городов, находившихся на плоскогорьях Анд. Даже майя…

— Да, да, это мне известно, дорогая моя, — прервал мексиканку профессор, поднимая руку. — Что мне кажется удивительным, так это то, что крепостной стеной обнесен этот город.

— А почему это кажется вам удивительным?

— То есть как это «почему»? Ты разве не видишь, какой это огромный город, и не понимаешь, на каком технологическом и социальном уровне нужно было находиться, чтобы суметь построить такую стену?

— Извините, но… но я не понимаю, что вы имеете в виду, — призналась, нахмурив брови, Кассандра.

Профессор снисходительно улыбнулся.

— Как ты считаешь, этот город существовал еще до прибытия в Америку европейцев?

— Без всякого сомнения, — ответила, не задумываясь даже на секунду, Касси. — Мне кажется, что задолго до их прибытия. Он, возможно, ровесник городов майя, существовавших на полуострове Юкатан в начале прошлого тысячелетия.

— То есть в те времена, когда испанцами и португальцами здесь еще и не пахло, да?

— Конечно. — Кассандра уперла руки в бока. — К чему вы клоните?

— А к тому, что если защищаться не от кого, то строить столь мощные оборонительные стены — бессмысленно.

— А вы откуда знаете, что защищаться было не от кого? — Я пожал плечами. — Возможно, вокруг этого города жили враждебные племена и его обитатели не хотели, чтобы эти племена проникли к ним в город.

— Такой факт вполне допустим, но даже в этом случае не было бы необходимости строить стену высотой в десять метров. Вполне хватило бы и чего-нибудь поскромнее, тем более что, как я уже говорил раньше, дабы построить нечто подобное, — профессор указал рукой на высящиеся вдали сооружения, — обитатели этого города должны были находиться на очень высоком технологическом и социальном уровне. А потому соседствующие с ними дикие племена вряд ли являлись для них серьезной угрозой.

— А если эти племена были не такими уж и дикими? Или, например, жители этого города вели войны с другими городами, достигшими примерно такого же уровня развития.

— С другими городами, достигшими такого же уровня развития? — переспросил, едва не рассмеявшись, профессор. — Сколько, по-твоему, таких городов могло иметься здесь, в этой сельве? Нет, — решительно заявил профессор, — это крайне маловероятно. Если бы их было много, какой-нибудь из них уже бы обнаружили, пусть даже и совершенно случайно.

— Сельва — очень большая, проф.

— Это верно, однако если регион, в котором мы сейчас находимся, остается практически неисследованным, потому что неприкосновенность здешних индейских территорий защищена законом, этого, к сожалению, нельзя сказать про остальной бассейн реки Амазонки.

— Уж не хотите ли вы сказать, что этот город — единственный в своем роде? — со скептическим видом спросила у профессора Кассандра. — Вам известно так же хорошо, как и мне, что это невозможно.

— Невозможно? Почему? — спросил я, загораясь любопытством.

Кассандра повернулась ко мне, и в ее глазах отразился оранжевый свет утреннего солнца.

— Да потому что, как мы уже говорили раньше, города, подобные этому, не вырастают, словно грибы, из ниоткуда, — решительно произнесла она. — Чтобы поселение достигло такого уровня развития, нужны многие столетия социальной эволюции. Афины, например, стали тем, чем они стали, потому что они были окружены десятками подобных им городов-государств, — точно так же, как и города майя, и города древних цивилизаций Юго-Восточной Азии. Если у очага цивилизации отсутствует культурный и технологический обмен с другими цивилизациями, этот очаг начинает деградировать и в конце концов исчезает.

— Вот как? Тогда мне кажется, именно это здесь и произошло, — воскликнул я, показывая рукой на покрытые растительностью развалины.

— Нет, Улисс. Этот город достиг вершины своего расцвета, а затем — по какой-то причине — из него все ушли. Но им не удалось бы создать такие сложные сооружения, начиная буквально с нуля. Если бы здесь не было цивилизации с разнообразной культурой и целого ряда расположенных по соседству городов-государств, с которыми приходилось соперничать и обмениваться знаниями, подобный город здесь попросту не смог бы появиться.

Утверждения Кассандры были вроде бы абсолютно правильными, но то, что мы в данный момент перед собой видели, им явно противоречило.

— Знаете, а мы, похоже, натолкнулись на удивительный парадокс, — сказал профессор Кастильо, задумчиво почесывая подбородок.

— Парадокс, объяснения которому нет, — согласилась с ним Касси.

— Парадокс, объяснение которому есть, но мы его пока еще не знаем, — поправил ее я.

Мы все трое погрузились в глубокомысленное молчание, представляя строения города, которого здесь быть не могло.

Некоторое время спустя профессор, громко хлопнув в ладоши, вывел нас с Касси из задумчивости.

— Ну да ладно, — сказал он, — это в настоящий момент большого значения не имеет. Сейчас в первую очередь мы должны сами себя спросить о том, что мы будем делать дальше.

— Ну что ж, — ответил я, тоже хлопнув в ладоши. — Если мне не изменяет память, мы приехали в бассейн Амазонки искать вашу дочь.

— Это понятно, но вот с чего именно нам следует начать?

Кассандра посмотрела вниз и, фыркнув, неохотно сказала:

— Точно не знаю, но мне кажется, что первым делом нам следует спуститься с этой пирамиды. Разве не так?

42

Неся с собой свой скудный багаж, состоящий из изрезанного желтого непромокаемого плаща, охотничьих орудий Иака и красного рюкзачка, в котором лежали кое-какие предметы одежды, мы начали спускаться с пирамиды, слезая с каждой из ее ступеней так, как слезают со стульчика маленькие дети.

Добравшись до подножия пирамиды, мы вытерли пот. Профессор, оказавшись на грунте, умудрился споткнуться о корень и очень забавно упасть на землю, что обошлось ему в несколько синяков, не считая бестактного смеха со стороны всех остальных. Я же, ступив на землю, сразу заметил, что что-то изменилось.

— Хм… как странно, — пробормотал я, раз за разом надавливая ступней на грунт и поднимая ее.

Кассандра, стоя рядом со мной, удивленно наблюдала за моими действиями.

— Это называется «след», — ухмыльнулась она, — и если ты оставишь его не на Луне, вряд ли он будет иметь большую ценность.

— Спасибо за столь важные сведения, но лучше посмотри-ка вот на это, — предложил я в ответ, наклоняясь и показывая ей на то, что привлекло мое внимание.

— Это след твоей ступни на сырой земле, — сказала она слегка недовольным тоном. — Ты что, вздумал со мной поиграть?

— А ты что, ничего не видишь? Смотри, что происходит. — Я, упершись ладонью в землю, надавил на нее всем своим весом, а затем поднял ладонь. — Вмятина наполняется водой!

Мексиканка посмотрела на меня с таким видом, как будто услышала, что всем известную чесночную похлебку придумал я.

— Ну ты и даешь, Улисс! Ты что, забыл о вчерашнем ливне? Нет ничего удивительного в том, что земля после него стала влажной.

— В этом не было бы ничего удивительного, если бы земля и вчера вечером была такой же влажной, как сейчас. Однако если после вчерашнего ливня она была просто влажной, то теперь она, можно сказать, насквозь пропитана водой.

— Ну и что?..

В этот момент к нам подошел профессор, которому стало интересно, о чем же это мы друг с другом спорим. Я рассказал ему о том, что я заметил, и он, в отличие от Касси, отнесся к этому отнюдь не так равнодушно.

— Боже мой!.. — воскликнул Кастильо и нервно провел ладонью по своим жиденьким волосам. — Это уже началось.

— Что уже началось? — спросила Кассандра, начиная сердиться. — Вы можете мне, черт возьми, объяснить, о чем вообще идет речь?

— А ты что, забыла о плотине, которую построили ниже по течению реки? — фыркнул я. — Началось затопление сельвы!

Кассандра, наконец-таки поняв, о чем идет речь, вытаращила от испуга глаза.

— Но… но ведь это должно было растянуться на несколько недель… — растерянно пробормотала она, а затем, повернувшись к профессору, добавила: — Вы ведь сами говорили…

— Минуточку, — ответил профессор, подняв руки. — Я сказал, что на затопление может уйти несколько недель, однако это было всего лишь мое предположение. Кроме того, если в верховьях реки, в сотнях километров отсюда, прошли сильные дожди, то… то все может произойти гораздо быстрее.

— Насколько быстрее?

Профессор предпочел не отвечать на этот вопрос. Повернувшись к пирамиде, он посмотрел на нее, глубоко вздохнул и начал расхаживать туда-сюда, не глядя на нас с Кассандрой.

— Очень быстро, — услышал я, как он бормочет себе под нос. — Слишком быстро.

Некоторое время спустя, идя по каменной дороге, мы снова заметили, какая здесь царит гнетущая тишина. Лишь время от времени жужжание какого-нибудь маленького насекомого примешивалось к шуму наших шагов, когда мы шли, настороженно поглядывая по сторонам, по гниющей листве, покрывавшей каменную дорогу толстым ковром, шли, словно космонавты, оказавшиеся на неизвестной планете. Слева и справа от дороги виднелись — или же, скрытые растительностью, лишь слегка проглядывали — величественные здания, которые мы обнаружили, когда стояли на вершине пирамиды. Как правило, можно было различить лишь их силуэт, однако иногда сквозь листву виднелись и темно-серые камни мощных круглых колонн и дверных порогов, покрытых клинописными значками — такими замысловатыми, что я очень удивился бы, если бы их кто-то когда-нибудь смог расшифровать. Это был город-призрак, по которому мы шли, словно перепуганные заблудившиеся дети, и пытались представить себе, как здесь все выглядело, когда улицы этого города были заполнены толпами людей, а от сооружений, возведенных из огромных блоков из черного отшлифованного гранита, отражался свет экваториального солнца.

— Впечатляющее зрелище, — прошептал я, потрясенный увиденной картиной до глубины души.

Кассандра шла прямо передо мной, внимательно осматриваясь по сторонам.

— Слово «впечатляющее» в данном случае звучит слабовато, — тихо произнесла она, даже не обернувшись.

— Я согласен, — пробормотал профессор, рассматривая окружающее нас великолепие. — Хотя… кое-что мне непонятно.

— Всего лишь кое-что? — поинтересовался я.

— Нет, вообще-то, конечно, многое. — Профессор робко улыбнулся. — Но больше всего мне непонятно, почему все это до сих пор не было обнаружено ни со спутника, ни с самолета. Я ведь, к примеру, даже при помощи бесплатной версии программы «Google Earth» могу увидеть на мониторе компьютера свой автомобиль, припаркованный на улице, а тут почему-то никто не смог заметить этот огромный город — город площадью в десятки квадратных километров и с множеством различных сооружений. Как-то это… странно.

— Не очень, — возразила мексиканка. — Следует иметь в виду, что разрешающая способность, используемая в спутниках, чтобы можно было увидеть ту или иную улицу Барселоны, не такая, какая используется при фотографировании обширных районов сельвы, на изображениях которых никто не ожидает увидеть ничего примечательного.

— Кроме того, — добавил я, показывая на ближайшее сооружение, — обратите внимание на то, что эти сооружения построены из темно-серого камня и их практически полностью покрывает толстый слой растительности, а потому с воздуха они почти не видны. Их можно заметить только в том случае, если находиться на уровне земли и почти рядом с ними — так, как мы сейчас.

— А-а, теперь я понимаю, — закивал профессор, окидывая взглядом простирающийся перед ним заброшенный город. — Хотя…

Справа от себя мы увидели развалины каких-то мощных колонн, покрытых вьющимися растениями. Крыши, которую они когда-то поддерживали, уже не было, а потому теперь казалось, что на этих величественных колоннах покоится тяжесть самого неба.

— Это, по-видимому, был большой храм, — предположил профессор. Его голос звучал негромко и не очень уверенно.

Подойдя к развалинам и проведя ладонью по каменной поверхности одной из колонн, он добавил:

— Эти колонны своей цилиндрической формой очень сильно напоминают мне… колонны храма Амона в Египте.

Пространство между этими гигантами с диаметром более трех метров было почти заполнено сплетениями лиан и плюща, а потому я, чтобы мы могли пройти между ними, прорубил в растительности при помощи мачете узкий коридор и… увидел, что позади первого ряда колонн находится еще много рядов, причем колонны эти стояли очень-очень тесно и сохранились почти полностью на всю свою десяти-или двенадцатиметровую высоту.

— С колоннами они тут, похоже, перестарались! — присвистнув, воскликнул я. — Натыкали их, как будто было мало места.

— И это при том, что город, вообще-то, огромный, да и сооружения в нем — циклопические…

— Не судите, да не судимы будете, — послышался из-за моей спины голос профессора.

— Вы сейчас начнете рассказывать нам библейские притчи? — ухмыльнулся я, оборачиваясь.

— Не ехидничай. — Профессор укоризненно покачал головой. — Я хотел сказать, что мы не можем оценивать цивилизацию, которая исчезла, по-видимому, много столетий назад, исходя из современных нам взглядов и представлений.

— В этом вы правы, — с готовностью согласилась Кассандра.

— Да, правы, — поддакнул я. — Однако посмотрите вокруг себя. Как бы там ни было, но совершенно очевидно, что весь этот город построен с такой гигантоманией, словно его создавали не для того, чтобы в нем жили люди, а исключительно с целью прославить местных богов и местных правителей, которые, возможно, себя этими богами и провозгласили.

— Вообще-то, нет ничего странного в том, что люди сооружают храмы, чтобы клянчить что-нибудь у всемогущих божеств, — заметил профессор, — потому что человеку всегда хочется урвать себе чего-нибудь побольше.

— А еще… — сказала, кашлянув, Кассандра, — они сооружают их, чтобы просить у этих божеств прощения.

Я повернулся к мексиканке, чтобы поинтересоваться, что она хотела сказать этой своей репликой, но тут вдруг тишину сельвы разорвал крик Иака: туземец кричал, чтобы мы побыстрее подошли к нему.

Мы поспешно выскочили из «леса» колонн и побежали туда, откуда до нас донесся крик туземца. Я, чувствуя, как мое сердце лихорадочно заколотилось, вошел в густые заросли, думая, что увижу сейчас умирающего Иака, которого либо укусила ядовитая змея, либо искалечил ягуар.

— Иак! — крикнула едва поспевающая за мной Касси. — Иак! Ты где?

Мы не услышали никакого ответа, однако, прибежав через несколько секунд на небольшую поляну, увидели, что туземец сидит на корточках спиной к нам и ведет себя совершенно спокойно, — похоже, никакая ядовитая змея его не кусала.

— Черт возьми! — воскликнул я, тяжело дыша. — Ну и напугал же ты нас! Я думал, что ты умираешь!

— Что случилось, Иак? — спросила, тоже тяжело дыша, Кассандра. — Ты нас очень сильно встревожил.

Туземец повернулся вполоборота и с невозмутимым видом посмотрел на нас.

— Я не хотеть тревожить, — сказал он извиняющимся тоном, — но вы смотреть здесь. — И он показал на землю прямо перед собой.

Мы с Касси с любопытством подошли к нему. В этот момент подоспел и профессор: остановившись у края поляны, он уперся руками в колени и, часто открывая рот, как выброшенная из воды рыба, спросил:

— Что… что случилось? — Вот и все, что он смог сказать, безуспешно пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

Я, стоя рядом с Иаком и глядя на то, на что смотрит он, жестом показал своему старому другу, чтобы он подошел поближе.

— Думаю, вам будет интересно взглянуть вот на это, профессор.

43

На грунте был виден след от ботинка, очень четко отпечатавшийся на небольшом бугорке земли, окруженном палой листвой.

— Это след! — с воодушевлением воскликнул профессор. — Свежий след!

— Да, похоже на след, — согласился я.

Повернувшись затем к Иаку, я спросил:

— Сколько времени назад, по-твоему, был оставлен этот след?

Туземец задумчиво почесал подбородок.

— Все быть очень влажный, и вчера лить большой дождь… — бодро начал отвечать он, а затем, как никудышный детектив из какого-нибудь телесериала, заключил: — Так что я не знать. Может, один день назад, а может, один неделя назад.

— Это наверняка были они, — радостно констатировал профессор. — Иак, куда, по-твоему, они пошли?

Туземец, поднявшись, сделал несколько шагов вперед и, раздвинув лежащие на земле листья ногой, показал в направлении, противоположном тому, откуда мы пришли.

Профессор, недолго думая, выхватил у меня из рук мачете и направился туда, куда указывал палец нашего проводника, разрубил двумя ударами оказавшуюся у него на пути лиану и решительно, не оглядываясь, углубился в густые заросли.

Мы с Касси обменялись взглядами, удивившись такому резкому порыву профессора. Пару секунд спустя мы увидели, как он, повернув назад и высунувшись из зарослей, нетерпеливо поднял брови и спросил:

— Можно поинтересоваться, чего вы ждете?

Иак шагал впереди, внимательно осматривая землю и стараясь найти на ней другие следы, а мы втроем едва ли не на цыпочках следовали за ним, храня упорное молчание, как будто бы любой, даже самый незначительный звук мог сбить с толку нашего следопыта. Профессор, который очень сильно волновался и шел менее чем в метре от туземца, каждый раз, когда тот, что-то внимательно рассматривая, наклонялся, неизменно вытягивал шею и пытался увидеть через его плечо, что он обнаружил.

Иак продвигался с довольно уверенным видом, ориентируясь в зарослях по каким-то признакам, которых мы втроем попросту не замечали. Наконец он, подойдя к большому хлопковому дереву, остановился, затем обошел вокруг могучего, метра три в диаметре, ствола и, встав перед профессором, с отрешенным видом сказал:

— Больше нет следы.

— То есть как это больше нет следов? — недоверчиво спросил профессор, оглядываясь по сторонам. — Ты уверен? Ты хорошо посмотрел?

— Я уверен, мы не мочь идти дальше, — заявил Иак, отрицательно качая головой.

— Но такого не может быть! — не унимался Кастильо, наклонившись и начиная рассматривать поверхность земли с таким видом, словно он только что потерял контактную линзу. — Они, наверное, уже почти исчезли, но если мы хорошенько поищем, то…

— Профессор, — не выдержав, перебил я его.

— Что? — спросил Кастильо, не поднимая головы.

— Вы попросту теряете время. Если Иак говорит, что следов больше нет, значит, их и в самом деле больше нет.

— Плевать я хотел! Я не собираюсь прекращать поиски следов, которые, возможно, оставила моя дочь, только потому, что мы их вдруг потеряли…

— Вы меня не поняли, проф. Я не говорю, что мы потеряли след. Я говорю, что следов больше нет и что ваши попытки их найти — это пустая трата времени.

— Что ты хочешь сказать? Я не понимаю, почему…

Я предпочел промолчать и, подняв подбородок, уставился на стоявшее перед нами могучее дерево, крона которого терялась в сплетении ветвей соседних деревьев и лиан, составляющих верхний ярус растительности сельвы.

— Ты полагаешь, что… — удивленно пробормотал профессор, подняв указательный палец вверх.

— У вас есть какое-то другое объяснение?

— Э-э… Не знаю, — засомневался мой старый друг, бросая взгляд на нижние ветви хлопкового дерева, находившиеся почти в двадцати метрах над нами. — Мне кажется маловероятным, чтобы кто-то смог — или хотя бы захотел — туда забраться. Не знаю, как…

— А я смогу, — вмешалась в разговор Касси, козырьком приложив ладонь ко лбу и глядя вверх.

Мы — профессор, Иак и я — дружно посмотрели на миниатюрную мексиканку примерно с одним и тем же выражением лица.

— Не надо таращиться на меня такими испуганными глазами, — укоризненно фыркнула Кассандра. — Возле дома моих родителей в Акапулько было полно деревьев, и мне очень нравилось по ним лазать. У меня это получалось очень даже легко.

— Я в этом не сомневаюсь, — сказал я, — однако уверен, что возле дома твоих родителей росли отнюдь не хлопковые деревья высотой в сорок метров. Кроме того, тебе сейчас уже… далеко не десять и не двенадцать лет.

— Ты считаешь меня старой?

— Нет, Касси, прошу тебя, не заводись. Я просто… Ладно, считай, что я ничего не говорил.

— Тогда, значит, препирательства на данную тему закончены.

— А как ты вообще собираешься туда залезть? — явно заинтригованный, осведомился профессор, проводя ладонью по поверхности дерева. — Кора ведь очень гладкая, и я не вижу, за что ты могла бы зацепиться.

Мексиканка в ответ лукаво улыбнулась. Протянув затем руку и ухватившись за одну из лиан, свисавших с нижних ветвей дерева, она спросила:

— А кто вам сказал, что я собираюсь подниматься по стволу?

Глядя, как решительная мексиканка без особого труда взбирается вверх по лиане, цепляясь за нее руками и ногами, я невольно почувствовал за нее гордость и, по правде говоря, слегка затосковал по тем временам, когда эта женщина была моей.

— Как там у тебя дела? — крикнул профессор, сложив руки рупором.

Кассандра посмотрела вниз. Я увидел, что ее лицо слегка раскраснелось.

— Это самое интересное из всего, чем я занималась в последнее время!

— Но ты все равно будь поосторожнее! — крикнул в свою очередь я, понимая, что, если Касси упадет с такой высоты, она покалечится, а то и разобьется насмерть.

— Не будь занудой! Это самое безопасное заня…

И вдруг откуда-то сверху донесся глухой треск, лиана сильно дернулась, и Кассандра, испуганно вскрикнув, полетела вниз.

Профессор, тоже вскрикнув, тут же машинально зажал себе рот рукой, а я инстинктивно сделал шаг вперед и выставил руки, как будто смог бы ее поймать.

Весь мир, как мне показалось, на мгновение замер.

Или он и в самом деле замер?

Кассандра, вместо того чтобы и дальше лететь вниз, почему-то повисла в воздухе вверх ногами и со свисающими вниз руками.

Самым же поразительным для меня в этот момент стало то, что мексиканка, глядя на меня сверху вниз, расплылась в широкой улыбке, а затем и вовсе начала хохотать.

Прошла пара секунд, прежде чем я понял, что только что произошло: Кассандра, будучи очень ловкой и гибкой, обвила свою ногу вокруг лианы — так, как это делает в цирке акробат, выполняющий упражнения на трапеции, — а затем, перестав держаться за лиану руками, резко перевернулась и повисла на ней вверх ногами. Все это она сделала только для того, чтобы посильнее напугать нас.

— Чтоб тебя!.. — сердито воскликнул я, все еще стоя в нелепой позе — с вытянутыми вперед руками.

— Ты больше так не делай! — взволнованно предупредил профессор, бледный, как привидение.

Иаку же эта проделка Кассандры, похоже, понравилась, и он, что с ним случалось не так уж часто, весело рассмеялся.

— Эх вы! У вас нет никакого чувства юмора! — крикнула Касси.

Ловко согнувшись вдвое, она снова ухватилась руками за лиану и, восстановив прежнее положение в пространстве, опять полезла вверх.

Спустя пару бесконечно долгих минут Кассандра добралась до самой нижней из ветвей хлопкового дерева и, сев на нее верхом и осмотревшись, встала на ноги, тем самым демонстрируя, что совсем не боится высоты. Затем она прошла по ветви — почти горизонтальной и толстой, как строительная балка, — до ствола, возле которого толщина этой ветви превышала один метр.

— Здесь, наверху, кто-то был! — вдруг крикнула Кассандра. — Тут осталась упаковка от энергетического батончика, и мне кажется…

— Что? — нетерпеливо спросил профессор.

— Мне кажется, что этот кто-то переночевал на этой ветке. Здесь есть что-то вроде большого «гнезда», сделанного из веток и листьев…

Подумав несколько секунд, Касси добавила:

— Оно похоже на такие «гнезда», какие делают гориллы.

— Здесь нет горилл, Касси, — напомнил я ей.

— Я знаю, дуралей. Я сказала «похоже». Это «гнездо» сделал человек, который поднялся сюда, чтобы переночевать.

— Но в этом не было особой необходимости… — стал рассуждать профессор. — Тут полно сооружений, где укрыться от дождя, да и к тому же мы не видели ни одного животного, от которого нужно было бы спасаться на такой высоте.

— Я не знаю, была в этом особая необходимость или нет! — крикнула Кассандра. — Я просто рассказываю вам о том, что вижу, и я уверена, что кто-то был здесь несколько — не очень много — дней назад, потому что, помимо всего прочего, оторванные листья еще не успели засохнуть.

— А ты наблюдательная, — похвалил мексиканку профессор.

— Спасибо!

Меня, однако, заинтересовало в этот момент нечто совсем иное.

— Касси! — позвал я ее. — Как ты считаешь, ты смогла бы перелезть с этого дерева на какое-нибудь соседнее?

Мексиканка посмотрела вниз, на меня.

— Я что, по-твоему, Тарзан? Одно дело — забраться сюда, и совсем другое — прыгать по веткам, как обезьяна.

— Я тебя не прошу этого делать, я тебя просто спрашиваю: смогла бы ты, по твоему мнению, это сделать?

Кассандра стала оглядываться по сторонам и долго не отвечала, но в конце концов утвердительно кивнула.

— Да! — крикнула она, хотя и не очень уверенно. — Думаю, что смогла бы. Ветви здесь находятся друг от друга довольно близко. А почему ты об этом спросил?

— Ну так ведь следы на земле обрываются возле этого дерева, — пояснил я, — а значит, этот «кто-то», возможно, перелез на какое-нибудь другое дерево и спустился на землю уже с него.

— Да, ты прав, — задумчиво произнес профессор. — Однако это означает, что он мог пойти в каком угодно направлении и найти его следы мы уже вряд ли сумеем.

— А нам, возможно, их искать уже и не нужно, — сказал я, а затем, снова посмотрев вверх, крикнул мексиканке: — Касси, тебе с того места, где ты находишься, что-нибудь видно?

— Деревья.

— Ну да, деревья… — вздохнул я. — А может, видно что-нибудь еще?

— Сейчас я залезу чуть-чуть повыше и посмотрю… — сказала Кассандра, и, прежде чем я смог что-то возразить, она стала карабкаться вверх с ветви на ветвь, пока не исчезла в густой зеленой листве.

Прошло довольно много времени, а Кассандра все еще хранила молчание. Наконец профессор, не выдержав, решил ее позвать.

— Кассандра! — крикнул он, напрягая легкие. — С тобой там все в порядке?

В ответ не раздалось ни звука.

— Касси! — снова крикнул профессор, теперь еще громче.

Опять ни звука.

— А может, с ней что-нибудь случилось? — с тревогой спросил профессор.

— Не переживайте. Если бы она упала с дерева, мы бы это заметили, разве не так? — невесело пошутил я.

И тут до нас донесся сверху голос Кассандры. Он был таким приглушенным, что мне даже показалось, что он доносится до нас из какого-то потустороннего мира.

— Привет! — крикнула Касси. — Вы меня слышите?

— Да, вроде бы слышим! — крикнул я в ответ. — Ты забралась очень высоко?

— Я на самой верхушке дерева! Отсюда, наверное, можно увидеть даже мой дом!

— Так ты видишь оттуда не только деревья? — поинтересовался профессор.

— Да, не только!

— А что именно ты видишь?

— Не знаю!

— То есть как это не знаешь? — сердито заорал я.

— А вот так — не знаю!

— Ты что, не можешь нам описать, что ты видишь? — крикнул, едва не срывая голос, профессор.

— Могу! — крикнула Касси. — Но вы мне не поверите!..

44

Следуя на этот раз уже за Кассандрой, которая, спустившись с дерева, решительно куда-то зашагала, раздвигая руками попадающиеся ей на пути лианы и ветки низкорослых деревьев, мы через десять минут вышли на большую поляну, находящуюся перед тем, что мексиканка — и вполне обоснованно! — не сумела описать.

Мы все четверо остановились на границе этой поляны, не понимая, что мы перед собой видим, ибо оно не было похоже ни на что из того, с чем нам до сего момента приходилось сталкиваться. Оно не было похоже ни на храмы, которые мы обнаружили возле каменной дороги, ни на высокие обелиски, ни на могучие пирамиды, возвышавшиеся над развалинами этого заброшенного города.

Если оно и было хотя бы отдаленно на что-то похоже, то, пожалуй, на скульптуру огромного зверя, лежащего на небольшой возвышенности. Две гигантские лапы этого зверя были вытянуты вперед, а туловище длиной почти в сто метров вздымалось более чем на двадцать метров в высоту. Голова его, видимо, так долго — в течение многих столетий — подвергалась воздействию дождя и ветра, что превратилась просто в нечто округлое. В передней ее части, правда, сохранились хищные челюсти с пастью, открытой так, как будто этот зверь свирепо рычал — рычал, как мне показалось, на тех, кто осмеливался к нему приблизиться.

На спине зверя росло множество деревьев, корни которых тянулись, словно щупальца, до самой земли, причем бóльшая часть туловища зверя, в отличие от других сооружений, не была покрыта толстым слоем вьющихся растений, и это позволяло видеть его во всем его великолепии. Перед этой колоссальной скульптурой, а точнее, между ее передними лапами, виднелось множество колонн, одни из которых сохранились полностью, другие частично обрушились, третьи уже просто валялись на земле. Когда-то здесь было, по-видимому, что-то вроде прихожей, через которую проходили те, кто являлся сюда, чтобы посмотреть на этого удивительного каменного зверя, — или, может, приходил поклоняться ему.

Стоя перед этой невероятной скульптурой, созданной какой-то неизвестной мне цивилизацией, я почувствовал, как по спине у меня побежали холодные мурашки.

— Кто-нибудь может сказать, что это вообще… такое? — спросил я, и мой голос при этом слегка дрогнул.

Ответом мне стало довольно красноречивое молчание. Покосившись на своих друзей, я увидел, что они оба глядят, не отрываясь, на загадочную скульптуру, — как мне показалось, затаив дыхание.

— По-моему, эта скульптура изображает ягуара, — наконец задумчиво сказала Кассандра.

— Или пумы… — добавил профессор, не отводя от скульптуры взгляда.

— Может быть, но культ ягуара является общим для многих американских цивилизаций, как, например, для майя. Так что, скорее всего, это все-таки ягуар.

— Может, ты и права, — кивнул профессор, но тут же добавил: — А может, и нет.

— А мне кажется, что этот зверь больше похож на льва, — сказал я, еще более внимательно присмотревшись к очертаниям скульптуры. — Смотрите, голова у него такая, как будто изначально имелась грива.

— В Америке никогда не было львов.

— Я знаю. Я просто вижу, что он похож на льва.

— Он не может быть похожим на него. Это, какое бы впечатление у тебя ни сложилось о скульптуре, невозможно.

— Ну ладно, что бы эта скульптура ни изображала, мне кажется, что есть только один способ это выяснить.

С этими словами я поправил красный рюкзачок на своей спине и решительно направился к огромному сооружению.

Кассандра и профессор тут же пошли вслед за мной, а вот суеверный Иак, который снова и снова бубнил, что этот город является территорией морсего и что его сооружения прокляты — и так далее, и тому подобное, — как и в прошлую ночь, решил держаться поодаль. Поэтому мы втроем, без него, пересекли поляну и, осторожно ступая, стали приближаться к загадочному сооружению.

Когда до него оставалось около пары десятков метров, мы увидели, что из-за секций рухнувших колонн и лежащих на земле больших каменных блоков, из которых когда-то состояла крыша, подойти к передней части скульптуры, находящейся между двумя передними лапами этого огромного каменного животного, очень трудно, а потому мы предпочли обойти вокруг него и попытаться при этом понять, какое же у этого сооружения было предназначение.

Начав обходить скульптуру, мы неожиданно для себя увидели полосу шириной в несколько метров, на которой не имелось ни деревьев, ни кустов, ни какой-либо другой растительности. Это была полоса из самой обыкновенной глины, покрытая толстым слоем сухих листьев.

— Это явно какая-то аномалия, — констатировал профессор, разглядывая странную полосу, которая невольно бросилась нам всем троим в глаза. — Смотрите, тут не растет даже трава.

— И что, вы теперь начнете верить в россказни Иака о прóклятой земле и всем таком прочем? — ехидно усмехнулась Кассандра.

Профессор отрицательно покачал головой.

— Конечно нет… Мне просто все это кажется довольно странным. Здесь как будто разбрасывали на землю соль или какое-нибудь химическое средство, чтобы ничего не росло.

— Ну и что? Какое это имеет значение?

— По всей вероятности, никакого. Однако можно сделать вывод, что кто-то был вынужден это делать.

— Вы полагаете, — слегка улыбнулась мексиканка, — что кто-то приходил сюда и делал здесь что-то вроде химической обработки?

— Ну, это частично объяснило бы, почему в этом районе сельвы совсем нет животных.

— Не выдумывайте, профессор, — насмешливо произнесла Касси и ласково похлопала моего старого друга по спине. — С тех пор как здесь побывал дедушка Иака, мы наверняка первые, кому удалось сюда добраться. Если, конечно, не считать вашу дочь.

Я, шагая в нескольких метрах впереди и краем уха слыша разговор Кассандры и профессора, подошел поближе к каменному зверю и… и понял, что Касси ошиблась.

45

Прямо под боком у этого колоссального сооружения вытянулись ровными рядами как минимум двадцать примитивных деревянных крестов, каждый из которых представлял собой две плохо обработанные доски, скрепленные под прямым углом при помощи проволоки.

— Здесь, наверное, похоронены члены экспедиции мо… моей… — забормотал профессор, остановившись как вкопанный. Он сильно побледнел и не решался подойти к этим крестам, боясь увидеть на одном из них имя своей дочери.

— Спокойно, проф, — сказал я, опускаясь на колени возле ближайшего из крестов. — Эти кресты, скорее всего, стоят здесь уже давным-давно. Смотрите, их древесина прогнившая и источенная жучками.

— Возможно, это могилы членов экспедиции Перси Фосетта, — предположила Касси, тоже подходя к ближайшему кресту и опускаясь на колени рядом со мной.

Я отрицательно покачал головой.

— Судя по тому, что нам удалось прочесть в дневнике Джека, в этой экспедиции участвовали только три человека. Кроме того, — я показал пальцем на поперечину креста, — взгляни вот на это.

Касси, прищурив глаза, стала разглядывать поверхность древесины.

— Я ничего не вижу. Тут, похоже, что-то вырезано, но… но я не могу ничего разглядеть.

Я достал свой нож для подводного плавания и стал осторожно проводить его кончиком по надписи так, чтобы она стала более разборчивой.

— О Господи!.. — воскликнула мексиканка, увидев год, вырезанный на кресте, и резко вскочила. — Здесь указан 1940 год!

— 1940-й? — недоверчиво переспросил профессор. — Ты уверена?

— Я, конечно, не математик, но дату прочесть могу.

— Тогда получается, что в промежутке между 1925 годом, когда здесь побывали отец и сын Фосетты, и нынешним годом, когда была организована экспедиция моей дочери, тут был кто-то еще.

— Наверное, какая-нибудь спасательная экспедиция, — предположил я.

— Через целых пятнадцать лет после того, как здесь пропала экспедиция Перси Фосетта? Похоже, они не очень-то спешили.

— А может, еще одна археологическая экспедиция, которая тоже пыталась найти город Z, — добавила Кассандра.

— Как бы там ни было, — сказал я, глядя на это вызывающее ощущение тревоги кладбище, — дела у них, судя по всему, пошли совсем не так, как было запланировано.

Мы еще довольно долго стояли втроем перед этим загадочным кладбищем, которое было расположено посреди заброшенного города и о котором еще несколько минут назад, как нам казалось, человечеству абсолютно ничего не было известно. Мы стояли и терялись в догадках.

— Что, по-вашему, могло с ними произойти? — спросила Кассандра, глядя на кресты.

— Лично мне кажется, что они умерли, — усмехнулся я.

— Прекрати, Улисс, — одернул меня профессор, — прояви хоть немного уважения.

— Первое, что мы должны сделать, — предложила Кассандра, — это выяснить, кто они были такие и что с ними произошло.

— Неужели это так важно? — спросил я.

— А разве для нас не важно знать, почему умерли люди, которые, по всей вероятности, были последними из тех, кто побывал здесь до нас? Мне кажется, что очень даже важно, приятель. Если мы будем это знать, нам, я думаю, не придется закончить свой жизненный путь так, как его закончили они.

Мне не хотелось признавать, что Кассандра права, хотя в данном конкретном случае она и в самом деле была права, а потому я ограничился тем, что ничего не сказал в ответ.

Профессор тем временем бродил среди крестов, наклоняясь над некоторыми из них, и все больше и больше хмурясь.

— На них, похоже, когда-то были надписи, — сказал он, — но они уже почти стерлись, поэтому ничего нельзя прочесть.

— Древесина в таком климате обычно гниет довольно быстро, — пожав плечами, заметил я.

— А еще я заметил нечто такое, что кажется мне довольно странным… — продолжал профессор, кладя обе ладони на один из крестов и делая вид, что не услышал моих слов.

— Вы имеете в виду эти могилы? — спросила Касси.

Профессор поднял взгляд и слегка скривился.

— Да, именно они, эти могилы, и кажутся мне странными. Я не уверен, что это и в самом деле могилы.

— А почему они кажутся вам странными? Потому что на них нет цветов?

— Нет, дорогая моя. Потому что они расположены уж слишком близко одна от другой. Вы вдвоем разве этого не заметили? — Профессор развел руками и наглядно продемонстрировал, что расстояние между могилами не достигает даже метра. — Невольно складывается впечатление, что… что кресты-то здесь стоят, но под ними ничего нет.

— Вы что, думаете, что они декоративные? — спросил я, скептически уставившись на него. — По правде говоря, лично мне кажется, что украсить этот сад можно было бы как-то получше.

Профессор отрицательно покачал головой.

— Нет, я имею в виду не это. Хотя надписи уже невозможно прочесть, нет никаких сомнений, что это были именно надписи, и я уверен в том, что каждый из этих крестов посвящен какому-то человеку, который умер здесь.

— Ну и что из этого следует?

— Да ничего. Я всего лишь говорю, что, хотя кресты настоящие, я сомневаюсь, что под ними кто-то похоронен. Но не спрашивайте меня, что это означает, потому что мне и самому это неизвестно.

Мы недоуменно переглянулись, теряясь в догадках, что же это все-таки может означать.

— В общем, — сказал профессор, нарушая затянувшееся молчание, — можно добавить в список не разгаданных нами загадок еще одну. Кто-нибудь ведет им счет?

Продолжая разговор о кладбище, которое в действительности таковым не являлось, и время от времени как бы между прочим, со скрытой тревогой оглядываясь на него, мы рассматривали странного каменного зверя, а затем направились в сторону его задней части. Обогнув его полностью, мы минут через двадцать снова оказались там, откуда начали этот осмотр, — перед огромными передними лапами каменного зверя.

— Похоже, что это всего лишь большая скульптура, — разочарованно вздохнул профессор. — А я-то надеялся, что это что-то вроде храма и мы найдем вход, по которому можно зайти вовнутрь.

— По правде говоря, и я тоже на это надеялась, — призналась Касси. — Мне казалось, что это сооружение уж слишком большое для того, чтобы быть обычной скульптурой, но, похоже, это не более чем примитивный объект поклонения.

— Минуточку, — предупреждающе произнес я, показывая на находящиеся прямо перед нами колонны, уцелевшие и рухнувшие. — Нам еще осталось взглянуть, что имеется вон там.

Профессор посмотрел на меня со скептическим видом.

— Туда нам не пролезть… — уныло возразил он. — Во всяком случае, пытаться пробраться через такие развалины очень опасно. Некоторые из все еще стоящих колонн в любой момент могут рухнуть, и, откровенно говоря, мне не хотелось бы, чтобы они упали на меня.

— Не переживайте, — сказал я, подтягивая ремни своего рюкзачка, — туда пролезу я.

Больше ничего не говоря, я вскарабкался на огромный прямоугольный камень, с которого, насколько я понял, можно было добраться до узкого прохода, имеющегося в нагромождении колонн, которые были либо наполовину, либо полностью разрушены.

Мне пришлось сильно пригнуться, чтобы можно было пролезть под большой плитой, которая весила, наверное, сотни тонн и которая, похоже, держалась лишь на потрескавшейся и полуразвалившейся внутренней стене. Эта стена, в свою очередь, удерживалась в вертикальном положении довольно слабыми контрфорсами, сложенными из разносортного камня, и у меня возникли вполне обоснованные опасения, что стоит только эти контрфорсы слегка толкнуть — и вся обветшавшая конструкция рухнет… Чтобы выкинуть из головы эту мысль, я полез на четвереньках по проходу, который по мере моего продвижения становился все более узким и все более темным, но при этом радовался хотя бы тому, что в заброшенном городе, насколько мы успели заметить, не водятся змеи. В конце концов проход стал таким узким и низким, что пришлось продвигаться ползком, и, когда мне уже показалось, что я вот-вот застряну и что пора поворачивать назад, в тусклом свете, просачивающемся в трещины между камнями, я увидел, что направо ответвляется еще один лаз.

Я, пыхтя от напряжения, проскользнул в этот лаз, который, к моей радости, постепенно расширялся, и я вскоре смог приподняться и перемещаться на корточках, а затем, когда лаз превратился уже в проход, смог выпрямиться во весь рост. К сожалению, в эту часть прохода не проникал дневной свет и мне пришлось идти в абсолютной темноте.

Мысленно начав ругать себя за то, что не предусмотрел подобного развития событий, я вдруг вспомнил, что в одном из карманов у меня лежит зажигалка, которую я достал и, выставив перед собой, зажег.

— Иисус, Мария и Иосиф! — раздался за моей спиной чей-то голос.

Я обернулся и увидел, что прямо за мной стоит Кассандра, а из темноты за ней постепенно прорисовывается фигура медленно приближающегося профессора Кастильо.

— Но… — пробормотал я, удивленно таращась то на одного, то на другого. — Я думал, что вы не…

И тут я замолк, заметив, что, хотя я и обращался к ним, они оба смотрели отнюдь не на меня: их внимание было приковано к чему-то такому, что находилось прямо за моей спиной.

Проследив за их взглядом, я при тусклом свете, исходившем от пламени зажигалки, увидел колонны, которые были исписаны какими-то странными значками и которые, похоже, простояли уже далеко не одно столетие. За этими колоннами в полумраке угадывалось помещение, похожее на большой зал, потолок которого тоже удерживался многочисленными колоннами.

— Давайте сделаем факелы, — предложил я, всматриваясь в темноту и зная наверняка, что моим друзьям уже пришла в голову та же самая идея.

46

Пятнадцать минут спустя, выбравшись наружу по все тем же небезопасным проходам и лазам, набрав необходимых веток и смолы, сделав факелы и вернувшись с зажженными факелами назад, мы снова оказались на пороге этого зала, в котором было, конечно же, темно, немного прохладно и очень тихо — еще тише, чем снаружи, в безмолвных джунглях.

Спустившись по короткой и скользкой каменной лестнице, мы оказались в огромном подземном зале, размеры которого оценить в полумраке было довольно сложно. Его потолок подпирали несколько десятков толстых колонн, от основания и до самого верха покрытых клинописными значками. Профессор Кастильо стал проводить по этим значкам подушечками пальцев со смешанным чувством радости и разочарования.

— Я сейчас отдал бы полцарства за фотоаппарат… — задумчиво пробормотал он. — Полцарства — за фотоаппарат…

И тут вдруг я, наступив в полумраке на какой-то валяющийся на полу предмет, подвернул ногу, потерял равновесие и упал на колени. Больно ударившись о каменный пол, я громко чертыхнулся и выронил факел, который отлетел на пару метров вперед и погас.

— Что случилось, приятель? — послышался позади меня голос мексиканки. — С тобой все в порядке?

— Да, спасибо. Я просто на что-то наступил, подвернул ногу и… упал.

— Ну, это неудивительно.

— Я, понимаешь ли, ничего не вижу в темноте, — ответил я, начиная слегка злиться из-за того, что Кассандра то и дело намекает на мою бестолковость. — Никто не совершенен.

Потерев ушибленное правое запястье, пострадавшее при падении больше всего, я поднялся на ноги и, охваченный чувством мести, долбанул ногой по предмету, из-за которого упал.

К моему удивлению, когда отлетевший в сторону предмет ударился о каменную колонну, раздался отчетливый металлический звук, а потому я, заинтригованный происшедшим, наклонился и, пошарив по полу руками, нашел этот предмет и поднял его. Он весил примерно четыре или пять килограммов, и на ощупь я определил, что он стальной. К тому же он имел такую характерную форму, что я и в темноте сразу же догадался, что это такое.

— Мне кажется, вам следовало бы на это посмотреть, — позвал я своих друзей, которые к тому моменту уже прошли дальше.

— А что там? — спросил профессор.

— Думаю, будет лучше, если вы посмотрите на это сами.

Два ярко пылающих факела стали медленно приближаться ко мне, и, когда они оказались достаточно близко для того, чтобы можно было хорошо меня видеть, с уст профессора и Кассандры не сорвалось ни единого слова, но вот лица у них обоих одновременно вытянулись от удивления.

Точно такое же выражение наверняка появилось бы и на моем лице, если бы я вдруг увидел у кого-нибудь из них в руках старый заржавленный автомат.

— Это… Как по-вашему, что это? — озадаченно спросила Кассандра.

— Он, по-видимому, пролежал здесь довольно долго, — ответил я, — но у меня нет ни малейших сомнений, что это — оружие. А точнее, автомат.

— Оружие… 1940 года? — предположил профессор, вспомнив о дате, указанной на одном из крестов.

— Я в этом деле не специалист, но, тем не менее, мне кажется, что то, что вы говорите, вполне может соответствовать действительности. Конструкция выглядит довольно старой.

— А как могли оказаться военные в этом уголке мира? — вслух спросила сама себя мексиканка. — Им тут вроде бы делать абсолютно нечего.

— В сороковые годы Бразилия, вообще-то, участвовала во Второй мировой войне, — сказал профессор. — Возможно, тут есть какая-то связь.

— Бразилия? — спросил я, думая, что профессор пошутил. — Во Второй мировой войне?

— Именно так, друг мой. Бразилия вступила в войну на стороне антигитлеровской коалиции в 1942 году, и в 1945 году она все еще пребывала в состоянии войны. Возможно, командование сухопутных войск прислало сюда свой отряд, но по какой-то причине не стало сообщать об открытии этого города.

— Такое вряд ли могло произойти. — Касси пожала плечами. — Подобное открытие не осталось бы незамеченным в отчетах военных, какими бы бестолковыми они ни были.

— Это верно, но я всего лишь пытаюсь выяснить связь, явно существовавшую между всеми этими событиями.

Пока Кассандра и профессор дискутировали, мне в голову пришла очень даже здравая мысль.

— А мне вот кажется, — заявил я, — что если мы нашли этот автомат, то здесь наверняка должны находиться и какие-то другие предметы, принадлежавшие владельцам этого автомата, и некоторые из них, возможно, будут нам полезны и даже помогут найти ответ на возникшие у нас вопросы.

— В этом ты, пожалуй, прав, — согласился со мной профессор.

— Ну, тогда давайте искать, — сказала Касси и, развернувшись, направилась в темноту.

Я услышал, как она прошептала себе под нос:

— Нас, наверное, ждут еще кое-какие сюрпризы.

47

Продвигаясь вперед, мы внимательно разглядывали пол, пытаясь найти на нем какие-нибудь предметы, явно не соответствующие данному месту, и пока что игнорируя мощные колонны, покрытые клинописными значками. Профессор и Кассандра, правда, время от времени застывали с разинутым ртом; и Кастильо, и мексиканка, задерживаясь перед какой-нибудь клинописной надписью, то и дело чертыхались по поводу того, что у них нет хотя бы карандаша и бумаги, чтобы можно было эти клинописные значки перерисовать.

Мы шли на расстоянии менее двух метров друг от друга и подобно тому, как это происходит на охотничьей облаве, старались обшарить буквально каждый уголок, когда вдруг Кассандра, находившаяся справа от меня, резко остановилась, а затем пошла куда-то в сторону.

— Там, похоже, что-то есть… — сказала она, удаляясь.

Мы с профессором немедленно устремились вслед за ней и тут же увидели, что Касси права: там действительно что-то было. Трудно только было понять, что именно.

Перед нами лежала гора полусгнивших деревянных ящиков. Большинство из них были уже полностью разломаны, и их обломки валялись на полу. Рядом с ящиками виднелось что-то вроде полуразрушенной земляной насыпи, усиленной мешками с песком. Противоположная сторона этой насыпи была усеяна множеством ржавых гильз.

— Что, черт возьми, здесь могло произойти? — удивленно спросил профессор, поднимая с пола одну из медных гильз.

— Похоже, здесь была какая-то перестрелка, — предположила Кассандра.

— Вы обратили внимание на расположение этих ящиков и мешков с песком? — спросил я. — Они напоминают…

— Баррикаду, — договорил за меня профессор.

— Именно так.

— Здесь, по всей вероятности, произошел кровопролитный бой, — сказала Касси, осторожно проводя рукой по поверхности полуразрушенной земляной насыпи. — Теперь понятно, почему там, снаружи, стоят кресты.

— Возможно, — согласился я, — однако кое-что мне кажется довольно странным. — Я поднес факел к полу и продолжил: — Вы заметили, что вон там, внутри баррикады, сотни гильз, а снаружи — ни одной?

Профессор и Кассандра, посмотрев сначала на внутреннюю часть земляной насыпи, а затем чиркнув взглядом по пространству, простиравшемуся перед ней, кивнули.

— Да, действительно, — сказал профессор. — Странно, правда?

Касси задумчиво почесала свободной рукой затылок.

— Похоже, что огнестрельное оружие имелось только у тех, кто оборонялся за этой баррикадой, — задумчиво произнесла она. — Вопрос заключается в том, против кого могли обороняться эти вооруженные люди, если не против других вооруженных людей? Однако здесь во всей округе нет ни враждебно настроенных племен, ни даже диких животных. Не могли же эти люди переругаться и начать стрелять друг в друга?

— Вряд ли. — Я с сомнением покачал головой. — В этом случае гильзы валялись бы с обеих сторон. Кроме того, хотя в настоящее время в этом месте никого нет, мы не можем утверждать, что много лет назад здесь не было агрессивно настроенных туземцев. Впрочем, даже если они и были, я не вижу нигде ни стрел, ни копий.

— И мертвых тел здесь тоже нет… — заметил профессор.

— Тел? — переспросила Касси. — Вы хотели сказать… скелетов?

Профессор пожал плечами.

— Ну да. Раз выпущено столько пуль, то, вполне естественно, должны быть и убитые, разве не так?

— Я напоминаю вам, что всего лишь в сотне метров отсюда есть кладбище, — сказал я, махнув рукой примерно в том направлении, в котором это кладбище находилось.

— А я тебе напоминаю, что это, скорее всего, одни лишь кресты, под которыми нет могил.

— Ну и что же, по-вашему, тут все-таки произошло? — спросила мексиканка. — Судя по тому, что внутри баррикады все очень сильно повреждено, сражение закончилось не в пользу тех, кто в ней оборонялся. Что, интересно, с ними случилось дальше?

— Может, они спаслись бегством… — предположил профессор.

— А может, они остались, — прошептал я, забравшись на полуразрушенную земляную насыпь, куда меня погнало возникшее у меня подозрение.

Осветив тыльную стену факелом и начав очень внимательно ее осматривать, я через некоторое время, к удивлению профессора и Кассандры, обнаружил на стене что-то вроде прямолинейной щели. Достав нож для подводного плавания, я засунул лезвие в эту щель и, ведя по ней, очертил контур, напоминающий своей формой и размерами дверной проем — проем, закрытый большой каменной плитой, края которой были довольно точно подогнаны под края этого проема.

— На счет «три», — сказал я, засунув кончик ствола автомата в щель и используя этот ствол в качестве рычага, — мы все вместе толкнем. Договорились?

— Прекрати болтать и давай-ка побыстрее займемся делом, — пробурчала Кассандра, которая точно так же, как и профессор, приготовилась надавить плечом на каменную плиту.

Мы положили факелы позади себя на пол, понимая, что нам придется постараться изо всех сил, чтобы сдвинуть каменную плиту, которая весила по меньшей мере тонну.

Вообще-то, мы, конечно, не были уверены в том, что нам удастся это сделать и что в этом нашем намерении есть какой-то смысл, однако если у нас троих и имелось что-то общее, так это неутолимое любопытство, которое можно было утолить, лишь сдвинув плиту весом в тысячу килограммов, а потому мы не могли не попытаться этого сделать.

— Ну что, вы готовы? Раз, два… три!

Я изо всех сил надавил на приклад автомата, напрягая мускулы до предела и замечая при этом, что ствол от прилагаемого к нему усилия начинает гнуться. Касси и профессор сопели за моей спиной, самоотверженно давя на плиту. Когда я, видя, что плита не сдвигается ни на миллиметр, был уже готов сдаться, по ту сторону раздался сначала треск, а затем звук разламываемой древесины, и после этого своеобразная каменная дверь вдруг резко подалась и повалилась, с грохотом ударившись о каменный пол, — а вместе с ней упали и мы трое, тут же угодив в облако поднявшейся с пола пыли.

Это облако было таким густым, что через него едва мог пробиться свет наших факелов, и поэтому я, открыв глаза, смог разглядеть свою собственную ладонь лишь после того, как поднес ее почти к самому носу.

— С вами все в порядке? — осведомился я, громко кашляя и чихая.

— Мне кажется… — пробормотал профессор, — мне кажется, я не пострадал.

— А ты, Касси? — спросил я, обеспокоенный тем, что Кассандра ничего не ответила.

Я тут же услышал, как подо мной кто-то фыркнул, и почувствовал, что мне в живот ткнули локтем.

— Может, уберешь свою руку с моей задницы? — раздался голос мексиканки.

— Ой, извини. Я не знал, что ты находишься… там, подо мной.

— Ну да, конечно… — возмущенно сказала мексиканка, решительно отпихивая меня от себя.

— Вы хоть что-нибудь видите? — спросил профессор, тщетно пытаясь разогнать пыль рукой.

Я попытался, стараясь ни на кого не наступить, подняться на ноги и выяснить, почему же эта непомерно тяжелая дверь все-таки рухнула.

— Что, черт побери, произошло? — громко спросила Кассандра, которую, видимо, мучил тот же вопрос.

— Судя по треску, который послышался перед тем, как эта плита подалась, ее вес был не таким огромным, как нам казалось, и она была попросту подперта чем-то с другой стороны, — предположил я, закрывая грязным рукавом рубашки нос, чтобы можно было дышать.

— А когда мы навалились на нее, подпорки не выдержали, — добавила Касси.

— Мне кажется, я что-то вижу в глубине этого зала, — сказал профессор, сняв свои очки с толстыми стеклами и тщательно протирая глаза. — Какой-то круг.

Я напряг зрение и тоже различил светлый круг, в центре которого, похоже, имелся какой-то рисунок.

Облако пыли постепенно рассеивалось, и видно было все лучше и лучше, однако я по-прежнему не мог понять, на что это мы сейчас смотрим.

Я, Касси и профессор встали у проема, дверь из которого мы только что, можно сказать, вышибли. Когда поднявшаяся в воздух пыль частично осела на пол, при свете факелов, оставшихся по ту сторону дверного проема, я все-таки смог разглядеть то, что находилось прямо перед нами. Даже несмотря на наши тени, падавшие далеко вперед, мои глаза наконец увидели этот предмет.

Однако проблема заключалась в том, что увиденное показалось мне настолько абсурдным, что мозг попросту отказывался в это верить.

Возле находящейся напротив нас стены свисал с потолка, почти достигая при этом пола, огромный флаг — красный флаг с белым кругом, в центре которого виднелся характерный черный символ.

Это был нацистский флаг.

48

— Теперь я уже вообще ничего не понимаю… — пробормотал я, не зная, что и думать.

— Ты тут не один такой, — усмехнувшись, сказала стоявшая рядом со мной Кассандра.

Профессор тем временем, прислонившись к дверному проему, о чем-то молча размышлял, — по всей видимости, он пытался найти объяснение тому, почему этот флаг оказался в этом месте.

Зал, в который мы так неожиданно проникли, представлял собой просторное помещение площадью примерно двести квадратных метров. Его стены, насколько я мог видеть, были полностью закрыты стеллажами и аккуратно поставленными друг на друга ящиками. В одном из его углов стояли большие бидоны и баллоны, а возле нацистского флага — два стула и грубо сколоченный стол, посреди которого под толстым слоем пыли все еще валялись какие-то документы, а по краям лежали стопки книг.

Мы взяли с пола свои факелы, и мексиканка первой пошла сквозь все еще витающую в воздухе пыль вглубь помещения. Идя неторопливым шагом, она внимательно оглядывалась по сторонам, пока ее взгляд не остановился на чем-то таком, что лежало на полу за столом.

Она тут же сделала шаг назад и поднесла ладонь ко рту.

— Что случилось? — встревоженно спросил я, быстро устремившись к Кассандре. — О Господи! — невольно вырвалось у меня, когда я приблизился к ней и посмотрел туда, куда смотрела она.

Когда к нам с Кассандрой подошел и профессор, Касси уже, сев на корточки, разглядывала свою «находку», представлявшую собой не что иное, как превратившийся в мумию труп военнослужащего, облаченного в черную униформу. В выражении его лица — лица, у которого уже не было глаз, — чувствовалась жуткая тоска, а в своих иссохшихся пальцах он держал фотографию женщины.

— Он был офицером СС, — без тени сомнения заявил профессор.

Мы с Кассандрой, не говоря ни слова, вопрошающе уставились на него.

— Смотрите, у него черная униформа и значок СС на лацкане, — пояснил профессор, показывая на труп. — Поэтому можно с полной уверенностью сказать, что он был офицером СС. А точнее, полковником, если судить по знакам различия на его униформе.

Мне все это показалось настолько нереальным, что у меня на несколько секунд даже возникло ощущение, что я сплю в постели в своей квартирке на мансардном этаже в Барселоне и что мне снится какой-то кошмарный сон.

— Посмотрите вот на это, — сказала мексиканка, без каких-либо колебаний засовывая первую фалангу своего указательного пальца в отверстие в виске мертвого нациста. — Этот тип, по-видимому, сам стрельнул себе в голову.

— Он все еще держит в руке пистолет, — согласился профессор, прикоснувшись к старому пистолету «люгер», который сжимала безжизненная рука эсэсовца.

— А зачем он стал бы это делать? — с удивлением спросил я, подходя к одному из стеллажей и видя, что, кроме ящиков с боеприпасами и инструментами, там свалены опечатанные мешки с мукой и рисом и множество консервных банок. — С едой у него здесь, похоже, проблем не было, — добавил я, беря и взвешивая на руке консервную банку, в которой, судя по рисунку на этикетке, была фасоль.

— Он, по-видимому, пришел в отчаяние, — прошептал профессор.

— Или очень сильно чего-то испугался… Этот бедняга зашел сюда, заблокировал единственный вход и затем пустил себе пулю в висок, — подытожил я, кладя банку обратно на полку. — Непонятно только, почему он это сделал.

— Что еще более непонятно, так это отсутствие здесь других трупов, — сказала Кассандра, вставая и оглядываясь по сторонам.

— А может, он был из тех, кто выжил, — предположил я.

— Выжил?.. Выжил после чего?

— А того, что происходило там, — ответил я, указывая на дверной проем, за которым находился огромный зал.

После того как мы тщательно обследовали буквально каждый уголок помещения, в котором находились, профессор, держа руки за спиной, начал прохаживаться туда-сюда с задумчивым видом.

— Мы забываем о вопросе, который имеет весьма немаловажное значение, — сказал он, разговаривая как бы сам с собой. — Что, черт возьми, здесь делали нацисты в 1940 году? Ведь уже тогда Бразилия отнюдь не была союзницей Германии, а потому они наверняка прибыли сюда тайно. Но… как? И, самое главное, зачем?

— А может, они были шпионами? — предположил я.

Касси, что, кстати, меня отнюдь не удивило, насмешливо фыркнула.

— Неужели в твою светлую голову пришло какое-то другое объяснение? — раздраженно спросил у нее я.

— Они наверняка были археологами.

— Ну да, — усмехнулся я. — Типичные археологические раскопки, проводимые эсэсовцами. Однако, если я не ошибаюсь, этим типам больше нравилось закапывать людей, нежели их выкапывать.

— По правде говоря, — вмешался в нашу с Касси словесную перепалку профессор, — сеньорита Брукс не так уж и не права.

Кассандра бросила на меня самодовольный взгляд. А еще показала мне язык.

— Известно, что нацисты организовывали археологические экспедиции в Тибет, в Северную Африку, в Южную Америку и даже в Антарктиду, — снова стал разглагольствовать бывший преподаватель истории, по-прежнему держа руки за спиной. — Задачей этих экспедиций был поиск археологических реликвий.

— Это напоминает мне какой-то из фильмов про Индиану Джонса.

— Нет, такое происходило на самом деле, — заявил профессор. — Этот чокнутый Гитлер был фанатиком оккультизма и мифологических цивилизаций и горел желанием найти подтверждение древности арийской расы, потомками которой, по его мнению, являлись немцы. Поэтому и до, и даже во время Второй мировой войны он отправлял экспедиции в различные уголки мира, ставя этим экспедициям задачу найти что-нибудь такое, что позволило бы ему доказать своему народу, что немцы имеют полное право властвовать над теми, кого он считал «низшими расами». Иными словами, над всем остальным человечеством.

— И вы полагаете, — сказала Кассандра, спокойно садясь на один из стульев, — что именно поэтому нацисты и приехали сюда?

— Я не исключаю такой возможности.

— Но… как они вообще нашли этот заброшенный город?

— Откуда я знаю? — Профессор Кастильо пожал плечами. — Возможно, им — точно так же, как и нам, — кто-то рассказал легенду о «древних людях» и они восприняли ее всерьез. Впрочем, этого мы уже никогда не узнаем.

— А может, и узнаем, — прошептал я.

Профессор и Кассандра, обернувшись, уставились на меня и увидели, что я, наклонившись над столом, перебираю валяющиеся на нем документы.

Беспорядочно лежавшие передо мной на столе листы сильно пожелтели, но на них по крайней мере не было плесени. В центре стола находилась керосиновая лампа, поставленная на потертый экземпляр книги «Майн кампф» — «Моя борьба», — написанной Адольфом Гитлером, а в дальнем левом углу лежали аккуратной стопкой четыре толстенные тетради с поблекшими обложками из коричневой кожи. На лицевой стороне каждой обложки был вытиснен позолоченный имперский орел, держащий в когтях свастику, а над ним виднелась надпись: «Ahnenerbe»[40].

— Аненербе? — спросила Кассандра. — Это что, фамилия вот этого мертвого офицера?

— Вряд ли, — ответил профессор, почесывая затылок. — Это слово мне о чем-то напоминает… По-моему, «Аненербе» — это какая-то организация. Она вроде бы входила в состав СС и занималась оккультизмом. Или чем-то в этом роде.

— Возможно, она занималась по заданию Гитлера и археологическими раскопками, — предположила мексиканка.

— Да, вероятно, однако придется порыться в архивах для того, чтобы…

Профессор продолжал говорить, но я его уже не слушал. Я не обладал даже мизерными познаниями в немецком языке, но, открыв первую из тетрадей и увидев написанный от руки весьма небрежным почерком текст, в котором имелись замысловатые рисунки, какие-то непонятные мне символы и пометки на полях, сразу же понял, что это что-то вроде записной книжки или дневника. Возможно, тетрадь эта принадлежала мертвому нацистскому офицеру, лежавшему за моей спиной с пулевым отверстием в виске.

49

— Ну и почерк был у этого бедняги!.. — недовольно пробурчал профессор, аккуратно перелистывая страницы одной из тетрадей. — Даже если бы мы и знали немецкий язык, такие каракули не смогли бы прочесть.

— В таком случае я уверена, что он был врачом экспедиции, потому что у всех врачей плохой почерк, — пошутила Кассандра, перелистывая другую тетрадь.

— Ну что, раз уж мы не можем почерпнуть тут никаких новых сведений, а факелы уже скоро погаснут, предлагаю выбраться отсюда наружу, — сказал я, закрывая тетрадь, которую только что просматривал.

— Но здесь же еще очень много интересного! — возразил профессор, показывая на горы всякой всячины, валяющейся вокруг нас. — В каком-нибудь из этих ящиков мы вполне можем обнаружить что-нибудь такое, что даст нам ценные сведения или окажется для нас в том или ином смысле полезным.

— Да, согласен, — заявил я, — но если факелы погаснут, мы уж точно ничего не найдем. Кроме того, мы в любой момент можем вернуться сюда и продолжить свои поиски.

— И я так считаю, — поддержала меня мексиканка. — А еще давайте возьмем с собой эти тетради и внимательно их рассмотрим. А вдруг нам удастся что-нибудь понять?

— Ну, тогда решено, — сказал я, кладя все четыре тетради в свой красный рюкзачок. — Пойдемте отсюда побыстрее, а то я уже сильно соскучился по дневному свету.

Я направился было к выходу, но затем вдруг, кое о чем вспомнив, вернулся к столу, взял «Майн кампф» и сунул эту книгу себе под мышку.

Кассандра и профессор, увидев, что я сделал, удивленно вытаращились на меня.

— А можно поинтересоваться, для чего тебе нужна эта гнусная книга? — с негодованием спросила мексиканка.

Я посмотрел сначала на книгу, а затем на Касси и, криво усмехнувшись, ответил:

— Видишь ли, дело в том, что мне уже надоело использовать в качестве туалетной бумаги листья бананового дерева.

Снова оказавшись снаружи гигантской скульптуры, которая, как выяснилось, хранила в себе еще одну неразрешимую загадку, мы увидели Иака, нетерпеливо ждавшего нашего возвращения. Туземец так и стоял там, где мы его оставили. Заметив нас, он подошел поближе и вздохнул с таким облегчением, как будто мы вернулись с экскурсии по аду.

— Я переживать, потому что вы долго не возвращаться, — укоризненным тоном пробурчал он. — Я думать, что больше никогда не увидеть вы.

— Мы задержались, потому что обнаружили там, внутри, нечто невероятное, — принялся объяснять я, ткнув большим пальцем куда-то себе за спину. — Там, оказывается, много лет назад кое-каким деятелям очень сильно прижали хвост.

— Прижали хвост? — удивленно спросил Иак, поняв, по-видимому, мои слова в их буквальном смысле.

— Не обращай на него внимания, Иак. — Кассандра бросила на меня осуждающий взгляд. — С нами все в порядке. Извини, Иак, что заставили тебя так долго ждать.

— Ну, раз уж мы благополучно оттуда выбрались, — сказал я, стряхивая пыль с одежды, — не заняться ли нам тем, чем мы занимались до этого, а?

— Еще раз просмотреть тетради нацистского офицера? — уточнил профессор.

— Черт бы вас побрал, проф! — воскликнул я, напуская на себя негодующий вид. — Вы что, опять забыли о своей дочери?

— Нет-нет, конечно же, не забыл, — пробормотал профессор, краснея. — Просто произошло так много событий, что я…

— Не обращайте на него внимания, профессор, — мягко произнесла Касси, щелкнув языком. — Неужели вы так до сих пор и не поняли, что он собой представляет?

— Да, конечно. — Профессор растерянно кивнул. — А… а куда, по-вашему, мы должны теперь отправиться?

— Мы могли бы вернуться туда, где мы видели самый последний след, — предложила мексиканка. — Возможно, наш друг Иак снова сумеет отыскать следы.

Я кашлянул, и профессор с Кассандрой повернулись ко мне, ожидая, видимо, что я начну возражать.

— А я считаю, что мы должны вернуться на каменную дорогу, — заявил я, секунду-другую подумав, — потому что искать следы, полагаясь лишь на удачу, — это все равно что надеяться выиграть в лотерею. Мне кажется, что у нас будет больше шансов, если мы отправимся к большой пирамиде и станем подавать с нее дымовые сигналы. Ну… или делать что-нибудь такое, что издалека привлекает внимание. Если Валерия и ее спутники находятся где-то не очень далеко отсюда, они наверняка нас заметят.

— Неплохой план… — признал профессор, слегка кивнув.

Иак не произнес при этом ни единого слова, даже междометия, а Кассандра пожала плечами, тем самым показывая, что ей все равно. Я счел это за согласие, и мы отправились в путь.

Менее чем за полчаса туземец привел нас троих обратно к каменной дороге, тянувшейся прямой линией к большой пирамиде, которая горделиво высилась над всеми окружавшими ее объектами и до которой нам теперь оставалось идти лишь несколько сотен метров.

Кассандра шагала впереди, оживленно болтая с Иаком о том, какое значение может иметь обнаружение этого заброшенного города для выживания его соплеменников. Профессор шел в нескольких шагах впереди меня, о чем-то напряженно размышляя, и я, не зная, чем мне заняться в дороге, догнал его, чтобы поинтересоваться, о чем он сейчас думает.

— Вы почему такой задумчивый, проф? — спросил я, дружески похлопав профессора по спине. — Все никак не можете вспомнить, выключили ли вы дóма перед своим отъездом свет?

— А? Нет, не поэтому… — с рассеянным видом ответил профессор. — Я вспоминал кое о чем таком, что меня очень сильно заинтересовало.

— И о чем же это?

— О том месте, в котором мы сегодня побывали. Этот странный храм, а может, никакой и не храм, а что-то другое — в форме ягуара…

— А мне он показался больше похожим на льва, — сказал я.

— На кого бы он ни был похож, — профессор небрежно махнул рукой, — я не понимаю, почему эти нацисты, учитывая, что здесь, как мы видели, есть очень много разных сооружений, расположились в том из них, где имеется только один вход, причем почти заваленный рухнувшими колоннами.

— Возможно, там есть и какой-то другой вход, которого мы просто не заметили.

— Вряд ли. Мы полностью обошли все это сооружение и тщательно осмотрели его, но никакого другого входа не увидели.

— А может, они… как раз поэтому там и расположились.

— Я тебя не понимаю.

— Я допускаю, что нацисты по какой-то причине выбрали для себя место с одним-единственным входом и выходом. Более того, они, вполне вероятно, сами поспособствовали тому, чтобы колонны рухнули и завалили вход.

— А зачем они стали бы это делать?

— Мне кажется, что они могли это сделать по той же самой причине, по которой они соорудили ту баррикаду, — чтобы защитить себя.

— Защитить себя? Защитить себя от кого?

— Вот об этом у меня нет ни малейшего представления. Однако нам приде…

Я так и не договорил, запнувшись на полуслове, потому что, посмотрев вперед, увидел возвышающийся над кронами деревьев громадный и величественный силуэт большой пирамиды города Z.

50

Эта пирамида сильно отличалась от всех тех пирамид, которые я когда-либо видел, в том числе и на фотографиях. По своей конструкции она была ступенчатой, а значит, чем-то напоминала пирамиды майя в Центральной Америке, однако, в отличие от них, ее так называемые «ступени» насчитывали по десять-двенадцать метров в высоту каждая. Учитывая, что таких ступеней у этого гигантского сооружения имелось шесть, я прикинул, что его высота составляет более шестидесяти метров. Тем самым из всех сооружений древности эта пирамида уступала в высоте лишь некоторым египетским пирамидам.

На каждой из террас, образуемых ступенями пирамиды, росли деревья, а по ее вертикальным поверхностям вились лианы. Это напомнило картинки, на которых изображались мифические висячие сады Семирамиды в Древнем Вавилоне. Несмотря на подобное «вторжение» на пирамиду растительности, было все равно заметно, что это не холм и не гора, а именно пирамида. Более того, мне даже показалось, что эта растительность как раз подчеркивала притягательную красоту данного сооружения, придавая ему одновременно и таинственный, и несокрушимый вид, и со стороны казалось, что это неописуемое строение, оберегаемое окружающей его природой, находилось здесь с момента сотворения мира и что оно и дальше будет стоять здесь, неподвластное разрушительному течению времени.

Я еще никогда так сильно не робел, стоя перед огромным объектом, созданным человеческими руками, — даже когда посещал несколько лет назад Мачу-Пикчу и города майя на юге Мексики и в Гватемале. Эта пирамида не была похожа и на гораздо более скромную, с точки зрения размеров, пирамиду, на вершине которой мы провели предыдущую ночь. Кроме того, к нашей превеликой радости, у этой пирамиды имелось то, чего не было у предыдущей пирамиды и что существенно облегчило нам жизнь, а именно лестница со ступеньками вполне приемлемых для человека размеров. Эта лестница убегала вверх по фронтальной части гигантской пирамиды — или «зиккурата», как эту пирамиду то и дело называли профессор и Кассандра, — а потому мы, в отличие от вчерашней ночи, имели возможность взобраться на ее вершину, не упражняясь при этом в альпинизме.

Мы остановились у основания каменной лестницы, не решаясь начать по ней подниматься. На всех четверых нахлынула целая волна эмоций, и это смешанное чувство настороженности и восхищения отражалось на наших лицах.

— Ну что, — нарушил я затянувшееся молчание, — раз уж мы пришли сюда, может, начнем подниматься?

— Да, мы, похоже, попусту теряем время… — сказала Кассандра, делая шаг вперед.

— Подождите, давайте сначала насобираем хвороста, чтобы можно было развести костер, — предложил профессор, наклоняясь к земле и начиная поднимать сухие ветки.

В какой-то момент он вдруг заметил, что Иак даже не тронулся с места и продолжает неотрывно смотреть на каменную лестницу.

— Ну же, Иак! — позвал профессор туземца. — Помоги нам хоть немного.

Туземец медленно повернулся к нему.

— Я не подниматься, — сказал он, четко выговаривая каждое слово.

— А почему? — спросил я, хотя можно было без труда догадаться, что туземец скажет в ответ.

— Это быть место, в который жить «древние люди», священный место. Мы не быть достойные входить в их храмы… и забираться на их горы, — сказал он, глядя на вершину пирамиды.

Профессор снял очки и с усталым видом провел ладонью по лицу.

— Послушай, Иак, — спокойно произнес он. — Мы не можем заставлять тебя подниматься с нами, но я тебя уверяю, что «древних людей», о которых ты упоминаешь, здесь уже давным-давно нет и никто уже не станет возражать против того, чтобы мы входили в их храмы и поднимались на их пирамиды. Хотя много лет назад эти места и в самом деле были священными, в настоящее время это всего лишь каменные сооружения. И чем раньше мы выясним, кто все это построил, тем больше уважения мы проявим по отношению к этим людям.

— Кроме того, — добавила Кассандра, — все, что мы узнаем об этом городе, может оказаться очень нужным для спасения твоих соплеменников. Помни, что от того, насколько значительным будет это место, зависит то, сможем ли мы задержать затопление.

Голубоглазый туземец задумался над словами своих спутников. Судя по выражению его лица, они его не очень-то убедили, но он все же стал, как и мы, собирать хворост для костра.

Несколько минут спустя мы уже поднимались по крутым ступенькам каменной лестницы, ставя ноги очень осторожно, чтобы не дай бог не поскользнуться. Хотя эти гранитные ступеньки были, конечно же, прочными, эрозия и покрывавший их черный лишайник сделали их необычайно скользкими, а значит, стоило кому-нибудь из нас споткнуться — и он скатился бы по крутым ступенькам вниз, ломая себе кости. Поэтому мы в конце концов стали взбираться уже на трех конечностях, то есть помогая себе одной рукой. Вторая рука у всех нас была занята — каждый держал охапку веток для костра, как сухих, так и зеленых, которые были нужны для того, чтобы костер посильнее дымил.

Добравшись до третьей ступени пирамиды, находившейся на высоте примерно тридцати метров, мы оказались выше крон большинства деревьев, под прямыми лучами солнца, которых мы совсем не ощущали, когда шли по земле под почти непроницаемыми верхними ярусами растительности сельвы.

Хорошо, что в это время суток солнце уже заходило за горизонт, а потому нам не грозила изнурительная жара, которая мучила бы нас, если бы мы оказались здесь несколько часов назад. Однако до наступления темноты оставалось менее часа, и мне, конечно же, не хотелось карабкаться по ступенькам под покровом ночи.

— Давайте на минутку остановимся и передохнем, — прохрипел, тяжело дыша, профессор. — Я уже больше не могу.

— Никакого отдыха, проф, — поспешил возразить я. — Не нужно останавливаться, мы ведь уже преодолели половину пути.

Профессор, игнорируя мои слова, тяжело опустился на ступеньку. Положив охапку хвороста на колени, он достал из кармана очень грязный платок и вытер пот со лба.

— Мне необходимо хоть немного отдышаться, иначе вам придется нести меня на руках.

— Если вам двоим нужно побыть наедине друг с другом, мы можем оставить вас здесь одних, — фыркнула Кассандра, докарабкавшись по лестнице до того места, где находились мы с профессором.

— Ты что, ревнуешь? — насмешливо спросил я, глядя на нее.

Мексиканка бросила на меня равнодушный взгляд и, обойдя нас с профессором, села на ступеньке на десяток метров выше по лестнице. Рядом с ней сел Иак, следовавший за ней, словно тень.

Профессор повернулся ко мне и, вопросительно подняв брови, тихонько спросил:

— Что, черт возьми, между вами произошло? Вы как кошка с собакой!

— Ну, видите ли… — ответил я, глядя на свои ногти, как всегда изгрызенные. — Такое в жизни бывает.

— Но у вас же все так замечательно начиналось… — напомнил мне профессор. — Вы казались мне самой влюбленной парочкой на свете, а потом вдруг ни с того ни с сего расстались. Между вами возник какой-то серьезный конфликт?

— По правде говоря… нет.

— Почему же тогда вы расстались?

Этот вопрос я и сам задавал себе в течение нескольких месяцев, но даже и теперь толком не знал, как на него ответить.

— Наверное, потому, что я пришел к выводу, что семейная жизнь — это не для меня, — сказал я, отвечая не столько своему собеседнику, сколько себе самому. — В моей душе есть что-то такое, что заставляет меня отдавать предпочтение одиночеству. Поэтому, вместо того чтобы продолжать поддерживать отношения, которые в итоге все равно завершились бы разрывом, я решил, что чем раньше я положу им конец, тем менее болезненным этот разрыв будет для нас обоих… Впрочем, возможно, я ошибался. Кто знает…

Профессор пристально посмотрел на меня. Мне показалось, что он прикидывает в уме, в самом ли деле я такой дурак или просто придуриваюсь.

— Но… у тебя же было немало женщин, — с недоумением сказал он. — Я даже помню, что с одной девушкой ты встречался довольно долго.

— Это были другие времена, проф. Тогда я воспринимал все как нечто временное, и каждая из моих женщин была для меня в определенной степени небольшим приключением, которое меня забавляло, — только и всего. Однако, как вы и сами знаете, с годами взгляды на жизнь меняются, и Касси… — Я с грустью прищелкнул языком.

— Кассандра — совсем другая, — кивнул профессор, догадавшись, что я хотел сказать.

— Я понял, что наши с ней отношения могут приобрести для меня уже гораздо более важное значение, — откровенно признался я, — и, прежде чем мой образ жизни вызвал бы у нее длинную череду обид и упреков, я дал ей понять, что нам лучше расстаться. Я наивно надеялся, что между нами сохранится хотя бы дружба.

— Мне кажется, ты поступил не очень-то разумно.

— Да, это верно. Для меня это стало настоящей катастрофой. И теперь каждый раз, когда я на нее смотрю…

— Ты по ней тоскуешь?

— Намного сильнее, чем я мог себе представить.

Мы оба посидели некоторое время молча, всматриваясь куда-то вдаль. Разговаривать на подобные темы всегда трудно.

Наконец мой старый друг нарушил молчание откровенным вопросом:

— А ей ты об этом говорил?

— Конечно же, нет. После того как я сам инициировал разрыв наших отношений, я не решаюсь ей об этом сказать. Это было бы с моей стороны как-то непорядочно.

— Как раз наоборот.

— Нет, я не могу. Я не должен этого делать.

— И можешь, и должен.

— Знаете, проф, — я, глубоко вздохнув, поднялся на ноги, — мне не хочется больше об этом говорить.

— Но я ваш друг — и твой, и Кассандры, — и для меня невыносимо наблюдать за тем, как вы оба мучаетесь.

Решив прекратить обсуждение моей личной жизни, я обхватил левой рукой свою охапку хвороста.

— Пока мы не выберемся из этой чертовой сельвы, — сказал я с унылым выражением лица, — вам придется с этим мириться.

Упершись правой рукой в следующую ступеньку, я снова начал подниматься. Проходя мимо Касси и Иака, я на них даже не посмотрел.

Я всегда очень ревностно оберегал неприкосновенность своей частной жизни, не допуская в нее даже самых близких друзей, которых, по правде говоря, никогда не было много. Расставание с Касси стало для меня очень болезненным, к тому же мне пришлось давать при этом кучу объяснений — прежде всего своей матери, которая не могла поверить, что мы вдруг ни с того ни с сего решили расстаться, хотя я вроде бы наконец-то «облагоразумился». Именно поэтому я решил поставить крест на данном вопросе и никогда уже не обсуждать его, поскольку каждый раз, когда я это делал, у меня возникало ощущение, что затянувшиеся было раны снова начинают кровоточить, усиливая мою боль, которая, если честно, никогда полностью и не исчезала, но все же, как мне казалось, становилась уже не такой мучительной.

Я знал, что любой психолог сказал бы мне, что мне необходимо подвести итог этому этапу своей жизни и решить свои психологические — да и ментальные — проблемы, прежде чем я смогу наладить свою дальнейшую жизнь. И что уже тот факт, что я отказываюсь говорить об этом с кем-либо, а тем более с Кассандрой, является неоспоримым подтверждением того, что у меня имеется серьезная проблема. Проблема, которую было необходимо как-то решить.

Но что, черт побери, они в этом понимают?!

Рассеянно размышляя обо всем этом и невольно пытаясь мысленно оправдаться перед самим собой за свои поступки и найти для них какие-то веские причины, я вдруг увидел, что уже добрался до предпоследней террасы этой ступенчатой пирамиды и что передо мной остался еще лишь один ярус из гранитных блоков — пониже и, естественно, поуже, чем все предыдущие.

Глубоко вздохнув, я начал подниматься по последним ступенькам, отделявшим меня от вершины пирамиды, думая о великолепном виде, который открывается оттуда на весь город. Когда наконец моя голова оказалась выше уровня последней террасы и я смог на нее взглянуть, первое, о чем я подумал, так это отсутствие здесь растительности. Да, в отличие от предыдущих террас, на этой почему-то вообще не было никакой растительности…

Второй мыслью, пришедшей мне в голову, была мысль о том, что от большой физической нагрузки кислород перестал поступать мне в мозг и у меня началась галлюцинация.

51

Как можно описать нечто такое, что абсолютно невозможно ни с чем сравнить? Как можно дать ему какую-либо оценку, если мы в своей жизни еще никогда не сталкивались с тем, что было хотя бы отдаленно на него похоже? Иначе говоря, как можно объяснить необъяснимое?

Все еще тяжело дыша от физического напряжения, я, взобравшись на край этой последней террасы площадью примерно триста квадратных метров, выпрямился. В центре террасы покоилась — я бы сказал, венчая пирамиду, — большая голова из черного гранита. Она смотрела на меня пристальным взглядом непропорционально больших глаз, в выражении которых чувствовалась ярость. Из ее разинутой пасти торчали острые хищные клыки, за которыми виднелась темная глотка — еще более темная, чем камень, из которого эта голова была высечена. Черепная коробка у этой головы с псевдочеловеческими чертами была вытянута и суживалась к затылку, а на самом затылке имелся уже знакомый мне выступ.

Это была, без всякого сомнения, скульптура того самого «демона», изображение которого мы видели высеченным на гранитной стене помещения, в котором нам довелось провести свою первую ночь в городе Z. Эта скульптура достигала нескольких метров в высоту и казалась чудовищем, изготовленным для съемок научно-фантастического фильма еще в семидесятые годы… От одного взгляда на него становилось страшно.

И тут я услышал за своей спиной шаги, затем раздалось какое-то ругательство, произнесенное женским голосом, и, наконец, на гранитную поверхность террасы шлепнулась куча сухих веток. Следующее, что я услышал, — это восклицание на языке, которого я не понимал. Обернувшись, я увидел побледневшее лицо Иака, который таращился, глядя прямо перед собой, а его глаза, казалось, едва не повылазили из орбит. С силой сжимая висевший у него на шее амулет, туземец шептал дрожащим голосом что-то вроде молитвы — молитвы, в которой я смог понять только одно слово, снова и снова повторяемое Иаком:

— Морсего… морсего…

— А откуда ты знаешь, что это голова одного из морсего, о которых ты нам рассказывал, если тебе никогда не приходилось ни одного из них видеть? — спросил у Иака профессор, похлопывая ладонью по щеке огромной каменной головы.

Туземец, уже десять минут стоявший на коленях без движения, ответил:

— Если вы видеть большой красный человек, ноги как у коза, с рога на голова и с хвост, вы разве не думать, что это быть дьявол, хотя вы никогда не видеть дьявол?

— Это не одно и то же…

— Нет, одно и то же. Все люди в сельва знать, как выглядеть голова у морсего. Не нужно видеть этот голова, чтобы знать, какой она.

— Послушайте, — перебила их сидевшая чуть поодаль Касси, втягивая ноздрями воздух, — а вы не чувствуете никакого запаха?

— Запах гниющего мяса, — ответил я, морща нос. — Наверное, где-то неподалеку валяется мертвое животное.

— А мне кажется, что он исходит от нее, — сказала Кассандра, поднимаясь на ноги и показывая на каменную голову.

Пока бывший преподаватель средневековой истории и туземец продолжали свой спор, Касси подошла к жуткой скульптуре и, к удивлению всех присутствующих, схватилась за один из клыков и стала карабкаться в разинутую пасть этого «демона».

— О Господи! — воскликнула она. — Как тут воняет!

Улегшись животом на нижнюю губу «демона», она повернулась к нам и крикнула:

— Идите сюда! Вам следует на это взглянуть!

Иак опять очень сильно побледнел от подобного проявления неуважения и, подняв взгляд к небу, снова стал поспешно бормотать то ли какие-то молитвы, то ли извинения, однако профессору и мне было уже не до того, что он там бормочет. Подражая Касси, мы улеглись животом на толстую каменную губу и посмотрели туда, где вроде бы должен был находиться каменный язык. Однако вместо него там зияло темное отверстие, в котором терялся тусклый вечерний свет.

— Святые небеса!.. — пробормотал профессор, слегка отпрянув назад и недовольно поморщившись. — Какой жуткий запах!

— Здесь ничего не видно, — сказал я, гнусавя, ибо на всякий случай заранее зажал себе нос пальцами.

— Именно так! — кивнула Кассандра, тоже зажимая нос.

Я посмотрел на мексиканку, которая залезла аж по пояс в пасть этого «демона», и заметил:

— Если это шутка, то не очень остроумная…

— Посмотри-ка лучше вот на это, — заявила в ответ Касси.

После этого она — совсем не по-женски — издала ртом не очень приятный звук и изо всех сил плюнула прямо в каменную пасть.

Я невольно мысленно улыбнулся этому ее поступку, больше подходящему для какого-нибудь шоферюги, чем для красивой молодой женщины, но уже мгновением позже до меня дошло, что хотела показать мексиканка.

В пасти «демона» ничего не было видно как раз потому, что там ничего и не было: голова этого так называемого морсего была внутри полой, причем эта полость, похоже, уходила по его широкому горлу вглубь пирамиды. У меня невольно возник вопрос, насколько глубоко она туда уходит, и мне тут же пришла в голову идея, как это можно выяснить.

Я поспешно спрыгнул на гранитную террасу и, подойдя к Иаку, который старался не смотреть на совершаемое нами святотатство, взял одну из лежавших возле него сухих веток, прикрепил к ней тонкой и длинной полоской коры кучку сухих листьев и поджег их при помощи зажигалки. Когда мне показалось, что пламя стало достаточно большим, я снова направился к каменной голове, бросив напоследок взгляд на туземца, который косился на меня, качая головой.

— Отодвиньтесь-ка на минутку, — сказал я своим друзьям, которые тут же поняли, что я задумал, и чуть отпрянули в сторону.

Я вскарабкался на толстую каменную губу скульптуры с импровизированным факелом в руке и, недолго думая, бросил этот факел в темную глотку «демона».

Мы все трое тут же наклонились вперед, чтобы посмотреть, как глубоко упадет факел. Однако, судя по его постепенно уменьшающемуся пламени, он все падал и падал, пока наконец не исчез в темноте, и у нас даже не было возможности увидеть, достиг ли он дна.

52

Сельва вскоре погрузилась в темноту, и, как и в предыдущие ночи, вокруг нас воцарилась гнетущая тишина — тишина, гораздо сильнее действующая на нервы, чем ночная какофония тех джунглей, в которых мне приходилось бывать раньше.

Мы развели большой костер, намереваясь привлечь внимание кого-нибудь, кто бродит где-то поблизости, и надеясь, что этим «кем-то» будет Валерия или какой-нибудь из членов ее экспедиции, с помощью которого мы сможем затем найти и саму Валерию.

— Представляю себе выражение лица вашей дочери, когда она поднимется сюда и увидит отца, который приехал, чтобы ее разыскать, — усмехнулась Касси.

— Твои б слова да Богу в уши, дорогая моя, — закивал профессор, — твои б слова да Богу в уши…

И тут из темноты до нас донесся мрачный голос Иака, который предпочел держаться в стороне от света пламени.

— Ваши боги не приходить сюда… — уныло произнес он. — Это быть территория, в которой жить морсего.

— Да хватит уже болтать об этих морсего! — сердито воскликнул я. — Сколько ты еще будешь рассказывать нам эту страшную сказку? Мы провели два дня в этом городе, но что-то не видели ни их самих, ни хотя бы их следов. Неужели ты до сих пор так и не понял, что мы здесь одни? Если это племя когда-то и жило в этих местах, то сейчас его уже нет.

— Морсего не быть племя… — повторил Иак уже черт знает в какой раз, подходя чуть ближе к костру, который при этом осветил только его лицо, так что со стороны стало казаться, будто оно парит в воздухе. — Ты ничего не понимать. Морсего уже не быть люди, и если ты не видеть они, это только означать, что они уже увидеть ты.

— О-о, замечательный аргумент. Если ты чего-то не видишь, то это значит, что оно существует… Знаешь, ты смог бы неплохо зарабатывать себе на жизнь, если бы стал работать проповедником.

— Не ехидничай, — одернула меня Кассандра. — Насмехаться над чужими верованиями — это значит вести себя крайне неуважительно.

— Я не насмехаюсь. Мне просто уже надоело слушать сказку про черт знает кого.

— А мне не надоело, — сказала Кассандра.

Затем она, повернувшись к Иаку, спросила:

— Так ты говоришь, что морсего уже не люди? А кто же они тогда?

Туземец довольно долго ничего не отвечал, и когда я уж подумал, что он так ничего и не скажет, Иак вдруг подошел к нам и сел рядом с костром.

— Никто не знать, — сказал он почти шепотом. — Есть очень древние легенды, которые почти никто не верить и которые шаманы рассказывать свои сыновья и сыновья их сыновья.

— И что это за легенды? — спросил профессор, всегда интересующийся тем, что происходило когда-то очень-очень давно.

— Шаманы говорить, что «древние люди» использовать морсего, чтобы защищать себя от другие племена, но что однажды «древние люди» уходить и тогда оставаться только морсего… и они ждать, когда «древние люди» возвращаться.

— То есть ты говоришь, что морсего были брошены «древними людьми»? — спросил профессор. — Хм, интересно… Это означает, что морсего были рабами «древних людей»? Но они, тем не менее, даже по прошествии сотен лет все еще ждут возвращения своих хозяев?

Голубоглазый туземец отрицательно покачал головой.

— Я не знать. Возможно.

— Хм… — Профессор с задумчивым видом почесал подбородок. — Это, по-моему, очень даже странно.

— Может, и странно, — вмешался в разговор я, — но вы не забывайте, что это всего лишь легенда.

— Ты никогда ни во что не веришь, — заявила мне мексиканка таким тоном, как будто это было оскорбление.

— Ты, наверное, хотела сказать, что я скептик. И мне аж не верится, что такой серьезный ученый, каковым являетесь вы, верит каким-то там фантазиям.

Кассандра покачала головой, и на ее губах появилась легкая ироническая улыбка.

— И ты говоришь мне это в момент, когда мы разговариваем, сидя у костра, на вершине пирамиды, возле каменной головы какого-то «демона», у которого горло представляет собой полость, уходящую куда-то глубоко-глубоко вниз, посреди руин никому не известного заброшенного города в бассейне реки Амазонки?

«Touché»[41], — мелькнуло у меня в голове.

— Меня очень удивляет, — стал объяснять я, пытаясь оправиться от этого укола, — то, что вы почему-то верите в историю, которая наверняка была придумана лишь для того, чтобы отпугивать чужеземцев.

Мексиканка повернулась к туземцу.

— А ты уверен, что то, что ты рассказываешь, правда? — спросила она. — Может, это и в самом деле обычная легенда, придуманная для того, чтобы заставить белого человека держаться от ваших земель подальше?

— Морсего быть такие же настоящие, как и мы, — возразил Иак. — Они быть много раньше, чем прийти белый человек, и они с древние времена утаскивать в ад все, кто заходить на их территория. Они быть ночные демоны и хозяева в Черный Город. Животные это знать, и поэтому ни один животное не приходить в этот место.

— Ну что ж, даже если они и существуют — в чем лично я очень сомневаюсь, — то с ними, мне кажется, можно договориться, — сказала Кассандра. — Даже с самыми враждебными племенами всегда удавалось достичь того или иного соглашения.

Иак с мрачным видом покачал головой.

— Ты тоже ничего не понимать… — горестно произнес он и вздохнул. — Если морсего приходить, ты не мочь говорить с они.

— Да ладно, не преувеличивай, приятель, — стала настаивать Касси. — Договориться можно с кем угодно.

Иак очень медленно — как при замедленных съемках — приблизился к Кассандре и, вынув из чехла мачете, приставил его острие к груди мексиканки.

— Если они тебя встречать раньше, чем ты замечать они, они убивать, резать на куски и есть твое мясо. И если ты очень удачливый, то они делать это именно в такой последовательность, а не в другой.

Кассандру — молодую женщину, которая уже не раз рисковала жизнью и вела себя при этом необычайно отважно, — слова туземца заставили серьезно задуматься.

— Послушай, Иак, — вмешался я, решив попытаться ослабить напряжение. — Перестань рассказывать нам эти свои страшные сказки, которыми ты пугаешь…

— Тихо! — вдруг перебил меня профессор, резко поднимаясь на ноги. — Вы ничего не слышали?

Мы с Кассандрой испуганно переглянулись.

— Я слышал там, внизу, какой-то шум, — сказал профессор, показывая на находящийся под нами верхний ярус растительности сельвы. — Я уверен, что что-то слышал.

— Черт бы вас побрал, проф, — пробормотал я, становясь рядом с ним, — сейчас неподходящий момент для шуток.

— Это никакая не шутка, — с очень серьезным видом возразил профессор. — Я тебе клянусь, что я слышал какой-то шум — как будто кто-то двигался среди ветвей деревьев.

— Может, обезьяна? — предположила Кассандра.

— Ты сегодня видела хотя бы одну обезьяну?

Мексиканка ничего не сказала в ответ.

Тогда профессор, подойдя к самому краю террасы, сложил ладони рупором и крикнул в темноту:

— Валерия!

Ответом ему была лишь тишина.

— Валерия, если ты меня слышишь, отзовись! — снова крикнул профессор, уже изо всех сил.

Опять тишина.

Профессор Кастильо еще раз сложил ладони рупором и выкрикнул имя своей дочери.

На этот раз он наконец-таки получил ответ.

Однако совсем не тот, которого мы ожидали.

Тишину джунглей разорвал, заставляя кровь стыть в жилах, умопомрачительный рев, представляющий собой что-то среднее между рычанием животного и воплем человека. Однако больше всего нас испугало то, что он донесся не из сельвы, а… из-за наших спин, причем не откуда-нибудь, а из хищной пасти каменного «демона», дальняя часть горла которого терялась в глубине пирамиды.

В течение нескольких бесконечно долгих секунд зловещей тишины, последовавших за этим ревом, я слышал только биение собственного сердца, с надрывом качающего по венам кровь.

Затем я услышал испуганный голос Иака:

— Теперь они знать, что мы быть здесь.

53

В эту ночь нам всем четверым, конечно же, было страшно не то что спать, но даже хотя бы закрыть глаза.

Мы дежурили по два часа каждый, следя за тем, чтобы костер не погас, держа мачете в руке и постоянно наблюдая одним глазом за лестницей, спускающейся к подножию пирамиды, а другим — за пастью большой каменной головы, которая в мерцающем свете костра казалась все более и более жуткой…

Когда мое дежурство уже подходило к концу, солнце начало выползать из-за вершин деревьев, и я со вздохом облегчения сел на холодный камень, скрестив ноги. Внезапно я почувствовал, что мне холодно, и, чтобы согреться, бросил в костер последние из собранных нами веток. «Хорошо, что в эту ночь хотя бы не было дождя, — мелькнуло у меня в голове, — а то я даже понятия не имею, где бы мы могли от него укрыться».

Я бросил взгляд на своих товарищей, все еще спящих прямо на гранитной поверхности террасы: туземец-метис, пытающийся спасти своих соплеменников, спал, положив себе под голову сумку со своими скудными пожитками и крепко сжимая в руке лук; вышедший на пенсию преподаватель истории, затеявший эту сумасбродную авантюру по поиску своей дочери, которая отнюдь не горела желанием поддерживать с ним какие-либо отношения (он за всю свою жизнь разговаривал с ней всего лишь один-единственный раз, и у него имелась только одна ее фотография), тихо посапывал во сне; женщина-археолог, устроившаяся у костра, привычно раскинула ноги в разные стороны (именно так она когда-то спала и в моей кровати). Последняя, как мне казалось, должна была стать главной любовью моей жизни, но по все еще непонятным мне причинам стала для меня человеком, с которым у меня имелось очень много оснований для того, чтобы жить подальше друг от друга, и еще больше оснований для того, чтобы жить вместе.

— Черт бы побрал… — пробурчал я, протирая глаза. — А ведь раньше мне было так хорошо одному…

В этот момент, элегантно планируя на своих огромных красно-синих крыльях, парочка попугаев — первых теплокровных представителей животного мира, которых я увидел со времени нашего появления в этом заброшенном городе, — пролетела над моей головой. При этом птицы издавали такие умопомрачительные звуки, что создавалось впечатление, будто на них возложили задачу срочно разбудить всех обитателей джунглей. Я, вдруг почувствовав себя счастливым оттого, что нахожусь в этом необыкновенном месте и в этот замечательный момент, сделал глубокий вдох, наполнив свои легкие свежим воздухом раннего утра, а затем стал рассматривать проглядывающие сквозь неравномерную зелень растительности элегантные очертания сооружений величественного каменного города; некоторые из них превышали по своей высоте самые высокие деревья и казались со стороны необитаемыми островками, разбросанными посреди бурного зеленого океана.

Какое-то время спустя из-за моей спины стали доноситься звуки недовольного ворчания и зевков. Все еще сидя с прищуренными глазами, лицом к солнцу, я почувствовал, как мои товарищи, проснувшись, поднимаются на ноги, в этот почти идиллический момент даже и не подозревая — так же, впрочем, как и я, — что уготовила нам судьба в этот новый день, который покажется нам бесконечно долгим.

— Доброе утро, — сказал профессор, подходя ко мне. — Черт побери… какой замечательный вид!..

— Да, неплохой.

— Отсюда весь город как на ладони, — сказал профессор. — Мы находимся в его самой высокой точке… и, как мне кажется, в самом его центре.

— Возможно, — равнодушно ответил я, больше думая в этот момент о том, как бы согреться, а не о том, где именно я сейчас нахожусь.

Профессор отошел от меня в сторону, и я услышал, как он начал ходить нервным шагом взад-вперед по террасе. Мне оставалось только молиться Богу, чтобы мой старый друг позволил мне спокойно насладиться этим прекрасным утром.

Однако, конечно же, я хотел уж слишком многого.

Минутой позже профессор, подойдя ко мне, стал хлопать меня ладонью по плечу.

— Вставай, Улисс, — сказал он. — Тебе следует на это взглянуть.

— Если вы принесете мне чашечку кофе с молоком, — ответил я, все еще сидя с прищуренными глазами, — я пойду за вами куда угодно.

— Хватит придуриваться. Вставай и пошли со мной.

— Если бы вы стали Мессией, — пробурчал я, с неохотой поднимаясь на ноги, — то замучили бы всех своих приверженцев этим вашим занудством… Неужели то, что вы хотите мне показать, и в самом деле имеет большое значение?

— Смотри! — воскликнул профессор, показывая пальцем куда-то перед собой.

Я, пару раз моргнув, напряг зрение, но увидел в простирающихся перед нами джунглях лишь то, что и так уже разглядывал несколько секунд назад.

— Потрясающее зрелище… — с театральной напыщенностью произнес я. — Амазонская сельва… Никогда бы не подумал, что она именно такая…

— Да хватит уже! — сердито пробурчал профессор. — Посмотри вон туда, на край террасы.

Я так и сделал, однако единственное, что я при этом заметил, был угол террасы.

— Ты видишь этот угол? — спросил профессор.

— Да, конечно.

— Прекрасно. Теперь иди за мной.

Профессор зашагал параллельно краю террасы, на которой мы находились, показывая мне на каждый очередной ее угол. Кроме того, он вел счет этим углам таким громким и четким голосом, как будто участвовал сейчас в озвучивании одного из выпусков телепрограммы «Улица Сезам»[42]. Я плелся позади него, мысленно спрашивая себя, а не одолело ли моего старого друга старческое слабоумие.

— Три… — говорил на ходу профессор Кастильо, произнося каждое последующее число с возрастающим энтузиазмом. — Четыре…

Когда мы вернулись к тому месту, с которого начали этот обход террасы, он бодро воскликнул:

— Пять!

Я остановился и с недоуменным видом посмотрел на профессора, все еще не понимая, что он хочет мне продемонстрировать.

— Вы желаете, чтобы я придумал какую-нибудь рифму для слова «пять» или же чтобы я о чем-то догадался?

— Черт возьми, Улисс! Ты что, ничего не понимаешь? Пять углов — пять сторон. Эта чертова пирамида имеет форму правильного пятиугольника! Пирамида с пятью сторонами! Не знаю, как мы умудрились не заметить этого вчера, когда сюда пришли!

— А-а, ну да, теперь я вижу, — сказал я, почесывая подбородок. — И это означает, что…

— Да я и сам не знаю, что это означает! — радостно вскричал профессор. — Мы натолкнулись на нечто неслыханное! Кроме того, крепостная стена, которая окружает город, тоже имеет форму пятиугольника. Точно такую же форму имеют и многие обелиски, которые мы здесь видели. Ты это заметил?

— Ну что ж, обитателям этого города, наверное, очень нравились правильные пятиугольники, — с подчеркнутым равнодушием произнес я. — Однако после всего того, что мы здесь видели, этот нюанс кажется мне мелочью, не имеющей большого значения.

— И что же кажется тебе мелочью, не имеющей большого значения? — услышал я за своей спиной голос Кассандры.

Профессор рассказал ей о своем открытии, и она, проникнувшись его энтузиазмом, несколько раз быстрым шагом обошла вокруг огромной каменной головы, глядя при этом на край террасы и пересчитывая углы с таким видом, как будто не верила собственным глазам.

— Но почему мы не заметили этого вчера вечером? — вслух спросила она себя. — Это ведь нечто уникальное. И не просто уникальное, а экстраординарное!

Я уже открыл было рот, чтобы выяснить, что же в этом такого экстраординарного, как вдруг до моего слуха донесся откуда-то со стороны севера весьма знакомый мне еле слышный гул, и я, невольно посмотрев в этом направлении, жестом показал своим взбудораженным друзьям, чтобы они не шумели.

— Что случилось?.. — спросила Кассандра.

— Тсс… — Я приложил палец к губам, заставляя ее замолчать.

Этот гул становился все более и более отчетливым, и вскоре его услышали и профессор, и Кассандра. Он постепенно трансформировался в рокот, а еще чуть позже в небе появилась черная точка, которая стала увеличиваться в размерах, пока не превратилась в силуэт самолета — самолета, который летел на низкой высоте, направляясь прямехонько к тому месту, где находились мы.

Мы бросились к догорающему костру и стали кидать в него листья и зеленые веточки, чтобы образовалось как можно больше черного дыма.

Пилот, видимо, заметил наш дымовой сигнал только тогда, когда уже оказался прямо над нами, а потому он, пролетев чуть дальше, начал поворачивать свой самолет, чтобы, описав дугу, вернуться. Мы тем временем кричали что есть мочи и махали руками, как потерпевшие кораблекрушение моряки, которых выбросило волнами на необитаемый остров.

Я, присмотревшись к самолету, определил, что это DC-3 — большой двухмоторный винтовой самолет, сконструированный американцами в конце Второй мировой войны для перевозки по воздуху различного оснащения и воинских подразделений. Поскольку на дворе был уже, слава богу, двадцать первый век, я невольно подумал, что таким самолетам место либо в музее, либо на свалке. Впрочем, этот факт большого значения не имел; главное — что нас каким-то невероятным образом нашли, и теперь пилот наверняка сообщит куда надо по радиосвязи информацию о нашем местонахождении, чтобы за нами прислали какую-нибудь спасательную группу.

Этот самолет, окрашенный в светло-серый цвет, без опознавательных знаков, начал описывать над нами круги, и, пока профессор и Кассандра прыгали от радости и обнимались, я с удивлением наблюдал за тем, как на каждом новом круге самолет почему-то поднимается все выше и выше. Пилот по какой-то неизвестной мне причине кружил по идеальной спирали, постепенно удаляясь от поверхности земли. Когда я уже собирался рассказать о том, что заметил, своим друзьям, до меня вдруг дошло, почему пилот поступал именно так.

Боковая дверь этого двухмоторного самолета открылась, и через нее из самолета один за другим выпрыгнули несколько темных человеческих фигур (всего их было семь). Над каждой из них несколько секунд спустя появилось что-то вроде разноцветного навеса, благодаря которому стало понятно, кто они такие.

Это были парашютисты.

Шумное ликование на вершине пирамиды тут же сменилось испуганным молчанием, потому что данный поворот в ходе событий был таким неожиданным и непонятным, что никто не нашелся что и сказать.

— Они прибыли сюда, чтобы нас спасти! — в конце концов воскликнул профессор, снова охваченный энтузиазмом.

Мне очень хотелось в это верить, но пока я растерянно разглядывал в небе эти семь парашютов, внутренний голос, к которому мне следовало бы в этот момент прислушаться, шептал мне, что подобных чудес в жизни не бывает.

54

Парашютисты, маневрируя на своих парашютах так, чтобы можно было избежать столкновения с опасными для них ветвями деревьев, приземлились один за другим на небольшой поляне примерно в ста метрах от пирамиды, быстренько свернули свои парашюты и уложили их в большие черные сумки, которые они затем бросили под одним из деревьев.

Мы с недоумением наблюдали за происходящим с вершины доминирующей над округой пирамиды, и всех нас, похоже, мучил один и тот же вопрос: как, черт возьми, они нас нашли?

Однако радость от того, что мы здесь уже не одни, постепенно подавила наши сомнения, и мы начали, подпрыгивая, махать руками и кричать, чтобы привлечь к себе внимание парашютистов. Те, заметив нас, тоже стали махать нам руками и показывать жестами, чтобы мы спустились с пирамиды к ним.

— Это настоящее чудо! — восторженно воскликнула Касси, начав осторожно, чтобы не поскользнуться, спускаться по крутым ступенькам.

— Еще бы! — бодро поддакнул мексиканке профессор, последовав за ней. — Как будто кто-то сообщил им, где именно мы находимся!

Я оглянулся и увидел, что туземец по-прежнему стоит на краю вершины пирамиды и с недоверчивым видом смотрит на парашютистов.

— Что случилось, Иак? — спросил я его. — Ты не собираешься спускаться?

Туземец настороженно посмотрел на меня.

— Кто быть они?

— Этого я не знаю, — признался я. — Но они как-то умудрились нас найти и, похоже, прибыли сюда для того, чтобы нас спасти.

— Я не нуждаться, чтобы они спасать.

— Ну конечно же, ты в этом не нуждаешься, Иак. Но они помогут нам найти дочь профессора и вернуться домой.

— Я тоже хотеть вернуться, — сказал туземец, садясь на самой верхней ступеньке лестницы и кладя свой лук рядом с собой. — Но твой дом не быть мой дом.

В течение нескольких секунд я смотрел на голубоглазого туземца, размышляя, что же ответить ему, однако интуиция подсказала мне, что, что бы я ему сейчас ни говорил, переубедить его не удастся. Кроме того, я подумал, что не будет ничего плохого в том, что он пока останется здесь и спустится к нам лишь после того, как убедится, что бояться ему нечего. Мне, в общем-то, было вполне понятно его настороженное отношение к чужакам, которые в буквальном смысле слова свалились с неба, а потому я просто пожал плечами и продолжил спуск по крутой и скользкой каменной лестнице, еще влажной от утренней росы.

— Мне, признаться, не верится, что они сумели таким вот образом нас найти, — сказал я, догнав своих друзей и сообщив им о решении Иака остаться на вершине пирамиды.

— Мы сейчас как раз вот это и обсуждали, — закивал профессор, очень осторожно спускаясь по ступенькам. — Просто ума не приложу, как они сумели определить, где именно мы находимся. Нам прямо-таки очень сильно повезло.

— Одного везения тут было бы мало, — возразила Кассандра, спускавшаяся по лестнице на несколько метров ниже профессора. — Кто-то, должно быть, сообщил им наши координаты.

Профессор вдруг резко остановился.

— Ты думаешь, что моя дочь смогла…

— Мне это кажется вполне правдоподобным, — сказала мексиканка, поворачиваясь к профессору и улыбаясь ему. — Возможно, она в конце концов сумела связаться с кем-нибудь по спутниковому телефону и сообщила о своем местонахождении, а оно ведь наверняка почти совпадает с нашим.

— В таком случае она… — голос профессора дрогнул, — она находится где-то здесь, очень близко к нам.

— Да. А может, нам просто невероятно повезло, и все это — лишь случайность.

— А может, произошло что-то еще, что-то такое, чего мы не принимали в расчет, — добавил я.

Профессор и Кассандра с удивленным видом уставились на меня.

— И что же, по-твоему, произошло? — спросила Касси, выгибая брови дугой.

— Понятия не имею, — ответил я, бросая взгляд на семерых мужчин в униформе, которые уже подошли к основанию лестницы. — Но у меня появилось предчувствие, что мы очень скоро об этом узнаем.

Потратив минут десять на то, чтобы спуститься по лестнице, мы снова оказались у подножия пирамиды, и тут же мужчина, который, похоже, был руководителем этой спасательной группы, подошел к нам, широко улыбаясь и протягивая нам руку для рукопожатия. Эти действия как-то не увязывались с общим внешним видом его самого и его товарищей. Все семеро были одеты в камуфляжную униформу, за спиной у каждого виднелся весьма объемный рюкзак, а за поясом — пистолет и мачете. Однако что насторожило меня больше всего, так это то, что у них у всех висел на ремне через плечо небольшой автомат — такой, какие используют в кинофильмах диверсанты. Они и в самом деле были похожи скорее на маленький диверсионный отряд, чем на спасательную группу.

Руководитель этой группы — мужчина примерно такого же роста, как и я, с очень коротко подстриженными и кое-где уже поседевшими волосами, с квадратной челюстью и плохо скрываемой военной выправкой — необычайно крепко пожал мне руку и слегка улыбнулся.

— Bom dia. Eu sou tenente Ricardo Souza[43], — произнес он, а затем, показав на тех, кто стоял у него за спиной, добавил: — E este de aqui é minha equipe de salvamento[44]… — Он коснулся вышитой желтыми нитками аббревиатуры «UCR» на правом плече его униформы. — De la Unidade Central de Resgate. E voçé é…[45]

— Улисс Видаль, — ответил я, с трудом высвобождая руку из лапы этого крепыша. — А это — Кассандра Брукс и Эдуардо Кастильо.

Лейтенант достал какой-то блокнот и стал листать его — по-видимому, проверяя, совпадают ли наши имена и фамилии с тем, что было записано у него.

Подняв голову, он заметил, что мы весьма недоверчиво разглядываем их автоматическое оружие. Он улыбнулся и, слегка похлопав по своему автомату, с гордостью заявил:

— Автомат МП5 производства компании «Хеклер унд Кох».

— А вы не перестарались насчет оружия? — не скрывая своей настороженности, осведомился я. — Со стороны кажется, что вы собрались на войну.

— В сельве небезопасно, к тому же этот регион известен еще и своими враждебно настроенными туземными племенами, — ответил мне лейтенант на прекрасном испанском языке.

— Вы хорошо говорите по-испански! — обрадовался профессор.

— Я много лет работал в Сальвадоре, Никарагуа и Колумбии… Да, кстати, — он прищурился, — когда я спускался на парашюте, мне показалось, что вас было четверо, а теперь вас только трое.

— Все верно, — подтвердил профессор. — Четвертый — это туземец из племени менкрагноти, который привел нас сюда, но по какой-то причине не захотел спускаться с вершины пирамиды. Вам, видимо, известно, что тузе…

— А вы не могли бы попросить его спуститься? — перебил профессора лейтенант.

Мы все трое посмотрели на вершину пирамиды, но, к нашему удивлению, Иака там уже не было.

Тогда мы стали кричать ему, чтобы он выглянул, но он то ли не слышал, то ли решил не обращать на нас внимания.

— Вы за него не переживайте, — сказала Кассандра, поворачиваясь к лейтенанту. — Он и сам прекрасно сможет о себе позаботиться. Тем более что Иак однозначно заявил нам, что ему не нужно, чтобы его спасали. Если он не хочет сейчас сюда спускаться, то будет лучше, если вы о нем попросту забудете.

Соуза посмотрел на нее испытующим взглядом.

— Я не могу этого сделать. Мне приказано спасти вас всех.

— Но…

Лейтенант поднял руку, заставляя мексиканку замолчать, а затем повернулся к своим подчиненным и кивнул в сторону пирамиды.

Двое из его людей немедленно бросили свои рюкзаки на землю и начали подниматься, перескакивая без особых усилий через две ступеньки.

— Извините, лейтенант, — сказал я, — могу я задать вам вопрос?

— Конечно, — ответил Соуза, сводя руки за спиной.

— Мы приятно удивлены и даже счастливы, оттого что вы нас нашли, но… Как вам это удалось? — Вспомнив предположение, пришедшее в голову Кассандре, когда мы спускались по лестнице, я добавил: — Вам позвонили по телефону и сообщили, где мы находимся?

— По телефону? — оживился Соуза. — У вас есть спутниковый телефон?

— Он у нас был… Мы потеряли его несколько дней назад в реке и поэтому думали, что вам позвонил кто-то другой.

— Кто-то другой? — Лейтенант удивленно поднял брови. — А что, кто-то еще знает, что вы находитесь здесь?

— Дело в том, что… — голос профессора стал печальным, — мы полагали, что экспедиция моей дочери тоже находится где-то в этом районе, и поэтому у нас возникло предположение…

— Экспедиция… вашей дочери? — перебил профессора, удивляясь еще больше, Соуза. — У нас не имелось сведений, что здесь, кроме вас троих, есть кто-то еще.

— А-а, ну да. Вообще-то, мы представляем собой… точнее, представляли собой… спасательную экспедицию.

Лейтенант обвел нашу троицу недоверчивым взглядом. Я за время мытарств по джунглям, видимо, сильно осунулся, одежда моя превратилась едва ли не в лохмотья, а на моем лице, местами все еще покрытом глиной, было, наверное, трудно разобрать, где заканчивается глина и где начинается кожа… Вид у профессора и Кассандры был ничем не лучше моего. Этому лейтенанту мы, должно быть, казались тремя изможденными бродягами.

— То есть вы кого-то… спасаете? — уточнил он, поворачиваясь с еле заметной улыбкой на губах к своим людям, которые, увидев, что их командир улыбнулся, тут же последовали его примеру.

— Но если вам никто не звонил и не сообщал, где мы находимся, — резко сказал я, скрещивая руки на груди в тщетной попытке заставить этих людей воспринимать нас всерьез, — то как же, черт возьми, вы смогли найти нас?

— Мне всего лишь сообщили предположительные координаты вашего местонахождения, и затем мы, действуя в соответствии с существующими правилами, прибыли сюда, — ответил лейтенант официальным тоном. — В рамках своей компетенции я не обязан знать, каким образом передаются сигналы тревоги, и не участвую в их передаче. Мои подчиненные — тоже. Мы всего лишь выполняем приказы.

— И какие же это приказы?

Лейтенант, пару секунд поразмыслив, уже собирался мне что-то ответить, но тут из портативной радиостанции, прикрепленной к его поясу, послышался металлический голос.

— Ninguém está aqui na cima[46]. — Этот голос звучал несколько смущенно. — O índio está desaparecido[47].

55

— Ну что ж, давайте разбираться… — сказал Соуза, усевшись на третьей ступеньке каменной лестницы. — Посчитаем еще раз — вас трое, индеец исчез… Индеец был один?

— Да, — подтвердил профессор, — один. Его соплеменники, кстати, даже не знают, что мы находимся здесь.

— А что им вообще известно?

— Это долгая история… — сказал профессор, небрежно махнув рукой. — Они думают, что мы отправились вниз по реке… ну, чтобы снова попасть в цивилизованный мир.

— Понимаю, — закивал Соуза, бросая быстрый взгляд на своих людей, вставших перед нами полукругом. — А еще где-то неподалеку находится ваша дочь, да?

— Она возглавляет антропологическую экспедицию, которая, как мы подозреваем, тоже находится в этом районе.

— Вы с ней здесь уже встречались?

Профессор с удрученным видом покачал головой.

— Такое счастье нам пока еще не выпало…

— В таком случае почему вы решили, что она находится именно в этом районе?

— А вот почему, — вмешалась в разговор Касси, показывая лейтенанту изрезанный желтый непромокаемый плащ. — Мы нашли этот плащ в расположенной здесь неподалеку пещере и подумали, что он, возможно, принадлежал кому-нибудь из участников этой антропологической экспедиции. Кроме того, мы видели на земле чьи-то следы.

Соуза внимательно осмотрел непромокаемый плащ и, опустив голову и поджав губы, о чем-то задумался. Со стороны казалось, что он считает в уме до десяти.

— Ну хорошо… — тихо сказал он наконец. — Это не совсем то, с чем мы рассчитывали здесь столкнуться, но, хотя все усложняется, у нас нет другого выхода, кроме как адаптироваться к новым условиям данной операции.

— Что вы хотите этим сказать? — нерешительно спросил я. — Вы поможете нам разыскать дочь профессора Кастильо?

Лейтенант, подняв взгляд, расплылся в необычайно широкой улыбке.

— Ну конечно, — заявил он, поднимаясь на ноги. — Теперь это наша главная задача.

Солнце поднималось все выше и выше над линией горизонта. Мы, послушно следуя за лейтенантом Соузой, шли по негустым джунглям, пытаясь найти удобное местечко, где можно было бы разбить лагерь. Затопление, по-видимому, продолжалось, и за прошедшую ночь вода поднялась уже до такого уровня, что в низинах образовались лужи по нескольку сантиметров глубиной. Я решил не обращать на это внимание своих друзей, потому что, во-первых, они и сами наверняка это заметили, и, во-вторых, если они этого и не заметили, не стоило занимать их внимание проблемой, решить которую мы все равно были не в состоянии.

В голове нашей колонны шел Соуза, за ним — один из его людей, затем следовали мы, а за нами шагали еще двое подчиненных лейтенанта. Остальных троих своих людей он разослал в различных направлениях, поставив им задачу найти следы антропологической экспедиции.

Я пару раз пытался завязать разговор с тем подчиненным Соузы, который шел впереди меня, однако тот даже не оглянулся: то ли он был глухой, то ли не понимал ни слова по-испански, то ли ему строго-настрого приказали с нами не разговаривать.

— Улисс… — услышал я тихий голос за своей спиной.

Я оглянулся и увидел, что Кассандра, идущая позади меня, энергично показывает мне рукой, чтобы я смотрел вперед.

— Не оборачивайся, — прошептала она.

Я, снова начав глядеть прямо перед собой, слегка развел руки в стороны, тем самым спрашивая без слов, почему она меня окликнула.

— По-моему, происходит что-то странное, — еле слышно произнесла Касси. — Тебе не кажется, что эти парни уж слишком… невозмутимые?

Я снова хотел было обернуться, чтобы спросить, что она имеет в виду, но, вовремя спохватившись, лишь молча пожал плечами.

— Они наверняка видели весь этот заброшенный город с воздуха, — стала пояснять мексиканка. — Они приземлились перед самой большой пирамидой Латинской Америки, а сейчас они еще и идут с нами среди руин цивилизации, о которой никто не знает абсолютно ничего… Но, тем не менее, эти недоумки ведут себя так невозмутимо, как будто здесь нет совершенно ничего необычного.

Слова Касси, словно электрический разряд, активизировали ту небольшую часть серого вещества в моем мозгу, которая иногда соизволяла работать, и я невольно удивился, как это я не обратил внимания на такое странное поведение людей Соузы.

Теперь же мне и самому стало бросаться в глаза, что эти спасатели ничуточки не удивлялись тому, что их сейчас окружало. Они лишь искоса поглядывали на пирамиды, обелиски и храмы, от лицезрения которых у меня, Кассандры и профессора перехватывало дыхание, и самое главное — никто из них, даже лейтенант Соуза, ни разу не поинтересовался, что это вообще за сооружения, и ничего не сказал по поводу того, кто их мог здесь воздвигнуть.

В результате этих наблюдений у меня возникли два предположения: либо они были такими высококлассными профессионалами или же попросту невежественными людьми, а потому не позволяли себе отвлекаться от выполнения своей главной задачи, даже на представшее их взору удивительное зрелище, либо… Впрочем, второе мое предположение было таким нелепым и неправдоподобным, что я даже не стал над ним всерьез задумываться.

Ход моих размышлений был прерван лейтенантом Соузой, приказавшим нам всем остановиться. Мы в это время находились на возвышенном участке местности, где было сухо и росли многочисленные деревья. Подойдя к лейтенанту, я увидел, что впереди возвышается каменная скала, в нижней части которой виднелся вход в какую-то пещеру, уходившую далеко вглубь скалы. На всей поверхности скалы вокруг этого входа были высечены большие фигурные изображения, и, если бы не густая растительность, частично покрывавшая эту скалу, она была бы чем-то похожа на фасад скального храма в Петре[48].

— Это идеальное место, — сказал Соуза, уперев руки в бедра, и, повернувшись к нам, добавил: — Мы разобьем основной лагерь вот на этой поляне и отсюда станем прочесывать данный район в поисках второй экспедиции.

Затем он — не столько словами, сколько жестами и взглядами — отдал приказы своим людям, и те тут же принялись за работу: разметив и тщательно очистив территорию, они стали доставать из своих рюкзаков небольшие свертки и, дергая за какую-то веревочку, бросать их на землю. Свертки, к моему удивлению, стали разворачиваться как бы сами по себе — словно бабочки, вылезающие из коконов, — и через несколько секунд на поляне появились, как будто внезапно выросли из-под земли, индивидуальные походные палатки оранжевого цвета. «Еще б немного дыма, — подумал я, — и это было бы похоже на эффектное магическое действо».

Минут через десять был разбит аккуратный лагерь, в центре которого — внутри выложенного камнями круга — очень быстро росла куча хвороста, заготавливаемого для костра.

Соуза наклонился над одним из открытых объемистых рюкзаков и достал из него толстый белый пакет. Он быстренько пробежал глазами по надписи на его поверхности, а затем, повернувшись к нам и легонько помахав этим пакетом, спросил:

— Кому из вас нравятся макароны по-неапольски?

56

Мы уплетали макароны за обе щеки, пока не наелись до отвала. Я вплоть до сего момента не отдавал себе отчета в том, как сильно проголодался, и эти обычные макароны с густым томатным соусом показались мне вкуснее омаров с красной икрой. Профессор и Кассандра, сытые и счастливые, уселись рядом со мной, прислонившись спиной к стволу дерева, и отпускали шуточки по поводу сухого мяса, которым нас потчевал Иак, и змеи, которую мне пришлось нести на своих плечах аж несколько километров.

Я уже давно не видел, чтобы эти двое так беззаботно смеялись, — уж слишком много нам пришлось натерпеться в последние несколько дней. Сидящий в позе Будды профессор, почему-то нацепив на себя очки в роговой оправе, держался спокойно и раскованно — он, видимо, был уже абсолютно уверен в том, что раз уж нас нашла спасательная группа, то все наши проблемы будут скоро решены. У Касси глаза снова светились энтузиазмом, и ее благодушное настроение нашло свое отражение в том, что она время от времени начинала громко смеяться, нарушая мрачную тишину окружавших нас джунглей. Этот ее смех был чем-то похож на луч света, пробившийся туда, где царит тьма.

Даже Соуза, подавив в себе свойственную ему сдержанность и сев рядом с нами, стал расспрашивать нас о наших приключениях и о том, с чем нам пришлось столкнуться. Он восхищался над одними из происшедших с нами событий и смеялся над другими, когда мы описывали ему трагикомические ситуации, в которых нам довелось оказаться.

Судя по положению солнца, уже наступил полдень. Мы сидели в компании только с самим лейтенантом и одним из его людей: всех остальных своих подчиненных он разослал в разные концы заброшенного города, приказав им попытаться разыскать какие-нибудь следы, которые позволили бы определить, где сейчас находится экспедиция Валерии.

— Кстати, — сказал я, обращаясь к Соузе, — у нас тут возникли кое-какие сомнения, имеющие прямое отношение к вам.

Лицо лейтенанта тут же стало серьезным.

— Спрашивайте, — сказал он. — Я попытаюсь развеять ваши сомнения.

— Посмотрим, как вам это удастся. Во-первых, я все время ломаю себе голову над тем, каким образом вы собираетесь вытащить нас всех отсюда. Выпрыгнуть из самолета с парашютом — относительно легко, а вот попасть обратно на самолет… Ума не приложу, как вы сможете это сделать.

Соуза театрально улыбнулся и небрежно махнул рукой.

— Вам не стоит переживать по поводу таких вот деталей, — сказал он, глядя на нас троих. — Мы проводим подобную операцию уже не первый раз, и я вас уверяю, что все пройдет так, как было запланировано.

— Но…

— Расслабьтесь, — перебил он меня, — это будет своего рода сюрприз.

— Ну хорошо… — кивнул я, решив ему поверить. — Тогда у меня есть еще одно сомнение.

— Какое?

— Мне показалось странным… — Мой взгляд в этот момент упал на Кассандру. — Нет, нам показалось странным, что у вас, похоже, не вызывает абсолютно никакого удивления то, что нас сейчас окружает. Вы, вообще-то, отдаете себе отчет в том, что мы находимся среди развалин заброшенного города, о котором остальному миру еще ничего не известно, и что мы — первые, кто узнал о его существовании?

Лейтенант удивленно поднял брови.

— В самом деле? — спросил он, глядя по сторонам с таким видом, как будто только сейчас заметил, где он находится. — По правде говоря, я даже понятия об этом не имел. Мы ведь, я и мои подчиненные, в археологии разбираемся очень слабо, причем не только в самой археологии, но и во всем, что имеет к ней какое-либо отношение. Откровенно говоря, я думал, что руин, оставшихся от инков, в Южной Америке довольно много.

— Инки тут ни при чем. — Профессор укоризненно покачал головой. — Речь идет о ранее неизвестной цивилизации, историческая ценность которой прямо-таки огромная. Мачу-Пикчу[49] и Теночтитлан[50] по сравнению с этим заброшенным городом — всего лишь жалкие и мало кому интересные деревушки.

— Неужели? — спросил лейтенант, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны. Слова профессора, похоже, не произвели на него большого впечатления. — Если не возражаете, давайте поговорим об этом как-нибудь попозже. А сейчас мне нужно заняться координацией действий своих подчиненных. Вы отдыхайте, мы сделаем все сами.

Показав на одного из своих людей, стоявшего чуть поодаль, он добавил:

— Чтобы вы чувствовали себя в безопасности, оставляю с вами Луизао. Я вернусь до наступления темноты.

Он взял свое оружие, прикрепил к поясу портативную радиостанцию и, не говоря больше ни слова, решительно зашагал прочь.

— Ну и что мы теперь будем делать? — спросил я у профессора и Кассандры, поднимаясь на ноги после того, как Соуза исчез из виду.

Касси, широко раскрыв рот, зевнула и улеглась на желтый непромокаемый плащ, подложив себе под голову в качестве подушки мой красный рюкзачок.

— Лично мне не помешает немножечко поспать, — сказала она. — У нас за последнюю неделю это первая возможность более-менее комфортно отдохнуть, и я не премину ею воспользоваться.

— И тебе уже больше не хочется побродить по этому заброшенному городу?

— Руины могут часок и подождать, — ответила мексиканка, закрывая глаза и тем самым давая понять, что разговор закончен.

— А вы, проф? — спросил я у Кастильо. — Вы тоже будете дрыхнуть?

— Вообще-то, буду, Улисс… — извиняющимся тоном произнес профессор и вздохнул. — Я ведь человек немолодой, а последние несколько дней были довольно утомительными… Думаю, будет правильно, если поиском моей дочери теперь займутся профессионалы, а мы тем временем попытаемся восстановить силы.

— Ну что ж, — сказал я, делая вид, что с большой неохотой соглашаюсь со своими коллегами, и снова садясь на землю. — Если археолог не проявляет интереса к изучению таинственного Черного Города, а многострадальный отец больше не горит желанием разыскивать свою дочь, пропавшую где-то в сельве, то я тем более не…

— Почему бы тебе немного не помолчать? — перебила меня Кассандра, открывая один глаз.

— Я всего лишь…

— Ты просто хочешь повыпендриваться и подокучать нам.

— Послушай, я ведь…

— Иди и повыпендривайся перед кем-нибудь другим, и пусть тебя трахнут за это в задницу, — снова перебила меня Касси, показывая мне средний палец и затем поворачиваясь на своем плаще ко мне спиной.

— А чем… чем бы ты хотел сейчас заняться? — спросил, зевая, профессор.

Я озадаченно уставился на него. По правде говоря, мексиканка была права: я всего лишь хотел немного подонимать своих спутников и идти никуда не собирался, потому что устал ничуть не меньше их.

— Э-э… не знаю, — пробормотал я, тщетно напрягая свою фантазию. — Мы могли бы побродить по окрестностям… ну, чтобы разузнать, что тут еще есть. В общем, что-нибудь в этом роде.

Профессор щелкнул языком, снова тяжело вздохнул и, поднявшись на ноги, начал потягиваться.

— Ну хорошо, — пробурчал затем он. — Пошли. А куда ты, кстати, хочешь пойти?

Я, тоже поднявшись вслед за профессором, осмотрелся по сторонам, и мой взгляд невольно остановился на входе в пещеру.

— Может, вон туда? — предложил я. — Выглядит многообещающе, правда?

— Я тебе напоминаю, что у нас нет фонариков, — сказал профессор, вглядываясь в темную глубину входа.

— У нас нет, а у него — есть, — возразил я, показывая на Луизао, который с того момента, как его шеф куда-то ушел, буквально не сводил с нас глаз, и потянул за собой профессора.

Напустив на себя небрежный вид, я подошел к Луизао, мускулистому мулату почти двухметрового роста, который в этот момент вытаскивал из своей пачки сигарету «Кэмел» и засовывал ее кончик себе в рот.

Воспользовавшись этим обстоятельством, я достал из кармана зажигалку и щелкнул ею перед мулатом — так, как «дают огонька» какой-нибудь смазливой девице, которая сидит рядом перед стойкой бара.

Мулат посмотрел на зажигалку и почти с презрением отвел ее своей ручищей в сторону.

«Начало не очень хорошее, — подумал я. — Ну и ладно».

— Тебя зовут Луизао, да? — спросил я, улыбаясь самой лучшей своей улыбкой. — Понимаешь… Мы с профессором хотели бы заглянуть вон в ту пещеру, — я кивнул в сторону темного входа, — и поэтому я подошел к тебе спросить, не можешь ли ты дать нам ненадолго свой фонарик. — Я показал пальцем сначала на торчавший из кармана его штанов фонарик, а затем на себя самого.

Увидев, каким стало выражение лица мулата, я тут же догадался, что разница в интерпретации различных жестов у испаноязычных и португалоязычных народов привела к нелепейшему недоразумению: этот верзила подумал, что я приглашаю его заняться в пещере любовью.

Он недоверчиво посмотрел на меня сверху вниз, пробурчал какое-то непонятное мне ругательство и выразительными жестами велел идти куда подальше, если мне дороги мои зубы. Тем не менее я так и остался стоять перед ним, как какой-нибудь идиот, размышляя над тем, как бы мне объяснить ему, что произошло недоразумение. Мулат достал из кармана зажигалку и, прикурив сигарету, выпустил струю дыма прямо мне в лицо — видимо, в качестве последнего предупреждения.

Я поспешно отступил, взял профессора за руку и, потянув его за собой, вернулся с ним к костру.

— Что, не получилось? — спросил профессор, ехидно улыбаясь. — Ты, наверное, не в его вкусе.

— Очень остроумно… — ответил я. — Между прочим, у нас, как мне кажется, есть большая проблема.

— Проблема? — снисходительно спросил Кастильо с таким видом, как будто бы я ему сообщил, что у нас, оказывается, на лице есть глаза. — Какая проблема?

Подойдя с ним к тому месту, где лежала Касси, я заставил его сесть спиной к вспыльчивому Луизао.

— Мне кажется, что эти люди — не те, за кого они себя выдают, — сказал я, стараясь говорить как можно тише.

Профессор медленно повернулся ко мне и впился в меня взглядом, чтобы удостовериться по моему выражению лица, что я не шучу.

— А кто ж они такие?

— Мне кажется, что лейтенант Соуза и его люди — никакая не спасательная группа, — продолжил я, лихорадочно вспоминая и сопоставляя все то, что увидел и услышал после появления самолета с парашютистами, — и что они прибыли сюда не для того, чтобы нас спасать.

Мой старый друг скептически прищурился.

— Но если они прибыли сюда не для того, чтобы нас спасать, то тогда для чего? — заинтригованный моим заявлением, спросил он и покосился на мулата, хорошо вооруженного и облаченного в камуфляжную одежду.

57

Я тихонько рассказал о возникших у меня подозрениях еще не успевшей уснуть Кассандре, и затем мы уселись втроем возле костра спиной к нашему охраннику и погрузились в глубокое молчание.

— А мне кажется, что ты немного впадаешь в паранойю… — первой нарушила это молчание Касси, поразмыслив над моими подозрениями.

— Мне тоже кажется, что ты преувеличиваешь, — поддакнул ей профессор. — Если парень, который находится у нас за спиной, использует зажигалку с логотипом строительной компании, это еще не означает, что эти люди — не те, за кого они себя выдают. У меня дома, к примеру, в кухне лежит зажигалка с рекламой столярной мастерской, но это не значит, что я столяр.

— Во-первых, — начал возражать я, — у него не какая-нибудь дешевенькая пластмассовая зажигалка, а «Зиппо» — дорогая стальная зажигалка, которую кому попало дарить не станут. Во-вторых, тот факт, что на ней выгравирована аббревиатура «АЗС», которая, между прочим, совпадает с аббревиатурой компании, намеревающейся затопить все эти земли с помощью построенной ею плотины, кажется мне чем-то бóльшим, чем простое совпадение. Поверьте мне, — я пристально посмотрел на профессора и Кассандру, — здесь что-то нечисто.

— Не болтай чепухи, приятель, — недовольно поморщилась мексиканка. — Я могу придумать тысячи вполне правдоподобных причин, объясняющих, каким образом могла попасть к мулату эта дурацкая зажигалка, и при этом обойтись без подозрений о черт знает чем. А может, ты разозлился на этих людей за то, — Кассандра подмигнула профессору, — что мулат дал тебе от ворот поворот?

— Не зли меня, Касси. Я говорю серьезно.

— Я тоже говорю серьезно, а вот то, на что ты намекаешь, мне кажется полной нелепостью.

— Я еще ни на что не намекаю. Я просто рассказал вам о том, что я заметил, и если вы немного напряжете мозги, то поймете, что тут действительно что-то не так. Лично мне не очень-то верится в их россказни о том, что они получили приказ прибыть сюда и нас спасти, но при этом они не знают, откуда стало известно, что мы находимся именно здесь. Да и кто мог им об этом сообщить? Никто не знал, что мы отправились сюда… Черт возьми, мы и сами толком не знали, где находимся!

— В этом ты прав, — с задумчивым видом закивал профессор. — Туземцам мы тоже не говорили, что хотим найти это место.

Кассандра махнула рукой в сторону большой пирамиды.

— А может, с какого-нибудь самолета заметили наш костер и сообщили куда нужно, что здесь кто-то находится, — предположила она, никак не желая со мной соглашаться.

— Если бы где-нибудь неподалеку пролетал самолет, мы бы его услышали, — возразил я.

— Если бы он пролетал очень высоко, то не услышали бы.

— По-твоему, пилоты коммерческих авиалиний связываются со спасательными службами каждый раз, когда видят костер в сельве? — спросил я с гораздо большим ехидством, чем следовало бы.

— Да пошел ты в задницу! — сердито буркнула в ответ Кассандра, бросив на меня укоризненный взгляд.

Профессор же, похоже, в конце концов счел мои доводы убедительными.

— Ну хорошо, Улисс, — сказал он. — В чем заключаются твои предположения?

— Нет у меня никаких предположений.

— Мы с тобой знакомы уже довольно долго, и когда у тебя в голове вертится какая-то идея, я это сразу замечаю. Давай, рассказывай.

Мой старый друг был, в общем-то, прав, однако единственное предположение, которое у меня до сего момента возникло, было настолько нелепым, что мне и самому не очень-то в него верилось.

— Если этих типов и в самом деле наняла строительная компания, то с какой, по-вашему, целью?.. — нерешительно произнес я, опасаясь, как бы профессор с Кассандрой не сочли меня сумасшедшим и не решили привязать меня на всякий случай к дереву. — Это ведь та самая строительная компания, которая, должен вам напомнить, щедро предоставила нам гидросамолет, чтобы мы могли добраться на нем до деревни племени менкрагноти, и которая, если вы не забыли, бросила нас на песчаном острове посреди реки, где нас вполне могли сожрать кайманы.

— Неужели ты думаешь, что…

— Подождите, проф, я еще не закончил… — Я сделал коротенькую паузу, чтобы собраться с мыслями. — Если мы убедили Иака в том, что единственная возможность спасти его племя заключается в обнаружении города «древних людей», то почему руководители строительной компании не могли прийти к прямо противоположному выводу?

— Прямо противоположному выводу?

— Да. Если не будет Черного Города, то ничто не помешает затоплению того района сельвы, в котором он находится.

— Однако Черный Город, как видите, существует, — профессор Кастильо обвел рукой вокруг себя, — и это неоспоримо.

— Если в лесу с шумом падает дерево, но рядом нет никого, кто мог бы этот шум услышать, — принялась рассуждать вслух Касси, — то… был ли этот шум?

Профессор посмотрел на нее пристальным взглядом.

— Вы хотите сказать… — профессор снова повернулся ко мне, — что задача лейтенанта Соузы и его группы — не спасать нас, а… — Кастильо нервно сглотнул и продолжил: — Их задача — не допустить, чтобы миру стало известно о существовании этого города, да?

Поскольку он и сам ответил на свой вопрос, я не стал ему ничего больше говорить.

— Однако… — не унимался профессор, которому очень не хотелось верить в мое предположение, — если это действительно так, то почему мы все еще живы? Если их задача заключается в том, чтобы заставить нас замолчать навеки, то они вполне могли бы сразу же пристрелить нас — и проблема была бы решена.

— Я не знаю, что ответить вам на этот вопрос. Мне самому еще многое непонятно.

— А я знаю, как ответить на этот вопрос, — решительно заявила мексиканка. — Возможно, они хотят использовать нас в качестве приманки.

— В качестве приманки? — озадаченно переспросил профессор. — Приманки для чего?

— Не для чего, а для кого.

— Ну конечно! — воскликнул я, догадавшись, что имеет в виду Кассандра. — Помните, как удивился Соуза, когда мы сказали, что в этом районе, возможно, находится экспедиция Валерии?

— А еще давайте не забывать про Иака, — добавила Кассандра. — Они бросились разыскивать Иака сразу же, как только мы им сообщили, где он находится, хотя мы предупредили их, что туземец отнюдь не горит желанием, чтобы они его «спасли».

— В общем, они, по всей видимости, до сих пор еще не прикончили нас троих только потому, что считают, будто мы можем быть им полезными для поимки всех остальных. А поскольку им, вероятно, кажется, что мы вряд ли догадаемся об их истинных намерениях, то за нами, в общем-то, присматривают лишь символически… — Я невесело улыбнулся. — Да и в самом деле, разве кто-то станет убегать от того, кто явился, чтобы его спасти?

— Но когда они в конце концов разыщут и соберут в одну кучу всех… — Кассандра с мрачным видом изобразила своей ладошкой пистолет и поднесла его воображаемый ствол к своему виску.

— Один момент! — воскликнул профессор, поднимая руки от охватившего его волнения. — Один момент!.. Вы вообще задумываетесь над тем, что говорите? — Он укоризненно посмотрел на нас обоих. — Вы вот тут понапридумывали всякого, в том числе и то, что нас хотят убить, только на том основании, что у этого типа, который находится сзади меня, имеется какая-то там зажигалка с логотипом строительной компании. — Профессор со скептическим видом покачал головой. — А вам не кажется, что это какой-то бред?

Я, конечно же, не мог не признать, что в словах моего старого друга есть логика, однако я почему-то был уверен, что он ошибается и что в данном конкретном случае нам следовало руководствоваться используемой в подводном плавании поговоркой, которая гласила, что фраза «на всякий случай» в сто раз лучше фразы «я уверен».

— Я вас понимаю, проф, — сказал я, лихорадочно размышляя над тем, как же мне все-таки переубедить профессора. — Возможно, вы правы. Но мы не можем рисковать. Мы должны удрать…

И тут, едва ли не заставляя мои последние слова застрять у меня в горле, за нашими спинами раздался голос Соузы, который при этом положил руку на мое плечо и очень сильно его сжал.

— Удрать? — воскликнул он отнюдь не радостным тоном. — Но мы ведь только что познакомились!

58

— Меня аж злость берет оттого, что я оказался прав… — пробурчал я, сидя на холодном и влажном земляном полу с завязанными руками и ногами, — мои запястья и лодыжки стягивали ленты из какого-то синтетического материала.

Рядом со мной сидели профессор и Кассандра — тоже связанные и тоже злые. Вокруг нас царил полумрак: из виднеющегося довольно далеко от нас входа проникало немножко света, но так мало, что мы, можно сказать, не видели ничего дальше собственного носа.

По иронии судьбы люди Соузы затащили нас внутрь пещеры, в которую мы чуть раньше хотели зайти и сами. Они, видимо, сделали это для того, чтобы нас, связанных, никто не смог увидеть и чтобы мы не доставили им хлопот. Получалось, что наш статус поменялся — из «приманки», с которой Соуза обращался весьма обходительно, мы превратились в обычных пленников, отношение к которым было уже совсем другим.

— Уж лучше бы ты тогда попридержал язык за зубами… — упрекнула меня мексиканка.

— А откуда, черт побери, я мог знать, что этот тип стоит за нашими спинами и все слышит?

— Мне кажется, — вмешался в разговор профессор, — что мулат сообщил по портативной радиостанции Соузе о том, что мы ведем себя как-то подозрительно, и тот незаметно подошел к нам сзади и, можно сказать, поймал нас на горячем. Однако ссориться сейчас из-за этого не стоит. К сожалению, то, что произошло с нами, произошло бы в любом случае — рано или поздно.

— А по-моему, в этом могут быть даже и положительные моменты, — сказал я, немного поразмыслив. — Мы теперь по крайней мере знаем, как нам себя правильно вести.

— О-о да, — пробурчала Касси. — Сидеть связанной по рукам и ногам в темной пещере — это просто фантастическое удовольствие. Не знаю, как тебя отблагодарить.

— Как вы думаете, они сейчас за нами подсматривают? — прошептал профессор, меняя тему разговора.

— В такой темноте это вряд ли возможно, — сказал я, — но я абсолютно уверен, что у входа кто-то стоит на страже. А почему вы об этом спрашиваете? Хотите пойти прогуляться?

— Мы могли бы попытаться это сделать.

— Будем со связанными руками и ногами прыгать, как кенгуру? — с горечью спросила Кассандра. — Замечательная идея! Они нас точно не заметят!

— Я не говорил ничего по поводу того, чтобы попытаться выбраться наружу, — возразил профессор.

Мексиканка несколько секунд молчала.

— Неужели вы предлагаете… — недоуменно произнесла она после паузы.

— Да, я предлагаю пойти вглубь пещеры. Мне не приходит в голову ничего другого.

— Но как быть с тем, что там темно, а у нас связаны и руки, и ноги? — Я невесело рассмеялся. — Вы это говорите серьезно, проф?

— Мы могли бы освещать себе путь твоей зажигалкой.

— Ее у меня забрали в первую очередь, — мрачно сообщил я. — Вместе с ножом для подводного плавания. Эти типы свое дело знают.

— Но мы все равно должны что-нибудь придумать, — еле слышным голосом сказал профессор. — Мы не можем спокойненько отсиживаться здесь, пока они ищут Валерию, чтобы ее убить. Мы должны каким-нибудь образом отсюда удрать.

— Мы, по-вашему, спокойненько отсиживаемся? — с легким раздражением воскликнула Кассандра. — Я вам напоминаю, что перспективы у нас с вами ничуть не лучше, чем у вашей дочери.

— Да, конечно… Я это знаю, — пробормотал профессор с удрученным видом. — Простите меня.

— Вам не нужно перед нами извиняться, профессор, — сказала мексиканка, вдруг проникнувшись состраданием к озабоченности профессора. — Я прекрасно представляю себе, что вы сейчас чувствуете.

— А мне кажется, что горевать пока еще рано, — оптимистически заявил я, пытаясь подбодрить своих друзей. — Мы ведь еще точно не знаем, что они хотят с нами сделать. Кроме того, может случиться так, что у нас появится возможность дать деру. Нужно только выждать и не пропустить такую возможность, если она и в самом деле представится.

— Ты своими словами, наверное, хочешь сказать, что… — в голосе Кассандры прозвучала слабая надежда, — что ты придумал, как нам спастись?

Я, разумеется, понимал, что в темноте она все равно ничего не видит, но все же повернулся к ней и состроил рожицу:

— Может, помолимся?

Прошло несколько часов, наступила ночь, и в пещере все погрузилось в кромешную тьму.

Мои спутники уже давно умолкли, потому что никому из нас не хотелось разговаривать, и, когда со стороны входа в пещеру послышались чьи-то тяжелые шаги, мы без труда сразу смогли определить в царящей тишине, что они приближаются к нам. Чуть позже замелькали два луча беловатого света, отражающегося от влажных стен, а затем перед нами появились лейтенант Соуза и Луизао. Каждый из них держал в правой руке фонарик большой мощности.

— Как вы себя чувствуете? — издевательским тоном спросил Соуза.

— Этот гостиничный номер довольно уютный, — ответил я, — а вот качество обслуживания не мешало бы улучшить.

Соуза тихонько засмеялся и осветил нас всех троих фонариком.

— Я рад, что вы пребываете в таком хорошем настроении, — сказал он, — потому что мне нужна ваша помощь.

— Идите в задницу! — буркнула Касси.

— Я еще не сообщил вам, для чего вы мне нужны, — невозмутимо продолжил лейтенант. — Возможно, мы сумеем прийти к соглашению.

— К соглашению? — переспросил профессор.

— Именно так, к соглашению, — повторил лейтенант. — Вы поможете мне, а я помогу вам.

— А нельзя ли объяснить поподробнее?

— Можно… Мои начальники — думаю, что в данной ситуации у меня нет никакой необходимости в том, чтобы рассказывать вам, кто они такие, — не хотят, чтобы хоть кто-нибудь узнал о существовании этого заброшенного города, а потому я даю вам возможность помочь мне разыскать вашего друга индейца… ну и ту, вторую экспедицию. Она, судя по отдельным следам, которые нам удалось обнаружить, находится где-то неподалеку.

— Вы хотите сказать, что вы эту экспедицию еще не нашли? — осведомился, воодушевляясь, профессор.

— Не тешьте себя иллюзиями, друг мой. Мы их все равно рано или поздно найдем — это всего лишь вопрос времени. И чем раньше мы их найдем, тем раньше мы сможем все это закончить.

Я не поверил своим ушам — настолько циничным мне показалось то, что нам только что заявил лейтенант Соуза.

— Дайте-ка подумать… — спокойно произнес я, стараясь сдерживать одолевающий меня гнев. — Вы рассчитываете на нашу помощь в поиске туземца и членов второй экспедиции, чтобы затем как можно быстрее убить всех нас и вернуться домой, к своим семьям?

— Убить вас? — спросил Соуза с деланным удивлением. — Разве кто-то говорил, что вас собираются убивать? Наше намерение заключается в том, чтобы заставить вас подписать соглашение о конфиденциальности, в котором вы возьмете на себя обязательство не разглашать сведения о существовании этого города, после чего мы гарантированно вернем вас в цивилизованный мир. Мы не убийцы.

— А если мы не подпишем это соглашение? — спросила Касси.

Соуза приблизил свое лицо к лицу мексиканки и угрожающим тоном сказал ей на ухо достаточно громко, чтобы услышали и мы с профессором:

— Я — ради вашего же блага — надеюсь, что подобного не произойдет.

Объяснив нам, что от нас требуется, Соуза сказал, что дает нам несколько минут на размышление, и вместе с Луизао ушел, оставив нас одних.

— Он лжет, — категорично заявил я. — Как только он разыщет всех, нас тут же убьют — в этом можете не сомневаться.

— А зачем ему это делать? — спросил профессор, которому сейчас больше всего хотелось побыстрее найти Валерию. — Он ведь пообещал нам, что…

— Он лжет.

— Этого ты знать не можешь.

— Мы также не можем знать, говорит ли он правду, но в любом случае его заявление относительно соглашения о конфиденциальности кажется мне китайской сказочкой.

Я глубоко вздохнул, а затем спросил:

— Вам известен принцип бритвы Оккама?

— Что-что? — удивился профессор. — Ну конечно, известен. Однако какое отношение он имеет к…

— Согласно принципу бритвы Оккама, — перебил я профессора и принялся рассказывать о сущности этого принципа, хотя тот, по его словам, и был ему известен, — самое простое объяснение — самое верное.

— Ну и что?

— А то, что самое простое для них — это не усложнять себе жизнь подписанием с нами всяких там соглашений о конфиденциальности и затем вытаскиванием нас из этой сельвы в надежде на то, что никто из нас потом ни о чем не проболтается, а… а пристрелить одного за другим и затем закопать в землю — и проблема решена.

Профессор и Кассандра, задумавшись над моим зловещим заявлением, погрузились в напряженное молчание.

В глубине души они оба наверняка осознавали, что я, к сожалению, был на сто процентов прав.

59

— Ну так что? — спросил Соуза, снова появившись перед нами вместе с Луизао. — Что вы решили?

— Мы согласны, — смиренным голосом ответил я. — Однако вам придется дать нам слово, что вы нас вытащите живыми из этой сельвы — вытащите всех, в том числе и дочь профессора.

— Конечно. Так вы подпишете соглашение о конфиденциальности?

— Подпишем.

— Замечательно. Больше вы ничего не хотите мне сказать?

— Хочу сказать, что… что было бы неплохо, если бы вы нас сейчас развязали.

— О-о, ну да, конечно. А вы уверены, что вам не хочется чего-нибудь еще? Может, принести вам прохладительные напитки? Или сделать массаж ступней?..

— Что-что?

Из-за темноты по ту сторону фонариков донесся грубый хохот.

— Сейчас во всем разберемся, — сказал Соуза, вдруг становясь серьезным. — Вы что, принимаете меня за идиота?

— Не понимаю…

— После того как я оставил вас одних, я слышал все то, что вы тут друг другу говорили, — пояснил лейтенант таким тоном, как будто в этом не было абсолютно ничего необычного. — Я положил здесь, рядом с вами, портативную радиостанцию, настроенную на передачу, и прослушал с самого начала и до конца, как вы обсуждали свой детский план побега. — Соуза, сделав паузу, вздохнул. — Итак, вы хотели делать вид, что добросовестно помогаете мне, пока вам не представится возможность удрать? По правде говоря, довольно наивно. Впрочем, должен признать, что принцип бритвы этого… как его там звали?.. показался мне очень даже интересным… Правильно ведь говорят, — голос Соузы стал ехидным, — что если ты за целый день не научился ничему новому, то этот день прошел зря.

— Мерзкий подонок… — сердито пробурчала Касси.

— Вы ошибаетесь, сеньорита, — холодно ответил лейтенант. — Я — профессионал, и я всего лишь пытаюсь хорошо выполнять свою работу. — Понизив голос, Соуза добавил: — Если бы я был подонком, я выволок бы вас из этой пещеры за волосы и позволил бы своим людям развлекаться с вами всю ночь.

— Только попробуй это сделать — и я убью тебя своими собственными руками! — вскипел я.

— Руками, которые связаны за спиной? — усмехнулся Соуза. — Ведь это надо же, странствующий рыцарь хочет защитить честь своей принцессочки! Как благородно!.. Жаль, что в реальной жизни волк съедает Красную Шапочку, а семь гномов держат Белоснежку взаперти… Ну да ладно, я оставляю здесь с вами Луизао. Он позаботится о том, чтобы вы хорошо провели ночь.

— Минуточку! — воскликнул профессор, услышав удаляющиеся шаги Соузы. — По меньшей мере скажите нам, что вы намереваетесь с нами делать.

Ответ Соузы донесся до нас уже как бы издалека, но мы хорошо расслышали каждое его слово:

— Принцип бритвы мне понравился, — сказал он, посмеиваясь. — Очень даже понравился…

Луизао, расположившись метрах в пяти-шести от нас, погасил свой фонарик и сидел очень тихо, но стоило кому-нибудь из нас пошевелиться или произвести хотя бы малейший шум, как он тут же включал свой фонарик и поочередно освещал всех троих. Однако даже при этом он ни разу не произнес ни единого слова и только направлял луч фонарика, чтобы убедиться, что мы не делаем ничего подозрительного. Затем наш страж снова выключал его, в результате чего мы опять оказывались в темноте.

— Ну и что теперь, по-вашему, с нами будет? — шепотом спросил профессор.

— Если они нас пока еще не убили, — абсолютно спокойно ответила Кассандра, — то только потому, что, наверное, хотят нас для чего-то использовать.

— Ты хочешь сказать… в качестве заложников?

— Да, именно это я и хочу сказать. Мы — козырь, который Соуза бережет на тот случай, если ему удастся вступить в контакт с вашей дочерью и ее спутниками, но не удастся их поймать… Мне кажется, — добавила Кассандра после довольно продолжительной паузы, — что они могут заявить, что убьют нас троих, если ваша дочь и ее люди откажутся «сдаться»… Ну или что-нибудь в этом роде.

— Это было бы ужасно, — пробормотал профессор, сглатывая слюну. — Если моя дочь попадет в руки этих ублюдков по моей вине, я… я себе этого никогда не прощу.

— Боюсь, что если это произойдет, — возразил я, — то времени на самобичевание эти типы вам не дадут.

Как со мной частенько случалось и раньше, я тут же пожалел о том, что сказал, не подумав перед этим, стоит ли это говорить, а потому раскрыл рот, чтобы извиниться перед профессором, но тот вдруг с несвойственной ему порывистостью заявил:

— Мы не можем этого позволить! Нам необходимо немедленно отсюда выбраться.

— С этим мы все согласны, — сказала Касси. — Непонятно только, как это сделать.

— Тебе не приходит в голову по этому поводу никаких идей, Улисс? — прошептал профессор. — Обычно ты хоть что-нибудь да и придумаешь.

— Да уж… — удрученным тоном ответил я. — Я вот только что тоже кое-что придумал, но все пошло насмарку.

— Ну, ты ведь не мог знать, что этот тип оставил здесь радиостанцию, чтобы подслушивать наши разговоры. Никому из нас такое даже и в голову не пришло бы.

— Мне кажется, что он вполне мог оставить ее здесь и во второй раз, — сказала Кассандра, — а потому было бы неплохо, если бы мы разговаривали друг с другом как можно тише.

— Конечно, — согласился я. — Кстати, тот тип, который нас стережет, вряд ли говорит по-испански, но мы тем не менее должны позаботиться о том, чтобы он из нашего разговора вообще ничего не понял.

— Мы могли бы разговаривать по-английски, — предложил профессор.

— Не знаю… Вполне возможно, что по-английски он немного говорит, а значит, сумеет понять, о чем мы тут беседуем.

— Но я не знаю больше никаких других языков… — сказала мексиканка.

— А может, латинский? — спросил профессор.

— Вы шутите? — усмехнулся я. — Нам нужно, чтобы они не понимали нас, а не чтобы мы с Кассандрой не понимали вас, проф.

— Ну тогда скажите мне…

— Мне кое-что пришло в голову… — вдруг заявила Кассандра. — Вы знаете, что такое «тарабарщина»?

— Я не знаю. Какой-то национальный мексиканский танец?

— Ну и невежда же ты… «Тарабарщина» — это игра, в которую я играла в детстве со своими подругами. Главный ее смысл заключался в том, чтобы взрослые не понимали, о чем мы говорим. Для этого мы заменяли все гласные на какую-нибудь одну, и если посторонние не станут прислушиваться очень внимательно, смысл разговора для них будет непонятен.

— Я и так уже ничего не понимаю.

— Давай я приведу тебе пример: мини зивит Киссиндри Брикс, и — спициилист пи пидвидний ирхиилигии.

— Абракадабра какая-то. Похоже на китайский язык.

— Я просто поменяла все гласные на гласную «и». Чтобы научиться говорить быстро, нужно, конечно же, некоторое время потренироваться. Если мы станем так разговаривать, причем тихим голосом, нас никто не будет понимать.

— Вот и я не понимаю, — пробурчал профессор.

— Это не так уж и трудно. А ну-ка, попробуйте.

Профессор пару раз кашлянул и начал очень медленно говорить:

— Мэнэ зэвэт Эдээрдэ Кэстэльэ…Э бэвшэй прэпэдэвэтэль срэднэвэкэвэй эстэрээ.

— Прекрасно! — воскликнула мексиканка. — Теперь ты, Улисс. Попробуй с буквой «у».

— Уту зутуу мну кужутсу… нусусвутнуй глупустьу.

— А может, тебе придет в голову что-нибудь получше?

— Нут.

— В общем, будем разговаривать в подобной манере. А теперь нужно разработать хороший план.

60

Некоторое время мы тренировались, пока не наловчились разговаривать в подобной манере, и это даже стало так забавлять нас, что мы то и дело начинали хихикать, особенно тогда, когда представляли себе, как лейтенант Соуза, стоя у входа в пещеру и подслушивая наши разговоры при помощи своей портативной радиостанции, ломает себе голову, на каком же языке мы разговариваем и почему такие веселые.

Мы сидели со связанными руками и ногами в глубине темной пещеры, зная, что, возможно, жить нам осталось считаные часы, но, тем не менее, начинали весело смеяться каждый раз, когда кто-нибудь из нас что-то говорил. Луизао уже даже не включал свой фонарик — он, видимо, решил, что мы тронулись рассудком.

Главная проблема для нас теперь заключалась в том, что нам так до сих пор и не пришло в голову ни одной разумной идеи относительно того, что же делать дальше. Поэтому мы были вынуждены довольствоваться идеями неразумными.

Единственный придуманный нами план, если его вообще можно было назвать планом, заключался в том, чтобы неожиданно наброситься всем троим на Луизао и попытаться придавить его весом своих тел в надежде на то, что в возникшей суматохе кто-нибудь из нас сможет вырвать у него оружие и что — если нам уж совсем повезет — мы даже сумеем так шибануть его об пол, что он потеряет сознание.

Перечень всего того плохого, что могло при этом произойти, был таким длинным, что не имело смысла даже пытаться обсуждать его по пунктам, а потому мы, понимая всю безнадежность своего положения, решили: будь что будет, но надо попробовать реализовать этот безумный план!

— Во готово? — тихо спросила мексиканка.

— О готово, — прошептал профессор.

— Но счот тро, — сказал я, — бросоомсо но ного. Одон…

Медленно, стараясь не производить ни малейшего шума, я согнул ноги и, прислонившись к стене, встал.

— Дво…

Перед моим мысленным взором вдруг предстал образ мулата, которого мы намеревались повалить на землю: гора мускулов, которую научили, как быстро убивать людей, и которая при необходимости убьет кого угодно. Мне подумалось, что мы, безусловно, совершаем большую ошибку, но, тем не менее, я твердо произнес:

— Тро.

Затем я, ничего не видя в темноте, как будто у меня были закрыты глаза, и балансируя со связанными руками и ногами, сделал первый скачок туда, где, как мне казалось, должен был находиться Луизао.

Я тут же почувствовал за своей спиной дыхание профессора и, подумав, что следом за ним наверняка устремилась и Касси, сделал следующий скачок вперед, стараясь не потерять равновесия.

Мгновением позже едва ли не в нескольких сантиметрах от моего лица вспыхнул яркий белый свет, и следующее, что я почувствовал, — это сильнейший удар в голову, от которого я повалился на землю, как мешок с картошкой, сбивая при этом с ног находившихся непосредственно позади меня профессора и Кассандру.

— O que voсês querem fazer?[51] — послышался голос мулата, которого, судя по интонации, и удивила, и позабавила наша неуклюжая попытка напасть на него. — Voсês querem atacar-me?[52]

У меня так сильно болела и кружилась голова, что я с трудом понимал, где вообще нахожусь, однако даже и в таком состоянии я вполне осознавал, что наш план, к сожалению, провалился.

Превозмогая боль, я приоткрыл глаза и увидел, что Луизао, освещая нас фонариком, целится из своего автомата. Мне показалось, что я слышу, как в его голове крутятся и вертятся шарики и винтики мыслительного механизма, решающего, что же ему теперь с нами делать.

Его решение трансформировалось в легкий щелчок: он, видимо, снял оружие с предохранителя, — а затем я услышал металлические звуки, которые обычно раздаются, когда передергивают затвор автомата.

— Eu estou muito cansado de voсês[53], — сказал мулат с каким-то странным безразличием. — Adeus[54]…

Я понял, что он нас сейчас пристрелит.

Мне захотелось что-нибудь сказать — хоть что-нибудь, — но из моего горла так и не вырвалось ни единого звука. Я попросту не придумал, что же можно было бы сказать в подобной ситуации. Вся Вселенная начиналась и заканчивалась в дуле нацеленного на нас ствола.

И тут, когда, как мне показалось, мулат уже начал медленно нажимать на спусковой крючок, в мои ноздри ударил запах гниющего мяса, и я невольно спросил сам себя, не это ли запах смерти. Затем с той стороны, где находился Луизао, до меня донеслись звуки какого-то странного бульканья, после чего фонарик, почему-то перестав светить на нас, взмыл вверх к самому потолку и завис там в воздухе.

Я растерялся от неожиданности происходящего и не знал, что делать. Фонарик вдруг, рухнув вниз, с шумом ударился о землю, но когда он еще падал, я на долю секунды увидел в его свете сцену, при воспоминании о которой у меня до сих пор еще холодеет кровь в жилах.

Огромное тело Луизао, поднявшись к потолку, зависло в воздухе. Его голова исчезла внутри отверстия, которого я раньше не замечал и из которого теперь торчали четыре сильные черные руки с длинными пальцами, на кончиках которых виднелись острые когти. Именно эти руки, вцепившись в мускулистую грудь и спину мулата, держали его на весу под потолком, а он при этом отчаянно пытался вырваться и дрыгал ногами.

Однако сцена эта промелькнула перед моими глазами в течение лишь доли секунды. Фонарик, упав на землю, освещал теперь только стену, перед которой уже никого не было, — как не было уже никого и в воздухе под потолком. Но тут вдруг раздался какой-то странный звук, и на мое лицо брызнула густая и теплая жидкость.

Следующее, что я услышал, — это звук удара тела о землю.

61

— О Господи… — послышался голос профессора, который первым решился что-то сказать. — Что произошло?

Мы с Кассандрой ничего ему не ответили.

Я не знал, что успели заметить профессор и Касси, но лично меня увиденная сцена поразила настолько сильно, что я не мог отделаться от наваждения: она снова и снова мелькала перед моим мысленным взором, вызывая такой ужас, что я не мог даже пошевелиться. Передо мной вновь и вновь возникали ужасные черные руки, которые держали на весу Луизао, так что от его ступней до земли было больше метра, а он лихорадочно извивался в конвульсиях…

— На него, похоже, кто-то… напал, — сказала мексиканка, которая, как я смог определить в темноте, лежала на земле позади профессора, сидевшего прямо за моей спиной. — Кто-то или… что-то. Ты что-нибудь видел, Улисс?

— Я не знаю, что я видел, — ошеломленно произнес я. — Мне показалось, что… что… Черт возьми, клянусь тебе, я не знаю, что я видел.

Мой взгляд, который все еще был прикован к темному потолку, медленно опустился и наткнулся на фонарик, который теперь освещал стену.

Я лег на бок и начал медленно ползти. Преодолев два метра, отделявших меня от фонарика, я взял его обеими руками и поднял вверх — к отверстию в потолке, похожему на длинный и темный дымоход.

Из этого отверстия уже ничего не высовывалось.

— Посвети вниз, — еле слышно сказала Кассандра.

Я так и сделал. Узкий луч света, пробежав по стене пещеры, остановился на земле, и я увидел большие ботинки мулата. Я осветил затем фонариком его ноги, пояс, туловище, плечи, руки — из-за такого его положения создавалось впечатление, что он приготовился куда-то бежать…

И тут я услышал, как Кассандра громко вскрикнула, а у профессора началась рвота. Я поспешно сжал губы и сделал несколько глубоких вдохов, чтобы не стошнило и меня.

У мулата не было головы.

— Боже мой!.. — пробормотала Касси, освещая фонариком грубо перерезанную широкую шею, вокруг которой уже натекла целая лужа крови. — Кто мог это… сделать?

— Кто или… что, — сказал профессор, разрезая мои путы ножом, который он снял с пояса Луизао и которым уже разрезал путы у себя самого и у Кассандры. — Ты что-то видел? — Профессор поднял взгляд к потолку. — Ведь видел, Улисс?

— Я вам уже сказал, что не знаю, что я видел… — прошептал я. — Фонарик осветил все это лишь на мгновение, и я успел заметить только то, что мулат висел в воздухе и дрыгал ногами, а его голова находилась вон в том отверстии.

— И больше ничего?

— И больше ничего, — ответил я, подумав, что не стоит пугать своих друзей рассказами о чем-то таком, что, возможно, мне просто померещилось. — Все произошло чересчур быстро.

— Но…

— Почему бы нам не перестать думать о том, что произошло, — резко перебил я профессора, — и не начать думать о том, что мы будем делать дальше? Нам следовало бы забрать вот у этого нашего друга все то, что может быть нам полезным, и затем попытаться дать отсюда деру, пока его не пришли менять.

— А куда мы можем дать деру? — встревоженно спросила Касси. — Я тебе напоминаю, что снаружи пещеры находятся несколько головорезов, и они вряд ли обрадуются, когда обнаружат, что их товарищу оторвали голову.

— А может, если мы расскажем им о том, что здесь произошло, и объясним, что мы не имеем к этому никакого отношения, они не станут… — робко предположил профессор.

Кассандра, невесело рассмеявшись, осветила меня фонариком.

— А-а, все ясно… — уныло пробормотал профессор.

Еще не зная, на что она этим своим поступком намекает, я с любопытством посмотрел на самого себя и тут же понял, что означал невеселый смех Касси: я был с ног до головы забрызган кровью Луизао. В таком виде, конечно же, мне вряд ли стоило представать перед товарищами погибшего мулата и убеждать их, что я не виноват в его смерти.

— Ну что ж, — сказал я, показывая взглядом на темную глубину пещеры, — тогда мы можем пойти только туда.

— Похоже, что так, — согласилась Кассандра.

Вытащив из-за пояса Луизао его пистолет «глок» калибра девять миллиметров, она, убедившись в том, что он поставлен на предохранитель, передала его профессору.

Затем Касси с невозмутимым видом обыскала труп и забрала у мертвого мулата различные предметы, в том числе автомат, который она тут же повесила себе на плечо, и пару магазинов, которые она затем запихнула себе в боковые карманы штанов. Под конец мексиканка передала мне фонарик с таким видом, с каким отдают ключи от города.

— Секундочку… Оружие вы взяли себе, а мне дали всего лишь этот дурацкий фонарик? — возмутился я. — И как, по-вашему, я буду себя защищать, если надо мной вдруг нависнет опасность? Буду ослеплять неприятеля светом фонарика?

— У тебя есть красивый и острый нож, — ответила Кассандра, показывая на нож. — А еще — твой острый ум.

— Уж в чем в чем, а по части остроты ума ты меня всегда превосходила.

Мексиканка ничего не ответила, но я даже и в полумраке смог увидеть, как она улыбнулась.

И тут мы, ненадолго замолчав, услышали со стороны входа в пещеру звуки приближающихся шагов.

Мы втроем тут же дружно бросились вглубь пещеры.

Поскольку у меня был фонарик, я бежал первым, освещая себе путь и подбадривая профессора и Кассандру, чтобы они не отставали от меня. Перед моим внутренним взором по-прежнему то и дело появлялась жуткая сцена, свидетелем которой я стал всего лишь несколько минут назад, и у меня невольно возникало ощущение, что я веду двух своих друзей не к спасению, а в какие-то тартарары, где им и мне придется столкнуться с чем-то гораздо более опасным, чем кучка наемников.

Мне вдруг припомнились слова старого шамана племени менкрагноти, который назвал это место адом, а его обитателей — демонами.

Вопреки собственной воле я мысленно спросил сам себя, а не в ад ли мы сейчас направляемся, и у меня по позвоночнику побежали холодные мурашки.

62

Маленький луч света, исходивший от фонарика, дергался то вправо, то влево в такт моим движениям. Я концентрировал все свое внимание на том, куда я ставлю ступни, чтобы ни в коем случае не споткнуться, и старался не думать обо всем остальном — а особенно о том, что сейчас откуда-нибудь из темноты могут появиться черные конечности, которые схватят меня за шею.

— Подожди немножко, Улисс, — донесся сзади голос профессора, начавшего отставать.

— Я понимаю, что вам трудно, — ответил я, тяжело дыша, но отнюдь не снижая скорости бега, — однако останавливаться нельзя. Если эти типы нас поймают, все это закончится, поверьте мне, очень печально.

— Тогда бегите без меня, — голос профессора задрожал, — потому что мои легкие сейчас лопнут.

— Да ладно, не стройте из себя мученика.

— Послушай, давай ненадолго остановимся, — с явной неохотой поддержала профессора Касси. — Нам самим же будет хуже, если в конце концов придется нести дедушку на руках.

— Идите вы оба к черту!.. — Голос профессора стал каким-то приглушенным. — Хотел бы я посмотреть, сможете ли вы, когда доживете до моих лет, вот так носи…

Профессор замолчал на полуслове, а затем до меня донесся глухой звук удара.

Мое сердце екнуло, и я остановился — так резко, что Касси врезалась мне в спину.

— Профессор? — спросил я испуганным шепотом, оглянувшись и посветив позади себя фонариком.

Затем я, повернув назад, осторожно прошел с десяток метров, внимательно осматривая при свете фонарика пол пещеры (и невольно заметив при этом, что очертания пещеры уж слишком симметричные для того, чтобы можно было поверить в ее естественное происхождение), однако от профессора не осталось даже и следа.

Вспомнив об ужасной сцене, которую мне довелось увидеть несколько минут назад, я настороженно осветил фонариком потолок пещеры, опасаясь, что сейчас увижу тело своего друга, трясущееся в предсмертных судорогах.

Но и там я профессора не обнаружил. Кроме того, над нашими головами в потолке не было никаких отверстий.

— Куда же, черт побери, он подевался? — тихо пробормотал я, чувствуя, что мной овладевает уже не только страх, но и любопытство.

— Возможно, он потерял нас из виду и побежал куда-нибудь в другую сторону, — предположила Касси. — Тут, наверное, есть боковые ходы.

Я на всякий случай прошел еще с десяток метров, освещая фонариком буквально каждое углубление в стенах пещеры, и в подтверждение предположения Кассандры в конце концов обнаружил в стене слева вход в боковое ответвление, мимо которого мы с мексиканкой пробежали чуть раньше, впопыхах не заметив его.

Мы осторожно вошли в него и увидели, что здесь такой же широкий и высокий проход, как и тот, в котором мы только что находились.

Касси слегка опередила меня и, сложив руки рупором, громко произнесла:

— Профессор!.. Вы здесь?

В ответ не раздалось ни звука.

Зато сзади до меня донеслось эхо голосов нескольких людей, громко разговаривавших друг с другом. Разговаривали они на португальском языке.

К нам приближались Соуза и его люди, и, судя по их тону, они разозлились не на шутку.

— Черт бы вас побрал, проф! — взорвался я. — Если вы меня слышите, ответьте!

Я уже собирался еще раз крикнуть то же самое, но тут Кассандра с силой схватила меня за руку и тем самым заставила замолчать.

— Ты слышал? — спросила она. — Мне показалось, что он что-то ответил.

Я напряг слух, пытаясь игнорировать голоса наемников, раздававшиеся все ближе и ближе.

— Я здесь… — донеслось до меня, как мне показалось, откуда-то издалека. — Внизу.

Мы устремились туда, откуда послышались эти слова, но едва я сделал несколько шагов, как вдруг Касси, преградив путь рукой, заставила меня резко остановиться.

— Там какая-то дыра, — сказала она, хватая меня за руку, в которой я держал фонарик, и направляя его свет на пол на несколько метров дальше.

И в самом деле, впереди в полу пещеры виднелась большая яма. Мы поспешно подошли к ее краю и заглянули вниз.

Я посветил в нее фонариком и увидел, что яма эта очень глубокая и что именно в ней и находится профессор: он стоял по пояс в воде, и от его головы до края ямы было почти три метра. Тем не менее голубые глаза моего старого друга светились радостью.

— Слава Богу! — сказал он, облегченно вздыхая. — Я уж начал бояться, что вы меня не найдете.

— Вы себя хорошо чувствуете? — спросила Касси.

— Я свалился в эту яму, — ответил профессор, — но вода смягчила удар, и мне кажется, что я ничего себе не повредил. Если ситуация позволяет, попытайтесь вытащить меня отсюда.

Мы с Кассандрой обменялись быстрым взглядом, и я понял, что мы оба подумали об одном и том же.

— Ты что думаешь? — спросила меня Касси, глядя вниз.

В мою голову тут же нахлынуло множество труднореализуемых идей — таких, как, например, сделать из нашей одежды веревку и с ее помощью вытащить профессора наверх. Однако доносящиеся до меня из глубины пещеры голоса, становившиеся все более громкими, вернули меня к реальности.

— Проф, вы меня слушаете? — спросил я.

— Конечно, — ответил он. — Какая там ситуация?

— Ситуация такая, что за нами гонятся очень нехорошие люди, и мы не успеем вытащить вас оттуда до того, как они появятся здесь и увидят меня и Касси.

Профессор пару секунд ничего не говорил, видимо, обмозговывал мои слова.

— Ты хочешь сказать, что… — наконец послышалось из ямы.

— Не беспокойтесь, если вы будете вести себя тихо, они вас здесь не обнаружат. Я вам обещаю, что мы вернемся за вами, как только сможем.

Эти мои слова показались пустыми обещаниями даже мне самому, но профессор тем не менее сказал в ответ:

— Да, конечно… Договорились… Я буду ждать вас здесь.

— Минуточку, Улисс. — Мексиканка положила мне ладонь на плечо. — Мне кажется, что это будет слишком рискованно. Может получиться так, что найти это место мы уже не сможем. Кроме того, — добавила она, понижая голос так, чтобы ее слышал только я один, — сейчас сюда явятся эти вооруженные негодяи и… после того, как мулату оторвали голову…

— Я знаю, я знаю… Но вытащить его оттуда мы не успеем. Нас уже вот-вот обнаружат, и тогда будет хуже нам всем.

— Но нам все-таки нужно придумать, как его оттуда вытащить. — Голос Кассандры зазвучал почти умоляюще. — Мы не можем оставить его в яме.

Чем больше я об этом думал, тем меньше идей приходило мне в голову.

Торопливые шаги наемников отдавались эхом от стен пещеры, и уже даже свет их фонариков отражался в капельках воды, свисающих с покрывающего стены пещеры мха.

— Проф, прижмитесь к стенке! — сказал я, заглядывая в яму.

Резко поднявшись, я просунул свои ладони миниатюрной мексиканке под мышки и приподнял ее.

— Прости, — сказал я, легонько целуя ее в губы.

— За что ты просишь прощения? — ошеломленно спросила она. — Что ты заду…

Не успела она договорить, как я бросил ее в яму, в которую упал профессор.

Услышав, что голоса наших преследователей раздаются уже из-за ближайшего поворота пещеры, я погасил фонарик и, прижав руки к туловищу и не глядя вниз, соскользнул вслед за Кассандрой в темную яму.

63

Прижавшись к стенке ямы и устремив взгляды вверх, мы увидели, как лучи света фонариков, нервно пометавшись где-то над нашими головами, но так и не остановившись на яме, в которой мы находились, скользнули в сторону и исчезли. Несколько секунд спустя, услышав, что шаги и крики стали удаляться, мы позволили себе вздохнуть с облегчением. Как ни странно, наша отчаянная попытка удрать от наемников увенчалась успехом. Я снова зажег фонарик и, прикрывая его сверху ладонью, осветил своих друзей.

— С вами все в порядке?

Первым ответом мне была пощечина.

— Мне кажется, вполне достаточно было бы просто сказать: «Все в порядке, спасибо», — пробурчал я, потирая себе щеку.

— Никогда больше так со мной не поступай! — сердито воскликнула Кассандра, тыкая в меня пальцем. — И как тебе только взбрело в голову бросать меня в эту яму? Я ведь могла убиться!

— У меня не было времени на споры. Кроме того, отсюда до края ямы всего лишь метра три, и ты сама уже видишь, что с тобой ничего не случилось. Профессор, — я повернулся к своему старому другу, — вам придется протянуть мне руку помощи.

— Я этой рукой скорее вцеплюсь тебе в горло, — ответил Кастильо, укоризненно качая головой. — Я-то думал, что вы вытащите меня отсюда, а вы вместо этого сами сюда свалились.

— Мне пришлось очень быстро принимать решение, — возразил я, — и в тот момент мне показалось, что залезть сюда — это для нас единственный выход.

— Выход? — с негодованием переспросила Касси. — Сигануть в яму — это выход? Да ты…

— Не могу не согласиться с сеньоритой Брукс, — поддакнул Кассандре профессор. — То, что ты сделал, представляется мне несусветной глупостью.

— Ну хорошо, я с вами согласен, — сказал я, поднимая руки. — Однако нет смысла устраивать дискуссии по поводу того, кто кого бросил в яму и зачем. Нам сейчас нужно подумать о том, каким образом мы отсюда выберемся.

— В самом деле? — фыркнула Кассандра.

Я посветил фонариком вверх, но ничего обнадеживающего не увидел.

— Стенки тут из мягкой глины, — разочарованно сказал я, проводя ладонью по стенке ямы. — Забраться по ним, думаю, будет трудно.

— А может, мы встанем втроем один на другого? — предложил профессор, оценив взглядом расстояние, отделяющее нас от края ямы. — По крайней мере сможет вылезти один из нас.

— Наверное, сможет. А что будет с остальными двумя? Ситуация снова станет такой, какой она была несколько минут назад. Даже еще хуже.

— Интересно, а откуда берется эта вода? — спросила, уже немного успокоившись, Касси, погружая руки в темную воду, которая доходила ей почти до груди.

— Наверное, это все из-за затопления, — предположил профессор.

— Я тоже так подумала, но… ее ведь тут уж слишком много!

— А ты вспомни о том, что мы находимся на несколько метров ниже уровня земли.

— Секундочку!.. — перебил их я, держа свободную руку в воде. — Вы не заметили, что здесь, вообще-то, есть течение?

— Хм… Да, и вправду есть, — согласился профессор, тоже опустив руку в воду.

Я осветил фонариком яму, однако были видны лишь покрытые глиной стенки, и только в одном месте мой взгляд натолкнулся на камни, которые, казалось, когда-то упали сверху и теперь лежали как попало один на другом.

— Течение направлено вон туда, — сообщила мексиканка, слегка присев так, что вода стала доходить ей до подбородка.

Затем она выпрямилась и, сорвав со своего плеча висевший на ремне автомат, протянула его мне.

— Подержи-ка вот это, — сказала она, — и дай мне фонарик.

Я, уже догадываясь о том, что она сейчас собирается сделать, послушно взял у нее автомат и передал ей фонарик.

Убедившись, что этот фонарик водонепроницаемый, Кассандра сделала глубокий вдох и, присев, погрузилась в темную воду.

Мне сверху тем не менее было видно, что она делает: она проверяла, нет ли там какого-нибудь отверстия, через которое мы могли бы вылезти. Ведь если отсюда могла вытекать вода, то, возможно, в нижней части ямы имелось отверстие, достаточно широкое для того, чтобы мы воспользовались им.

Когда Кассандра стала двигать одним за другим лежащие у стенки ямы камни, вода помутнела и мы перестали видеть свет фонарика, однако несколько секунд спустя мексиканка, встав во весь рост, поднялась из воды. Ее светлые волосы прилипли ко лбу, вода текла у нее по подбородку, и она, открыв рот, жадно хватала воздух.

— Насколько я поняла, — сказала Касси, с трудом восстановив дыхание, — там есть большое отверстие, но оно завалено камнями. Если мы уберем эти камни, то наверняка сможем увидеть, что есть там, за ними.

— Замечательно, — сказал профессор, — но… но если мы станем убирать одни камни, разве из этого отверстия не начнут падать другие?

Кассандра невозмутимым тоном ответила:

— Да, конечно, такое возможно.

— К тому же, если даже нам и удастся убрать камни так, чтобы стенка этой ямы не рухнула и нас здесь не засыпало, — обеспокоенно продолжал профессор, — нет никакой гарантии, что мы найдем ход, по которому можно будет отсюда выбраться. Разве я не прав?

Я, опережая Кассандру, снисходительно посмотрел на профессора и сказал:

— Проф, если вы хотите, чтобы кто-то дал вам какую-то гарантию, купите себе стиральную машину.

Профессор посмотрел поочередно на меня и Касси и, поджав губы, кивнул.

— Ну хорошо, — сказал он. — Терять нам все равно уже нечего.

Поскольку мы с Кассандрой были помоложе профессора и, следовательно, легкие у нас были поздоровее, чем у него, мы вдвоем стали погружаться поочередно в воду и убирать камни, которые преграждали нам путь, а профессор тем временем держал над нами зажженный фонарик, чтобы мы могли хоть что-то видеть в становящейся все более мутной воде.

— Ну, как там у вас дела? — спросил меня профессор, когда я, чтобы подышать, высунул голову из воды, а убирать камни под водой начала Кассандра.

Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я смог что-то ответить.

— Думаю, что хорошо… — ответил я, прерывисто дыша. — Мы убрали в сторону уже целую кучу разных каменюк, и стенка ямы на нас еще до сих пор не обвалилась. Мне кажется, что это очень даже хорошо.

— Ты и в самом деле веришь, что мы сможем подобным образом отсюда выбраться?

— Ничего другого мне пока что в голову не пришло, так почему бы не попытаться это сделать? Может, нам действительно повезет.

— Надеюсь, что повезет, — удрученно пробормотал профессор. — Во всем виноват я. Если бы я не свалился в эту яму, ничего подобного не произошло бы.

— Не морочьте мне голову подобной болтовней, проф, — пробурчал я. — Когда возвратитесь в Барселону, то, если захотите, обратитесь к психологу и излейте ему душу. Сейчас же единственное, о чем нам стоит думать, — это как выбраться отсюда, а потому светите нам этим фонариком и старайтесь верить в то, что мы очень скоро будем пить пиво и со смехом вспоминать обо всем, что с нами здесь происходило.

— Да, конечно. Просто дело в том, что я…

В этот момент, заставляя профессора замолчать, из воды появилась мексиканка с искаженным от гнева лицом.

— Профессор, — мрачно произнесла она, — вы не могли бы светить этим чертовым фонариком туда, куда надо? Там, под водой, ни черта не видно!

Я, еще успев услышать, как начал извиняться профессор, погрузился в воду, сменяя Кассандру, и немедленно вступил, можно сказать, в схватку с грудой камней, которую мы безостановочно, хотя пока и без особых успехов, пытались камень за камнем переместить в сторону.

Я ухватился обеими руками за крупный камень и, расставив ноги в стороны и упершись ими в другие камни, стал тащить его на себя. Не знаю, по какой причине — то ли из-за того, что я стал тащить именно этот камень, то ли из-за того, что я с силой давил ногами на другие камни, — но вся груда камней подалась и затем повалилась подобно карточному домику.

У меня уже в самый первый миг мелькнула мысль, что если меня завалит камнями, то я из-под них не выберусь, а потому я молниеносно отпрянул назад — и тут же почувствовал, как кто-то схватил меня за руку и, сильно потянув, оттащил — очень даже своевременно — в сторону.

— Что случилось? — встревоженно спросила все еще державшая меня за руку Кассандра, когда я, выпрямившись, появился из воды.

— Не знаю… — пробормотал я, дрожа всем телом от охватившего меня нервного напряжения. — По-моему, я спровоцировал небольшой обвал, когда попытался вытащить увесистый камень. Нужно подождать, когда осядут поднявшиеся частички грязи, и затем посмотреть. Надеюсь, что ничего страшного не произошло… Да, кстати, спасибо за то, что помогла мне.

— Я тебя спасала уже два раза, — заметила Касси, приблизив к моему лицу указательный и средний пальцы.

— Два раза?

— А ты что, забыл про змею, которой я снесла башку в сельве, когда она уже вот-вот собиралась тебя укусить?

— А-а, да, что-то такое было… — произнес я таким голосом, как будто с трудом вспомнил об этом инциденте. — Вообще-то, я тогда держал ситуацию под контролем.

— Правда? — Касси слегка усмехнулась. — Однако твои вытаращенные от страха глаза свидетельствовали совсем о другом.

— Я вытаращил глаза потому, что очень сильно сосредоточился. Я ждал подходящего момента, чтобы напасть на змею, и…

— Ну да, конечно… В следующий раз я постараюсь об этом не забыть.

— Друзья мои, — вмешался в разговор профессор. — Ваша дискуссия, безусловно, имеет немаловажное значение, однако грязь, как мне кажется, уже осела.

Посмотрев вниз и увидев, что профессор прав, я снова погрузился в воду, чтобы проверить, что же я там натворил. Я перелез через те камни, которые рухнули на дно, и, пытаясь нащупать руками стенку ямы, состоящую из лежащих друг на друге камней, протянул руку так далеко, как только мог, но, как ни старался, нащупать эту стенку мне не удалось.

Решив, что будет лучше попытаться это сделать с фонариком, я быстро вынырнул и, не обращая внимания на вопросы, которые мне стали задавать профессор и Кассандра, выхватил из рук Кастильо фонарик. Затем, сделав глубокий вдох, я снова погрузился в воду.

Всмотревшись в воду, мутную из-за плавающих в ней мелких частичек грязи, я увидел в том месте, где раньше была груда камней, что-то очень темное. Я осторожно, чтобы не спровоцировать новый обвал, продвинулся вперед и понял, что это черное пятно представляет собой не что иное, как отверстие, в которое я смог бы пролезть, но с большим трудом. Тем не менее я решился это сделать и наполовину пролез в него, обнаружив с другой его стороны туннель идеальной квадратной формы, явно сделанный человеческими руками. Ширина туннеля составляла примерно полтора метра, и он был наполовину затоплен водой.

Затем я полностью пролез в этот туннель и, встав на ноги и тем самым наполовину вынырнув из воды, осветил фонариком сначала стены и потолок, выложенные плитами из отшлифованного камня, которые были покрыты лишайником и идеально состыкованы друг с другом. Затем я рассмотрел дальнюю часть этого туннеля, в глубине которого исходящий из моего фонарика мощный луч белого света постепенно терялся.

Я даже понятия не имел, что это за туннель и приведет ли он нас к какому-нибудь выходу, однако было ясно одно: больше идти нам некуда.

64

— Что-то меня здесь знобит, — пробормотала Касси еле слышным голосом. Она окинула взглядом стены, а затем стала всматриваться вперед, в темноту.

— Ты провела много времени в воде и переохладилась, — сказал я, становясь рядом с ней. Я хотел было провести ладонью по ее спине, но в самый последний момент передумал. — Как только мы отсюда выберемся, у тебя это пройдет.

— Нет, дело совсем не в холоде. Меня пугает этот туннель. Он кажется мне… Не знаю, как и объяснить…

— В нем становится как-то не по себе, — кивнув, сказал профессор.

— Именно так.

— Да, вы правы, — согласился я, — в нем действительно настолько тесно, что это действует на нервы, однако я думаю, что нам очень повезло, что мы его нашли.

— Это верно, — подтвердила мексиканка, — но, тем не менее, у меня дурное предчувствие.

— Это только потому, что здесь такая обстановка, как в каком-нибудь фильме ужасов, — голосом лектора произнес профессор, — и в твоем подсознании невольно возникают ассоциации с темными и влажными пещерами, вроде тех, в которых живут чудовища.

— Спасибо за то, что напомнили мне про чудовищ, — пробормотала Кассандра.

— Это я просто так, к слову.

— Расскажите об этом тому типу, которому оторвали голову.

— Почему бы вам не прекратить эту пустую болтовню и не начать вместе со мной искать выход. Пора нам отсюда выбраться, — сказал я, пытаясь отогнать от себя мысли о той ужасной сцене, которую мне довелось увидеть.

— Ну так пойдем! — Касси, выхватив у меня фонарик, зашагала по туннелю, потолок в котором был таким низким, что нам всем троим, даже миниатюрной мексиканке, пришлось слегка пригнуться.

— Секундочку, — твердо произнес я и указал Кассандре на оружие, которое она, прежде чем перелезть из ямы в этот туннель, передала мне. — Ты не хочешь прихватить с собой автомат?

Кассандра, обернувшись, пожала плечами:

— Нет. Уж слишком он тяжелый.

Вода, которая становилась все холоднее и холоднее, медленно текла вокруг моих ног, легонечко подталкивая вперед, как будто она торопила меня выбраться отсюда побыстрее. Хотя свет фонарика отражался от поверхности темной воды и влажных стен, обстановка узкого туннеля была ужасно мрачной. Мы шли молча, и нам казалось, что этот туннель — какая-то жуткая галлюцинация, которая, может, когда-нибудь у нас закончится, а может, уже и нет. Единственное, что нас порадовало, так это уровень воды: она теперь доходила нам всего лишь до щиколоток.

— Интересно, а что это вообще за туннель? — спросил я шепотом, чтобы прервать молчание.

Профессор, шедший между мной и Касси, наполовину повернулся ко мне.

— Я тоже только что задавался этим вопросом, — сказал он шепотом. — Я, возможно, сильно ошибаюсь, но это похоже на какую-то старинную канализацию, по которой стекали сточные воды.

— Вы хотите сказать, что…

— Что это клоака.

— Прекрасно.

— Кроме того, — продолжал профессор, проводя ладонью по стене, — если я не ошибаюсь, данная канализация имеет настолько сложную конструкцию, что при ее возведении наверняка был необходим еще даже более высокий технологический и социальный уровень, чем тот, который требовался для строительства пирамид и храмов.

— Канализация — это самое высшее достижение человеческой цивилизации, — насмешливо-торжественным тоном провозгласил я.

— Хм… Ситуация усложняется, — сказала, оглянувшись на нас с профессором, мексиканка.

— Куда уж сложнее?

— Туннель впереди нас раздваивается, то есть теперь перед нами уже два туннеля. Что будем делать?

— А есть у них какие-нибудь особенности, которые дают основание отдать предпочтение какому-нибудь одному из них? — спросил профессор.

— Э-э… нету. Вообще никаких. Они абсолютно одинаковые.

— В таком случае…

— Пойдем по тому, который слева, — предложил я, недолго думая.

— А почему ты так уверен в том, что нам следует пойти именно по нему? — спросил профессор, удивленно поднимая брови.

— Дело в том, что, когда мы шли вместе с Соузой и его людьми по сельве, утреннее солнце находилось от нас слева, — а значит, мы шли в сторону юга.

— Ну и что?

— А то, что, по моему мнению, нам теперь следовало бы топать на север, чтобы уйти от этих типов как можно дальше.

— Очень хитроумно, — хмыкнула Касси. — А кто тебе сказал, что туннель, который находится слева, ведет на север?

— Тут все очень просто. Ты помнишь про компас Джека Фосетта?

— Неужели ты…

Я показал своим друзьям висевший у меня на шее на цепочке под рубашкой старый компас. Его стрелка показывала сейчас именно налево.

— Люди Соузы, обыскивая меня, подумали, наверное, что это обычный медальон, и не потрудились его хотя бы открыть, — с улыбкой пояснил я.

Кассандра и профессор согласились с моим предложением, и мы пошли по левому туннелю этой древней системы канализации. Пройдя, однако, несколько десятков метров, мы столкнулись с точно такой же проблемой: туннель опять разделялся на абсолютно одинаковые туннели, причем этих новых туннелей было уже три.

Взглянув, куда показывает стрелка компаса, мы решили поступить точно так же, как и в прошлый раз, — пойти по левому туннелю. Но не успели мы сделать и нескольких десятков шагов, как туннель опять разделился. Потом точно такое же произошло еще раз, и еще… Мы, каждый раз глядя на компас, все время выбирали левый туннель. Наконец перед очередным разветвлением туннеля Касси вдруг резко остановилась.

— Друзья мои, мы с вами влипли в дерьмо.

— Что ты имеешь в виду? — удивился профессор.

— А то, что мы — придурки. — Кассандра устало вздохнула.

— Почему? — спросил я, подходя к ней. — Что случилось?

— Посмотри на эту стрелку на стене, — сказала Касси, освещая стену справа от себя. — Я видела ее уже довольно долгое время назад. Мы ходим кругами.

— Чертовщина какая-то… Как такое возможно?

— И это спрашиваешь ты? — фыркнула Кассандра, ослепляя меня лучом своего фонарика. — Не ты ли, строя из себя умника, предложил идти по этому дурацкому компасу?

— Но… — пробормотал я, доставая компас из кармана и убеждаясь, что он снова упорно показывает налево. — Но это невероятно, компас ошибаться не может.

— Если только… — с задумчивым видом произнес профессор, — если только на него не воздействует какая-нибудь большая железистая масса, из-за которой он показывает не на север.

— Черт бы его побрал! — тихонько выругался я. — Ну что за невезение!..

— Людям в их жизни очень часто не везет, — с грустью сказал, услышав меня, профессор.

— Я это знаю, проф. Но сейчас нам не везет уж слишком сильно… Лично мне не приходит в голову какой-нибудь другой способ пройти через этот чертов лабиринт. Мы ведь можем ходить целыми днями туда-сюда, но так и не набредем на выход.

Кассандра, пытаясь привлечь наше внимание, громко кашлянула.

— Вообще-то, мы так долго ходить и не сможем, — раздраженно сказала она. И, проведя пару раз ладонью по лампе своего фонарика, добавила:

— Думаю, что заряд батарейки скоро закончится.

— Замечательно! — в сердцах воскликнул я, поднимая руки вверх. — Интересно, а что еще плохого может с нами произойти?

Словно бы в ответ на мой вопрос откуда-то из глубины этого темного лабиринта до нас донесся умопомрачительный рев.

65

— Быстрее, Касси! — крикнул я. — Быстрее!

— Я и так уже иду настолько быстро, насколько могу!

Мексиканка отдала мне зажигалку «Зиппо» с логотипом компании «АЗС», которую она забрала из кармана мертвого Луизао, и я теперь время от времени зажигал ее, чтобы убедиться, что позади меня ничего нет, целясь при этом куда-то назад своим автоматом.

Я едва не трясся от страха.

Здесь, в этом подземелье, мы находились, как выяснилось, не одни, и не надо было обладать очень большой фантазией, чтобы понять, с кем мы могли столкнуться в этих тесных туннелях.

Мы шли очень быстрым шагом, пригнувшись, но, тем не менее, время от времени ударяясь головой о низкий каменный потолок (особенно часто это случалось со мной). Когда мы наталкивались на разветвление туннеля, мы выбирали, куда идти дальше, почти наугад, обращая внимание лишь на то, нет ли на стене возле этого разветвления отметины, которую теперь каждый раз делала на каменистой поверхности Касси.

— Мы окончательно заблудились, — сказала, тяжело дыша, мексиканка и остановилась перед черт знает каким по счету разветвлением туннеля.

Касси держала в одной руке фонарик, свет которого уже начал тускнеть, а во второй — пистолет Луизао, которым она, стремительно шагая вперед, нервно целилась то в одну, то в другую сторону.

— Тоже мне новость… — проворчал я.

— По крайней мере мы уже не ходим кругами, — стал утешать себя, меня и Кассандру профессор Кастильо, который сейчас из нас троих был самым спокойным, хотя и наверняка самым уставшим.

— Но мы идем сами не знаем куда! — в сердцах воскликнула Кассандра. — Идти наугад, вслепую, как мы сейчас делаем, — это какое-то безумие!

Нас всех еще тогда, когда мы оказались в глубокой яме с водой, охватило уныние, которое после услышанного в этом подземелье умопомрачительного рева переросло в отчаяние. Страшный рев стал своего рода каплей, переполнившей стакан нашей психической выдержки.

Впрочем, напуганный ничуть не меньше своих друзей, я все же осознавал, что нашими главными врагами являются не разыскивающие нас наемники и не те неведомые опасности, которые могут подстерегать нас в темноте, а мы сами. Точнее говоря, состояние нашей психики. Отчаяние и паника очень опасны в ситуациях наподобие той, в которой мы оказались, и если бы мы им поддались, то рано или поздно сделали бы какую-нибудь ошибку, которая в конечном счете привела бы к весьма плачевным результатам. Я решил, что обязательно должен успокоить и взбодрить самого себя и своих друзей. Конечно же, принять решение было намного легче, чем осуществить его на практике.

— Знаете, что мне пришло в голову?.. — бодро произнес я, сам еще не зная, что скажу в следующий момент, и усиленно напрягая свою фантазию.

Мои друзья ни слова не сказали мне в ответ, но, тем не менее, стали слушать меня очень внимательно.

— Почему бы нам не остаться здесь и не подождать рассвета? — предложил я, секунду-другую подумав.

— Тебе что, нужно напомнить, что мы находимся под землей? — не без ехидства возразила Касси.

— Именно поэтому я и предлагаю дождаться рассвета. Если из этого лабиринта и есть выход, мы вряд ли сможем найти его впотьмах, а фонарик скоро уже окончательно погаснет. Поэтому давайте подождем прямо тут, когда взойдет солнце, а затем поищем, нет ли где-нибудь в этом подземелье лучей дневного света, пробивающихся снаружи.

Мои друзья снова ничего не сказали мне в ответ, и это их молчание, похоже, означало согласие. Они нуждались в соломинке, за которую можно было ухватиться, и мое предложение стало именно такой соломинкой.

— Может, это и сработает… — нерешительно произнес профессор после довольно продолжительной паузы.

— Кроме того, совершенно очевидно, — поспешно добавила Кассандра, — что если мы и дальше будем тыкаться вслепую, то никакого толку от этого все равно не будет.

— Значит, решено, — резюмировал я. — Часа через три наступит рассвет, а потому я предлагаю пока немного отдохнуть и погасить фонарик — чтобы у него окончательно не села батарейка. И самое главное — успокоиться и перестать думать о преследующих нас наемниках, чудовищах и прочих подобных напастях.

Кассандра, не заставляя меня повторять сказанное, погасила фонарик, и все вокруг мгновенно погрузилось в темноту.

Это была не та обычная темнота, в которой можно разглядеть тени и силуэты, и даже не та, что царит в сельве, наполненная всевозможными звуками, — это была кромешная тьма, в которой не раздавалось ни единого звука, если не считать еле слышного журчания воды. Мне даже показалось, что я вдруг стал одновременно и слепым, и глухим.

— Признаться, мне еще никогда не доводилось бывать в таком темном месте, как это… — прошептала Кассандра.

— Мне тоже, — поддакнул я, стараясь говорить беззаботным тоном. — Но мы все же правильно сделали, что погасили фонарик.

— Наверное, — неохотно согласилась Касси.

— Знаете что? — сказал профессор. — Мне кажется, настал вполне подходящий момент для того, чтобы поговорить обо всем, что сейчас вообще происходит.

— То, что сейчас происходит, совершенно очевидно: какие-то негодяи из строительной компании намереваются затопить данный регион при помощи своей чертовой плотины и поэтому пытаются не допустить, чтобы кому-то стало известно о существовании этого заброшенного города, — сердито произнес я, давая волю накопившемуся у меня негодованию.

— То есть ты твердо уверен в том, что они знают о существовании этого города, да?

— В этом у меня нет ни малейших сомнений. Они, должно быть, обнаружили его, когда проводили предварительный осмотр местности, вероятно, еще за несколько лет до начала строительства плотины.

— Поэтому Соуза и его люди очень легко смогли нас найти и не выказали вообще никакого удивления, когда шли среди древних развалин, — констатировала Касси. — Кстати, гидросамолет, на котором мы сюда прилетели, тоже ведь принадлежал этой строительной компании, и пилот, в общем-то, знал, куда мы хотим лететь… Так что им с самого начала было ясно, что нужно делать с нами.

— Когда оглядываешься на какие-то прошлые события, все всегда кажется таким понятным… — с горечью в голосе пробормотал профессор.

— Взгляните на позитивную сторону того, что случилось, — предложил я. — Теперь у нас появился еще один стимул для того, чтобы выбраться отсюда живыми, — нам просто необходимо сорвать планы строительной компании относительно ее чертовой плотины.

— Я согласен, — отозвался профессор, — но не забывай о том, что для меня задача номер один — это найти Валерию.

— Об этом не переживайте, проф. Можете быть уверены, что без вашей дочери мы из этих дебрей не уйдем.

Подобное заявление в ситуации, в которой мы оказались, было, безусловно, не более чем пустопорожним обещанием. Это знал я, это знала Касси, и, конечно же, это знал профессор Кастильо. Однако нам всем троим только и оставалось тешить себя ничем не обоснованными надеждами на то, что все в результате закончится хорошо.

В глубине души я осознавал, что найти дочь профессора — если она все еще жива, в чем лично я сомневался, — нам может помочь разве что чудо. Однако если в жизни бывают случаи, когда из чувства сострадания можно соврать, то это был, конечно же, как раз такой случай.

— Спасибо вам обоим… — еле слышно произнес профессор. — Без вас я никогда бы не смог сюда добраться.

— Вам не за что благодарить нас, профессор, — ответила Касси. — Кроме того, если бы я не поехала вместе с вами, то никогда бы не побывала в этом удивительнейшем месте.

Я, со своей стороны, тоже собирался сказать профессору что-то вроде «не за что, это была замечательная прогулка», но тут вдруг мне в ноздри ударил запах гниющего мяса, от которого слова застряли у меня в горле.

Тот самый запах, который я совсем недавно уже ощущал.

Это был запах смерти.

Запах страха.

Секундой позже я услышал чье-то хриплое, чуть приглушенное дыхание.

Чувствуя, как у меня бешено заколотилось сердце, я медленно засунул руку в карман рубашки, достал зажигалку и приподнял ее крышечку со щелчком, прозвучавшим так, как будто громко хлопнули дверью.

Затем я, слыша, как ко мне приближаются зловещие звуки хриплого дыхания, и изо всех сил стараясь не впадать в панику, медленно вытянул руку и крутанул большим пальцем маленькое стальное колесико зажигалки.

66

Малюсенький язычок пламени осветил узкий туннель, и хотя этого света хватало лишь на то, чтобы отогнать кромешную темноту на каких-нибудь несколько метров, то, что я при этом увидел, врезалось в мою память на всю оставшуюся жизнь.

Чуть дальше ладони моей вытянутой руки прорисовался на фоне полумрака туннеля черный, немного похожий на человеческий, силуэт какого-то существа. Это существо протягивало ко мне свои длиннющие руки с узловатыми пальцами, на кончиках которых виднелись огромные и острые как ножи когти. К слову, этими когтями, как я уже понял, запросто можно было отрезать человеческую голову. Самое ужасное заключалось в том, что внутренний голос подсказал мне, что буквально через долю секунды это ужасное существо могло наброситься на меня.

К счастью, внезапно вспыхнувшее пламя зажигалки удержало монстра от нападения.

Более того, это существо моментально подняло одну из своих конечностей к своему лицу и закрыло ею огромные, тоже черные, глаза, а затем, сделав шаг назад, издало яростный вопль. Его, видимо, застал врасплох и ужасно разозлил внезапно вспыхнувший в темноте свет.

Все это произошло в течение одной или двух секунд. В третью секунду я, заорав что есть мочи, схватил за ствол висевший у меня на плече автомат, скользнул указательным пальцем к спусковому крючку и изо всех сил надавил на него, толком даже и не целясь.

Однако вместо оглушительной очереди я услышал всего лишь негромкий щелчок.

Автомат был поставлен на предохранитель.

Продолжая держать одной рукой зажигалку, я другой стал лихорадочно ощупывать автомат, пытаясь найти этот чертов предохранитель, однако от охватившего меня нервного напряжения мои пальцы сильно дрожали, и обнаружить предохранитель при таком плохом освещении мне все никак не удавалось.

И тут Касси зажгла свой фонарик и направила его свет в мою сторону. Я, воспользовавшись этим, наконец-таки снял автомат с предохранителя, но, подняв взгляд, увидел, что жуткое существо уже исчезло в темноте, как будто его здесь никогда и не было.

Тем не менее этих двух-трех секунд, в течение которых я стоял лицом к лицу с монстром, хватило для того, чтобы разглядеть его огромные глаза, выступающие вперед челюсти, хищные зубы и сильно вытянутый — аж до уродства — череп.

Получалось, что я только что столкнулся с одним из тех «демонов», изображение которых я видел высеченным на камне.

Вот только теперь этот «демон» был вполне настоящим.

И явился он сюда по мою душу.

— …так что же, по-твоему, это было? — спросил у меня профессор.

Я сидел, прислонившись спиной к стене, и пытался прийти в себя, а Касси водила фонариком влево и вправо, направляя луч света в разные уголки туннеля.

— Скажите-ка лучше вы, что это было, — пробормотал я. — Вы ведь профессор, а я — всего лишь ничем не примечательный водолаз.

— Но ты только что сказал, что это существо похоже на высеченное на камне изображение, которое мы видели.

— Нет. Я сказал вам, что это существо — точно такое же, как высеченное на камне чудовище, а не просто на него похоже.

— Но такого… не может быть. Да, не может. То изображение, высеченное на камне, является аллегорическим. Оно — чистой воды метафора.

— Поверьте мне, в существе, которое едва не напало на меня, не было ничего метафорического. Кроме того, насколько мне известно, от метафор не пахнет гниющим мясом.

— Да уж… — поддакнула Касси. — Я тоже почувствовала этот запах. Он был такой омерзительный!

— Но ведь тому изображению, которое мы видели, сотни или даже тысячи лет… — не унимался профессор. — Разве бывает так, что цивилизация уже давно исчезла, а ее «демоны» вдруг взяли и ожили?

— А я откуда знаю?! Возможно, эти чудовища и были самой цивилизацией.

Профессор и Касси оба одновременно покачали головой.

— Создатели такой высокоразвитой культуры, как эта, не могли заниматься лишь тем, чтобы отрезáть кому ни попадя головы и шастать по подземным канализациям, — сказала мексиканка.

— Ты, наверное, не смотрела фильмы «Безумный Макс» и «Дорога», да? — усмехнулся я.

— Что ты хочешь этим сказать?

— А то, что, по крайней мере в кинофильмах, после краха цивилизации может происходить что угодно, в частности, некогда «цивилизованные» жители могут полностью одичать.

Кассандра щелкнула языком.

— Такое бывает только в фантастических фильмах! — запальчиво возразила она. — Известно множество примеров великих цивилизаций, которые пришли в упадок, и хотя при этом люди в своем социальном, экономическом и культурном развитии иногда оказывались отброшенными назад на целые столетия, они никогда не превращались в зверей.

— Все когда-нибудь происходит в первый раз.

— Теоретически такое, как это ни маловероятно, все же могло произойти, — задумчиво произнес профессор. — И следует иметь в виду, что, даже если нам абсолютно неизвестно, что представляют собой эти существа, можно однозначно заявить, что то, что мы видели на высеченном на камне изображении, отнюдь не человек…

— По-моему, термин «демон» в данном случае вполне уместен, — заявил я, разглядывая автомат, воспользоваться которым мне так и не удалось.

— А вообще-то, кем бы эти существа ни были, — как бы между прочим сказала Кассандра, — у них, как мне кажется, уже есть наименование.

— Неужели?

— А ты что, сам этого не понял? То, что ты видел, было одним из тех существ, которых индейцы племени менкрагноти называют «морсего».

Заявление Касси, которое, конечно же, было абсолютно верным, отнюдь не способствовало тому, чтобы мое мнение об этих существах хоть чуть-чуть улучшилось. Скорее наоборот — вспомнив об ужасах, которые мы не так давно услышали о морсего от туземцев, я проникся к этим существам еще большей неприязнью. Однако это было, в общем-то, не так уж и важно. Единственное, что имело сейчас для нас значение, — это возможность выбраться из подземелья, где вместо крыс обитали жуткие чудовища по два метра ростом.

— Ты все еще считаешь, что нам следует сидеть вот здесь и ждать рассвета?

Вопрос Касси застал меня врасплох.

— Не знаю, — признался я, чувствуя, что голова у меня уже совсем не хочет думать. — А ты можешь предложить что-то получше?

— Теперь эти существа знают, где мы находимся, — сказала, уклонившись от ответа на мой вопрос, мексиканка.

— Они, вполне возможно, все равно разыщут нас, даже если мы отсюда и уйдем.

— Разыщут… По крайней мере у нас, в Мексике, «возможно» в подобных случаях — это все же лучше, чем «наверняка».

Я слегка улыбнулся: мне понравились слова Кассандры.

— Ну хорошо. Хотя довод этот довольно неубедительный, я все же готов склониться к твоему мнению. А что думаете вы, проф?

Профессор стоял, прислонившись спиной к стене, плечом к плечу с Кассандрой и о чем-то напряженно размышлял.

Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но вместо этого нахмурил брови и демонстративно поморщился.

— Чувствуете запах? — спросил он, нервно поглядывая по сторонам.

— Черт возьми! — воскликнул я. — Он снова явился сюда!

Затем я, недолго думая, выпустил автоматную очередь куда-то в темноту, и воздух тут же наполнился дымом и запахом пороха.

— Бегите! — крикнул я своим друзьям. — Бегите и ни в коем случае не останавливайтесь!

Я снова зажег зажигалку, но в этот раз не смог при ее свете ничего разглядеть, хотя сильный запах гниющего мяса свидетельствовал о том, что жуткое черное существо находится где-то неподалеку.

Я услышал, как позади меня зашлепали по воде ноги Кассандры и профессора, бросившихся наутек, и тут же побежал вслед за ними, то и дело зажигая и затем гася зажигалку и мысленно моля небо о том, чтобы нам удалось удрать от преследующего нас жуткого черного монстра.

Мексиканка все время подбадривала криками профессора, а я, в свою очередь, подгонял их обоих, потому что, хотя мы бежали довольно быстро, запах гниющего мяса не только не ослабевал, а наоборот, постепенно усиливался.

Я услышал — или мне показалось, что услышал, — сопение, доносившееся из темноты всего лишь в каких-нибудь нескольких метрах от меня, и, не теряя ни секунды, снова нажал на спусковой крючок, целясь куда попало. Грохот длинной автоматной очереди отразился от каменных стен туннеля гулким эхом.

И тут мой автомат, щелкнув, перестал стрелять: в его магазине уже не осталось патронов.

Я сразу же вспомнил, что другие магазины, которые мы забрали у мертвого Луизао, все еще лежат в карманах штанов Касси. Мы упустили это из виду, и теперь нелепая ошибка могла стоить нам очень и очень дорого.

Я побежал быстрее, чтобы догнать мексиканку и взять у нее магазины.

— Касси! — крикнул я. — Мне нужны патроны!

— Черт бы тебя побрал! — воскликнула она в ответ. Судя по ее голосу, она бежала на гораздо большем расстоянии от меня, чем я думал. — Я передам магазины профессору, а он передаст их тебе!

— Быстрее! Мне кажется, эти твари меня уже вот-вот догонят!

И тут я увидел, что Кассандра, остановившись и обернувшись, направила в мою сторону свет своего фонарика. Затем она крикнула:

— Оба пригнитесь!

Не успел я пригнуться, как надо мной просвистели пули ее пистолета, а затем позади меня в темноте туннеля кто-то взвыл от боли.

— Он у меня получил! — торжествующе воскликнула Кассандра. — Мне кажется, я прикончила этого мерзавца!..

Не успела она договорить, как с разных сторон этой лабиринтообразной клоаки донеслись многочисленные исступленные вопли, похожие на звериные, и нам стало понятно, что «демон» в этом подземелье отнюдь не один.

— Их много, и они со всех сторон!.. — в ужасе воскликнул профессор.

В тот же самый миг я почувствовал, как чьи-то сильные руки схватили меня за голову и впились своими пальцами в мою шею.

67

Я инстинктивно обернулся и, закрыв глаза, изо всех сил ударил прямо перед собой кулаком, с ужасом подумав о том, что сейчас со мной произойдет то же самое, что произошло с Луизао.

К моему удивлению, когда мой кулак ткнулся в чью-то голову, в ответ раздался вполне человеческий голос.

— Ах ты ж кретин! — воскликнул кто-то с характерным аргентинским акцентом.

В следующее мгновение меня вдруг ослепил свет фонарика, не позволивший мне увидеть, кто же это обозвал меня кретином.

Затем перед моим лицом появилась протянутая рука, и тот же самый голос потребовал, чтобы я крепко за нее схватился.

Я секунду-другую посомневался, думая, что это, видимо, один из людей Соузы, но затем мне пришло в голову, что уж лучше иметь дело с ними, чем с обитающими в этом подземелье чудовищами. Поэтому я схватил протянутую мне руку, и тут же за мою руку уцепились еще две или три руки. Затем я почувствовал, что меня тащат наверх через отверстие в потолке пещеры, которое мы не заметили из-за царящей снаружи темноты, и я снова вдохнул горячий и влажный воздух сельвы.

Несколько секунд спустя из того же самого отверстия появились Кассандра и профессор. Их, как и меня, вытащили трое незнакомцев, освещаемых факелами, которые они держали в руках, то и дело нервно поглядывая по сторонам.

— Спасибо… — сказал профессор, с трудом переводя дыхание. — Огромное вам спасибо.

Едва он произнес эти слова, как ему в лицо ударил луч фонарика и раздался женский голос:

— Профессор Кастильо? Это… это вы?

Всех присутствующих охватило замешательство, и в течение нескольких секунд никто не произносил ни звука. Даже доносившийся из подземелья рев морсего — и тот, казалось, на эти несколько секунд прекратился.

— Валерия?.. — спросил профессор, делая шаг вперед.

— Этого не может быть. Как… как вы здесь оказались… — пробормотала Валерия.

Не успела она договорить, как ее уже заключил в свои крепкие объятия отец.

— Слава Богу! — пробормотал он сквозь слезы. — Ты даже не представляешь себе… Ты даже не представляешь того, что… — Так и не закончив фразу, профессор, сильно расчувствовавшись и крепко обняв свою дочь, заплакал от облегчения и радости.

Хотя встреча отца и дочери, обнимающихся при мерцающем свете факелов, была очень трогательной, от моего внимания все же не ускользнуло, что доносившийся из подземелья рев морсего становился все более громким.

— Не хочу омрачать вашу радость, — сказал я, заглядывая в темное отверстие, из которого меня и моих друзей только что вытащили, — но, как мне кажется, было бы лучше отложить торжественную процедуру встречи на более позднее время, а сейчас дать отсюда деру — и как можно быстрее.

— Я с тобой согласна, — поддержала меня Касси. — Думаю, эти чудовища будут не в восторге, если узнают, что я разделалась с одним из них.

— Вы убили одного из них? — спросила, с сомнением качая головой, Валерия.

Мексиканка в ответ лишь осветила своим фонариком черный пистолет «глок», который она держала в руке и из ствола которого, казалось, все еще шел дымок.

— Я, по крайней мере, видела, что проделала в нем пару дырок, — высокомерно заявила Кассандра.

— А ты женщина с характером… — послышался голос с аргентинским акцентом.

— У тебя, наверное, еще будет возможность в этом убедиться, — ответила Касси, засовывая пистолет себе за ремень.

И тут наш разговор был прерван злобным воем, донесшимся откуда-то из-под наших ног.

Три луча света тут же скользнули к отверстию. В темноте подземелья, из которого мы только что выбрались, метнулась в сторону какая-то тень.

— Принесите сухих листьев и веток! — распорядилась дочь профессора, отстранив от себя своего отца. — Быстро!

Не заставляя ее повторять приказ дважды, мы, то есть все остальные присутствующие, тут же стали делать то, что она от нас потребовала, и менее чем через минуту возле края отверстия уже возвышалась довольно большая куча хвороста, набросанная нами, которую затем и подожгли. При ярком свете костра я быстренько окинул взглядом всех, кто возле этого костра находился, и мысленно констатировал, что теперь нас шестеро.

— Давайте уносить отсюда ноги! — сказала Валерия тоном, явно свидетельствующим о том, что она привыкла командовать. — Этот костер долго гореть не будет.

Не сказав больше ни слова, она побежала куда-то в темноту. Перед ней заскользил по земле луч света ее налобного фонарика. Вслед за ней устремились все остальные.

68

Я бежал почти вслепую, громко шлепая по лужицам при каждом шаге и ориентируясь по мельтешащим впереди меня факелам. Эти факелы показывали мне, в каком направлении нужно бежать, но они, к сожалению, не могли осветить то и дело появляющиеся передо мной ветки, и те больно ударяли меня по лицу.

Я не имел ни малейшего представления о том, куда мы направляемся, однако пытаться сейчас у кого-то об этом спрашивать было бы неуместно, а потому мне, бегущему самым последним (прямо передо мной мелькала изящная фигурка Кассандры и маячил свет ее фонарика), оставалось лишь надеяться на то, что дочь профессора знает, куда она, увлекая нас всех за собой, бежит.

Некоторое время спустя те, кто находился впереди, стали бежать помедленнее, а затем мы все шестеро, перейдя на шаг, сбились в одну плотную группу. Из опасения, что нас могут заметить, мы передвигались молча, пока не оказались перед фасадом полуразрушенного здания, очень сильно отличающегося от всего, что мы видели в этом заброшенном городе раньше. Каменная лестница, покрытая растительностью, вела к входу, состоящему из трех украшенных искусной резьбой длинных каменных блоков (двух вертикальных и одного горизонтального, лежащего на первых двух). Через этот вход можно было пройти внутрь сооружения, которое, насколько мы могли видеть при свете фонарей, чем-то напоминало храмовый комплекс Ангкор-Ват[55] в Юго-Восточной Азии. Его, как и этот комплекс, окружала плотная стена из гигантских деревьев и густого кустарника, почти полностью скрывая от постороннего взгляда, поэтому, не зная, что сооружение находится именно здесь, можно было пройти мимо в какой-нибудь сотне метров от него и даже и не догадаться, что оно здесь есть.

Мы, испытывая едва ли не благоговение, поднялись по лестнице и прошли через величественный вход (в его верхней части виднелась пятиконечная звезда, внутри которой можно было разглядеть правильный пятиугольник). Как только мы оказались внутри этого сооружения, Валерия повернулась к нам и с облегчением вздохнула.

— Здесь мы в безопасности, — сказала она. — Морсего в это место заходить не решаются.

— Ты в этом уверена? — недоверчиво спросила Касси.

Валерия, молодая женщина с темными кругами под глазами, более худощавая и, конечно же, не в такой нарядной одежде, в какой она была запечатлена на фотографии со своим отцом, но, тем не менее, весьма привлекательная, посмотрела на Касси оценивающим взглядом своих проницательных голубых глаз.

— Мы находимся здесь уже почти две недели, — объяснила она, — и за это время не раз слышали, как они шастают где-то неподалеку. Кстати, мы чувствовали их отвратительный запах. Нам неизвестно, почему они предпочитают не входить в это строение, но предполагаем, что все дело в скульптуре, которая находится вон там, в глубине. — Валерия, не поворачиваясь, показала куда-то за свою спину. — И можете мне поверить, что, если бы монстры захотели сюда зайти, они бы уже сделали это.

Повернувшись к своему отцу, она окинула его взглядом и довольно бесцеремонно произнесла:

— А теперь… объясните-ка мне, что вы, черт возьми, здесь делаете?

Поскольку рассказ профессора о событиях, которые привели нас сюда, в этот заброшенный город, обещал быть, само собой разумеется, долгим, мы уселись все вместе возле костра, разведенного в центре большого помещения, похожего то ли на внутреннюю часть храма, то ли на зал для торжественных приемов. Пока профессор рассказывал, я, охваченный любопытством, поднялся и пошел к той скульптуре, на которую указала Валерия. В дальнем конце помещения находилась каменная лестница, на верхней части которой возвышался величественный трон, изготовленный из одного куска блестящего кварца. На этом троне виднелась скульптура какого-то мужчины, высеченного из камня в натуральную величину и сидящего с гордым видом. Он был облачен в своего рода тунику, лицо его было закрыто позолоченной маской в форме перевернутой груши с двумя большими отверстиями для глаз, а над головой красовался нимб, свидетельствующий, по-видимому, о том, что данная скульптура изображает какое-то божество.

Поскольку я очень сильно устал, у меня возникло решение не подниматься по этой лестнице и вернуться к костру. Идя назад, я обратил внимание на мощные круглые колонны, покрытые точно такими же клинописными значками, какие мы уже видели раньше. Эти колонны поддерживали двускатную крышу, края которой покоились на толстых стенах, тоже покрытых такими же значками, а также изображениями людей, животных и, насколько я мог судить, мифологическими существами, высеченными на камне с большим мастерством.

Еще до того, как все расселись вокруг костра, мы друг с другом познакомились, и теперь я знал, что аргентинца, которого я ударил кулаком, зовут Клаудио Шварц, что он — молодой дородный археолог с внешностью героя-любовника из какого-нибудь телесериала и что специализируется он на изучении древних цивилизаций, существовавших в Андах. Вторым спутником Валерии была бразильянка из Сан-Паулу, которую звали Анжелика Барбоза и которая выглядела намного моложе своих сорока восьми лет благодаря выразительным черным глазам и атлетической фигуре, формы которой были хорошо заметны под ее одеждой. Валерия наняла ее в качестве врача для своей экспедиции, поскольку она, помимо всего прочего, обладала большим опытом борьбы с распространенными в сельве болезнями, инфекциями и паразитами…

Я бродил взад-вперед неподалеку от костра, рассматривая издалека различные уголки этого большого зала, когда по окончании рассказа Валерия спросила профессора:

— Значит, вы говорите… — ее голос стал слегка насмешливым, — что приехали сюда, чтобы меня спасти?

— Да, именно таким было наше намерение, хотя я и понимаю, что, если взглянуть на нас со стороны, на спасателей мы не очень-то похожи, — со слегка пристыженным видом ответил Кастильо.

— Да, действительно, — сказала дочь профессора, поочередно окидывая нас троих взглядом. — Извините, что вам об этом говорю, но, как спасательная группа, вы оставляете желать лучшего.

— У нас попросту не было времени на то, чтобы зайти в прачечную, — усмехнулся я, повернувшись в сторону Валерии.

— Намерение-то у нас было благое, разве не так? — спросил у нее профессор.

— Толку от него, однако, никакого нет, — сухо ответила ему дочь, скрещивая руки на груди. — Вы не только не сможете оказать никакой помощи, но еще и доставите мне дополнительные хлопоты.

— Дополнительные хлопоты? — возмущенно переспросила Касси. — Какие еще хлопоты? Мы рисковали своей жизнью только ради того, чтобы добраться сюда и попытаться спасти твою задницу! И ты могла бы, по крайней мере, проявить по отношению к нам хоть немножко благодарности.

— Наверное, могла бы, но, вообще-то, это мы спасли ваши задницы, а не наоборот. Поэтому, с моей точки зрения, уж если кто-то и должен проявлять благодарность, так это ты, причем по отношению к нам.

— Ты что, думаешь… — начала было пререкаться мексиканка.

— Давайте не будем ссориться! — поспешил вмешаться профессор, показывая жестами и Кассандре, и Валерии, чтобы обе успокоились. — Мы все теперь находимся в одной тарелке и в первую очередь должны думать сейчас о том, как бы выбраться отсюда побыстрее, пока не угодили в руки морсего и пока до нас не добрались наемники.

— Наемники? — встревоженно спросила Анжелика. — Какие еще наемники?

— Те, которых послали нас ликвидировать, — пояснил я, подходя совсем близко к костру и оказываясь внутри светлого пятна, образуемого его пламенем. — Не только нас, но и, о чем сообщаю с сожалением, вас тоже. Они прыгнули сегодня утром с парашютами из самолета, когда мы подавали при помощи костра дымовые сигналы. Мы делали это в надежде на то, что нас заметите вы.

— О чем это он говорит? — недоверчиво спросила Валерия у своего отца, показывая на меня. — Вы хотите сказать, что теперь нам придется еще спасаться бегством от каких-то наемников, которые намереваются нас убить? Я ничегошеньки не понимаю! Зачем им нас убивать?

— Объяснение на этот счет может быть долгим, — медленно, видимо тщательно подбирая слова, снова заговорил профессор. — Но если попытаться объяснить коротко, то, насколько нам известно, руководители строительной компании, соорудившей на местной реке плотину, не хотят, чтобы кто-то узнал о существовании этого города. А потому они готовы устранить любого, кому о нем известно. В том числе и всех нас.

— А откуда им стало известно, что мы — Анжелика, Клаудио и я — находимся здесь? — поинтересовалась дочь профессора. — Наша экспедиция проводится, можно сказать, втайне. Даже бразильские власти не знают, что мы сюда приехали.

— Им об этом сказали мы.

— Им об этом сказали вы?! — возмущенно воскликнула Валерия. — А какого черта вы это сделали?

— Дело в том, что мы не знали, кто они такие, — стал оправдываться профессор, пытаясь утихомирить свою дочь. — Они заявили, что прибыли сюда, чтобы нас спасти, и лишь позже выяснилось, что задача у них — прямо противоположная… А вы разве не слышали, как здесь неподалеку пролетал самолет?

— Вообще-то, слышали, — подала голос Анжелика, показывая на аргентинца. — Клаудио говорил сегодня утром, что ему кажется, будто гудит самолет, но, когда мы вышли наружу, ничего не увидели.

— Если вы не видели, где именно пролетал самолет, как вы смогли нас найти?

Валерия слегка откинула голову и выгнула брови дугой. Ее щеки по-прежнему все еще слегка розовели от гнева.

— А как мы могли вас не найти? — воскликнула она. — Здесь, в этом районе сельвы, царит гробовая тишина, и ваши крики и выстрелы были слышны, наверное, аж на несколько километров вокруг. А поскольку наш проводник Элану ушел куда-то с оружием и исчез, мы подумали, что орет и стреляет он, и решили — с риском для жизни — выбраться ночью наружу и попытаться его разыскать.

— Жаль, что пришлось вас разочаровать, — пробурчала Касси.

Меня в этот момент охватило беспокойство, весьма далекое от насмешливой реплики мексиканки, и я начал нервно почесывать подбородок, заросший уже довольно густой щетиной.

— Если вы так легко смогли определить, где мы находимся, — задумчиво произнес я, — то…

— …то и наемники, которые, как вы говорите, нас ищут, тоже это сделают и затем явятся по нашим следам прямехонько сюда, — договорила за меня Валерия, быстро догадавшись, что я хотел сказать.

— Значит, теперь нам придется прятаться не только по ночам от морсего, но и днем от упомянутых вами наемников, — сказал с заметным буэнос-айресским акцентом не очень-то словоохотливый, как я заметил, Клаудио. — Хорошенькая перспектива!

Я, сев рядом с Касси, откинулся назад и уперся локтями в холодный каменный пол.

— А давайте взглянем на ситуацию, в которой мы оказались, с оптимизмом, и тогда нам будет понятнее, что делать дальше, — стараясь сохранять спокойствие, предложил я. — Раз уж мы наконец-таки встретились, то, как совершенно правильно заметил профессор, нам теперь остается только одно, а именно — немедленно покинуть этот город.

Валерия посмотрела на меня и ухмыльнулась.

— Боюсь, что сделать это будет не так легко, как тебе кажется, — заявила она пессимистическим тоном.

Что-то в ее голосе говорило, что она знает нечто такое, чего не знаем мы.

— А почему? — поинтересовалась Кассандра, в голосе которой чувствовалась легкая враждебность. — Что нам помешает?

Ответ на этот вопрос прозвучал из уст Клаудио.

— Морсего, — печально произнес он. — Они не допустят, чтобы хотя бы кто-нибудь из нас выбрался отсюда живым.

69

— Извини, — сказал я, наклоняясь вперед, к костру, и делая руками такие движения, как будто вытаскиваю что-то из ушей, — а ты не мог бы повторить мне только что сказанное тобой?

На этот раз, глубоко вздохнув, вместо Клаудио стала говорить Валерия.

— Когда мы прибыли в этот город, — печально начала рассказывать она, воскрешая в памяти события, вспоминать о которых ей, видимо, не очень-то хотелось, — наша группа состояла из восьми человек. Мы разбили лагерь в западной части этого города. Уже в самую первую ночь исчез Элану. Он был нашим проводником. Мы предположили, что он пошел куда-то рано утром и что с ним произошел несчастный случай, а потому несколько часов спустя начали искать его в окрестностях лагеря. Мы его так и не нашли и, когда стемнело, решили продолжить поиски на следующее утро. Однако ночью исчез из своей палатки наш биолог — его звали Флавиу. Он, как и Элану, исчез абсолютно бесследно. Они оба как будто испарились.

— А у вас после этого не возникло подозрений, что происходит что-то странное? — спросил я.

— Ты, наверное, считаешь нас дураками, да?.. Ты ведь наверняка заметил, что в здешних джунглях нет вообще никаких сколько-нибудь опасных животных, и поэтому мы подумали, что наши спутники, возможно, упали в какую-нибудь глубокую яму, когда вышли ночью справить естественную нужду, ну… или что-то в этом роде. Мы еще больше укрепились в этом своем предположении, когда обнаружили в земле несколько отверстий вроде того, из которого мы вас сегодня вытащили. Судя по этим отверстиям, там, под землей, есть какая-то древняя канализация…

— Да, — перебил Валерию ее отец, — мы пришли точно к такому же выводу.

— В общем, — продолжала Валерия, слегка повышая голос, — мы решили спуститься в один из подземных туннелей, чтобы поискать там своих исчезнувших товарищей…

— О Господи… — вырвалось у меня: я живо представил себе, что могло произойти с товарищами Валерии потом.

Дочь профессора сжала губы, пытаясь не поддаваться эмоциям.

— В ту ночь нам стало понятно, что мы здесь не одни… — сказала она таким тоном, как будто к ее горлу подступил ком. — Эти чудовища схватили Гельмута — выдающегося антрополога, который был в университете моим наставником. Он кричал от страха и цеплялся за мою руку, когда морсего пытались утащить его за ноги куда-то прочь… — Валерия, сделав паузу, посмотрела на потолок и сглотнула слюну. — У меня на одежде до сих пор сохранилась его кровь.

Профессор подвинулся поближе к дочери и погладил ее ладонью по спине, пытаясь успокоить.

— Мне очень жаль, — мягко сказал он.

— Мне тоже, — добавил я. — Но я до сих пор еще не понимаю, почему вы думаете, что морсего не позволят нам отсюда выбраться.

Валерия посмотрела на меня своими пронзительно-голубыми глазами, цвет которых казался еще более ярким благодаря ее иссиня-черным волосам, доходящим до плеч.

— На следующее утро, — сказала она, с трудом заставляя себя говорить твердым голосом, — двое наших товарищей попытались покинуть этот заброшенный город в дневное время, надеясь вернуться сюда со спасательной группой и тем самым спасти всех остальных.

— И что произошло?

— Пару дней спустя мы нашли их трупы. Они лежали у основания вон той лестницы. Им отрезали головы и вынули внутренности…

— Боже мой… — прошептала Кассандра.

— Кстати, — добавила Валерия, поворачиваясь к Касси, — у одного из них был желтый непромокаемый плащ — точь-в-точь такой, как тот, который завязан узлом у тебя на поясе.

Костер тихонько потрескивал, освещая шесть грязных, осунувшихся и печальных лиц. От наших спин тянулись далеко назад длинные подрагивающие тени, похожие на черных призраков.

— Но ведь в этом же нет абсолютно никакого смысла… — пробормотал профессор, выдержав довольно продолжительную паузу. Прошло уже несколько минут после того, как Валерия закончила свой рассказ и мы погрузились в испуганное молчание.

— А что, разве есть какой-то смысл во всей этой вашей затее? — пробурчал я.

Профессор, не обратив на мою реплику ни малейшего внимания и думая о чем-то своем, покачал головой.

— Эти… морсего, или как их там называют, ведут, по всей видимости, ночной образ жизни, да?

— Да, именно так, — согласился Клаудио. — В этом можете быть уверены. Днем они находятся под землей, в туннелях, а вот ночью…

— Понятно, понятно, — закивал профессор. — Они — ночные хищники, а потому, похоже, не переносят прямого света фонарика или костра, как и большинство ночных хищников, глаза которых болезненно воспринимают яркий свет. Однако я не могу согласиться с тем, что они обладают волей, позволяющей им осознанно не давать нам покинуть этот город, поскольку данный волевой акт предполагает наличие интеллекта и способность планировать. Животные не способны…

— Животные? — перебила его Валерия. — А кто вам сказал, что они — животные?

Профессор смущенно посмотрел на нее.

— Что ты имеешь в виду? Если они не животные, то получается, что они…

— Они, конечно же, люди, — решительно заявила Валерия. — По крайней мере когда-то ими были.

— Но ведь это… какой-то абсурд.

— Я недавно столкнулся с одним из них лицом к лицу, — вмешался в разговор я, решив поддержать точку зрения профессора, — и если то, что я видел, можно назвать человеком, то я — осел.

Кассандра нарочито громко кашлянула, однако никто, похоже, на этот ее намек не обратил внимания.

— Они, конечно, кое в чем очень сильно отличаются от привычных нам человеческих существ, — поучительным тоном стала объяснять Валерия. — Они физически сильнее, выше ростом и проворнее, чем мы. Кроме того, они обладают прекрасным слухом и благодаря своим огромным глазам способны очень хорошо видеть ночью. Именно из-за этой их способности они и получили свое название — homens morcegos[56], или просто морсего. Но, поверьте мне, они по большому счету действительно являются человеческими существами.

— Лично мне непонятно еще кое-что, — сказал я. — Что означает слово «морсего»?

— На португальском языке это слово означает «летучая мышь»… Название вполне подходящее. Из-за их ночного образа жизни, исходящего от них зловония и черного цвета их кожи они известны среди туземцев, живущих в бассейне реки Амазонки, как наполовину люди, наполовину летучие мыши. До того как наша экспедиция добралась сюда, мы думали, что это не более чем миф — что-то вроде россказней про оборотней и оживших мертвецов.

Кассандра с сомневающимся видом покачала головой.

— Мне что-то в это не верится, — заявила она. — Не может быть, чтобы род человеческий пошел по дороге, так сильно отклоняющейся от магистрального пути его эволюции, пусть даже и в таком удаленном уголке планеты, как этот. Никто еще никогда не находил останков людей, хотя бы приблизительно похожих на этих, ни в одном уголке мира. Мне не верится, чтобы естественный отбор привел…

— Эволюция? Естественный отбор? — бесцеремонно перебила мексиканку Валерия, слегка усмехнувшись. — Что-то я не помню, чтобы я хотя бы вскользь упоминала эти понятия.

Касси молча посмотрела на нее. В ее взгляде читалось недоумение.

— А что же тогда? — спросила мексиканка. — Ты же не станешь утверждать, что мы столкнулись с абсолютно новым биологическим видом или с доисторической генной инженерией?

Валерия, молча скрестив ноги и положив одну руку на другую, расплылась в очаровательной улыбке.

— Не знаю, за кого ты меня принимаешь, — продолжила Кассандра, — но я не какая-нибудь дура, которой можно морочить голову подобными россказнями.

— Ни за кого я тебя не принимаю, — высокомерно возразила Валерия. — Я, между прочим, антрополог и прекрасно разбираюсь в том, о чем сейчас говорю. Кроме того, у меня есть доказательства.

— Доказательства? — переспросила, не скрывая иронии, мексиканка. — Какие именно доказательства?

— Неопровержимые.

— И где же они у тебя? — усмехнувшись, поинтересовалась Касси и демонстративно посмотрела по сторонам, словно бы пытаясь эти доказательства увидеть.

Дочь профессора снова улыбнулась и показала глазами на то место, на котором сидела мексиканка.

— Под твоей задницей, — заявила она, блеснув при этом своими белыми ровными зубами. — Те доказательства, о которых мы говорим, находятся как раз под твоей изящной задницей.

70

Валерия, идя впереди всех остальных с фонариком в руке, медленно спускалась по узкой винтовой каменной лестнице. Непосредственно позади нее, тоже держа фонарик, шла Кассандра, за которой следовали профессор и я. Вот только у нас в руках был не фонарик, а примитивный смоляной факел, что делало нас похожими на очень бедных участников эстафеты олимпийского огня.

— А ты уверена, что спускаться здесь небезопасно? — поинтересовался профессор, который то ли беспокоился за свою дочь, то ли был охвачен одолевающим его страхом за себя самого.

— Не переживайте, профессор, — ответила Валерия. — Как я вам уже говорила раньше, морсего по какой-то неизвестной нам причине здесь не появляются.

— Хорошо, хорошо… Кстати, а ты не могла бы разговаривать со мной на «ты»? В конце концов, я ведь… твой отец.

Валерия на несколько секунд задумалась.

— Ладно, — сказала она. — А как вы хотите, чтобы я вас называла? — Ее голос стал слегка насмешливым. — «Папа»?

— Меня вполне устроит, если ты будешь называть меня Эдуардо. И я тебя еще раз убедительно прошу — говори мне «ты».

— Ну хорошо… Эдуардо.

Вскоре мы оказались в подвале здания. Как сообщила нам Валерия, именно под тем местом, в котором мы сидели несколько минут назад.

Помещение это выглядело довольно жутко, что, впрочем, предположить было отнюдь не трудно. В нем имелось очень много колонн, поддерживающих тяжелые перекрытия потолка, и они, как и пол, были изготовлены из все того же черного камня, из которого, похоже, был построен и весь этот город. Стены подвала я поначалу в темноте разглядеть не смог.

Идя вслед за Валерией, мы свернули налево и направились к ближайшей стене. Как только мы подошли к ней достаточно близко, чтобы можно было разглядеть ее, все трое — Кассандра, профессор и я — одновременно вскрикнули от удивления.

В отличие от всех других стен, которые нам уже довелось видеть в Черном Городе, эта стена, находившаяся от меня на расстоянии вытянутой руки, не была испещрена клинописными значками и барельефами. Вместо этого она, словно огромное, от пола до потолка, полотно, была удивительно красиво разрисована яркими красками, которым каким-то невероятным способом удалось не потемнеть и не выцвести.

Даже я, не будучи ни археологом, ни кем-либо ему подобным, сразу же смог должным образом оценить не только красоту рисунков как таковых, но и их громаднейшее значение для науки и тот большой резонанс, который могло вызвать их обнаружение, причем не в одном лишь замкнутом мирке археологов и историков.

Насколько я знал, нечто подобное было найдено раньше только в руинах сооружений майя в Центральной Америке (мне довелось увидеть их лично годом раньше, и к разрушению их я, к сожалению, в какой-то степени приложил свою руку, хотя это, как говорится, уже совсем другая история), а также в некоторых египетских гробницах и храмах. Сейчас же при свете наших фонариков и факелов перед нами предстала, открывая нам своего рода окно в далекое прошлое, огромная стенная роспись, тянувшаяся по всему периметру помещения. Здесь имелись в общей сложности сотни квадратных метров, покрытых иероглифами, клинописными значками и, к нашей огромной радости, множеством рисунков, на которых были изображены те, кто некогда населял этот таинственный город.

— Здесь… — сказала Валерия, волнуясь так, как волнуется экскурсовод в Лувре в свой первый рабочий день, — изложена история тех, кого некоторые племена в этой части бассейна Амазонки называют «морсего». — Затем она показала на левый верхний угол стены и продолжила: — Как вы и сами можете себе представить, я провела возле этой стены довольно много времени и, тщательно изучив все, что на ней изображено, имею основания заявить, что, без всякого сомнения, здесь раскрывается самая ужасная тайна, которую оставили после себя «древние люди». Это нечто такое, что изменит наше видение не только древнего мира, но и мира современного.

— И что же это за тайна? — поинтересовался я.

Дочь профессора пристально посмотрела на меня, слегка приподняв уголки губ, как будто она собиралась улыбнуться, и я понял, что она очень хотела, чтобы кто-нибудь задал ей именно этот вопрос.

71

Мы начали медленно и с большим любопытством осматривать стенную роспись, стараясь даже при первом знакомстве с ней не упустить ни малейшей детали.

На белом фоне стены было начертано множество каких-то непонятных значков, располагающихся вокруг двухмерных изображений, очень сильно похожих на рисунки майя, ацтеков и древних египтян и каким-то непонятным образом устоявших перед влажностью и прочим негативным воздействием окружающей среды. И изображения, и значки были нарисованы очень тщательно, и, расшифровав их, можно было, по-видимому, узнать кое-какие тайны, оставшиеся от народа, который стал нам известен под названием «древние люди».

На одном из наиболее впечатляющих рисунков был изображен похожий на жреца персонаж в золотой маске — точно такой же, какую я видел на статуе, сидящей на кварцевом троне. Одет этот жрец был в золотистую тунику. Позади него находилась группа бородатых людей (он, по-видимому, был среди них главным), тоже облаченных в туники, но не золотистые, а белые. Жрец стоял с разведенными в стороны руками, держа в каждой по факелу, лицом к огромной толпе поджарых черных существ, склонившихся перед ним в ожидании благословения. Данная церемония, без всякого сомнения, воплотила в себе проявление не только почитания, но также верности и покорности, в награду за которые жрец, как было видно на других рисунках, предоставлял этим черным существам почетное право быть слугами избранных людей.

На основании этой и другой сцен, изображенных на стене, мне не составило большого труда прийти к выводу, что «древние люди» были господами, а морсего — их рабами.

Однако гораздо более интересную, и даже невероятную, информацию можно было почерпнуть из изображений, находившихся в самом начале стенной росписи.

Судя по пояснительным рисункам, смысл которых был вполне понятным, «древние люди» являлись божьими избранниками, которым — им и только им! — были даны знания, необходимые для того, чтобы создавать и развивать письменность и алфавит, сооружать большие храмы, повышать урожайность сельскохозяйственных культур и продуктивность скота посредством селекции и скрещивания различных сортов и пород. Все это, конечно же, способствовало как повышению уровня жизни, так и формированию эгоцентризма этой цивилизации, намного обогнавшей в своем развитии другие, современные ему племена и народности, что, в свою очередь, неизбежно приводило к появлению стремления доминировать над ними, устанавливая свое господство различными способами, в том числе и при помощи военной силы.

Лидеры «древних людей», предвидя неизбежность вооруженных столкновений с соседними племенами и народностями, еще недалеко ушедшими в своем развитии от первобытных дикарей, и опираясь на имеющиеся у них зачаточные знания в области генетики, много-много лет назад приказали своим ученым провести умопомрачительный эксперимент. Используя свой опыт выведения новых пород лошадей, собак и коров, которых они скрещивали, чтобы получить особи с нужными им характеристиками (например, более быстрых лошадей, более свирепых собак и более крупных коров), они занялись примерно тем же самым с людьми, а точнее, с теми, кого они считали недочеловеками.

Они, по-видимому, ловили туземцев, мужчин и женщин, из проживающих с ними по соседству племен, отбирали из них тех, кто больше им подходил, и затем заставляли их спариваться, чтобы получить в качестве потомства детей с определенными физическими данными и определенным нравом. Когда рождались такие дети, «древние люди», используя довольно примитивные, но при этом весьма эффективные приемы, воздействовали на этих детей уже с самого раннего их возраста, удлиняя им конечности, держа их постоянно в темноте, чтобы выработать у них способность видеть ночью, и, что показалось мне самым невероятным, очень сильно деформируя их черепа и челюсти при помощи специальных шаблонов и устройств. Когда эти дети вырастали и становились взрослыми, их заставляли спариваться друг с другом, в результате чего у рождающегося затем потомства накапливались биологические черты, которые их создатели желали получить.

И так на протяжении десятков, а скорее всего, даже и сотен поколений «древние люди» постепенно вырабатывали у своих «подопытных кроликов» определенные физические и нравственные черты, приближаясь к поставленной жуткой цели и тем самым создавая тех, кого, благодаря их огромной силе, можно было бы использовать на тяжелой физической работе, и тех, кого, благодаря их красоте, можно было бы использовать в качестве сексуальных рабов и рабынь. Однако главная задача этого гнусного эксперимента заключалась в том, чтобы при помощи различных приемов воздействия на физическое и психическое развитие создать новую расу, состоящую из свирепых и преданных своим господам воинов.

— Такой «эксперимент», должно быть, длился много столетий, — сказала Касси, с отвращением поморщившись. — Люди ведь не могут видоизменяться так быстро, как какие-нибудь пудели. Кроме того, мне во всем этом кое-что непонятно.

— Неужели? И что же тебе непонятно? — с вызывающим видом поинтересовалась Валерия.

— То, какой смысл заложен в этих рисунках, я прекрасно понимаю, — ответила мексиканка. — Но мне как-то не верится, что, скрещивая одних людей с другими, они сумели получить таких вот… чудовищ.

— И мне тоже, по правде говоря, это кажется странным, — поддержал Кассандру профессор. — Я применительно к людям еще никогда не сталкивался ни с чем подобным.

— Ах вот оно что… — несколько разочарованно пробормотала Валерия. — Вы что-нибудь знаете о путешествии Чарльза Дарвина на острова Галапагос? — вдруг поинтересовалась она, поразмышляв в течение нескольких секунд.

— Ну конечно, — кивнула Касси. — Дарвин — это ведь знаменитый музыкант, да? — абсолютно серьезным тоном спросила она.

Валерия, бросив на нее угрюмый взгляд, стала говорить таким голосом, как будто читала лекцию:

— Во время своего знаменитого путешествия, в ходе которого родилась теория эволюции, Дарвин обнаружил, что на каждом из островов Галапагос животные, принадлежащие к одному и тому же биологическому виду, адаптировались к различным условиям окружающей среды по-разному — вплоть до того, что у некоторых из них выработались совсем другие повадки и физические качества. Например, Дарвин идентифицировал четырнадцать видов зябликов, которые, происходя от общего предка, прошли разный эволюционный путь в зависимости от имеющихся в их распоряжении разных средств существования. Некоторые из них очень сильно изменились в размерах и вообще внешне в соответствии с тем, питались ли они кактусами, семенами или фруктами. Форма их клюва и манера питаться адаптировались к имеющимся источникам пищи, что привело к таким удивительным разновидностям зяблика, как, например, зяблик-вампир — Geospiza difficilis septentrionalis[57].

— Зяблик-вампир? — переспросил я, подумав, что это была какая-то шутка. — Ты хочешь сказать, что…

— Они питаются кровью, — кивнув, подтвердила мою догадку Валерия. — Как правило, кровью других птиц.

— Вот уж чего не знал… — ошеломленно пробормотал я.

Касси со скептическим видом покачала головой.

— Это еще ничего не доказывает, — заявила она. — Люди — это ведь не птички длиной в десять сантиметров.

— Но люди тем не менее являются представителями мира животных, разве не так? — сказала в ответ Валерия, поднимая брови. — Поэтому, если обладать знаниями и временем, необходимыми для того, чтобы изменить наследственные черты, можно добиться того же самого.

— Как это того же самого? — возразил профессор. — Птицы — это одно, а люди — совсем…

— Гены — это гены! — перебила его Валерия. — Независимо от того, чьи это гены — человека, птицы или таракана, — возможности для их модифицирования являются во всех случаях одинаковыми. Надеюсь, ты не станешь сейчас рассказывать мне о том, что человека создал Бог, и о прочих глупостях подобного рода.

— Нет-нет, конечно нет… — поспешно произнес профессор. — Просто дело в том, что… ну, ты сама понимаешь. Это ведь настолько… настолько…

— Я знаю, что все это кажется неправдоподобным, — признала Валерия, — однако, если взглянуть на эти рисунки и при этом вспомнить обо всем, что нам уже удалось увидеть и узнать в этом заброшенном городе, то…

— Можно поверить во что угодно, — констатировал я.

— Совершенно верно.

После объяснений, которые мы услышали от Валерии, все начало становиться более-менее понятным. Точнее говоря, почти все.

— Жаль только, что на этих рисунках нет объяснения тому, почему от этих существ пахнет какой-то падалью, — ухмыльнувшись, заметил я.

— Да нет, показано, — возразила мне Валерия, махнув рукой в сторону той части стенной росписи, которую я толком и не разглядывал. — Ответ на этот вопрос дан вон там, внизу, в той группе рисунков.

Я, загоревшись любопытством, подошел поближе к этим рисункам, и моему примеру тут же последовали профессор Кастильо и Кассандра. Поднеся свой факел поближе к стене, я увидел уже знакомые мне черные силуэты, a также какого-то мужчину в тунике, который, похоже, показывал, что нужно делать с убитыми врагами.

Я отнюдь не сразу смог понять того, что увидел на рисунке. Точнее, мой рассудок отказывался верить тому, что видели мои глаза.

— Не может быть… — с отвращением прошептала стоявшая рядом со мной Касси.

Наконец я осознал, что то, что я вижу, отнюдь не плод моего извращенного воображения. На рисунке было весьма наглядно показано, что человек в тунике учит морсего разрывать поверженных врагов на части и пожирать их сырое мясо, а затем вымазывать себе кожу их кровью и жидкостью, истекающей из их внутренностей. Теперь становилось понятно не только то, почему от них исходит такой тошнотворный запах, но и, пожалуй, то, почему у них такая черная кожа: она, возможно, была покрыта засохшей кровью, накапливающейся слой за слоем в течение всей их жизни.

«Они, наверное, легко наводили ужас на всех, кто осмеливался выступить против „древних людей“, — подумал я, — раз уж их до сих пор так сильно боятся индейцы, живущие в бассейне Амазонки».

— Почему так происходит, что люди, считающие себя божьими избранниками, — с горечью пробурчал я, — рано или поздно начинают вести себя как последние мерзавцы?

— Мне кажется, — сказала в ответ Валерия, — что не следует судить этих «древних людей», исходя из нравственных ценностей современной нам западной цивилизации. Ведь даже в наше время в Индии существует система каст, а в Африке — рабство. Во многих странах подвергаются дискриминации женщины — к ним относятся как к каким-нибудь бездушным механизмам, назначение которых заключается только в том, чтобы готовить еду и рожать детей. Поэтому попытайтесь взглянуть на историю этой цивилизации без предубеждений, иначе эмоции возьмут верх над разумом, и это отразится на тех выводах, которые вы будете делать.

— Да ладно тебе, Валерия… Это нечто несопоставимое, — пробурчал я.

— Тебе, возможно, это кажется несопоставимым… — ответила дочь профессора, ткнув указательным пальцем мне в грудь. — Но ты мог бы спросить об этом, например, у неприкасаемых в Индии, чтобы узнать, что по этому поводу думают они.

Воцарилось молчание: мы вдвоем с Касси не знали, что на это и ответить. Затем профессор решил поддержать дочь.

— Моя до… Валерия права, — с неохотой заявил он. — Хотя для нас это и не так-то просто, нам, чтобы правильно понимать историю, необходимо на время забывать о своей морали, в противном случае мы неизбежно придем к ошибочным умозаключениям… Это ведь история, — добавил он, показывая на стену, — а не этика и не философия.

Начиная с этого момента мы по негласной договоренности отложили в сторону этические и философские соображения и снова занялись изучением стенной росписи, пытаясь не обращать внимания на чувство неприязни, которое у нас при этом время от времени возникало. Дойдя до конца стенной росписи, Касси, профессор и Валерия начали дискутировать о том, о чем здесь могло рассказываться, и о вероятности того, что здесь повествуется о реальных, а не о вымышленных событиях.

Я же тем временем стал разглядывать при свете своего уже почти потухшего факела рисунок, на котором были изображены человеческие существа, превращенные пресловутыми «древними людьми», на которых я теперь смотрел уже совсем другими глазами, не только в их рабов, но и в кровожадных чудовищ.

Я смотрел на изображения тех злосчастных мужчин и женщин, которые — против их воли — были превращены в морсего, и внутренне содрогался.

72

Когда мы какое-то время спустя вернулись наверх, Клаудио и Анжелика, все еще сидя возле костра, о чем-то оживленно болтали. Заметив краем глаза, что мы возвращаемся, аргентинец поднял на нас глаза.

— Ну что, понравилась экскурсия? — с улыбкой спросил он, глядя на Кассандру.

— Это нечто невероятное, — задумчиво ответила мексиканка. — Даже не знаю, что и думать.

— Да, по правде говоря, пока что у нас накопилось больше вопросов, чем ответов. Нам придется повкалывать не один год, прежде чем мы сможем расшифровать все то, что написано и нарисовано на этих стенах, и понять, о чем здесь на самом деле рассказывается.

— Ты говорил раньше, что ты тоже археолог, да?

— Именно так… — ответил аргентинец, подмигнув. — И для тебя, и для меня здесь полно практической работы.

Это его подмигивание мексиканке я почему-то воспринял как удар ногой ниже пояса. Когда же Касси улыбнулась ему в ответ, у меня возникло такое ощущение, как будто мне вырвали мое мужское достоинство и затем еще стали топтать его ногами.

— Если мы не позаботимся о том, как бы нам выбраться отсюда живыми и здоровыми, — сказал я, обращаясь к обоим этим археологам, — то никакой «практической работы» ни у кого уже не будет.

— Это верно, — поддакнул профессор. — Если мы не сообщим всему миру о нашем открытии, весь этот город очень скоро будет затоплен, и расшифровывать будет нечего.

— Я имею в виду не это, проф. Как только рассветет, люди Соузы отправятся нас искать, и, если учесть, что им не составит большого труда найти следы, которые мы оставили этой ночью, они рано или поздно явятся сюда. В этом месте становится не так уж и безопасно.

— Ты что, предлагаешь, чтобы мы отсюда ушли? — встревоженно спросила Анжелика. — Это сооружение — единственное место, в котором до нас не могут добраться морсего. Уйти отсюда — это все равно что совершить самоубийство.

— Но если мы останемся здесь, — решил поддержать меня профессор, — то, как уже сказал Улисс, нанятые строительной компанией головорезы нас разыщут и непременно убьют. Так что наши перспективы в обоих случаях не очень радужные… — Профессор сел возле костра и тяжело вздохнул. — Если мы не придумаем, как выбраться из этого города, то нам останется разве что принять решение, от чьих рук умереть.

— Если только… — стал я рассуждать вслух, — если только нам не удастся повернуть все таким образом, чтобы проблема решилась сама собой.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила, нахмурив брови, Касси.

Я довольно долго ей ничего не отвечал, потому что мне в голову пришла настолько шальная и пока еще расплывчатая идея, что заставить кого-либо поверить в ее разумность и тем более в осуществимость было не так-то просто.

— Да я вот подумал…

— Не терзай душу, — тихонько пробурчал профессор.

— Я подумал, что там, снаружи, нам угрожают две опасности, которые в своей совокупности ставят нас в безвыходное положение… — Я глубоко вздохнул, а затем снова начал говорить, но уже намного медленнее. — Однако если бы нам удалось повернуть все так, чтобы эти две опасности друг друга нейтрализовали…

— Ты предлагаешь натравить морсего и наемников друг на друга? — спросила Валерия, прищурившись. — А каким образом?

— Этого я еще не знаю, — признался я, пожимая плечами. — Кстати, если нам и не удастся добиться, чтобы они друг друга уничтожили, а просто одни из них расправятся с другими, то тогда из двух угрожающих нам опасностей останется только одна.

— Я тебе напоминаю, — сказала Кассандра, — что мы уже были свидетелями столкновения между этими двумя сторонами, и, как выяснилось, наемники в этом столкновении никакого серьезного сопротивления оказать не смогли.

— Это верно, — признал я, — однако, поверь мне, то, что произошло с Луизао, уже вряд ли повторится. Эти наемники — не какие-нибудь живодеры-любители. Независимо от того, думают ли они, что это мы отрезали голову бедному мулату, или они уже обнаружили, что кроме нас и них здесь есть кто-то еще, им теперь наверняка придется вести себя гораздо более осторожно. И если на них кто-нибудь нападет, то они, я уверен, так легко себя убить не дадут.

— Если они все еще живы… — мрачно прошептала Валерия.

Клаудио, чтобы привлечь к себе внимание, кашлянул.

— Извините, что перебиваю вас, но… вы ни о чем не забыли? Даже если эти наемники перебьют морсего или же морсего перебьют наемников, что лично мне кажется более вероятным, у нас все равно останется очень серьезная проблема, а именно: как нам выбраться из этого города? Съестные припасы у нас уже заканчиваются, охотиться в окружающих нас джунглях не на кого… Кроме того, нам ведь известно, что случилось с теми из наших товарищей, которые пытались удрать отсюда раньше. Мы даже в самом лучшем случае всего лишь выиграем немного времени.

— Лично я очень высоко ценю время, — заявил я. — Даже очень высоко. Кстати, пока мы тут ломали себе голову, вполне возможно, нам удалось удалить из уравнения одну неизвестную величину.

— Какую именно?

— Пока еще точно не знаю, друг мой… Пока еще точно не знаю.

Мы уже так долго просидели возле костра, что, по моим подсчетам, до рассвета оставалось совсем немного времени. Поскольку в глубине души мы осознавали, что эта ночь может стать для всех нас последней, спать никому не хотелось, и мы то нудно обсуждали какие-то нелепые планы собственного спасения, то вели разговоры о чем попало — и об очень серьезных вещах, и о всяких пустяках.

— Мне на этих развалинах среди многого прочего поразило то, что здесь нет ни предметов искусства, ни предметов, имеющих ритуальное значение, ни какой-либо домашней утвари, — сказала во время одного из таких разговоров Кассандра. — С того самого момента, как мы оказались здесь, нам еще ни разу не попадалась даже самая обычная посуда. Думаю, что, если древние обитатели этого города куда-то ушли и забрали все свое движимое имущество с собой, они наверняка должны были хоть что-то тут оставить.

— Ну, мы, вообще-то, уже обсуждали этот факт раньше, — закивал Клаудио, — и нам кажется, что подобные предметы, наверное, были изготовлены из древесины или обожженной глины, а потому они не смогли долго выдерживать воздействие окружающей среды.

— Или же их прихватили с собой немцы, — пошутил я.

На меня тут же одновременно уставились три пары глаз.

— Немцы? — переспросила Валерия. — Какие еще немцы?

У меня сложилось впечатление, что мы уже рассказывали Валерии и ее товарищам об обнаруженных нами «следах», оставленных нацистами, однако я, по-видимому, ошибся.

— Э-э… Дело в том, что где-то в другом конце этого города имеется своего рода храм, построенный в виде животного, и внутри него мы обнаружили лагерь, который когда-то давно разбила там какая-то нацистская экспедиция.

— Нацистская? — Валерия удивленно посмотрела на своего отца, словно бы желая, чтобы он подтвердил правдивость моих слов. — На основании чего вы решили, что она была нацистской?

— Ну, огромный бело-красный флаг со свастикой в центре нам кое о чем рассказал.

— А как туда можно попасть? — поинтересовался Клаудио. — Вы сможете показать туда дорогу?

Мы трое — Касси, проф и я, — обменявшись взглядами, кивнули.

— Да, конечно, — сказал профессор. — А почему вы этим так сильно заинтересовались?

— То есть как это почему? — Валерия скривила губы. — Вы сообщаете нам, что много лет назад здесь уже побывала какая-то экспедиция, и затем ты у нас спрашиваешь, почему это нас заинтересовало? А самому тебе непонятно? Ведь эта экспедиция, возможно, обнаружила все то, что обнаружили мы, и даже то, чего мы еще не обнаружили. Она, вполне вероятно, расшифровала клинописные значки, она…

— Стоп! — перебил я Валерию, поднимая руки. — Мы там были, и я сомневаюсь, чтобы произошло хотя бы что-нибудь из того, о чем ты сейчас сказала. Там были консервные банки с едой, срок пригодности которой уже закончился, баллоны, пустые деревянные ящики и симпатичный мертвый нацист. Единственное, что могло бы быть для тебя полезным, так это тетради с записями, сделанными этим офицером. Я, кстати, теперь понимаю, почему он решил запереться и затем пустил себе пулю в голову. К сожалению, эти тетради находятся в красном рюкзачке, который у меня отняли наемники.

— Нам нужно забрать его у них!

Услышав это простодушное заявление, я не смог удержаться от улыбки.

— Хорошо. Ты хочешь пойти к ним сама или мы попросим их, чтобы они принесли нам тетради?

— Я говорю серьезно. Возможно, в этих тетрадях мы обнаружим ключ к загадке, и не попытаться вернуть их себе — это значит проявить безответственность.

— А попытаться вернуть их себе — это значит совершить несусветную глупость, — возразил я зловещим тоном. — Еще до того, как ты успеешь сказать им «Привет, мальчики!», в твоей голове станет на одну дырку больше.

— Кстати, раз уж мы заговорили про тот храм… — сказала, о чем-то вспомнив, Касси. — Неподалеку от него мы обнаружили следы, которые затем терялись у ствола одного из деревьев. Это были ваши следы?

Валерия, Анжелика и Клаудио отрицательно покачали головой.

— Следы? — с огорченным видом переспросила Анжелика. — Может быть, это следы Элану. Или Флавиу, нашего биолога.

— Значит, кто-то из них, вероятно, все еще жив, — обрадовалась Кассандра.

Валерия с сомнением покачала головой.

— Вряд ли…

— Почему ты так думаешь? — удивленно спросил я. — Кто-то из них ведь мог спастись, забравшись высоко на дерево. Возможно… — Я задумчиво почесал подбородок. — Возможно, морсего не умеют лазать по деревьям.

Валерия грустно рассмеялась:

— Скажи, а ты в окружающих нас джунглях видел много обезьян?

73

С наступлением рассвета было решено, что, раз уж мы не можем оставаться в этом сооружении, поскольку наемники наверняка обнаружат оставленные нами на земле прошедшей ночью следы и придут по ним сюда, нам лучше перебраться в храм, построенный в форме животного, и тихонечко просидеть в нем весь день так, чтобы нас никто не заметил. Уровень воды за ночь еще больше поднялся, на ровных участках местности вода доходила уже до щиколоток, и это было нам на руку: хотя двигаться по затопленной водой почве сельвы было труднее, зато наемникам становилось уже намного сложнее обнаруживать наши следы.

О том, что нам придется делать с наступлением темноты, мы пока что не хотели даже и думать.

В общем, чувствуя себя измученными после долгой бессонной ночи, но при этом радуясь, что нам светят в лицо пока еще робкие солнечные лучи, пробивающиеся через верхний ярус растительности сельвы, мы со всевозможными предосторожностями направились туда, где, по нашему мнению, должна была находиться главная улица города, и, дойдя до нее, пошли в направлении востока, мысленно молясь о том, чтобы нам не довелось натолкнуться на группу Соузы.

Примерно через час мы дошли до уже знакомых нам мест, через которые мы проходили, когда оказались на территории этого города. Лишь пару раз сбившись с пути, но в обоих случаях затем все-таки правильно сориентировавшись на местности, мы в конце концов вышли на поляну, на которой был расположен храм, ставший для нацистов убежищем. Именно там они устроили небольшой лагерь и впоследствии дали последний в своей жизни бой.

В свете всего того, что уже удалось узнать, нам стало ясно, что кладбище, на котором под крестами не было могил, было посвящено тем, кто «исчез», угодив в руки морсего; что бой, который состоялся внутри храма и о котором свидетельствовали лишь сотни рассыпанных по полу храма гильз, стал для выживших нацистов последним (было трудно даже представить себе, через какой ужас им довелось при этом пройти); что офицер СС, труп которого мы нашли возле его рабочего стола, решил, что уж лучше он пустит себе пулю в голову, чем его постигнет участь его подчиненных.

— Впечатляет… — сказала Валерия, когда мы подошли к храму.

— А какого, интересно, зверя он изображает? — спросил Клаудио.

— Мнения по этому поводу у нас разделились, — ответила Касси, все время державшаяся рядом с аргентинцем. — Лично я склоняюсь к тому, что это ягуар, поскольку именно это животное больше всего почиталось в цивилизациях, существовавших в Америке до появления здесь испанцев.

— А мне все-таки кажется, что у него есть небольшая грива, — заявил я, главным образом для того, чтобы сказать что-нибудь наперекор Кассандре.

— Наверное, это был левоподобный ягуар, — хмыкнул Клаудио, и мексиканка засмеялась его глупой шутке.

Валерия, вдруг загоревшись нетерпением, сделала шаг вперед.

— Ну так что? — спросила она, потирая руки. — Чего мы ждем?

На этот раз я держал в руке фонарик, чтобы мне было легче пробираться среди развалин к узкому лазу, по которому я затем, увлекая за собой всех остальных, пролез в большой зал с колоннами.

— Лично мне это место совсем не нравится, — пробурчал профессор. — Здесь уж слишком темно и, кроме того, как мне кажется, пахнет… смертью.

— Не переживайте, проф, — отреагировал на его слова я. — Думаю, это просто дурно пахнет от нас самих. Нам всем не мешало бы принять хороший душ.

Все еще помня, куда надо идти, и освещая себе путь в темноте фонариком, я дошел до усыпанной гильзами земляной насыпи и с любезной улыбкой и жестикуляцией привратника, приглашающего зайти в ночной клуб, показал своим спутникам на дверь, что вела в соседнее помещение.

— Да, здесь и в самом деле побывали нацисты, — пробормотала Анжелика, направив свой фонарик на висящий у стены огромный флаг.

— Интересно, а каким образом им удалось обнаружить это место? — спросил профессор. — И что им удалось выяснить такого, чего не удалось выяснить нам…

— А мне бы хотелось узнать еще кое-что, — донесся из другой части помещения голос его дочери. — А именно — что они нашли и увезли отсюда?

Я повернулся к ней и сказал:

— А почему ты думаешь, что они что-то нашли и увезли отсюда?

— Иди сюда и посмотри вот на это.

Я посветил фонариком туда, откуда доносился ее голос, и увидел, что она показывает внутрь деревянного ящика. Засунув в него руку по локоть, она достала из него пригоршню древесной стружки.

— Они использовали эти ящики и эту стружку для того, чтобы хранить в ней взятые ими археологические образцы, — уверенно заявила Валерия.

Когда мы были здесь в первый раз, я не удосужился открыть какой-нибудь из этих ящиков. Дочь профессора, возможно, была права, однако у меня возникло совсем другое предположение.

— Почему ты с такой уверенностью говоришь об этом? — воскликнул я. — Они вполне могли использовать эти ящики для того, чтобы перевозить свое собственное имущество.

— Могли, но не использовали, — решительно ответила мне Валерия и со свойственным ей упрямством повторила: — Эти ящики предназначены для хранения образцов. На этот счет у меня нет никаких сомнений.

— Но ведь… — начал было возражать я, решив отстаивать свое мнение.

Однако прежде чем я успел что-то сказать, Валерия подняла указательный палец, заставляя меня замолчать, а затем тем же пальцем показала на боковую стенку ящика, на которой черными буквами — замысловатым готическим шрифтом — были написаны какие-то слова, а рядом с ними виднелся номер «57».

— Мои бабушка и дедушка были австрийцами, — сказала Валерия, самодовольно улыбаясь, — и если у меня еще что-то осталось в памяти от моих занятий по немецкому языку, то здесь написано «Box für archäologische Proben Nr. 57», что означает: «Ящик для археологических образцов номер 57».

При свете фонариков мы смогли осмотреть данное помещение гораздо тщательнее, чем в прошлый раз, и обнаружили устройства для ведения астрономических наблюдений, топографические карты и многие другие предметы, назначение которых нам определить не удалось. Я даже нашел старинный фотоаппарат на треножном штативе. Сaмой же удивительной находкой были заржавевшие железные баллоны, герметически закрытые и сложенные в углу помещения в большую кучу. Судя по имеющимся на них надписям, которые нам перевела с немецкого Валерия, в них содержался под большим давлением водород.

— Они прихватили с собой сюда довольно много всякой всячины… — покачав головой, пробормотал Клаудио и огляделся по сторонам.

— Это им не очень-то помогло, — сказал я, вспомнив о проигранном нацистами бое, состоявшемся в соседнем помещении.

— Они, по-видимому, представляли собой сугубо научную экспедицию, — сказала Касси. — Сомневаюсь, что они были готовы к тому, с чем им пришлось здесь столкнуться.

— Ну да, хотя вот он не очень-то похож на ученого. — Я показал на лежащий позади стола и превратившийся в мумию труп офицера СС.

— Не забывай, что нацисты были не только вояками, — возразил профессор. — Нацистская партия никогда не переставала быть политической организацией, и в ней состояли разные люди — от военных до лавочников. Состояли в ней и ученые, в том числе археологи. Поэтому вполне возможно, что в прибывшей сюда нацистской экспедиции участвовали лишь несколько военнослужащих, и этот тип, покончивший жизнь самоубийством, был одним из них.

— Может, ты и прав, — послышался голос Анжелики, осматривавшей другой стеллаж. — Однако посмотрите вот на это. — Она, подняв руку, показала лежащие на ее ладони винтовочные патроны, которые были обнаружены ею в ящике, заполненном ими почти до самого верха. — Мне кажется, что для научной экспедиции у них имелось уж слишком много патронов. Разве не так?

Мы все с любопытством подошли к этому ящику и стали его разглядывать. Затем Клаудио сожалеющим тоном сказал:

— Жаль, что у нас нет оружия, из которого этими патронами можно было бы стрелять, а потому вряд ли мы используем их.

— Ну почему же? — возразил я. — А может, и используем…

Касси подняла одну бровь и скрестила руки на груди.

— И каким же это образом ты намереваешься их использовать? — саркастически улыбнувшись, поинтересовалась она. — Стрелять ими из рогатки?

То ли мне просто показалось, то ли Кассандра и в самом деле уже во второй или третий раз выступала на стороне аргентинца. И было ли это всего лишь проявлением корпоративной солидарности коллег-археологов или же тут имело место уже нечто большее?

— Думаю, нам следует прихватить их с собой, — сказал я в ответ, пристально глядя на Касси. — Они, возможно, нам пригодятся.

— Может, и пригодятся, — сказал профессор. — Вот только для тех, кто воспользовался ими там, в соседнем помещении, от них, похоже, большого толку не было.

74

Будучи уверенными в том, что найти нас в этом храме и даже возле него наемникам будет очень трудно, мы выбрались наружу и решили отдохнуть возле этого странного сооружения. Чтобы насладиться ласковыми солнечными лучами, мы сели на поляну, находящуюся перед храмом.

Я, вскарабкавшись на одну из передних лап зверя, в форме которого был построен этот храм, улегся на ней, пытаясь полностью расслабиться, но при этом невольно слыша разговоры тех, кто расположился внизу, в нескольких метрах от меня.

— На том ящике, который мы видели, фигурировал номер «пятьдесят семь», — донесся до меня голос Валерии. — Отсюда возникает вопрос: а где находятся остальные пятьдесят шесть ящиков?

— Внутри этого храма их нет, — ответил профессор. — Это мы уже проверили.

— Возможно, они хранили их в каком-нибудь другом месте.

— Но в этом не было никакого смысла, — возразила Касси. — В том помещении полно места, и если оно являлось для них своего рода базой, то там они были бы лучше защищены.

— Да, конечно, — согласился профессор. — Поэтому, на мой взгляд, остаются две версии: либо через какое-то время после гибели этих нацистов кто-то нашел ящики и утащил их отсюда, либо сами немцы как-то умудрились увезти свой багаж.

— Первую версию я бы исключил, — сказал Клаудио, что-то рисуя палочкой на земле, — потому что, во-первых, данный район, если так можно выразиться, не избалован приезжими, и, во-вторых, если бы на международном рынке антиквариата появился всего лишь один какой-нибудь ранее неизвестный предмет, не фигурирующий ни в одном каталоге, кто-нибудь наверняка обратил бы на это внимание, и уж тем более не остались бы незамеченными пять с лишним десятков ящиков с археологическими редкостями.

— Ты абсолютно прав, — кивнула Касси, уже далеко не в первый раз полностью соглашаясь с тем, что говорил аргентинец. — Поэтому у нас остается только одна версия: нацисты сами каким-то образом вывезли свои ящики отсюда.

— Это и так понятно, дорогая моя, — сказала Валерия, подливая масла в огонь установившихся между нею и мексиканкой враждебных отношений. — Вопрос заключается в том, куда они их увезли и каким образом.

— На самолете это сделать невозможно, — снова подключился к разговору профессор — еще до того, как Касси успела ответить его дочери что-нибудь резкое. — В сороковые годы грузовые самолеты не обладали такой дальностью полета, которая позволила бы им долететь аж сюда… Вертолетов же тогда вообще еще не было.

— А река Шингу, как мы знаем, не судоходная, — добавила Анжелика.

— Поэтому эти ящики могли увезти отсюда только по суше, — подытожила Валерия.

Кассандра громко рассмеялась.

— Ты это серьезно? — спросила она. — Ты говоришь так, как будто речь идет о прогулке по парку. А еще ведь нельзя забывать о том, что Германия и Бразилия во время войны находились во враждующих другом с другом лагерях.

Солнце приятно грело мне кожу лица и изгоняло из моей одежды влажность, царящую в окружающей меня сельве. Поэтому я, решив вмешаться в разговор, не стал подниматься, а так и остался лежать в удобной позе — вытянувшись и положив ладони под голову.

— А мне кажется, что я знаю, как они вывезли эти пять или шесть десятков ящиков с археологическими образцами, — громко сказал я, чтобы меня услышали.

Все на некоторое время замолкли, дожидаясь, что я скажу что-нибудь еще. Но я молчал.

— Ты нам расскажешь об этом бесплатно или надеешься, что мы тебе за это заплатим? — сердито спросил профессор.

— Они их перевозили по воздуху, — ответил я, продолжая глядеть на небо прищуренными глазами.

— Такого не может быть. Я тебе уже объяснял, что самолеты начала двадцатого века…

— Я думаю, они использовали не самолеты, — перебил я профессора.

Даже не глядя на него, я был на сто процентов уверен, что он в этот момент, скрестив руки на груди, хмурит брови.

— Ты полагаешь, что немцы использовали летающие тарелки или сказочных птиц? — спросила Касси.

— Ни то, ни другое, — ответил я, слегка приподнимаясь и бросая сверху вниз взгляд на своих собеседников, недоверчиво уставившихся на меня. — Я полагаю, что они использовали нечто более простое и всем известное. Мы, кстати, натолкнулись на это в помещении, где они хранили свое имущество.

На несколько секунд воцарилось напряженное молчание, которое затем неожиданно прервала Валерия.

— Черт бы тебя побрал, это и в самом деле очень просто! — воскликнула она. — Они использовали водород!

— Приз присуждается сеньорите с голубыми глазами! — торжественно провозгласил я.

— При чем здесь водород? — с недоумевающим видом спросил Клаудио, переводя взгляд с меня на Валерию и обратно. — Что вы имеете в виду?

— Ящики они перевозили по воздуху, но не в самолетах и не в летающих тарелках, — стала объяснять Валерия, покосившись при этих словах на Касси. — Они использовали дирижабли, наполненные водородом. Такие дирижабли очень активно применялись в те годы в нацистской Германии, и они едва не превратились в ее символ. Они обладали такой большой дальностью полета, что на них можно было долететь в любой уголок мира. Кроме того, на них можно было перевозить очень тяжелые грузы и останавливаться когда вздумается. И как мне самой это не пришло в голову! — Валерия, взглянув на меня, сделала изящный реверанс. — Сеньор Видаль, вы вызвали у меня искреннее восхищение.

В ответ я, слегка наклонив голову, невольно обратил внимание на то, какие красивые у дочери профессора черты лица. Валерия смотрела на меня в этот момент, как мне показалось, с интересом, который отнюдь не был всего лишь научным.

— А-а, ну да, конечно… — задумчиво пробормотал ее отец, почесывая подбородок и глядя куда-то в пустоту. — Кстати, можно будет узнать и то, где эти ящики в конечном счете оказались.

Снова воцарилось молчание, но на этот раз все смотрели на профессора — смотрели на него, как на Моисея, спускающегося с горы.

— Ты это знаешь? — со скептическим видом спросила Валерия. — Ты знаешь, куда были увезены эти ящики?

Я, смотрящий на эту сцену сверху, нашел ее довольно забавной: находившиеся вокруг профессора люди буквально таращились на него во все глаза.

— И да, и нет, — ответил профессор Кастильо, явно наслаждаясь тем, что он оказался в центре внимания.

— Перестаньте ломаться, профессор! — воскликнула Касси, никогда не отличавшаяся особой дипломатичностью. — Вы это знаете или вы этого не знаете?

— Пока еще не знаю, — признался профессор. — Зато, как мне кажется, я знаю, где это можно узнать.

Снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь стрекотанием цикад.

— Все очень просто, — наконец сказал профессор, разведя руками, как будто он говорил нам о чем-то очевидном. — Ответ следует искать в тетрадях, которые лежали в рюкзачке Улисса. Я уверен, что на какой-нибудь из страниц имеется информация о собранных нацистами археологических образцах.

— Вот еще один довод в пользу того, что нам необходимо раздобыть эти тетради, — заявила Валерия, энергично ударяя кулачком одной своей руки по раскрытой ладони другой. — Во что бы то ни стало!

Она произнесла эти свои слова «во что бы ни стало!» и так покосилась на меня, что я невольно внутренне содрогнулся.

75

— Нам нужно раздобыть эти тетради, — повторила Валерия уже в третий или четвертый раз после того, как мы затеяли спор на эту тему. — Керамические, глиняные и металлические изделия — самое лучшее подспорье для того, чтобы можно было понять, кто и в какие времена жил в древнем городе, от которого остались только лишь одни развалины. Вы знаете это не хуже меня!

Она образовала со своим отцом и Клаудио своего рода единый фронт, и теперь они втроем пытались убедить Кассандру, Анжелику и меня (мексиканка и бразильянка колебались, а я был категорически настроен против), что нам обязательно нужно вернуть себе тетради, которые я положил в красный рюкзачок, впоследствии отнятый у меня наемниками, когда те решили, что мне не помешает посидеть немного с завязанными за спиной руками. Теперь этот рюкзачок находился в лагере наемников — если они еще не перенесли свой лагерь в какое-нибудь другое место.

— Давайте не будем делать такой глупости, — снова и снова возражал я. — Эти типы нас ищут, причем отнюдь не для того, чтобы обменяться с нами любезностями.

— Именно потому, что они нас ищут, самое последнее место, где они будут рассчитывать нас встретить, — это их собственный лагерь, — настойчиво убеждал меня профессор. У меня сложилось впечатление, что Кастильо делал это только для того, чтобы показать своей дочери, какой он смелый.

— Проф, — сказал я в ответ, усилием воли заставляя себя сдерживаться, — подобная логика действует только в приключенческих фильмах. Можете быть уверены, что, когда они пошли искать нас, двое или даже трое из них остались охранять лагерь.

— Нас шестеро, — робко заявил Клаудио.

Я, взглянув на аргентинца и мысленно сравнив его с вооруженными до зубов головорезами, с которыми он, похоже, предлагал нам помериться силой, даже не стал утруждать себя ответом на его реплику.

— Нам во что бы то ни стало нужно раздобыть эти тетради, — не унималась Валерия. — Они в настоящий момент — единственная зацепка, при помощи которой мы сможем разыскать реликвии, дающие нам возможность понять, что это была за цивилизация.

— Я думал, что мы и так уже это поняли после того, как поглазели на ту стенную роспись, — сказал я, быстренько перебрав в уме все то, с чем нам довелось в этом заброшенном городе столкнуться.

Аргентинец отрицательно покачал головой.

— Это всего лишь маленькая частичка, — заявил он, — крохотный элемент большой головоломки, которую мы сможем начать разгадывать лишь в том случае, если сумеем разыскать предметы, увезенные отсюда, как мы предполагаем, немцами. А для этого нам нужны тетради.

— Учитывая ситуацию, в которой мы оказались, они нужны тебе не больше, чем группа танцовщиц. Мой ответ остается прежним — «нет».

— Мы — в большинстве, — заметил аргентинец, показывая одним своим большим пальцем на Валерию, а другим — на профессора.

— Не надо устраивать тут демократию.

— Неужели? — спросила, подбоченившись, Валерия. — Ты, может, считаешь, что твое мнение имеет большее значение, чем наше?

— Я в данный момент веду себя явно благоразумнее вас. Не я ведь предлагаю обворовать группу наемников, которые ищут нас, чтобы убить.

— Нам, я думаю, стоит рискнуть, — вдруг заявила Кассандра, делая шаг вперед и тем самым как бы вступая в только что образовавшийся клуб самоубийц. — Я понимаю, насколько это опасно, но все то, что нам здесь довелось пережить, не будет иметь никакого смысла, если мы уедем отсюда с пустыми руками.

— Еще меньше будет смысла, если ты останешься вообще без рук… — мрачно пробурчал я.

Мексиканка не ответила, но я, хорошо ее зная, понимал, что раз уж она приняла решение, отступаться от него не станет.

Валерия пристально посмотрела на Анжелику, и та, бросив на меня извиняющийся взгляд, засунула руки в карманы и кивнула, тем самым подтверждая, что тоже перебежала в противоположный лагерь.

Получалось пятеро против одного. Мне стало ясно, что умение убеждать явно не относится к числу моих сильных сторон.

— Мы похожи на скрипачей из фильма про «Титаник», — тихо произнес я. — Они, когда судно уже вовсю тонуло, играли на своих инструментах на палубе, вместо того чтобы побежать к ближайшей шлюпке. Что нам следовало бы сделать — так это побыстрее унести ноги, а затем, если получится, вернуться сюда с серьезным подкреплением и спокойно заняться изучением этих развалин.

— Если мы так поступим, то по возвращении сюда увидим лишь покрытое водой пространство, — возразил мне профессор. — И изучать будет нечего.

— Но если нам удастся отсюда выбраться, мы сможем рассказать всем о том, что мы обнаружили, и добиться приостановления затопления этого района.

— Без доказательств? — с усталой улыбкой спросила Валерия. — Нас сочтут за фантазеров, и никто не станет обращать на нас внимание. Нам нужны эти тетради с записями. Только с их помощью мы сможем найти археологические образцы, которые являются очень важным доводом. А потом, я надеюсь, нам удастся добиться приостановления затопления.

Чтобы ни у кого не оставалось сомнений относительно ее решимости настоять на своем, Валерия добавила:

— Поэтому без этих тетрадей я из этого заброшенного города не уйду — не уйду без них ни при каких обстоятельствах.

Никто ничего не ответил на это ее заявление, но мне и без слов было понятно, что все остальные, кроме меня, по той или иной причине с ней согласны: Клаудио и Касси — потому что они были археологами, Анжелика — потому что ее обязывал к этому подписанный ею трудовой договор, профессор Кастильо — потому что он, конечно же, был готов пойти за своей дочерью куда угодно и даже прыгнул бы вслед за ней в жерло извергающегося вулкана. В общем, я остался в одиночестве в своей убежденности в том, что данная затея даже более безрассудная, чем, скажем, прыгнуть в водоем с акулами, вырядившись в тюленя. Я не сумел убедить этих безумцев в том, что они совершают роковую ошибку. С другой стороны, откалываться от этой честнóй компании я, конечно же, не мог.

— Мы ведь в любом случае не можем дать отсюда деру, поскольку днем нас разыскивают наемники, а ночью подстерегают морсего, — сказала мне примирительным тоном Валерия. — Если мы попытаемся выбраться из этого города, нам вряд ли удастся уйти далеко, — продолжала она, намекая на тех членов ее экспедиции, которые попытались удрать, но эта их попытка закончилась тем, что их через пару дней нашли обезглавленными и с вырванными внутренностями, — а потому у нас прибавится не так уж и много риска, если мы попробуем раздобыть тетради.

Подобная ее настырность в отношении этих дурацких тетрадей, которые, вполне вероятно, вовсе и не представляли собой никакой ценности, уже начинала казаться мне какой-то нелепой одержимостью, но когда я собрался сказать ей об этом прямо в лицо, мне вдруг пришла в голову шальная мысль, и, как частенько бывало в подобных случаях, я молча уставился в пустоту с приоткрытым ртом. Из подобного состояния я обычно выходил только после того, как меня кто-нибудь окликал.

— О чем ты думаешь? — спросила меня Касси, которая знала, что нужно делать, когда я вдруг начинал одурело таращиться в пустоту. — Ты что-то придумал, да?

Я поднял взгляд и, чиркнув им по своим пяти товарищам по несчастью — оборванным и изнуренным, — остановил его на лице мексиканки.

— Может, и придумал… — ответил я через некоторое время, пристально глядя Кассандре в глаза.

Даже заранее зная, что совершаю ужасную ошибку, я начал излагать своим спутникам абсурдную идею, пришедшую мне в голову словно какое-то божественное откровение. Впрочем, несколькими часами позже мне предстояло прийти к выводу, что если это и было откровение, то в нем отнюдь не имелось ничего божественного. Скорее наоборот.

76

— Ты чокнутый, — сказал мне профессор Кастильо, когда я закончил излагать возникший у меня в голове план.

— Да, совсем рехнулся, — согласилась с ним Касси.

Валерия, Клаудио и Анжелика, отношения с которыми у меня были не настолько панибратскими, чтобы они могли позволить себе подобные категоричные заявления, тем не менее смотрели на меня таким взглядом, каким смотрят на людей, которые, неожиданно сойдя с ума и возомнив себя Наполеоном, становятся в характерную позу этого французского императора и громким голосом отдают приказ кирасирам атаковать на левом фланге пехоту Веллингтона.

— Ты серьезно думаешь, что это может сработать? — несколько секунд спустя спросила Валерия с плохо скрываемой иронией.

— Если вам пришло в голову что-нибудь получше, — сказал я, скрещивая руки на груди и прислоняясь спиной к полуразвалившейся колонне, — то я вас слушаю очень внимательно. А еще я вам напоминаю, что идея попытаться раздобыть те тетради — ваша, а не моя.

— Но ведь то, что ты предлагаешь… — подключилась к разговору бразильянка, поняв, что я говорю серьезно. — Это ведь очень опасно и… как правильно сказать по-испански?

— Нелепо, — подсказал ей Клаудио, покачивая головой. — Глупость размером с Перито-Морено[58].

— Ну что ж, — сказал я, улыбнувшись, — моя идея, я вижу, вам понравилась.

— Ты что, не услышал того, что мы только что тебе говорили? — нахмурившись, возмутился профессор. — Я из твоих уст слыхивал всякое, но даже и применительно к тебе эта идея — уж слишком бредовая. Ты и в самом деле веришь в то, что говоришь?

— На одном лишь здравом смысле далеко не уедешь, — возразил я. — Если нам немножко повезет, мы сможем решить все свои проблемы одним махом.

— Немножко повезет? — переспросила Касси, поднимая брови.

— Ведь это вы хотите заполучить тетради того нациста, разве не так? Я всего лишь предлагаю способ, с помощью которого это можно сделать, а заодно и выбраться отсюда побыстрее.

— Нет, Улисс. То, что ты предлагаешь, это игра в русскую рулетку, ставка в которой — наши жизни.

Я, конечно же, никогда не считал себя очень терпеливым, и все эти нападки уже начали выводить меня из себя.

— Давайте порассуждаем, — сказал я, нервно потирая ладонью лоб. — Насколько я понимаю, раз уж вы твердо решили без этих тетрадей никуда из этого заброшенного города не уходить, у нас есть два варианта дальнейших действий: или мы будем сидеть здесь и ждать, когда нас — рано или поздно — найдут наемные то ли убийцы, нанятые строительной компанией, то ли морсего, или же мы попытаемся взять быка за рога, рискнем, и в самом худшем случае — если у нас ничего не выйдет — мы всего лишь ускорим то, что с нами все равно бы произошло.

Долгое молчание, последовавшее за этой моей коротенькой речью, дало мне понять, что мои собеседники со мной в общем и целом согласны.

— Но… — все-таки начал было возражать профессор, который, поразмыслив, счел, по-видимому, мои доводы недостаточно убедительными.

К моему удивлению, его собственная дочь положила ему ладонь на плечо, и он медленно кивнул.

— А теперь изложи свое предложение более подробно, — заинтригованно сказала она, — и объясни нам, что каждый из нас должен будет делать.

У нас ушел почти час на то, чтобы договориться, кто из нас что будет делать и в каком порядке, ибо это было очень важно для успешной реализации придуманного мною плана. Не раз и не два то один, то другой из моих товарищей наотрез отказывался с чем-то согласиться, считая, что это невозможно, но затем, хотя и с неохотой, все-таки признавал, что я прав. В конце концов мы тщательно обговорили между собой все аспекты моего сумасбродного замысла и, поскольку у нас оставалось лишь несколько часов на то, чтобы осуществить его еще до наступления темноты, решили ничего больше не обсуждать, иначе бы мы могли спорить до бесконечности. Сверив часы, каждый из нас отправился реализовывать свою часть моего замысловатого плана. Та его часть, которую надлежало выполнить мне, граничила с попыткой самоубийства.

77

Я полз по влажной земле, протискиваясь между кустами, а вслед за мной ползли профессор и Касси. Мы медленно приближались к лагерю наемников, стараясь не производить даже малейшего шума.

Когда до лагеря оставалось метров пятьдесят и мы оказались на грунте, не залитом водой, я очень осторожно поднял голову и увидел четырех наемников, в том числе и самого Соузу. Они сидели кружком и, уплетая за обе щеки, опустошали большие пакеты с какой-то едой. Нас они, по-видимому, не заметили, а потому вели себя абсолютно спокойно.

— Двоих из них я не вижу, — прошептал я, оборачиваясь. — Они, наверное, сидят где-нибудь в другом месте на страже.

— Или ими уже пообедали морсего… — предположила Касси.

— Как бы там ни было, будьте очень осторожны. Вы знаете, что вам нужно сделать.

— Кому надо быть очень осторожным, так это тебе, Улисс, — сказал профессор. — Мне все еще кажется, что то, что ты задумал, — это какое-то безумие.

— Ну да… — вздохнул я, чувствуя, что у меня к горлу подступает ком. — Но если уж мы что-то затеяли, нужно попытаться довести свою затею до конца, разве не так?

Я постарался выдавить из себя улыбку, которая означала бы «Все идет хорошо», однако, судя по выражению, появившемуся на лицах моих друзей, у меня получилась улыбка, которая означала «Я и сам не знаю, что делаю».

Я снова посмотрел вперед, но тут же почувствовал на своей руке знакомое тепло и, повернув голову, увидел, что Касси, которая подползла поближе ко мне, положила свою ладонь на мою и крепко ее сжала.

Она ничего не сказала. Да в этом и не было необходимости.

Я тоже предпочел промолчать и, больше не оглядываясь, пополз между кустами, оставляя позади себя двух самых любимых мною людей и с тоской думая, что снова увидеть их мне, возможно, уже не суждено.

Пресмыкаясь, как змея, и мысленно молясь о том, чтобы не натолкнуться случайно на настоящую змею, я старался, чтобы между мной и наемниками находилась одна из установленных неподалеку от костра индивидуальных походных палаток, и благодаря этому смог незаметно подобраться вплотную к лагерю. Хотя до того как солнце станет клониться к горизонту и тени начнут вытягиваться, оставалось еще довольно много времени, относительный полумрак, царивший здесь, в этой сельве, и мой «камуфляж» из глины и грязи, накопившихся на моей одежде и коже за несколько дней, проведенных в бассейне Амазонки (я потерял счет, сколько их уже прошло), давали мне реальную надежду на то, что меня не заметят. Мне даже подумалось, что, поскольку я уже давно не мылся, наемники скорее почувствуют мой запах, чем увидят меня.

Голоса головорезов казались мне беззаботными, и я был уверен в том, что они даже и не подозревают, что я нахожусь менее чем в десяти метрах от них, прячась за одной из их палаток. Стараясь не надавить на какую-нибудь сухую веточку, которая бы своим хрустом выдала мое присутствие, я очень осторожно переместился так, чтобы меня отделяла от наемников уже следующая палатка, а затем — третья по счету… Так, от палатки к палатке, я постепенно приближался к входу в пещеру. Однако, когда я слегка приподнялся, чтобы уже шмыгнуть в темноту пещеры, какой-то еле слышный шум заставил меня обернуться, и следующее, что я успел заметить, был очень быстро приближающийся к моему лицу приклад.

— Ну и дела! — сказал Соуза, став прямо передо мной и уперев руки в бока (я в этот момент стоял на коленях со связанными за спиной руками). — Смотрите-ка, кто к нам пожаловал!.. — Присев на корточки, он пальцами приподнял мой подбородок и заставил посмотреть ему прямо в глаза. — Ты по нам соскучился?

У меня очень сильно болела вся левая часть лица, и, когда я открыл рот, мне показалось, что полученный удар прикладом сломал мне скулу.

— Я хотел спросить, нет ли у вас телефона и, если есть, не одолжите ли вы его мне, — пробормотал я, кривясь от боли. — Мне нужно позвонить своей матушке и сказать ей, что сегодня я ужинать не приду.

Главарь наемных убийц, холодно улыбнувшись, вытащил из ножен огромный нож.

— Мне следовало бы убить тебя прямо сейчас за то, что вы сделали с Луизао, — сказал он ледяным тоном и приставил нож к моему горлу.

— Это сделали не мы, — прошептал я, чувствуя, как холодное острие давит на мою кожу все сильнее и сильнее. — Клянусь вам. Это сделали морсего.

Соуза прищурился, продолжая давить на мое горло лезвием ножа.

— Морсего? Думаешь, сможешь одурачить меня при помощи этой сказки для детей?

— Вы ошибаетесь. Они существуют на самом деле и находятся здесь, неподалеку, хотя и появляются только по ночам.

— Хм… Ну да, как призраки. Ой, боюсь, боюсь!.. — Соуза, отведя нож от моего горла, с насмешливым видом помахал, словно отбиваясь от кого-то, руками. — Наверное, исчезновение одного из моих людей прошлой ночью тоже было делом рук этих морсего, а вы, разумеется, не имели к этому абсолютно никакого отношения.

По выражению лица Соузы было понятно, что он не верит ни одному моему слову.

Я посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь убедить его своим взглядом.

— Я не знаю, что произошло с этим вашим вторым подчиненным, но поверьте, что бы с ним ни произошло, мы тут ни при чем.

Ответом мне стал сильный удар обутой в армейский ботинок ногой в живот.

— Я тебя убью, но не прямо сейчас, — рявкнул Соуза с еле сдерживаемым гневом, — потому что хочу, чтобы сначала ты рассказал мне, где находятся все остальные.

— Какие еще остальные?

Последовал еще один сильный удар ногой, но уже не в живот, а пониже.

Я рухнул наземь и, корчась от невыносимой боли, уткнулся лицом в грязь, будучи уже не в силах даже дышать. Пару секунд спустя я почувствовал, как меня схватили рукой за волосы и приподняли. Открыв глаза, я увидел прямо перед собой глаза Соузы, блестевшие так, как, наверное, блестят глаза терзающего свою жертву кровожадного палача.

Острие ножа скользнуло по моему лицу и остановилось под моим правым глазом, которым я, конечно же, очень сильно дорожил.

— Я спрашиваю тебя еще раз: где находятся все остальные?

— Если я вам это скажу, — ответил я, тяжело дыша, — вы их убьете.

— Возможно… — Соуза со зловещим видом улыбнулся.

Я же, глубоко вздохнув, сказал:

— Я предлагаю вам заключить со мной сделку.

Соуза в ответ на это мое предложение расхохотался так, что его смех было слышно, наверное, в радиусе нескольких километров.

— Ты что, дурак? Ты сейчас не в том положении, чтобы предлагать мне какие-то там сделки. Или ты сейчас же скажешь мне, где находятся все остальные, или я выколю тебе глаза, отрежу язык и привяжу тебя к дереву, чтобы тебя — очень медленно — сожрали муравьи.

Подобная перспектива меня, конечно же, не очень прельщала. Я пока что рассчитывал на нечто совсем иное.

— Вы, конечно, можете так поступить, — сказал я, стараясь, чтобы выражение моего лица было абсолютно невозмутимым, как у хорошего игрока в покер, — но тогда вам придется искать моих друзей самому, а эта сельва — весьма обширная. Еще до того, как вы их найдете, — я бросил взгляд на подчиненных Соузы, — вас всех убьют морсего, которые, верите вы в это или нет, и в самом деле существуют. Они будут убивать вас одного за другим каждую ночь, проводимую вами здесь, — так, как это произошло с двумя вашими товарищами. Или вы думаете, что это мы оторвали голову такому верзиле, каким был Луизао, хотя руки у нас были связаны за спиной?

Мои доводы, похоже, показались наемникам убедительными, и они встревоженно переглянулись. Им, по-видимому, и самим изначально не верилось в то, что мы сумели бы справиться со здоровенным мулатом. Соуза, явно колеблясь, испытующе уставился на меня.

— Что ты предлагаешь? — спросил он после довольно продолжительной паузы.

— Все очень просто. Я отведу вас к своим друзьям, а вы дадите мне слово, что сохраните нам жизнь и доставите нас обратно в цивилизованный мир. Мы взамен подпишем соглашение о конфиденциальности и никогда никому не расскажем о том, что здесь происходило и что мы здесь видели.

Наемник размышлял над моими словами в течение почти целой минуты, а затем, посмотрев поочередно на каждого из своих людей, получил от них молчаливое одобрение.

Кто-то из них подошел ко мне сзади и без труда приподнял меня, заставив встать на ноги.

— Ну хорошо, — кивнув, процедил сквозь зубы Соуза. — Отведи нас к своим друзьям, и мы вытащим вас отсюда.

— Вы даете мне слово, что не причините им никакого вреда?

— Даю тебе свое честное слово.

Мы на несколько мгновений впились пристальным взглядом друг другу в глаза, а затем я повел Соузу и его друзей туда, где, насколько я знал, находились профессор и Касси.

78

Несмотря на мои настойчивые возражения, Соуза решил, что будет лучше застигнуть моих друзей врасплох и не дать им времени на то, чтобы они успели как-то отреагировать, а потому его люди, двигаясь в указанном мною направлении, расположились полукругом. У меня теперь не только были завязаны за спиной руки, но и заткнут кляпом рот: Соуза, видимо, побаивался, что я могу передумать и в этом случае попытаюсь криком предупредить своих друзей.

Мы продвигались вперед довольно медленно. Я все время поглядывал себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть, а Соуза и его люди, почти незаметные в камуфляжной форме среди густых зарослей, держали свои автоматы на уровне лица и все время направляли их то в одну, то в другую сторону, зорко всматриваясь в окружающую их растительность.

Несколько минут спустя Соуза поднял руку, и все его подчиненные — а вместе с ними и я — немедленно остановились: на небольшом расстоянии от нас спиной к нам сидели профессор и Касси. Они спокойно о чем-то разговаривали — наверное, об увиденной нами здесь стенной росписи или о том, как мог возникнуть этот город.

Трое из наемников по сигналу своего шефа стремительно выскочили на полянку, на которой находились профессор и Кассандра, и, направив на них стволы автоматов, криками и пинками заставили их встать на колени и завести руки за голову.

Затем Соуза, вытащив из моего рта кляп, схватил меня за руку и потащил вслед за собой на полянку. Профессор и Касси уставились на меня удивленным и непонимающим взглядом. Соуза, остановившись, обратился ко мне:

— Большое спасибо, сеньор Видаль, за то, что рассказали мне, где находятся ваши друзья. Видите, это было совсем не трудно!

Касси недоверчиво посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты рассказал им, где мы находимся? — спросила она.

— Я заключил с ними сделку, — стал оправдываться я. — Они пообещали сохранить нам жизнь и вытащить нас отсюда.

— Ну ты и придурок… — пробормотала мексиканка, бросив на меня испепеляющий взгляд. — Ты подписал нам смертный приговор!

Профессор, не говоря ни слова, лишь с сокрушенным видом покачивал головой, и это укололо меня даже больше, чем оскорбительные слова Кассандры.

— Если бы вы были на моем месте, — робко произнес я, — то поступили бы точно так же.

— Тебе просто хочется верить в то, что мы на такое способны, хотя ты и знаешь, что это не так. Безмозглый придурок!

— Я… я думал, что…

Лейтенант Соуза, судя по выражению его лица, с большим удовольствием наблюдал за этой сценой. Ему нравилось слушать, как Касси оскорбляет меня и как я пытаюсь оправдываться.

— Ну что ж, давайте наконец-таки поставим точку, — сказал он, потеряв интерес к нашей перебранке и приказав своим людям взять нас всех троих на прицел. — Вы, я думаю, так и не встретили никого из второй экспедиции. Или я ошибаюсь?

— Здесь больше никого нет, — мрачно ответил я, украдкой бросая очень короткий, не дольше десятой доли секунды, взгляд на окружающие нас заросли.

Тем не менее Соуза заметил этот мой взгляд и, испытующе посмотрев на меня, молча поднял до уровня глаз два пальца своей правой руки и показал ими в том же направлении, куда я только что взглянул.

Двое из его людей тут же, оглядываясь по сторонам, пошли по узенькой тропинке, теряющейся в зарослях. Однако не успели они исчезнуть из виду, как один из них наклонился, потрогал пальцами землю и, подняв три пальца, сделал знак, что он обнаружил следы еще троих человек.

— Вы что, пытались меня обмануть? — спросил Соуза, расплываясь в кровожадной улыбке.

Никто из нас троих не ответил на его вопрос.

Тогда он снова схватил меня за руку и, оставив двух своих людей стеречь Касси и профессора, грубо потащил меня за собой, идя по хорошо видным на земле следам. Пройдя между зарослями кустарника, мы очутились на еще одной полянке и увидели, что двое наемников, отправленных Соузой «на разведку», стоят у края большого темного отверстия, ведущего под землю, а именно — в сеть туннелей, по которым я бродил менее суток назад. Более того, это было то самое отверстие, через которое нам удалось удрать от морсего и в глубине которого виднелись четкие следы трех пар ботинок.

Соуза покачал головой с таким видом, как будто его вдруг осенило.

— Так, значит, они передвигались по подземным туннелям… — пробормотал он, почесывая подбородок. — Именно поэтому мы и не могли найти их следы… — Лейтенант повернулся ко мне и спросил: — Куда ведут эти туннели?

— Не… не знаю.

— Послушай, сынок, — сказал Соуза, с угрожающим видом кладя правую руку на рукоятку своего пистолета, — мы ведь можем решить все и по-хорошему, и по-плохому. Если ты не скажешь мне, куда ведут эти туннели, я без зазрения совести прямо сейчас займусь двумя твоими друзьями, а вот если ты мне поможешь… Возможно, тогда я и в самом деле постараюсь соблюсти условия нашей сделки.

— А на основании чего я могу быть уверен, что вы выполните свое обещание?

— На основании того, что я сейчас держу в руке пистолет. Такой довод тебе кажется неубедительным?

Если бы я не сделал того, что он от меня хотел, я тем самым немедленно подверг бы риску жизнь двух своих друзей. Поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как скрепя сердце молча кивнуть.

— Очень хорошо, — сказал Соуза. — Итак, спрашиваю тебя еще раз… Куда ведут эти туннели?

— В своего рода храм, в котором мы скрывались от морсего… и от вас.

— Он очень далеко отсюда? — спросил лейтенант, наклоняясь и заглядывая в глубину туннеля.

— Нет, не очень. Отсюда до него чуть больше километра. Если хотите, я могу начертить схему.

Лейтенант выпрямился и посмотрел на меня повеселевшим взглядом, а затем, повернувшись к одному из своих подчиненных, нарочито огорченным тоном произнес:

— Знаешь, а он, похоже, думает, что я идиот.

— Нет, вовсе нет, я… — затараторил я.

— Не нужно мне рисовать никакой схемы, — перебил меня Соуза, показывая на вход в туннель, — потому что ты сам поведешь нас туда, под землю. Если ты рассчитываешь, что мы заблудимся или попадем в какую-нибудь ловушку для дураков, то лучше выкинь это из головы, потому что ты пойдешь впереди нас. А если у нас возникнет хотя бы малейшее подозрение в том, что ты пытаешься заманить нас в западню, я убью тебя собственными руками. Ты меня понял?.. Ну и еще кое-что, — добавил он с садистской улыбкой, тыкая указательным пальцем мне в грудь. — Я прикажу тем двоим, которые остались присматривать за дедушкой и девчонкой, чтобы, если мы через два часа не вернемся, они выпустили кишки старикашке и поразвлекались немножко с блондиночкой… а потом выпустили кишки и ей.

Произнеся эти слова, он расхохотался так, как смеются психопаты, к числу которых он, вполне вероятно, и принадлежал.

«Планы — это нечто такое, в результате чего все заканчивается совсем не так, как предполагалось», — слышал я как-то раз из уст то ли какого-то генерала, то ли кого-то из той же категории людей, и эта фраза пришла мне в голову, когда я посмотрел на жуткий туннель, в который я еще совсем недавно надеялся никогда больше не совать свой нос, и представил себе ужасную судьбу, которая могла постичь тех, кто решил в меня поверить. Их жизнь теперь была в моих руках, а моя жизнь — в руках наемного убийцы.

Ситуация, в которой я оказался, была, мягко говоря, не очень приятной.

79

Подгоняемый таким убедительным доводом, как пистолет, направленный мне в затылок, я спрыгнул с края отверстия, имеющего форму воронки, стенки которой состояли из глины и корней, и приземлился на илистое дно одного из выложенных камнем туннелей древней канализации. В этом тесном туннеле царила все та же кромешная тьма, из-за низкого потолка все время приходилось пригибаться, да и уровень воды в нем, без всякого сомнения, был уже выше, чем в прошлый раз.

Секундой позже вслед за мной в туннель спрыгнул один из наемников, за ним — второй, а затем и сам Соуза, который, оказавшись рядом со мной, тут же приставил к моей спине пистолет.

— Ну вот и хорошо, малыш, — зловеще произнес он. — Времени у тебя мало, а потому не трать его попусту и постарайся не заблудиться. В каком направлении мы пойдем?

— Сначала развяжите мне руки и дайте фонарик.

— Это исключено, — решительно сказал в ответ лейтенант.

— А как, по-вашему, я буду ориентироваться в такой темноте?

— Не переживай, мы будем освещать тебе путь.

— Так не получится. Мы, чтобы не заблудиться в этом лабиринте, делали маленькие отметины на стенах, и, если у меня не будет в руке фонарика, я их просто не смогу увидеть. Или вы боитесь, что я наброшусь на вас и начну бить фонариком?

Соуза, несколько секунд посомневавшись, в конце концов с большой неохотой согласился и приказал одному из своих людей дать мне фонарик.

— Что ж, а теперь за дело, — сказал лейтенант, снова приставляя пистолет к моей спине. — Фонарик у тебя теперь есть, а вот насчет того, чтобы развязать тебе руки, даже не заикайся. Ну все, пошли.

Прежде чем мы тронулись в путь, я сел на землю и, извиваясь всем телом, обвел свои связанные руки вокруг таза и ног так, чтобы руки находились у меня уже не за спиной, а перед животом, а потом взял ими фонарик и, выставив его перед собой, медленно пошел по туннелю. Вскоре мы оказались на таком его участке, где вода доходила до уровня груди. Шагая по туннелю, я стал напевать песенку.

— Заткнись, — приказал мне главарь наемников. — Ты что, пытаешься сообщить своим приятелям о том, что мы приближаемся к ним?

— Именно так, — ответил я. — У моих приятелей имеется при себе оружие, которое было у Луизао, когда его убили морсего, и, если я не предупрежу их, что среди тех, кто к ним приближается, есть я, они могут открыть огонь, а мне, откровенно говоря, не очень хочется, чтобы они продырявили мою любимую рубашку.

— Если ты сейчас еще начнешь рассказывать мне сказки про морсего, я прострелю тебе ногу, — сердито заявил Соуза.

Я, однако, услышал, как идущие позади него два наемника встревоженно о чем-то перешептываются. По-видимому, рассказы о морсего не казались им обычной легендой, и после ужасной смерти одного из их товарищей и исчезновения другого они в этом темном туннеле начали очень сильно нервничать.

— Эй! — неожиданно крикнул я, с радостью думая о том, что от такого моего внезапного крика идущий за моей спиной Соуза наверняка испуганно вздрогнет. — Это я, Улисс! Я приближаюсь к вам, не стреляйте!

В действительности я не имел ни малейшего понятия о том, где мы сейчас находимся, и лишь делал вид, что иду, ориентируясь по отметинам на стенах, которые я сам тайком и делал ручкой фонарика. Поэтому мне оставалось разве что отдать свою дальнейшую судьбу в руки или Бога, или дьявола и молиться, чтобы произошло то, чего я ждал и боялся.

Мои мольбы, видимо, были услышаны, и это произошло.

Из темноты донеслось приглушенное рычание, а затем я почувствовал тошнотворный запах гниющего мяса.

— O que foi?[59] — испуганно спросил один из наемников.

— Silêncio![60] — резко оборвал его Соуза.

В следующее мгновение лейтенант приблизил свой рот к моему уху.

— Я знаю, в какую игру вы пытаетесь со мной играть, — заявил он, стараясь не выказывать ни малейшего беспокойства, — но со мной такие уловки не срабатывают. Так что скажи своим друзьям, чтобы они немедленно шли сюда и не делали никаких глупостей, если ты не хочешь, чтобы я пристрелил тебя прямо здесь.

Чтобы придать весомости своим словам, он ткнул меня стволом пистолета в спину.

— Я вам клянусь, что тут нет никакой уловки, — возразил я, со страхом думая об упирающемся мне в спину пистолете и с еще большим страхом — о том, чего я еще не видел, но что, как я знал, находилось где-то рядом. — Я же вам уже говорил, что в этом заброшенном городе обитают морсего… Вы и сами в этом только что убедились.

— Единственное, в чем я убедился, так это в том, что вам тут очень нравится издавать громкие звуки и что где-то здесь, в этом туннеле, лежит и разлагается дохлый кот. А теперь, если ты не хочешь закончить свою жизнь прямо в этой дыре, шагай вперед и не останавливайся.

— Черта с два! — вызывающе заявил я. С этими словами я, превозмогая страх, резко повернулся к Соузе, пистолет которого теперь был нацелен в мою голову. — Я не сделаю вперед даже и шага. Вы можете, если хотите, убить меня прямо здесь.

— С удовольствием, — спокойно произнес Соуза, взводя курок пистолета. — Прощайте, сеньор Видаль.

— …или же мы можем продолжить наш разговор, — поспешно добавил я. — Неужели вы не понимаете, что если мы пойдем по этому туннелю, то все погибнем.

— Ты ошибаешься, — возразил лейтенант ледяным тоном, упираясь стволом пистолета в мой лоб. — Единственный, кто здесь умрет, — это ты.

Я подумал было, что надо закрыть глаза, — как будто это притупило бы боль от пули, пробивающей мой череп, — но затем решил оставить их открытыми, чтобы при слабом свете фонариков смело посмотреть прямо в лицо своему убийце, вызывающе приподняв подбородок. «Если уж придет время умереть, — всегда считал я, — то нужно будет вести себя при этом красиво — так, как будто тебя в этот момент фотографируют».

Палец Соузы лег на спусковой крючок. Я приготовился увидеть мелькающие перед глазами картинки из моей жизни, однако если я в этот момент что-то и увидел, так это какое-то еле заметное движение за спиной второго наемника.

Я невольно отвел взгляд от темных глаз Соузы и разглядел далеко позади от него непонятно откуда появившиеся два беловатых поблескивающих кружочка, от которых шла длинная тень. От этой тени неожиданно протянулись две длинные черные конечности, которые мертвой хваткой вцепились в наемника, находившегося в хвосте группы, и резким движением утащили его в темноту — утащили так быстро, что наемник, наверное, не успел понять, что с ним произошло.

Он исчез во тьме, даже не вскрикнув. Я заметил лишь, что на его лице мелькнуло изумленное выражение, а затем от него остались лишь расходящиеся по воде круги. Как будто его никогда и не было.

80

Соуза посмотрел, оглянувшись, туда, куда смотрел я, и увидел, что один из его спутников внезапно куда-то исчез. Это повергло его в состояние оцепенения. Однако пребывал он в таком состоянии лишь две-три секунды, не дольше.

Затем, по-видимому осознав, что произошло с его подчиненным, Соуза перестал целиться в мою голову и, направив ствол своего пистолета в глубину туннеля, начал стрелять как сумасшедший в темноту. Его второй подчиненный тут же последовал его примеру и опустошил магазин своего автомата одной длинной и оглушительной очередью, отдавшейся гулким эхом в узком туннеле и наполнившей его белым дымом и удушливым запахом пороха.

Именно такого момента я с нетерпением и ждал.

«Сейчас или никогда», — мелькнуло у меня в голове. Погасив фонарик и повернувшись спиной к двоим наемникам, исступленно стрелявшим куда попало, я бросился вслепую прочь, выставив руки вперед и стараясь отбежать от этих головорезов как можно дальше еще до того, как они обнаружат, что я решил расстаться с ними «по-английски» — не попрощавшись.

Я с замиранием сердца ожидал на бегу, что вокруг меня вот-вот начнут свистеть пули или, хуже того, я натолкнусь на одно из жутких черных чудовищ. Сильно пригнувшись, чтобы не ударяться головой о потолок, и умышленно чиркая правым плечом об стену, чтобы можно было ориентироваться в пространстве, я бежал, преодолевая сопротивление затопившей этот туннель воды, и вскоре оказался на таком его участке, где глубина воды составляла около полуметра. Отбежав от наемников на расстояние, на котором они вряд ли смогли бы увидеть меня при свете своих фонариков, я остановился и посмотрел назад, а затем, тяжело дыша, побежал дальше, подумав, что нахожусь уже едва ли не в сотне метров от того места в узком и прямом туннеле, где в этот момент мелькали вспышки выстрелов, грохотали автоматные очереди и раздавались дикие крики двух наемных убийц, оравших то ли от слепой ярости, то ли от отчаяния.

Стараясь не чувствовать себя виновным в судьбе, которая их ждала, и мысленно поздравляя себя с тем, что мне удалось сбежать, я перешел с бега на шаг, с радостью осознавая, что доносящиеся до меня звуки выстрелов становятся все менее и менее громкими. Я между тем еще не решался зажечь фонарик, ибо опасался, что меня увидят, а потому шел вслепую, то и дело опираясь на ходу руками о стену, как пьяница, который, возвращаясь домой, боится споткнуться и упасть. И вдруг, когда я в очередной раз попытался опереться руками о стену, мои руки провалились в пустоту, в результате чего я потерял равновесие и с шумом шлепнулся в воду: стена, на которую я время от времени опирался, куда-то исчезла.

С трудом поднявшись — ведь мои руки все еще были связаны, — я подумал, что у меня есть для самого себя две новости: хорошая и плохая. Хорошая заключалась в том, что я только что наткнулся на боковой туннель, по которому можно уйти из зоны прямой видимости наемников, а значит, зажечь фонарик, чтобы лучше ориентироваться в пространстве. Плохая же новость заключалась в том, что вследствие своего неожиданного падения фонарик я выронил, и он теперь валялся где-то на дне, причем толща воды достигала здесь почти полуметра. Опустившись на четвереньки, я поискал его, а затем, так и не найдя ничего, подумал, что не могу терять время на поиски и что мне, к сожалению, придется обходиться теперь без фонарика.

К счастью, я предвидел, что такое может произойти, а потому в носке у меня была припрятана зажигалка погибшего Луизао. Стараясь не обращать внимания на доносившиеся из туннеля, который я только что покинул, душераздирающие крики, грохот выстрелов и рев, я достал эту зажигалку и очень осторожно, чтобы не уронить ее, уселся на дно так, чтобы мои колени хотя бы чуть-чуть выступали из воды. Затем я зажал зажигалку между коленями, зажег ее и поднес путы на своих руках к маленькому огоньку. Мне пришлось повторить это последнее действие три раза, потому что боль в обжигаемых пламенем запястьях становилась невыносимой гораздо раньше, чем пластиковые путы начинали плавиться, однако в конце концов мне удалось высвободить руки, хотя я и искусал себе при этом губы, чтобы не закричать от боли.

Теперь мне нужно было выбраться из подземелья наружу, а для этого я должен был разобраться, где нахожусь, поскольку не имел об этом ни малейшего представления.

Освещая себе путь мерцающим светом зажигалки, я осторожно продвигался вперед по туннелю. До меня уже не доносились звуки схватки наемников с морсего, однако я не знал, по какой причине: то ли потому, что я отошел слишком далеко, то ли потому, что одна из противоборствующих сторон уже покончила со второй. Хотя я с самого начала замышлял заманить наемников на территорию морсего, чтобы те их там прикончили, в этот конкретный момент я, идя без какого-либо оружия, лишь с маленькой зажигалкой в руках по темному туннелю, в любом месте которого на меня могли неожиданно наброситься ужасные чудовища, подумал, что этот мой замысел был не таким уж и хитроумным. Когда я с воодушевлением изложил его несколько часов назад своим друзьям, сидя под теплыми лучами полуденного солнца, эти самые друзья обозвали меня чокнутым и сказали, что предложенный мною план — нелепый и глупый. И вот теперь я осознал, что они, пожалуй, были правы. О чем я тогда, черт возьми, думал?

Впрочем, горевать по этому поводу было уже поздно: как говорится, что сделано, то сделано. Я сам заварил всю эту кашу, и мне теперь оставалось только одно — шагать по туннелю вперед и надеяться на то, что у моего ангела-хранителя сегодня не выходной день.

— Мы бывали и не в таких переделках, — тихо сказал я сам себе, чтобы слегка взбодриться, хотя в глубине души и знал, что в такую ужасную ситуацию мне попадать еще никогда не приходилось.

Я понимал, что нахожусь на территории крайне враждебно настроенных существ и что идти по ней с зажженной зажигалкой — это все равно что нести над головой ярко освещенный плакат с объявлением о раздаче бесплатной еды, однако инстинкт, который можно было бы также назвать паническим страхом, не позволял мне ее погасить. Кроме того, я вспомнил, что морсего, насколько мне было известно, обладали способностью очень хорошо видеть в темноте, а потому они все равно меня рано или поздно обнаружат — или почувствуют мой запах, — независимо от того, будет ли у меня в руках горящая зажигалка или нет. Мой единственный шанс заключался в том, чтобы суметь выбраться из этой темной клоаки как можно быстрее, а иначе моя надежда на то, что я останусь в живых, могла рухнуть едва ли не через несколько минут.

Я шел, стараясь передвигать ноги в воде так, чтобы производить как можно меньше шума, а потому, когда я услышал позади себя, еще на относительно большом расстоянии, легкие всплески, то сразу же догадался, что кто-то идет вслед за мной.

Я погасил зажигалку, остановился и, затаив дыхание, прислушался. Мое сердце, похоже, решило меня выдать: оно забилось так сильно, что его удары стали отдаваться у меня в мозгу, и мне показалось, что они слышны во всем подземелье, словно грохот артиллерийских орудий. Тем не менее мне чуть позже удалось услышать чье-то дыхание, которое я поначалу, едва ли не обрадовавшись, принял за дыхание Соузы или его подчиненного.

Почти неслышный шум всплесков приближался медленно, но неумолимо, а вместе с ним все ближе и ближе ко мне раздавались звуки тяжелого, хриплого и прерывистого дыхания. Я стоял абсолютно неподвижно, напряженно пытаясь понять, кто же это может так дышать. Я рассчитывал, что если это наемник, то можно было бы, используя фактор неожиданности, напасть на него из темноты и — если мне повезет — его обезоружить.

Однако мой план рухнул еще до того, как я успел его толком обдумать.

Когда я наконец-таки решился сделать вдох, в мои ноздри ударило какое-то гнусное зловоние, и я осознал, что то существо, которое украдкой приближалось ко мне, было отнюдь не человеком.

81

На меня нахлынула волна безумной паники — такой, от которой волосы на затылке встают дыбом, как шерсть у кота, и я почувствовал, как по всему моему телу — от макушки и до кончиков пальцев ног — побежали холодные мурашки. Мне стало понятно, что морсего — а может, их было даже несколько — заметил меня и теперь потихонечку ко мне подкрадывается, намереваясь неожиданно напасть в темноте.

Я стоял, словно окаменевший, не зная, что же мне делать, и осознавая, что после ожесточенной схватки с хорошо вооруженными наемниками жалкое пламя моей зажигалки вряд ли испугает этого морсего, пусть даже он и не переносит яркого света. Я мог внезапно зажечь зажигалку и ошеломить его на короткое время, но только в том случае, если бы мне удалось зажечь ее в нужный момент, — однако в данной ситуации это вряд ли бы помогло. Поэтому я решил, что мне не остается ничего другого, кроме как продолжать идти по туннелю с зажженной зажигалкой, делая вид, будто я не заметил, что меня кто-то преследует. Я осознавал, что, если я брошусь бежать что есть сил, морсего — возможно, бегающий быстрее и уж точно лучше меня ориентирующийся в этих темных туннелях, — так или иначе меня догонит. В общем, я, стараясь казаться до глупости беспечным, но при этом напряженно прислушиваясь на ходу, снова зашагал по туннелю, держа перед собой зажигалку, пламя которой, однако, дрожало уже гораздо сильнее, чем минутой раньше.

И тут я заметил в десятке метров впереди себя слабое отражение света своей зажигалки. Всмотревшись в полумрак, я увидел, что уже почти подошел к концу туннеля и что путь мне впереди преграждает стена, покрытая лишайником, мохом и слизью, от влажной поверхности которой и отразился свет зажигалки. Мое сердце сильно заколотилось; в голове мелькнула мысль, что морсего так неторопливо преследовал меня как раз для того, чтобы загнать вот в этот тупик.

Я пошел немного медленнее, потому что каждый шаг приближал меня к концу туннеля — и, видимо, к концу моей жизни, — и стал лихорадочно размышлять над тем, что же теперь делать, но мне не приходило в голову никаких идей. Бежать из этого тупика было некуда.

Доносившийся до меня откуда-то сзади гнусный запах становился все более интенсивным, и мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать идти вперед, чтобы, когда я наконец-таки упрусь в терпеливо ожидающую меня каменную стену, повернуться к ней спиной и, имея в арсенале одни лишь кулаки, вступить в схватку, стараясь, чтобы врагу пришлось заплатить за мою жизнь подороже, — ну, уж во всяком случае, чтобы она досталась ему не бесплатно.

Я, готовясь к схватке, начал глубоко дышать, наполняя легкие кислородом, и напрягать мышцы, когда, находясь уже всего лишь в паре метров от стены, заметил, что это никакой не тупик, а пересечение туннелей в форме буквы «Т» и что налево и направо от меня имеются туннели, которые были такими же темными и узкими, как и тот туннель, в котором я в этот момент находился. Однако эти туннели показались мне коридорами роскошного отеля «Ритц» — с мраморными стенами и с красным ковром на полу. Я, увидев, что окружающий меня мир здесь еще не заканчивается, едва не вскрикнул от радости.

Затем я, недолго думая, повернул в тот туннель, который находился от меня справа, однако не успел ступить по нему и шага, как откуда-то из его глубины до меня донеслось чье-то сердитое рычание. «Нет, туда мне не надо», — мелькнуло в моем мозгу. Я, словно бы ничего и не слыша, медленно повернулся в сторону другого туннеля и подумал при этом, что шансов выжить у меня в нем явно намного больше.

Не осмелившись даже бросить взгляд в глубину того туннеля, по которому я сюда пришел, — уж больно мне было страшно, что я увижу в нем что-то ужасное, — я выставил перед собой зажигалку и пошел по туннелю, уходящему влево. Не услышав в ответ на эти свои действия никакого рычания и предполагая, что я на некоторое время пропал из поля зрения преследующего меня морсего, я, едва только завернув за угол, бросился бежать настолько быстро, насколько мне это позволяла вода.

Моему преследователю наверняка не потребовалось много времени на то, чтобы разгадать мой «маневр», однако мне, по крайней мере, удалось выиграть немного времени, и, когда я услышал позади себя, как он, судя по всплескам, пошел быстрее, я уже углубился в этот новый туннель, который при тусклом свете зажигалки почему-то показался знакомым. Это ощущение во мне окрепло, когда я, подбежав к разветвлению туннелей и остановившись, увидел на покрытой мохом стене небрежно нацарапанную маленькую стрелку, указывающую направление, противоположное тому, по которому я шел. Это была одна из отметин, сделанных Кассандрой, когда мы блуждали втроем по этим подземным туннелям, и я понял, что если я пойду по этим стрелкам, но не туда, куда они показывают, а как раз наоборот, то они, возможно, выведут меня к спасительному для меня выходу из подземелья. Мое спасение в данном случае зависело еще, однако, от того, сумею ли я не угодить в лапы морсего или нет.

Я почувствовал себя похожим на крысу, заблудившуюся в огромном подвале, где полно голодных котов. В букмекерской конторе даже самый азартный и бестолковый игрок не поставил бы на меня ни гроша.

«Пока есть хоть малейший шанс, нужно бороться», — мысленно сказал я сам себе и затем бросился бежать изо всех сил, выискивая при каждом очередном разветвлении туннеля отметины в виде стрелки и стараясь не обращать внимания на громкое сопение, раздающееся все ближе и ближе, а также подавлять свое, весьма неуместное в данном случае, богатое воображение, рисующее перед моим внутренним взором длинную черную лапу, уже почти дотянувшуюся до моей шеи.

Видимо, из-за того, что мой рассудок был занят всем этим, я не сразу заметил, что знаки на стенах исчезли (по крайней мере они больше не попадались мне на глаза) и что туннель постепенно поднимается вверх, потому что вода, которая еще несколько секунд назад была мне по пояс, теперь не доходила даже до колен. Из этого следовало два вывода: во-первых, я заблудился, поскольку раньше здесь не бывал; во-вторых, чем больше туннель уходил вверх, тем ближе он находился к поверхности земли и к столь желанному для меня солнечному свету. Именно второе обстоятельство заставляло меня, превозмогая усталость, бежать вперед в надежде на то, что мне вот-вот удастся выбраться из этого кошмарного подземелья.

Когда по прошествии нескольких минут мне показалось, что, судя по расстоянию, преодоленному мною в этом туннеле, поднимающемся вверх, я уже вроде должен был бы находиться на уровне поверхности земли, я начал всерьез беспокоиться. Однако где-то далеко позади меня по-прежнему были слышны всплески воды и звуки жуткого дыхания, а потому я не мог ни остановиться, ни тем более повернуть назад. Мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать бежать вперед — туда, куда меня вел этот мрачный туннель. «А может, — с тревогой подумал я, — морсего просто гонит меня туда, где ему будет удобнее меня убить, — почти так же, как корову на скотобойню?»

И тут при тусклом свете зажигалки я заметил впереди себя посреди туннеля кучу беспорядочно валяющихся камней, словно потолок туннеля, состоящий из этих камней, обвалился. Я взобрался на ее вершину и поднял вверх зажигалку, загоревшись надеждой, что увижу в потолке какое-нибудь отверстие, через которое можно будет вылезти из этого туннеля наружу. Оказалось, что потолок здесь и в самом деле обвалился, но, на мою беду, частично, так что отверстие над моей головой имело всего лишь углубление размером менее метра.

Было очевидно, что от этого углубления пользы мне никакой быть не может. Впрочем…

82

Втиснувшись в узкое углубление, находившееся на высоте почти двух метров от дна туннеля, и упершись коленями и локтями в выступающие камни, я попробовал удержаться внутри углубления, не издавая ни малейшего звука.

Когда я перед этим погасил зажигалку, темнота стала кромешной, и только хриплое дыхание морсего да исходивший от него тошнотворный запах позволили мне определить, что он подошел уже совсем близко.

Мой план был простым: я надеялся, что преследующее меня существо пройдет подо мной и при этом меня не заметит, а когда оно удалится от меня на достаточное расстояние, я тихонечко вылезу из своего убежища и пойду в обратном направлении, чтобы снова вернуться в лабиринт, в котором, как я знал, имелся как минимум один выход на поверхность.

Ждать мне пришлось недолго: зловоние стало почти осязаемым и теперь буквально терзало мои легкие при каждом вдохе. Я услышал, что тяжелое, хриплое и прерывистое дыхание раздается уже прямо подо мной. Я совершенно ничего не видел в кромешной тьме, окутавшей меня, однако был абсолютно уверен в том, что голова морсего в этот момент находилась всего в десятке сантиметров от меня. Если бы ему вдруг вздумалось посмотреть вверх, он увидел бы меня — скрючившегося в своем укрытии и беззащитного, — и не нужно было быть прорицателем, чтобы понять, что со мной в этом случае произошло бы.

У меня мелькнула мысль, что именно это со мной сейчас и произойдет, потому что всплески вдруг резко стихли. Какое-то шестое чувство подсказало мне, что морсего остановился и втягивает ноздрями воздух, — возможно, он различил мой запах, даже несмотря на исходивший от него самого смрад.

Я с ужасом сжал губы, задержал дыхание и, стараясь не стучать от страха зубами, стал убеждать самого себя, что он меня не заметит и уже вот-вот пойдет своей дорогой, постепенно удаляясь от этого места. А еще я мысленно молился Богу о том, чтобы именно так все и произошло.

Спустя несколько секунд, показавшихся мне бесконечно долгими, мои молитвы, похоже, были услышаны. Снова раздались всплески, но только уже не приближающиеся, а удаляющиеся… Вот только удалялись они совсем не в том направлении, в каком мне хотелось бы: я, невольно чертыхнувшись, понял, что морсего повернулся на сто восемьдесят градусов и пошел туда, откуда он сюда явился.

Мой план с треском провалился.

Когда мне показалось, что морсего отошел на достаточно большое расстояние, я осторожно спустился из своего, весьма ненадежного, убежища на дно туннеля и стал потихоньку разминать мускулы, слегка занемевшие от акробатической позы, в которой мне пришлось просидеть в течение нескольких минут.

Тишина была полной, и у меня возникло опасение, что мой преследователь пытается меня обхитрить — притаился в темноте в паре десятков метров от меня и выжидает. Однако проверить, так ли это, было невозможно, поскольку я, конечно же, не мог ради этого пойти на риск и зажечь зажигалку, а потому мне пришлось просто загнать это опасение в самый дальний уголок своего сознания.

Размяв мускулы, я пошел, касаясь стенки туннеля кончиками пальцев, все в том же направлении: морсего повернул назад, и мне не оставалось ничего другого, кроме как опять пойти вперед в надежде на то, что я все-таки набреду на какой-нибудь выход из этого подземелья.

Касаясь одной рукой стены, а вторую руку выставив вперед, я старался идти очень осторожно, чтобы не производить ни малейшего шума, потому что меня могли искать и какие-нибудь другие морсего, и вовсю напрягал слух, раз уж от зрения не было никакого толку. Однако я так ничего и не услышал: в этом бесконечно длинном туннеле царила гробовая тишина. Отсутствие возможности что-либо видеть или хотя бы слышать вызывало у меня такое сильное смятение, что я пару раз тихонько кашлянул, чтобы убедиться, что не оглох. Кроме того, меня так и подмывало зажечь зажигалку и тем самым хоть чуть-чуть отогнать от себя эту кромешную тьму, и мне лишь с большим трудом удавалось добиться того, чтобы здравый смысл подавил во мне инстинктивную неприязнь к полной темноте и заставил меня не трогать зажигалку, лежащую сейчас в заднем кармане моих штанов.

Минуты три спустя данная проблема потеряла свою актуальность, потому что туннель, по которому я шел, разветвился на несколько туннелей, и в одном из них я, уже едва веря своим глазам, увидел метрах в тридцати от себя луч света, проникавший в этот туннель через округлое отверстие в потолке, высота которого в этом месте, как я увидел чуть позже, достигала аж двух десятков метров.

Этот солнечный луч освещал достаточно много пространства для того, чтобы я смог разглядеть, что передо мной находится большая пещера диаметром примерно сорок метров и что пещера эта создана отнюдь не природой. Ее абсолютно вертикальные, симметричные и гладкие стены, в которых слабенький луч солнечного света отражался с каким-то странным золотистым оттенком, были явно сделаны человеческими руками.

Войдя в эту странную пещеру, я увидел, что и налево, и направо от меня рядом со стенами лежат беспорядочными грудами сотни табличек. Они имели различные размеры — до полуметра в длину — и были испещрены теми же самыми значками, которые мы видели по всему этому заброшенному городу. Таблички эти, казалось, были оставлены здесь как какой-нибудь никому не нужный старый хлам.

Наклонившись над одной из них и начав разглядывать ее в полумраке, я обнаружил, что таблички, блестящие и гладкие, сделаны из какого-то странного, отнюдь не похожего на глину материала. У меня мелькнула кое-какая догадка, и я, позабыв об осторожности, достал из кармана зажигалку и, несколько раз нервно щелкнув ею, наконец-таки зажег ее и поднес маленькое пламя к лежащим передо мной на полу табличкам.

Когда я увидел, что это такое, с моих уст сорвалось ужасно грубое и замысловатое ругательство, какого я, пожалуй, за свою жизнь еще ни разу не произносил.

Я не верил тому, что видел собственными глазами.

Эти таблички, точно так же, как и стены, и все в этом огромном подземном помещении, где при свете зажигалки я не мог разглядеть дальнего конца, были сделаны из одного материала — того самого материала, из которого куются надежды на богатство и человеческая алчность.

За исключением покрытого каменными плитами пола, все, что я видел вокруг себя — буквально каждый квадратный сантиметр, — было сделано из чистого золота, которого здесь имелось, наверное, на много миллиардов евро. Мне подумалось, что даже в Форт-Ноксе[61] и во всех швейцарских банках, вместе взятых, нет столько золота, сколько имеется в этой пещере.

Я все никак не мог поверить своим глазам. Да, мне не верилось, что такое может существовать в реальной жизни, а не только на страницах сценария какого-нибудь фильма, посвященного поискам сокровищ.

Я больше минуты стоял с зажигалкой в руке, разглядывая лежащие вокруг меня несметные богатства и пытаясь убедить себя, что я не тронулся рассудком.

Чтобы окончательно удостовериться в том, что зрение меня не обманывает, я попытался поднять одну из лежащих передо мной на полу табличек. Хотя толщина ее составляла всего лишь несколько сантиметров, она, как я почувствовал, поднимая ее, весила не менее двадцати пяти килограммов, и мне лишь с трудом удалось оторвать ее от пола. Если, кроме характерного цвета и осязательного ощущения, возникающего при прикосновении к этим табличкам, нужно было еще одно доказательство, то я вполне мог осмысленно заявить самому себе, что такими тяжелыми являются только два типа металла — золото и свинец, но то, что я с трудом удерживал в руках, было изготовлено отнюдь не из свинца. «Теперь мне понятно, почему компас здесь, в этом подземелье, показывал черт знает куда…» — мелькнула у меня мысль.

Когда мне наконец-таки удалось прийти в себя, я попробовал сконцентрировать все свое внимание на том, что, вообще-то, волновало меня гораздо больше этого золота: как, черт побери, мне из этого подземелья выбраться?

Начав осматривать это большое помещение пятиугольной формы, я также обнаружил, что стены его были украшены (если, конечно, так можно выразиться) тысячами высеченных на них золотых человеческих черепов в натуральную величину. Черепа эти, казалось, внимательно наблюдали за мной своими пустыми глазницами. Нечто подобное — не считая, разумеется, того, что материал был совсем другим, — я видел как-то раз, хотя и в меньших масштабах, в Мексике и Гватемале на развалинах храмов ацтеков и майя, с которыми у этой цивилизации наверняка имелись какие-то связи.

Во всем этом странном помещении чувствовалось что-то зловещее, ужасное и величественное, однако больше всего мое внимание в этом одновременно восхитительном и кошмарном месте привлек какой-то объект, возвышающийся в его центре прямо под отверстием в потолке, через которое в него проникал солнечный свет. Он представлял собой странный холмик, который, насколько я смог рассмотреть в полумраке, состоял из ветвей и камней и был похож на огромную кучу мусора высотой более десяти метров.

Подстрекаемый любопытством, я, настороженно поглядывая по сторонам, стал приближаться к этому холмику и, соответственно, к находившемуся прямо над ним отверстием в потолке со слабой надеждой на то, что я наконец-то смогу вырваться на свободу. Однако тут мне в ноздри снова ударил запах гниющего мяса, и я, моментально погасив зажигалку и остановившись как вкопанный, перестал даже моргать.

Чувствуя себя едва ли не парализованным от страха, я напряг слух, пытаясь различить уже знакомые мне звуки, которые издают морсего, когда они двигаются или напряженно и тяжело дышат. Однако услышать мне ничего не удалось: вокруг меня царила гробовая тишина.

У меня мелькнула мысль, что либо где-то неподалеку от меня находятся морсего, но они при этом спят, либо источником этого отвратительного запаха являются в данном случае не они. Как бы там ни было, я осознавал, что подвергну себя очень большому риску, если покину спасительную для меня темноту и пойду к освещенному солнечным лучом центру этого помещения. Если какой-нибудь невидимый для меня морсего сейчас наблюдает из укромного уголка за этим помещением, он меня сразу же заметит и, естественно, очень обрадуется тому, что еда, можно сказать, сама пришла прямо к нему домой.

Однако я все же не мог взять и уйти отсюда, оставив за своей спиной это многообещающее отверстие в потолке, манящее меня так, как яркая лампа манит мотылька. Поэтому я, собрав всю свою волю в кулак, решил все же пойти в освещенный солнечным лучом центр помещения, убеждая себя в том, что независимо от того, пойду ли я в его середину или же стану пробираться вдоль стен, вероятность нарваться на неприятную встречу у меня в обоих случаях одинаковая. Мой план, в общем-то, был простым: я попробую как можно осторожнее пробраться к центру по кратчайшему расстоянию и, если при этом вдруг почувствую, что меня кто-то заметил, сразу же попытаюсь дать отсюда деру, бормоча про себя те немногие молитвы, которые мне были известны. Может, мне удастся удрать от морсего и во второй раз.

Я начал медленно идти, направляясь к странному холмику и надеясь, что не нарушу каким-нибудь своим неуклюжим движением тишину и что на моем пути не окажется какой-нибудь глубокой ямы, потому что вполне могло получиться так, что я узнал бы о ее существовании только после того, как в нее бы упал.

Я шел, ощупывая ступней пол впереди себя — так, как это делает своей палочкой слепой. Мое сердце лихорадочно колотилось, гоняя кровь по организму, а во рту стало сухо. Это все происходило из-за страха — моего периодического спутника, с которым я в последнее время стал сталкиваться уж слишком часто.

Запах гниющего мяса с каждым моим шагом становился все более невыносимым, словно он исходил не откуда-нибудь, а от этого странного холмика. Поэтому я не стал торопиться и начал двигаться, как при замедленных съемках.

Я поднимал ногу и опускал ее, ставя на пол сначала пятку, а затем и всю остальную ступню, переносил вес тела с одной ноги на другую и так постепенно продвигался вперед… И вдруг при очередном шаге я наступил на что-то вязкое и, едва удержавшись от того, чтобы не чертыхнуться, с глухим ударом шлепнулся навзничь на каменный пол.

В течение бесконечно долгой минуты я лежал абсолютно неподвижно, почти не дыша.

Мое падение произвело достаточно много шума, чтобы привлечь внимание любого морсего, который находился где-нибудь поблизости и не был от рождения глухим. Однако, как ни странно, никакой реакции на этот шум не последовало, и это, помимо всего прочего, могло означать, что я вопреки своим опасениям нахожусь здесь один. Решив, что, кроме меня, тут и в самом деле никого нет, я приподнялся, чтобы посмотреть, на чем же это я так поскользнулся. Начав щупать руками пол, я с удивлением почувствовал, что мои ладони вымазываются в какой-то густой жидкости. Я поднес их к носу, чтобы понюхать эту жидкость, и… и с трудом сдержал приступ тошноты: эта жидкость представляла собой не что иное, как «сок» гнилого мяса.

Возникшее у меня чувство отвращения заставило меня инстинктивно отпрянуть назад, отчего я едва снова не упал. Пахнущая гноем жидкость могла истекать только из какой-то разлагающейся плоти — плоти то ли животного, то ли…

Подавив в себе чувство отвращения и мысленно убедив самого себя в том, что поблизости нет ни одного морсего, я снова рискнул зажечь зажигалку и, прикрыв ее пламя рукой, чтобы его было труднее увидеть издалека, сделал пару шагов вперед.

Жуткая сцена, представшая при этом перед моими глазами, вызвала у меня сильные спазмы в животе, в результате которых меня тут же стошнило.

То, что я поначалу принял за холмик, состоящий из камней и веток, в действительности оказалось чудовищной грудой черепов, костей и целых скелетов. На «склоне» этой груды лежало человеческое тело — без головы и конечностей, — пожираемое преогромным количеством маленьких белых червей.

Черепов и костей было так много, а нижние из них пребывали в таком трухлявом состоянии, что невольно напрашивался вывод, что их складывали здесь в течение далеко не одного столетия. Заставляя себя не обращать внимания на запах и невыносимое отвращение, которое вызывала у меня эта картина, я приблизился к изуродованному, без головы и конечностей, человеческому телу, все еще одетому в покрытую засохшей кровью футболку с надписью «Amazônia é vida»[62], показавшейся мне в данной ситуации весьма иронической, и жилет с карманами — такой, какие носят фотографы и охотники. Мне подумалось, что это, наверное, был один из исчезнувших участников экспедиции Валерии, возможно проводник, и я, сжав губы, чтобы меня не стошнило снова, подошел к нему вплотную, намереваясь обшарить его карманы и забрать из них предметы, которые могли бы оказаться для меня полезными. Я чувствовал себя ничтожеством из-за того, что рылся в карманах трупа — кем бы ни был этот человек при жизни, — однако поступить по-другому я не мог, а мертвецу ведь уже было все равно.

Я нашел в карманах пачку табака, таблетки аспирина, шариковую ручку и, к своей немалой радости, то, что вполне могло мне пригодиться — бенгальские свечи. Распихав эти «трофеи» по своим карманам, я оставил труп в покое и стал карабкаться к вершине этой жуткой груды черепов и костей, надеясь, что мне удастся выбраться через находящееся над ней отверстие наружу.

Испытывая смешанное чувство отвращения и ужаса, я старался не сломать ни одну из костей и не раздавить ни одного из черепов, на которые я наступал. И тут вдруг раздался металлический звук, заставивший меня бросить взгляд на то, что в этот момент находилось под моими ногами. Наклонившись и сморщив нос, я раздвинул несколько желтоватых костей, засунул руку аж по самый локоть в образовавшееся углубление и одним рывком вытащил нечто такое, от чего потом замер в изумлении, на время даже позабыв о той опасной ситуации, в которой я оказался.

Этот предмет представлял собой не что иное, как шлем — такой, какие носили испанские первопроходцы пять сотен лет назад.

Держа его в левой руке и внимательно разглядывая — как какой-нибудь Гамлет, — я подумал, что эти жуткие черные существа, по-видимому, на протяжении многих веков убивали людей, пытаясь от них защититься. Именно так — они убивали людей не для того, чтобы есть их мясо или пить их кровь, как об этом гласили легенды, а в силу заложенного в них создателями инстинктивного стремления защитить себя и свою территорию. Они, конечно же, были свирепыми и безжалостными, однако я начал подозревать, что мотивы их поведения определялись исключительно желанием выжить, поскольку они, вероятно, интуитивно чувствовали, что если внешнему миру станет известно о существовании их самих, этого города и хранящихся в нем несметных сокровищ, то их дни будут сочтены. Именно поэтому, наверное, никто еще ничего не знал об этом заброшенном городе: те, кто в него попадал, назад уже не возвращались, а потому не могли рассказать о нем.

Я отложил шлем в сторону, поскольку мое внимание привлекла какая-то одежда, обтягивающая скелет, у которого тоже отсутствовала голова. Наклонившись в ее сторону и всмотревшись, я увидел, что это немецкая униформа, на которой в районе груди все еще был прикреплен значок в виде серебристого орла, держащего в когтях свастику. Значок оторвался от материи, как только я его коснулся. Чтобы разглядеть значок получше, я поднес его к глазам.

— Невероятно… — ошеломленно пробормотал я, крутя значок в пальцах. — Тут прямо какой-то музей.

Осознавая, каким уникальным является это место, я на секунду представил себе, как вытянутся от удивления лица профессора и Кассандры, когда я расскажу им о своей поразительной находке. Мысль об этом вернула меня к действительности, и я вспомнил о том, что чем дольше буду находиться в этом подземном помещении, тем больше вероятность того, что меня обнаружат морсего, и, следовательно, к этой жуткой груде добавится еще один труп. Поэтому я, уже не теряя больше времени, снова стал карабкаться вверх по груде черепов и костей, пока не оказался на ее «вершине», на которой, к счастью, из-под костей и толстой твердой корки из засохшей крови выглядывала маленькая каменная плита, на которую я смог встать в полный рост.

Расстояние от этой вершины до отверстия, через которое я надеялся выбраться наружу, составляло где-то шесть или семь метров. К сожалению, исходивший из этого отверстия свет освещал меня так, как освещают прожектором стоящего на сцене певца, и всего лишь через несколько секунд после того, как я это заметил, золотые стены помещения, в котором я находился, задрожали от угрожающего рева… Я понял, что мое везение закончилось.

83

От подножия груды черепов и костей на меня смотрело полдюжины пар глаз, сверкающих от гнева. Эти глаза — а еще торчащие из приоткрытых ртов большие клыки — были единственным, что мне было видно в полумраке, потому что черные как смоль тела морсего сливались с темнотой, и они казались бестелесными существами — как будто они, словно кот из книги «Приключения Алисы в Стране чудес», представляли собой лишь глаза и зубы, зависшие в воздухе.

Эти шесть морсего угрожающе рычали, но при этом не делали даже и шага вперед. Складывалось впечатление, что они настороженно выжидали. Такое их поведение показалось мне очень странным: обычно морсего, насколько я уже успел заметить, нападали каждый раз, когда представлялась возможность это сделать, а сейчас они явно пребывали в нерешительности. Ритмично покачиваясь из стороны в сторону, эти твари лишь скалили на меня свои хищные зубы. Я терзался вопросом, почему они не бросились на меня, едва только завидев. И тут я заметил, как один из них перевел свой взгляд на груду черепов и костей, на которую я вскарабкался, а затем снова стал смотреть на меня с еще большей яростью.

Мне все стало ясно: эта груда черепов и костей имела для них огромное значение, и тот факт, что я находился на ней, их одновременно и раздражал, и приводил в замешательство. Возможно, пока я сидел на этой груде и не спускался вниз, они не собирались нападать на меня, однако я, конечно же, опасался, что status quo[63] изменится, как только морсего выйдут из охватившего их оцепенения, что, судя по их усиливающемуся рычанию, уже вот-вот должно было произойти.

Я лихорадочно думал о том, каким же образом мне следует нарушить это хрупкое равновесие, пока его не решили нарушить сами морсего. Однако отверстие в потолке находилось от моей головы на расстоянии примерно четырех-пяти метров, и добраться до него было не так-то просто. Кроме того, если бы я стал пытаться это делать, морсего наверняка тут же бы на меня напали.

Я мог надеяться только на чудо, но, пожалуй, ни Бог, ни его святые не имели обыкновения заглядывать в эти подвалы преисподней.

И тут я заметил, что, сделав вдох, я уже почти целую минуту стою, не дыша. Когда я затем выдохнул, это послужило для морсего своего рода сигналом, которого монстры как бы ждали, потому что они тут же осторожно сделали шаг вперед, а затем еще один шаг, и еще один. Я в ответ сделал пару шагов назад и… и вспомнил о том, что из-за небольших размеров вершины этой груды черепов и костей пятиться мне уже почти некуда.

Морсего же повели себя еще более решительно и начали взбираться вверх.

Время стремительно утекало, а чуда все никак не происходило.

Я огляделся по сторонам, словно надеялся, что в темноте вдруг зажжется табличка с надписью «Аварийный выход».

И тут я почувствовал, как мне легонько уперлось в спину что-то острое, торчащее из заднего кармана штанов. Задумавшись на секунду, я вспомнил, что это была бенгальская свеча.

Я тут же быстрым движением достал ее и при помощи зажигалки зажег, отчего она вспыхнула красноватым светом. Эта вспышка меня на пару секунд ослепила, но и морсего, уже начавшие взбираться вверх по склону груды черепов и костей, резко подались назад.

Я, слегка наклонившись, помахал бенгальской свечой перед собой, чтобы отогнать морсего подальше. Подняв затем взгляд, я в красноватом свете бенгальского огня увидел неподалеку от себя несколько лиан, которые свисали, цепляясь за потолок, из отверстия, откуда проникал свет, и которые достигали груды черепов и костей.

Зажав бенгальскую свечу зубами и стараясь не обращать внимания на то, что мне обжигало губы и что у меня перехватило дыхание, я выбрал лиану покрепче и прыгнул на нее, пытаясь воспользоваться тем, что морсего, испугавшись бенгальского огня, отступили назад.

К сожалению, хотя сама лиана выдержала мой вес, его не смогли выдержать маленькие корни, которыми она цеплялась за потолок: когда я стал ползти вверх по лиане, эти корни начали поочередно отрываться от потолка, в результате чего кончик этой лианы стал опускаться вниз, и у меня возникло опасение, что скоро за него смогут ухватиться остановившиеся на склоне этой груды морсего, и тогда им будет легче забраться на вершину, а затем и полезть по ней вслед за мной. Поэтому мне нужно было карабкаться вверх как можно быстрее.

К счастью, лиана, по которой я лез, как обезьяна, была довольно толстой и имела ответвления, позволявшие крепче за нее цепляться, и это помогло мне быстро добраться по ней до отверстия в потолке. При свете бенгальского огня я сумел рассмотреть, что, хотя в этом отверстии диаметром немногим более метра не было больших выступов, за которые можно было бы зацепиться или опереться на них, неровности каменной поверхности и цепляющиеся за них лианы все же давали мне возможность вылезти на поверхность земли. С силой упираясь руками и ногами в противоположные стенки и поочередно переставляя вверх руки и ноги — так лезут по дымоходу, — я стал продвигаться по этому длинному каменному отверстию.

Но тут я посмотрел вниз и увидел, что морсего, оправившись от охватившего их поначалу замешательства, устремились вслед за мной и уже карабкались по лиане, причем ближайший из них находился менее чем в трех метрах от моих ботинок и лез вверх гораздо быстрее, чем только что по этой лиане лез я.

Я с ужасом осознал, что они наверняка догонят меня еще до того, как я сумею выбраться на поверхность земли.

Заставляя себя не думать о них, я продолжил подниматься по длинному вертикальному отверстию, до предела напрягая мускулы и даже не глядя, во что я упираюсь руками и ногами. Это, конечно, могло закончиться тем, что я соскользнул бы и рухнул вниз, однако действовать по-другому я не мог, потому что в противном случае лишился бы даже и эфемерного шанса на спасение.

Я уже видел яркий дневной свет в конце этого вертикального туннеля, который мог стать для меня воротами в рай. В данном конкретном случае этот свет символизировал жизнь, а полумрак, из которого до меня доносилось сердитое, постепенно приближающееся сопение, символизировал смерть — смерть, которая будет ужасной и которой мне, как я убеждался все больше и больше, уже не удастся избежать.

Я, перестав карабкаться вверх, уперся покрепче ногами в стену и, достав бенгальский огонь изо рта, протянул руку, держащую его, вниз. Перед моим взором предстали две жуткие физиономии, которые показались мне еще более ужасными из-за красноватого света бенгальского огня и которые находились от моих ног на расстоянии всего лишь около метра. Когда я осветил их бенгальским огнем, они резко отпрянули.

Я понимал, что если я поползу вверх точно так же, как и раньше, то уже буквально через несколько секунд морсего снова попытаются меня догнать, а потому я вставил бенгальскую свечу обратным кончиком в маленькое углубление в стене, надеясь на то, что это хотя бы ненадолго задержит моих преследователей.

Ломая себе ногти и царапая до крови колени, я снова отчаянно полез вверх, стараясь не смотреть вниз и не отводя взгляда от виднеющегося вверху светлого круга, который становился все более ярким и к которому я, напрягаясь изо всех сил, постепенно приближался. Я громко сопел при каждом движении, отчаянно борясь со своим страхом и заставляя свои изможденные мускулы продвигать меня еще на один метр вперед, и еще один, и еще… И тут красноватое сияние где-то подо мной начало тускнеть — это означало, что коротенькая жизнь бенгальского огня уже подходит к своему концу… Как только это произошло, от каменных стен опять отразились эхом яростные вопли, и я понял, что безжалостное преследование началось снова.

Благодаря бенгальскому огню я немного оторвался от своих преследователей, но отнюдь не был уверен, что этого окажется достаточно. И в самом деле, посмотрев спустя несколько секунд вниз, я увидел, как довольно близко от меня — гораздо ближе, чем можно было предположить, — блеснули две пары злобных глаз. Карабкаться до выхода на поверхность земли оставалось уже совсем немного, однако морсего лезли вверх гораздо быстрее меня.

Звуки их прерывистого дыхания и исходившее от них зловоние становились с каждой секундой все более ощутимыми, но карабкаться вверх еще быстрее я не мог. Я уже даже слышал, как они чиркают по камням своими когтями, а характерный хрип, вырывавшийся из их глоток, становился все более отчетливым: расстояние между ними и мной неумолимо сокращалось.

До выхода на поверхность оставалось уже менее четырех метров, и у меня даже появилась надежда, что я вопреки всем своим опасениям все-таки спасусь от верной смерти, но тут вдруг меня за щиколотку схватила мощная лапа морсего.

Черная тварь с такой силой дернула меня вниз, что я, хоть и крепко ухватился за выступ в стене, тут же почувствовал, как мои пальцы скользнули по каменной поверхности, и, уже ни за что не держась, я рухнул в пустоту.

84

Я подавил крик, готовый вырваться из моего горла, потому что, не успел я раскрыть рот, как наткнулся на что-то такое, что задержало мое падение, и тут же машинально ухватился за это «что-то» руками.

Секундой позже я понял, что каким-то непонятным образом вцепился сейчас сзади в того морсего, который дернул меня за ногу. Тусклый свет не позволял мне толком оценить ситуацию, в которой я оказался, но в этом и не было необходимости. Я и так отчетливо чувствовал, что моя правая рука обхватила морсего за плечо так, что ладонь оказалась на его груди, а левой рукой я вцепился в его предплечье. Я, наверное, в этот момент был похож на детеныша шимпанзе, висящего на спине своей матери, и если бы существо, за которое я цеплялся руками, не намеревалось бы разорвать меня на части, данная сцена могла бы даже показаться комической.

Голая, не покрытая волосами кожа морсего была ужасно жирной и скользкой, а исходившее от нее зловоние, учитывая, что мой нос находился всего лишь в нескольких сантиметрах от его шеи, стало просто неописуемым. Это зловоние представляло собой смешанный запах пота, грязи, мочи и гниющего мяса и так сильно ударяло в ноздри, что я едва не потерял сознание.

Морсего, по-видимому растерявшись не меньше, чем я, попытался сбросить меня, однако ему, чтобы удерживать и свой, и мой вес, приходилось упираться в стенки вертикального туннеля обеими руками, а потому не оставалось ничего другого, кроме как судорожно трясти всем туловищем и издавать угрожающее рычание.

Кроме него в этом вертикальном туннеле находились — чуть пониже — другие морсего, которые в любой момент могли прийти на помощь своему собрату. Несмотря на то что мне вроде бы удалось добиться, можно сказать, технической ничьей, я отдавал себе отчет в том, что ситуация вскоре наверняка может измениться.

Мне срочно нужно было что-то придумать.

Но еще до того, как мне пришла в голову какая-нибудь идея, морсего предпринял решительные действия и, рискуя рухнуть вниз, перестал держаться левой рукой и попытался схватить ею меня за голову. Это движение было довольно резким, но я тем не менее сумел его своевременно заметить и быстро пригнулся, так что острые когти морсего лишь слегка царапнули меня по виску. В следующий момент я непроизвольно схватил его со стороны спины за шею и тем самым затруднил ему дыхание.

Морсего, отчаянно пытаясь высвободиться и заставить меня убрать руку, которой я сдавливал его горло, впился своими когтями в мое предплечье. Я, вскрикнув от боли, обхватил его за шею и левой рукой тоже. Но тут я почувствовал, что лапа другого морсего вцепилась мне в ногу.

Морсего, которого я душил, в течение нескольких секунд стойко удерживал, вися на одной руке, свой собственный вес, мой вес и частично вес своего собрата, который тянул меня за лодыжку вниз. Однако в следующее мгновение, конечно же, произошло то, чего не могло не произойти: морсего, не выдержав нагрузки, рухнул вместе со мной на тех, кто находился под нами.

Я инстинктивно выпустил из рук шею этого морсего и резко развел руки в стороны, пытаясь зацепиться за какие-нибудь выступы, которые, на мою беду, не мог найти. Однако судьба, решив, возможно, компенсировать ущерб, нанесенный мне преследовавшими меня последние несколько дней неудачами, слегка улыбнулась мне: путы, которые еще остались на запястье моей правой руки и теперь сжимали его, словно наручник, зацепились за выступающий из стенки вертикального туннеля корень, и я повис в воздухе, удерживаемый на весу тонкой полоской из пластика.

В следующий миг я услышал, как преследовавшие меня морсего стали шлепаться на находившуюся где-то там, внизу, груду черепов и костей. По-видимому, каждый из них — начиная с самого верхнего — при падении заставлял срываться и того, кто находился ниже, и поэтому они все один за другим вывалились из вертикального туннеля. А если упасть с такой большой высоты, да еще и на кучу костей, то, независимо от того, недочеловек ты или же сверхчеловек, боль будет ужасной.

Я уперся, как мог, руками и ногами в стенки вертикального туннеля и, переведя дух, снова стал карабкаться вверх, пытаясь выбраться из этого мрачного, зловонного туннеля как можно быстрее.

Добравшись до конца этого каменного коридора, который в самом верху поворачивал на девяносто градусов, словно вентиляционная труба на корабле, я с большой осторожностью, чтобы вновь не соскользнуть в последний момент вниз, выглянул из него и… и зажмурился от лучей дневного солнца, которое я уже и не очень-то надеялся увидеть и которое не согревало меня своим теплом, как мне показалось, уже целую вечность.

Чувствуя, что силы меня вот-вот покинут, я выбрался на четвереньках наружу. Как только мои глаза снова привыкли к яркому дневному свету, а дыхание восстановилось, я, приподнявшись, встал на колени и стал озираться по сторонам, пытаясь понять, где сейчас нахожусь.

К моему превеликому удивлению, я понял, что оказался намного выше крон деревьев, причем в месте, которое явно было знакомо мне: отсюда можно было увидеть все остальные строения Черного Города. Очень медленно оглянувшись, чтобы посмотреть, откуда же это я вылез, я увидел, что опять стою перед громадной каменной головой морсего, который, казалось, со злостью смотрит на жертву, вылезшую без разрешения из его глотки и тем самым совершившую святотатство.

Все еще не веря в то, что я снова стою на вершине большой пирамиды, причем забрался на нее не по ступенькам, а через то, что раньше показалось нам бездонной ямой, я сделал несколько шагов к жуткой каменной голове, намереваясь заглянуть в ее пасть. Однако когда я уже почти сделал это, из нее вдруг донесся рев, в котором смешались боль и гнев.

У меня тут же мелькнула мысль, что, наверное, кому-то из моих преследователей удалось не убиться и не покалечиться и что… В общем, как бы там ни было, мне следовало побыстрее уносить отсюда ноги.

Кроме того, мне нужно было срочно явиться на кое-какое свидание.

85

Я спустился по ступенькам пирамиды настолько быстро, насколько мне позволяли ноги, и, не медля ни секунды, отправился туда, где остались сидеть в ожидании Кассандра и профессор, охраняемые двумя последними наемниками.

Я отнюдь не надеялся, что застану этих наемников врасплох, скорее наоборот, а потому, уже подходя к той полянке, где они находились вместе с моими друзьями, засунул руки в карманы и, пытаясь выглядеть абсолютно спокойным, принялся беззаботно насвистывать. Со стороны, наверное, казалось, что я просто возвращался из ничем не примечательной прогулки по окрестностям лагеря.

Наконец я подошел к тому месту, где профессор и Касси по-прежнему сидели на земле со связанными руками. Когда сторожившие их наемники заметили меня, один из них даже не сдвинулся с места, продолжая целиться в моих друзей, а второй пошел мне навстречу, наверняка удивившись тому, что он видит меня, а не своего шефа и двух своих коллег.

— Привет! — сказал я, улыбнувшись и подняв в знак приветствия обе руки, чтобы он заодно увидел, что оружия у меня в руках нет.

— Почему так сильно опоздал? — спросил профессор, держа связанные руки на затылке.

— Я встрял в кое-какие неприятности. Расскажу вам об этом позже.

Наемник, посомневавшись пару секунд и поразмыслив, как же ему поступить, затем поднял свой автомат и, двумя большими шагами преодолев почти все отделяющее нас с ним расстояние, встал прямо передо мной, направив ствол своего автомата мне в грудь.

— O que aconteceu?[64] — спросил он, теряясь, видимо, в догадках. — Onde estão os outros?[65]

— Погибли, — ответил я, по-прежнему улыбаясь.

Наемник, сделав еще один шаг вперед, уперся стволом своего автомата мне в живот.

— Isso é uma mentira[66], — недоверчиво возразил он. — Diga-me onde estão eles, ou eu vou matá-lo[67].

— Я тебе уже сказал. — Я пожал плечами. — Они погибли, и, если ты не опустишь своего оружия, ты тоже через секунду-другую погибнешь.

— Tem certeza?[68] — спросил наемник, едва не расхохотавшись. — Eu não acredito[69]. — Он сильнее вдавил ствол автомата мне в живот. — Temos as armas, e você não[70].

— Это верно, — согласился я, стараясь держаться самоуверенно. — Но ты еще не знаешь, что вокруг нас, в джунглях, прячутся люди, которые вооружены и которые сейчас в вас целятся. Если вы немедленно не сложите оружия, они по моему сигналу вас убьют. А иначе почему, по-твоему мнению, сейчас перед тобой я, а не Соуза?

— Você está mentindo[71], — заявил наемник, направляя ствол своего автомата мне в переносицу.

Тогда я медленным движением, чтобы не спровоцировать со стороны наемника каких-нибудь решительных действий, поднял правую руку. Тотчас же из зарослей донесся звук выстрела, а в землю в каком-нибудь метре от ступней наемника что-то ткнулось.

Наемник быстро повернулся и посмотрел туда, откуда послышался выстрел, однако в густой растительности он, конечно же, не смог ничего различить. Затем головорез обвел вокруг себя взглядом, наверное подумав о том, что он и его товарищ находятся посреди поляны и что их видно из зарослей как на ладони.

— Теперь ты мне веришь? — спросил я, скрещивая руки на груди. — Бросьте оружие, и мы не причиним вам никакого вреда, мы ведь не убийцы. В противном случае вы умрете — умрете здесь и сейчас.

Наемник отвел автомат от меня слегка в сторону и, повернувшись к своему товарищу, молча посмотрел на него вопросительным взглядом. Тот жестом показал ему, что идти на обострение не стоит. «Карты легли не в нашу пользу, — казалось, говорил он, — а потому лучше выйти из игры, пока это еще можно сделать».

Я уже увидел выражение покорности в глазах этих наемных убийц, наверное, видавших виды, однако когда первый из них уже собирался передать мне свой автомат, он вдруг перевел взгляд на что-то, находившееся позади меня, и выражение его лица вдруг резко изменилось: удрученность сдающегося в плен солдата исчезла, а вместо нее появилась злорадная улыбка. Он снова навел на меня ствол своего автомата.

Я, смутившись, обернулся, чтобы посмотреть, что же это вызвало такие резкие изменения в его поведении, и я бы соврал, если бы потом стал отрицать, что едва не лишился дара речи, когда увидел, как ко мне, хромая, приближается некий человек, которого я поначалу даже принял за призрак.

Этим то ли человеком, то ли призраком был не кто иной, как лейтенант Соуза. С ног до головы измазанный кровью, с ужасной раной на левом плече и четырьмя широкими параллельными порезами, пересекающими его торс по диагонали, как будто по нему полоснула когтями огромная хищная лапа, он приближался ко мне, высоко держа пистолет и целясь мне в голову.

— Скажите своим приятелям — тем, что прячутся в зарослях, — чтобы они показались, — произнес он вполголоса с искаженным от ненависти лицом, — если не хотите, чтобы я разнес вам всем троим башку прямо сейчас, а потом занялся и ими.

— Они этого не сделают, — возразил я. — Они вооружены и…

Соуза тут же повернул ствол своего пистолета в сторону Кассандры и выстрелил. Пуля слегка чиркнула мексиканке по плечу, отчего та вскрикнула, а из ранки тут же начала сочиться кровь.

— Хотите испытать мое терпение? — спросил лейтенант.

— Сукин сын! — крикнул я, бросаясь на него.

Однако даже и в том плачевном состоянии, в котором он находился, лейтенант без труда отбросил меня ударом ноги назад и снова прицелился мне в голову.

— Я не буду повторять два раза! — зло крикнул он. — Немедленно выходите из зарослей!

Из-за находившихся поблизости кустов донесся негромкий шелест, и секундой позже появились участники экспедиции Валерии — Анжелика и Клаудио. Они шли, подняв руки вверх.

— Это все? — недоверчиво спросил Соуза.

— Мы — единственные, кто выжил, — ответил Клаудио.

— А эта… как ее… дочь профессора? Как звали ту прохиндейку, которую вы собирались здесь разыскивать?

— Меня зовут Валерия, — послышался за спиной наемника разъяренный голос, — а прохиндейкой была твоя беспутная мать.

Начиная с этого момента события стали развиваться так быстро, что я смог «переварить» в своем мозгу каждое из них в отдельности только после того, как они произошли все.

86

Первое, что зарегистрировала моя память, — это, конечно же, то, как Соуза, обернувшись, увидел черноволосую женщину с вытаращенными от гнева глазами, наносившую ему в этот момент толстенным обрубком ствола удар по голове — удар, от которого он не успел увернуться, а потому упал на землю, словно безжизненная тряпичная кукла, причем, вероятно, с размозженным черепом.

Два других наемника в ответ приготовились было открыть огонь из автоматов, однако Касси, пользуясь тем, что она находилась у них за спиной, проворно погрузила ладошки во влажную рыхлую землю и, словно бы выдергивая какой-то корень, достала из нее автомат, который она закопала у своих ног еще до того, как начался весь этот затеянный нами спектакль. После этого она совершенно неожиданно для пока еще ничего не подозревающих наемников повалила одного из них очередью и ранила в ногу второго. Этот второй наемник, молниеносно отреагировав на раздавшийся грохот первой очереди, успел спрятаться за толстый ствол дерева, который и принял на себя почти все пули второй автоматной очереди.

Однако же наемник, несмотря на то что он остался в одиночестве да еще и получил пулю в ногу, был все-таки профессионалом и, как только он понял, что Кассандра уже опустошила магазин своего автомата, выскочил из своего убежища и, прислонившись спиной к тому же дереву и тем самым обезопасив себя от тех, кто теперь находился позади него, прицелился своим автоматом в Касси и… И тут ему пробила грудь пуля из пистолета калибра девять миллиметров, который я выхватил из руки неподвижно лежащего Соузы.

Наемник, пошатнувшись, посмотрел на самого себя, явно не понимая, что произошло, а затем, обернувшись, уставился на меня, словно бы спрашивая взглядом, как же это я смог такое сделать. Парой секунд позже наемник попытался навести на меня ствол своего автомата, но, прежде чем успел это сделать, я выстрелил в него еще два раза, и он упал замертво наземь.

Затем мы все шестеро замерли, став похожими на статуи. Эхо последних выстрелов все еще отдавалось у нас в ушах, и мы не произносили ни слова. Нам не верилось, что этот кошмар закончился.

Профессор сидел на земле, о чем-то задумавшись; Касси держала в руках автомат, в магазине которого уже не осталось патронов, а из ранки на ее плече капала кровь; Анжелика и Клаудио с благодарностью и восхищением смотрели на стоящую — все еще с обрубком ствола в руках — Валерию; я, лежа на земле и держа в руке дымящийся пистолет, продолжал целиться в труп наемника, как будто опасался, что он может подняться на ноги.

— Мы были на волосок от смерти… — первым нарушил молчание профессор, с явным облегчением вздохнув. — Я уж думал, что живыми нам из этой переделки не выбраться.

— А я даже был в этом абсолютно уверен, — сказал я, тоже вздыхая. — Да, кстати, — добавил я, поднимаясь с земли и поворачиваясь к Кассандре, — как ты меня назвала? «Безмозглый придурок»? Думаю, не стоило так сильно изощряться по части оскорблений в мой адрес.

— Я, наверное, тогда очень сильно разнервничалась, — с невинным видом произнесла Касси. — И, кроме того, это было первое, что мне пришло в голову.

— Ну да… Признаться, я так и подумал.

— Да ладно вам, хватит, — сказал профессор, с большим трудом поднимаясь на ноги и подходя к своей дочери, которая по-прежнему сжимала обрубок ствола. — Главное, что мы все живы и здоровы.

— Почти все, — поправила его Анжелика, глядя на лежащих на земле окровавленных наемников.

Клаудио подошел к одному из них и сердито пнул его в бок.

— Эти мерзавцы получили то, что заслужили.

— Безусловно, — согласился я. — Но вот что мне непонятно, — я посмотрел на неподвижное тело Соузы, — так это то, как этому мерзавцу удалось удрать от морсего. Я был уверен, что морсего убили их всех троих.

— Как видишь, не всех… — сказал профессор и развел руками. — Кстати, а как удалось удрать от них тебе самому? Явно не через то отверстие в земле, в которое ты полез в подземелье. Ты ведь, как я понял, пришел сюда совсем с другой стороны…

Мне невольно подумалось, что за последние несколько минут произошло так много событий, что я даже забыл о своих похождениях.

Рассказ об открытиях, сделанных мной в подземелье, и о моем спасительном бегстве произвел на моих друзей даже большее впечатление, чем я ожидал, и они затем в течение довольно долгого времени молчали, осмысливая услышанное.

Анжелика сразу же после нашей стычки с наемниками предложила пойти в их лагерь, где теперь никого больше не было, и забрать там все, что могло бы оказаться для нас полезным, — прежде всего оружие и лекарства. Придя туда, мы стали готовить себе еду, а пока она варилась, уселись вшестером вокруг костра, и я стал рассказывать о своих приключениях. Все остальные слушали меня, отдыхая и размышляя над тем, о чем я говорил…

— Не могу поверить… — пробормотала, нарушая затянувшееся молчание, Кассандра. Рана на ее плече уже была перевязана. — Получается, что легенда не вымысел.

Я, повернувшись к ней, увидел, что она смотрит на пламя костра и улыбается детской, от уха до уха, улыбкой.

— Какую легенду ты имеешь в виду? — спросил я.

Кассандра задумчиво посмотрела на меня и, похоже, не сразу поняла, что я не насмехаюсь над ней, а говорю серьезно.

— То есть как это какую легенду? Ну ты и даешь, Улисс! Даже ты должен был бы это знать. Я имею в виду легенду о сказочной стране Эльдорадо. Ты что, никогда о ней не слышал?

— Да нет, слышал… — кашлянув, ответил я. — Но я думал, что это всего лишь миф.

— Мы тоже раньше все так думали, — вмешался в разговор Клаудио. — Думали, что эта легенда всего лишь придумана туземцами, которые хотели, чтобы алчные испанцы и португальцы искали эту страну, а их, индейцев, не трогали. Но мы, как теперь выяснилось, ошибались!

— А ты уверен, что там и вправду так много золота? — спросил у меня профессор.

— Я оставил свой масс-спектрограф на ночном столике, — фыркнул я, скрещивая руки на груди, — однако, благодаря своим обширнейшим познаниям по части драгоценных металлов и многолетним исследованиям, посвященным…

— Ну ладно, хватит! — перебил меня профессор. — Оставь свои шуточки для какого-нибудь другого случая.

— Еще с шестнадцатого века существует легенда о том, что в бассейне Амазонки есть место, где хранится очень много золота и прочих ценностей, — сказала Кассандра. Ее голос звучал мечтательно. — Легенда, из-за которой тысячи мужчин и женщин, пытаясь найти это золото, пожертвовали своими жизнями… — Касси бросила на меня задумчивый взгляд. — А мы пятью сотнями лет позднее нашли это золото, тем самым превратив легенду в реальность и положив конец всем этим поискам…

И тут — в противовес треволнениям, связанным с золотом, — выяснилось, что не все присутствующие сейчас думают только лишь о спрятанных под землей сокровищах.

— Так ты говоришь, — неожиданно спросила у меня, с сокрушенным видом качая головой, Валерия, — что на трупе, который ты там видел, был жилет с карманами и футболка с какой-то надписью про Амазонию?

— Это был кто-то из участников вашей экспедиции?

— Доктор Гельмут… — ответила Валерия дрожащим голосом и стала тереть глаза, к которым, похоже, подступили слезы. — Морсего схватили его, когда мы спустились в подземелье.

— Я тебе искренне сочувствую, поверь мне.

Дочь профессора ничего не ответила, да и все остальные хранили почтительное молчание. Никто не знал, что в такой момент можно было бы сказать.

На какое-то время единственным звуком, который раздавался, стало еле слышное чавканье нас шестерых, вовсю уплетающих пищу, доставшуюся нам от наемников.

— Груда черепов и костей… — пробормотал, нарушая молчание, профессор, налегающий на risotto coi funghi[72].

— Огромная груда, — кивнул я, проглотив все то, что находилось у меня во рту. — Там лежали скелеты, которым, наверное, уже по нескольку сотен лет.

— Если они лежат прямо под каменной головой, которую мы видели на большой пирамиде, то, возможно, морсего бросали трупы убитых ими людей в пасть, через которую ты вылез наружу, — предположила Касси.

— А зачем им это делать?

— Наверное, это своего рода ритуал, — сказал профессор. — Ритуал, символизирующий поедание этих трупов, перед тем как… — Кастильо запнулся, заметив, что глаза Валерии вновь наполнились слезами.

— Мне это кажется не совсем логичным, — заявила Касси, не очень-то переживавшая по поводу чувств Валерии. — Во многих древних цивилизациях люди делали человеческие жертвоприношения своим богам, но они никогда не делали их статуям и изображениям, символизирующим их самих. В этом ведь не может быть никакого смысла.

— Мне кажется, ты забываешь о том, — сказал я, поднимая брови, — что морсего, вообще-то, не люди.

— Это еще больше подтверждает мою точку зрения, — возразила Кассандра. — Им нет никакого смысла делать жертвоприношения самим себе. Тут кроется что-то другое. Какой-то скрытый смысл, который нам пока непонятен.

— Какой-то скрытый смысл, который нам пока непонятен? — насмешливым тоном переспросил я. — Ты это серьезно? Да нам пока вообще еще ничего не понятно!

— Думаю, что сеньорита Брукс права, — сказал Клаудио, решив, видимо, поддержать свою коллегу-археолога. — Внутри этой пирамиды, наверное, имеется что-то такое, чему морсего и приносят в жертву трупы убитых ими людей.

Я посмотрел на обоих археологов, засомневавшись, говорят ли они серьезно или шутят.

— Я вам уже рассказал, что там вдоль стен лежат сотни испещренных какими-то значками табличек, и они, если вы не забыли, тоже сделаны из золота. Вам что, этого мало?

— Думаю, дело тут не в этих табличках, — возразила мне Касси. — Ты уверен, что в том подземном помещении не было какой-нибудь статуи или чего-нибудь в этом роде?

— Уверен.

— А может, она там была, но ты ее попросту не заметил?

— Возможно. Я ведь тогда немножко торопился.

Мексиканка посмотрела на меня с неприкрытым раздражением.

— Не надо сейчас вот так иронизировать.

— А что я, по-твоему, должен был сказать?.. — вскинулся я. — Мне просто посчастливилось, что я едва успел унести оттуда ноги! Мне пришлось забраться на груду черепов и костей, и я чуть на поскользнулся на той маленькой каменной плите. Я даже не…

— Какой еще плите? — перебила меня Валерия, поднимая на меня свои покрасневшие глаза. — Ты ничего не говорил про какую-то там плиту.

Я, напрягая память, несколько раз моргнул. Какое значение могла иметь эта мелочь? Я, возможно, ничего о ней и не сказал, но…

— В верхней части той груды из-под костей выглядывала маленькая каменная плита, — пояснил я. — Однако, могу вас заверить, в ней не было ничего примечательного. На ней едва мог поместиться один человек.

— Ага… — пробормотала Валерия. — А какая, ты говоришь, была высота у той груды черепов и костей?

— Метров двенадцать. А почему ты об этом спрашиваешь?

— И эта маленькая каменная плита находилась как раз на ее вершине?

Профессор, нахмурившись, с любопытством посмотрел на свою дочь.

— К чему ты клонишь?

Валерия, ничего не отвечая, взяла палочку и стала рисовать на земле ступенчатую пирамиду.

— Давайте предположим, — сказала она, чертя линии, — что это зиккурат, в котором находится большой золотой зал. Похоже?

Не дожидаясь ни от кого ответа, она нарисовала внутри пирамиды треугольник.

— А это, — сказала она, — груда черепов и костей. Похоже?

— Да, — согласился я, — однако у тебя она получилась уж слишком маленькая.

— Это не имеет значения, — ответила Валерия, не отрывая взгляда от своего рисунка.

Затем она нарисовала внутри треугольника что-то похожее на силуэт человека, ступни которого находились в самом низу треугольника, а макушка — в его самой высокой точке, то есть как раз там, где была маленькая каменная плита, с которой я забрался в вертикальный туннель.

— Но ведь…

— Такое возможно? — спросила Валерия, бросая на меня пристальный взгляд.

— Да, — согласился я, удивленно хлопая ресницами. — Мне, кстати, вспомнилось, что поверхность каменной плиты была слегка выпуклой.

— Это объясняет очень многое, — сказал профессор, почесывая себе подбородок.

— Это объясняет почти все, — поправил его Клаудио. — Большая статуя — это, возможно, божество, которому они делали жертвоприношения.

— Подобные жертвоприношения означают, что морсего представляют собой не существ, которые убивают в силу инстинкта, а никому не известную человеческую расу, у которой даже имеется своя собственная религия, — заявила, внезапно воодушевившись, Кассандра.

— А если имеется религия, — стала развивать ее мысль Валерия, — то, значит, они достигли довольно высокого уровня интеллектуального развития и представляют собой… настоящую человеческую цивилизацию.

87

Валерия так сильно разволновалась, что мне аж не верилось, что подобное может произойти с таким суровым человеком, как она. По-видимому, поскольку она была антропологом, сделанный ею самой вывод натолкнул ее на мысль о том, что мы, возможно, и в самом деле нашли мифическое Эльдорадо. Когда Валерия обвела взглядом окружавшие нас джунгли, мне показалось, что она смотрит на них уже совсем другими глазами. Всех остальных, кроме меня, тоже охватило необычайное волнение — такое, какое охватило бы детей, если бы они, сняв с глаз повязку, увидели, что находятся в Диснейленде.

Я же — наверное, в силу того, что у меня не было высшего образования, — не поддался этой волне всеобщего энтузиазма, а потому стал громко выражать сомнения.

— Вы так сильно взбудоражились всего лишь потому, что подумали, что та маленькая каменная плита может быть макушкой головы какой-то скульптуры? — спросил я, подозревая, что, скорее всего, чего-то не понял. — И это кажется вам более важным, чем все золото, которое находится там, внизу? Вы что, пока меня не было, втихаря пьянствовали и от этого у вас в мозгах случилось затемнение?

— Ничего ты не понимаешь, Улисс, — возразила мне Кассандра. — Про золото, которое находится там, мы, конечно помним, однако если в том зале находится еще и большой идол, то это придает смысл всему тому, что тебе довелось увидеть. Благодаря этому мы наверняка сможем понять, что представляли собой «древние люди» и откуда они взялись.

— Благодаря всего лишь обыкновенной статуе?

— Это не просто статуя! Это статуя, которой делались жертвоприношения, — поправила меня Касси. — Отсюда следует, что она имеет очень большое значение для морсего и, стало быть, дает возможность узнать о них побольше.

— Простите меня, — упрямо произнес я, — но мне кажется, что вы несете какую-то несусветную чушь… Если бы вы были поклонниками Элвиса Пресли, то, наверное, сейчас придумали бы какую-нибудь теорию, которая позволила бы вам убедить самих себя в том, что он все еще жив и находится внутри этой пирамиды. Вы пытаетесь увидеть в какой-то песчинке целую гору.

— Но…

— Подожди, Кассандра, — успокаивающе сказал профессор, перебивая мексиканку и кладя руку ей на плечо. — Улисс прав. Мы поддались нахлынувшей на нас волне энтузиазма и перестали быть объективными. Чудеса, с которыми мы столкнулись в этом городе, заставили нас поверить в то, что здесь возможно что угодно, и теперь мы ведем себя уже не как ученые, каковыми являемся. Этой статуи, вполне вероятно, не существует, а может, ей всего лишь пара сотен лет, или…

— Ура! — воскликнул я. — Меня очень сильно радует, что хоть кто-то наконец-таки понял, что я прав!

— Нам необходимо быть скептиками, — кивнув, согласился профессор.

— Хорошо сказано.

— И раз уж мы считаем себя исследователями, то просто обязаны взглянуть на все, что здесь имеется, своими собственными глазами.

— Абсолютно с вами согла… — крикнул я и осекся на полуслове. — Минуточку! Что вы хотите этим сказать?

— Что ты, мой дорогой друг, прав. Нам необходимо лично проверить, существует ли эта статуя, а также, если удастся, определить ее стиль и выяснить, как давно она была установлена. Это единственный способ, при помощи которого можно развеять все наши сомнения на данный счет. В общем, нам необходимо проникнуть внутрь пирамиды.

— Подождите! — сердито возразил я, поняв, что профессор не шутит. — Я совсем не это имел в виду!

Но было уже поздно: всем остальным эта идея показалась замечательной. Впрочем, не всем — Анжелика неодобрительно покачала головой.

— Да, это и в самом деле единственный способ, который помог бы нам развеять наши сомнения, — согласилась с профессором Валерия. — Кроме того, весь город в скором времени будет затоплен, и тогда мы утратим все. Поэтому нам необходимо проникнуть внутрь пирамиды, с каким бы риском это предприятие ни было связано.

— Вдобавок ко всему там ведь полно золотых табличек с надписями, — напомнил профессор. — Если бы мне удалось прихватить с собой одну из них…

— До наступления темноты остается еще несколько часов, — констатировал Клаудио, глядя на солнце, лучи которого время от времени пробивались через листву. — Так что время у нас есть.

— Вы что, все с ума посходили? — взорвался я. — Вы разве не слышали, как я рассказывал вам о том, что меня едва не прикончили эти чудовища? Там, внизу, их логово, и спускаться туда — самоубийство!

— Но тебе ведь удалось выбраться оттуда живым, разве не так? — спросила Валерия, поднимая бровь.

— Да, я выбрался оттуда, но это было настоящим чудом! — воскликнул я, поднимая руки к небу и тем самым как бы показывая на того, кто помог мне спастись.

— Ну, зато на этот раз мы будем гораздо лучше подготовлены, — заявила Касси. — Нас к тому же будет шестеро. Кроме того, мы захватим с собой все оружие, какое только найдем.

— Шестеро? — переспросил я, удивляясь тому, что меня включили в число участников этого безумия, даже не спросив моего согласия. — Лично я туда спускаться не собираюсь!

Кассандра посмотрела на меня таким равнодушным взглядом, как будто ей было абсолютно все равно, стану я спускаться внутрь пирамиды или нет.

— Ну хорошо, нас пятеро, — надменно заявила она.

— Ты говорила мне, что я ничего не понимаю? Да это вы ничего не понимаете! — Я поочередно посмотрел на своих собеседников. — Эти ужасные существа умудряются за какие-нибудь несколько секунд расправляться с профессиональными убийцами, а вы, по-вашему, сможете от них отбиться, да? Вы не протянете там, внизу, и двух минут.

— А ты разве не говорил, что они боятся огня и яркого света? — спросил Клаудио.

Он к тому моменту начал обыскивать самую близкую к нам походную палатку.

— Да, это верно. Но если ты думаешь, что пара факелов поможет тебе спастись, то лучше об этом забудь.

— Пара факелов, наверное, не поможет, — сказал аргентинец, вылезая из палатки, — а вот это еще как поможет.

Он вытянул вперед руки и показал всем бенгальские свечи, которые он, видимо, нашел в палатке.

— Не тешь себя иллюзиями, — мрачно произнес я. — Эти бенгальские свечи горят менее одной минуты.

— А мы возьмем с собой еще и фонарики! — заявила Валерия. — Морсего к нам даже не приблизятся. Кроме того, мы не собираемся торчать там до самого вечера. Просто спустимся и почти сразу же поднимемся.

— Нет, Валерия, — зловеще пробубнил я. — Спуститесь и почти сразу же погибнете.

Вопреки всем моим попыткам заставить их образумиться четверо ярых исследователей упорно настаивали на своем и не хотели даже слушать моих зловещих предупреждений и увещеваний.

Они заявили, что не могут покинуть этот заброшенный город, не убедившись в существовании, как они выразились, «золотого зала», не выяснив, действительно ли в нем имеется статуя, и не прихватив с собой какую-нибудь из табличек. А еще они утверждали, что данное открытие привнесет смысл в смерть тех, кому здесь повезло меньше, чем нам.

Даже когда я, пытаясь их отговорить, напомнил о груде черепов и костей, которая практически полностью скрывала статую (если там вообще имелась статуя), это лишь усилило их воодушевление и они начали выдвигать новые, чаще всего весьма нелепые, предположения относительно того, зачем морсего складывали трупы убитых ими людей в одну огромную кучу.

Валерия и Клаудио заявляли, что морсего, должно быть, научили этому их создатели, а Касси и профессор считали, что эти их действия являются результатом трансформации какого-то культа, который изначально был совсем другим.

К сожалению, данная дискуссия закончилась все тем же выводом о том, что необходимо выяснить, действительно ли там, внизу, имеется статуя, с каким бы большим риском это ни было связано.

— Пожалуйста, — сказал я, отводя Кассандру чуть-чуть в сторону, — не делайте этого.

— Не делать чего?

— Не придуривайся, ты ведь прекрасно знаешь, о чем я говорю.

Мексиканка, скрестив руки на груди, вздохнула.

— Ты просто не понимаешь, что…

— Я понимаю лишь одно — вы все, похоже, потеряли разум.

— Возможно, ты и прав… — сказала Касси, несколько секунд подумав. — Но даже если это и так, я считаю, что нам нужно туда спуститься. Лично я ради такого открытия готова рискнуть своей жизнью. А вот тебе лезть туда вместе с нами совсем не обязательно. Пожалуй, будет даже лучше, если ты останешься здесь.

Мексиканка, к несчастью, знала меня очень хорошо, а потому ей было отнюдь не трудно догадаться, каким будет в подобном случае мое решение. Последними своими словами она устроила мне, можно сказать, самый настоящий психологический шантаж. Мне ведь, поскольку я не смог никого переубедить, не оставалось ничего другого, кроме как либо предоставить этих людей самим себе, либо помочь им. И ответ на данную дилемму имелся только один.

Мы обшарили рюкзаки наемников, забирая из них все, что могло оказаться для нас полезным, и таким образом «разжились» несколькими бенгальскими свечами, парой фонариков, портативными радиостанциями и пятьюдесятью метрами прочной веревки.

Мы свалили все то, что у нас теперь имелось, в одну кучу в центре лагеря и начали обсуждать, как же нам пробраться внутрь большой пирамиды, осмотреть то, что нашим четверым ученым хотелось осмотреть, и вернуться живыми и невредимыми.

Насчет последнего пункта у меня, правда, никаких иллюзий не было.

Поскольку я вряд ли смог бы снова найти путь к «золотому залу» через подземный лабиринт — подземная канализация и в самом деле представляла собой своего рода лабиринт, — все пришли к выводу, что добраться до этого зала мы можем только по тому пути, по которому я из него выбрался. Для этого у нас имелась веревка (она была, как мне показалось, достаточно длинной и прочной, а профессор предложил еще и сделать на ней через каждый метр узел, чтобы нам потом было легче лезть по ней вверх) и уверенность в том, что факелы и бенгальские свечи не позволят морсего приблизиться к нам, когда мы по этой веревке будем спускаться.

Запихнув все в рюкзаки, мы отправились к пирамиде, оставив съестные припасы и оснащение наемников, поскольку намеревались вернуться сюда попозже и тогда уже унести с собой все то, что могло оказаться нам полезным, — в том числе, конечно же, и красный рюкзачок, в котором все еще лежали дневники мертвого нацистского офицера.

Десять минут спустя мы подошли к основанию большой пирамиды и начали подниматься по ее крутым ступеням. Мы остановились на несколько секунд, чтобы перевести дух, лишь после того, как добрались до верхней площадки пирамиды, на которой покоилась каменная голова морсего, в чью пасть мы добровольно решили забраться. Глядя на лица своих спутников, я невольно подумал, что этот замысел уже не кажется им таким хорошим, каким он им казался, когда мы его обсуждали.

— У нас пока еще есть возможность передумать, а затем будет уже поздно, — громко сказал я, обращаясь к своим спутникам, в выражении глаз которых появилось сомнение, какого всего лишь несколько минут назад не было.

Кассандра, предвосхищая любые проявления нерешительности, бросила веревку, которую несла, себе под ноги и спросила:

— Где мы ее привяжем?

88

Закрепив веревку понадежнее — для чего я пару раз обмотал один ее конец вокруг основания каменной головы, — мы, прежде чем бросить второй ее конец в вертикальный туннель, зажгли заранее подготовленные нами факелы (бенгальские свечи было решено пустить в дело попозже) и бросили их в каменную пасть, надеясь, что они, упав на груду черепов и костей и продолжая гореть, будут отпугивать морсего, пока мы не спустимся на эту груду сами.

— Поскольку я единственный, кто там уже был, — без особого энтузиазма произнес я, показывая кивком на каменную пасть, — мне кажется, что первым туда спуститься должен именно я.

Я, конечно же, даже и не ожидал, что кто-то станет мне возражать, однако когда и в самом деле никто не вызвался быть вместо меня первым, пусть это даже и было правильно, мое настроение отнюдь не улучшилось. В ответ на это предложение все остальные просто молча кивнули, соглашаясь с тем, что я прав.

Не знаю, почему у меня так получалось, но вопреки тому, что я почти всегда выступал против такого рода безумных затей, я в конечном счете частенько оказывался среди тех, кто первым лезет в какое-нибудь опасное для жизни место — например, в подземную канализацию или, как в данном случае, в вертикальный туннель, в нижней части которого, насколько было известно, меня не ожидало ничего хорошего.

Мне подумалось, что если я выберусь оттуда, да и вообще из этого заброшенного города живым, то мне нужно будет обязательно сходить к психологу.

Хотя я, юркнув в каменную пасть, спускался по веревке очень медленно и осторожно, подземный туннель показался мне гораздо более коротким, чем несколько часов назад. Впрочем, мне было вполне понятно почему. Хватаясь руками за веревку там, где у нее были узлы, и упираясь ногами в выступы стенок вертикального туннеля, я всего лишь через пару минут оказался уже на уровне потолка подземного помещения. Оттуда мне вообще уже не составило большого труда спуститься на вершину груды из черепов и костей, и затем я, осмотревшись по сторонам и убедившись, что нас тут никто не подкарауливает (а заодно и дождавшись, когда мой нос привыкнет к исходившему от человеческих останков ужасному запаху), подал сигнал своим товарищам, чтобы и они начали спуск.

Когда я окинул взглядом с вершины этой груды «золотой зал», почти полностью освещенный брошенными нами сюда сверху факелами, это подземное помещение показалось мне абсолютно пустым. Однако я, глядя на золотые стены, в которых отражались языки пламени, подумал, что данное впечатление — обманчивое. Я был уверен, что свирепые обитатели этого подземелья притаились где-то в укромных местах и ждали подходящего момента, чтобы на нас напасть. А еще я чуть позже заметил, что этот «зал» был намного больше по размерам, чем мне показалось в прошлый раз, и его стены были не только «украшены» черепами, но и испещрены клинописными значками и иероглифами.

«Ну, теперь их отсюда уже не вытащишь», — мысленно сказал я себе, подумав о том, что четверо ученых будут подолгу глазеть на все, что они тут увидят.

Я еще больше уверился в этом своем невеселом предположении, когда обнаружил, что с обеих сторон «золотого зала» есть еще две необычные галереи пятиугольной формы, которых я в прошлый раз не заметил и которые сейчас вызвали определенное любопытство даже у меня. Внезапно возникло такое ощущение, как будто я увидел над этими галереями красивый рекламный плакат, заманчиво приглашающий меня на них взглянуть.

Размышляя обо всем этом, я вдруг почувствовал, как кто-то спускается по веревке, и через пару секунд услышал позади себя голос профессора.

— О Господи!.. — испуганно прошептал он.

Когда вслед за профессором стали появляться и все остальные, я слышал то возгласы восхищения, то возгласы отвращения, то довольно шумные попытки сдержать рвоту. Все мои товарищи без каких-либо проблем спустились по веревке и постепенно собрались у маленькой каменной плиты, находившейся на вершине огромной груды черепов, костей и разлагающегося мяса.

Даже Анжелика, поначалу явно не выказывавшая большого желания лезть внутрь пирамиды, спустилась вслед за всеми остальными — по-видимому, не столько из научного интереса к древностям, сколько из нежелания оставаться там, наверху, в одиночестве.

— Это самое жуткое и самое… самое удивительное из всего, что я видела за всю свою жизнь, — сказала Валерия, держа в руке фонарик и таращась то в одну, то в другую сторону с раскрытым от изумления ртом.

Кассандра и Клаудио тем временем, подавив свои эмоции, уже начали разгребать кости, лежащие вокруг маленькой каменной плиты, рядом с которой мы все сейчас стояли. Все остальные затем тоже приобщились к этой не очень-то приятной работе, на всякий случай поручив Анжелике наблюдать, не появятся ли морсего. Буквально через несколько минут, после того как мы отодвинули в сторону десятки скелетов, я, сделав шаг назад, с удивлением констатировал, что четверо ученых с самого начала были абсолютно правы.

Перед моим взором при мерцающем свете факелов предстала уродливая золотая голова высотой более метра, полностью покрытая засохшей кровью. Огромные пустые глазницы на этой голове, казалось, смотрели на нас из какой-то далекой эпохи.

— Именно это вы и ожидали здесь увидеть? — тихо спросил я.

Те, к кому был обращен этот вопрос, ничего на него не ответили, а лишь молча обменялись удивленными взглядами. Или нет, не просто удивленными, а не верящими в то, на что они наткнулись.

Затем они, по-прежнему не говоря ни слова, с еще большей энергией стали освобождать от жуткого савана из трупов то, что впоследствии оказалось какой-то странной статуей. Больше всего обращала на себя внимание его огромная, слишком большая по отношению к телу голова с громадными глазами, малюсеньким носом и буквально ничтожными по размерам ушами. У этой статуи полностью отсутствовали признаки, по которым можно было бы определить пол, расовую принадлежность и происхождение того, кого она изображала. Под ее маленьким подбородком находилась довольно тонкая шея, переходящая в узкие плечи, от которых шли вниз худощавые руки со сжатыми кулаками, скрещенные на груди. Все это чем-то напомнило мне египетскую мумию, покоящуюся в своем саркофаге.

Анжелика, наблюдавшая за входом в «золотой зал», повернулась на пару секунд к нам.

— Вот чего я аж никак не ожидала, так это увидеть идола с миксоматозом! — воскликнула она, покосившись на статую.

Я тут же вместе с ней захихикал, а все остальные даже не улыбнулись. Мне показалось, что они не услышали ее слов, — настолько сильно они были увлечены лицезрением этой окровавленной статуи, стоящей на пьедестале из человеческих останков.

— Лично мне кажется, — вдруг сказал профессор, качая головой, — что эта статуя не похожа ни на одно из известных на сегодняшний день божеств. Она уж слишком… странная, разве не так?

— А мне она что-то напоминает, — пробормотал Клаудио, с задумчивым видом кусая нижнюю губу, — но я никак не могу понять, что именно.

— Мне она напоминает фигурки, нарисованные на стенах пещер в Тассилин-Аджере[73], а еще изображения людей, нарисованных австралийскими аборигенами, — сказала Касси, почесывая подбородок. — У тех тоже головы чрезмерно большие, а тела относительно маленькие.

— Что ты говоришь? — Валерия надменно скривила губы. — Ты что, шутишь?

— Между ними есть сходство в некоторых деталях, например в пропорциях, — стала настаивать на своем мексиканка, не обращая внимания на тон Валерии. — Возможно, это не случайно.

— Ты хоть понимаешь, дорогая моя, что сравниваешь их с рисунками, сделанными на камне тысячи лет назад, причем на другом краю света? — возразил профессор с явным скептицизмом, но отнюдь не так надменно, как отреагировала на слова мексиканки его дочь.

— Я всего лишь говорю, что между ними есть определенное сходство, а не то, что они имеют общее происхождение… Впрочем, если вам интересно мое мнение, я не исключаю и такого варианта.

Археолог-аргентинец кашлянул, тем самым давая понять, что и он тоже хочет высказать свое мнение по данному вопросу.

— Определенное сходство между ними, конечно же, имеется, — сказал он, тем самым как бы поддерживая Кассандру, — однако это все-таки золотая статуя десятиметровой высоты, а не рисунок, сделанный на камне. Мы также не можем игнорировать то обстоятельство, что некоторым из тех рисунков насчитывается почти двадцать тысяч лет.

— А кто нам сказал, что данная статуя не такая же древняя? — возразила Касси, отнюдь не желающая идти на попятную.

— Такая древняя статуя здесь, в Южной Америке? — удивленно спросил профессор, поднимая брови выше оправы своих очков. — Думаю, мне не нужно тебе напоминать, что, согласно получившим наибольшее признание гипотезам, люди впервые ступили на берега Америки примерно пятнадцать тысяч лет назад, переправившись через Берингов пролив, причем это были явно не австралийские аборигены и не обитатели пустыни Сахара.

— Да, вам не нужно мне об этом напоминать, — сказала в ответ Кассандра. — Но и мне вам, конечно же, не нужно напоминать, где мы находимся. Все, с чем мы столкнулись в этом городе, — настоящая головоломка, а эта статуя — единственная зацепка, с помощью которой можно попытаться выяснить, откуда здесь все это взялось, даже если это «откуда» находится на расстоянии пятнадцати тысяч километров от этих мест.

Валерия покачала головой с таким видом, как будто ей только что сказали, что слоны розового цвета и что они умеют летать.

— Ты… ты говоришь это серьезно? — хмыкнула, будучи не в силах сдержать себя, она. — Подобные заявления — несусветная глупость! Если у тех изображений и у этой статуи есть что-то похожее, это еще не значит, что они имеют общее происхождение. Неужели ты не понимаешь, что это попросту невозможно?.. Что тебе непонятно во фразе «не может быть ни в коем случае»?

— А что тебе непонятно во фразе «пошла ты в задницу»? — вызывающим тоном спросила мексиканка.

— Прошу вас, сеньориты… — вмешался профессор, становясь между дочерью и Кассандрой. — Мы спустились сюда, чтобы собрать фактический материал, а не для того, чтобы дискутировать по поводу теоретических проблем. Для теоретических дискуссий давайте найдем время как-нибудь попозже, когда мы выберемся из этого жуткого места. Хорошо?

И тут я, перестав слушать эти научные предположения и оскорбления, заметил, что факелы, которые мы установили вокруг груды черепов и костей, горят уже не так ярко, как раньше.

— Извините, что вмешиваюсь в ваш разговор, — сказал я, поворачиваясь к профессору и к Валерии с Кассандрой, — но факелы будут гореть еще минут пятнадцать, не больше. А нам ведь еще нужно время на то, чтобы отсюда выбраться. Поэтому делайте все то, что мы намеревались здесь сделать, уж как-нибудь побыстрее.

— Но мы ведь пробыли здесь еще так мало времени! — запротестовал профессор.

— Вы видите вот эти скелеты у себя под ногами? — спросил я, показывая вниз. — Мне кажется, фраза, которую вы только что произнесли, была последней фразой, которую произнесли в своей жизни многие из них.

Профессор с недовольным видом фыркнул, но промолчал.

— Ну что ж, — сказала Кассандра, оглядываясь по сторонам, — нам и в самом деле нужно поторапливаться. Давайте осмотрим этот зал и заберем из него все, что сможем унести.

— Я уверена, что это тебе придется по душе, — усмехнулась Валерия. — Особенно если учесть, что ты раньше занималась тем, что обчищала затонувшие суда.

Даже с того места, где я стоял, я смог увидеть, что мексиканка аж покраснела от злости. Она, конечно же, отнюдь не испытывала гордости за эту частичку своего прошлого, а тот факт, что ей напомнила о ней не кто-нибудь, а Валерия, был для нее все равно что удар в самое уязвимое место.

— Да что б тебя трахнули в задницу! — пробурчала Касси, отворачиваясь от Валерии.

Затем она решительно спустилась с груды черепов и костей и, держа в правой руке автомат, а левой рукой взяв один из факелов, пошла в глубину «золотого зала», ничуть не заботясь о том, последовал ли кто-нибудь из остальных за ней или нет. Валерия тем временем состроила невинное личико и с этим выражением уставилась на своего отца, который попытался ее упрекнуть. Затем они вдвоем спустились с груды черепов и костей и взяли оба по факелу. Вслед за ними спустились и все остальные.

— Я предлагаю разделиться на две группы, — сказал профессор, подходя ко мне и глядя то на Кассандру, то на Валерию. — Мы втроем — я, Валерия и Клаудио — осмотрим галерею, которая находится вон там, справа, а вы — Анжелика, сеньорита Брукс и ты — осмотрите галерею, которая находится слева. Ну как, согласен?

— Да, — кивнул я. — Только снимите свое оружие с предохранителя и ни в коем случае не отходите один от другого. Встретимся здесь через десять минут.

— Ну что ж, давайте не будем больше терять время, — сказала Валерия, заряжая свой автомат так, как я научил ее это делать, и включая налобный фонарик.

— Да, кстати, — сказал я вдогонку ей и Клаудио с профессором, когда они уже пошли в сторону галереи, которую им предстояло осмотреть. — Это разлагающееся мясо так сильно воняет, что вы не почувствуете запаха морсего, если они вдруг начнут приближаться, а потому почаще посматривайте по сторонам.

— Если у нас возникнут проблемы, мы свяжемся с вами по радиостанции, — ответил, оглянувшись, профессор.

Затем он вслед за своей дочерью и археологом-аргентинцем осторожно переступил порог загадочной галереи.

89

Следуя за Касси, которая освещала дорогу факелом, мы с Анжеликой подошли к стене, возле которой, как нам показалось, было больше всего золотых табличек с надписями.

— Мне нужно, чтобы вы мне помогли, — сказала Кассандра. — Что бы там ни говорила эта безмозглая Валерия, любой предмет, который нам удастся отсюда унести, может стать ключом к расшифровке тайн этого заброшенного города.

— В том случае, если нам удастся отсюда выбраться, — уточнила бразильянка.

— Да, в том случае, если нам удастся отсюда выбраться, — кивнула мексиканка.

— Не переживайте, — присоединился к их разговору я, напуская на себя оптимистический вид. — Я чувствую, что мы очень скоро станем богатыми и будем за бокалом пива вспоминать со смехом обо всем том, что с нами здесь произошло.

— Дай-то Бог, чтобы все было именно так, — улыбнувшись, сказала Анжелика, с благодарностью глядя на меня за эти ободряющие слова. — Дай-то Бог…

Чего она в этот момент не знала — и чего не знали мы с Кассандрой, — так это того, что это мое предсказание так никогда и не сбудется.

Используя налобные фонарики, мы внимательно осмотрели золотые таблички и, найдя самые маленькие из них, запихнули их в рюкзаки наемников, которые, спускаясь вглубь пирамиды, мы прихватили с собой и положили у основания статуи, рассчитывая забрать их, когда придет время отсюда выбираться.

Затем мы встали перед входом в галерею. Этот вход имел пятиугольную форму, его высота составляла добрых четыре метра, а края были испещрены замысловатыми и таинственными клинописными значками.

Глубина галереи, тоже имевшая пятиугольную форму, была погружена в полумрак, хотя стены там, как и в зале, были покрыты золотыми табличками, от которых отражался свет наших фонариков.

— Итак, что будем делать? — спросил я, сглатывая слюну и пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь в глубине галереи.

— Лично я там ничего не забывала, — тут же заявила бразильянка.

— Ну, раз уж мы сюда пришли, — прошептала Кассандра, пытаясь скрыть свою нерешительность, — то нам следует войти, не так ли?

Я со своей стороны стоически пожал плечами. Кассандра, восприняв это как знак согласия, подняла ствол автомата и вошла в галерею твердым шагом. Мы с Анжеликой, обменявшись отрешенными взглядами и сделав глубокий вдох — как будто там, в глубине галереи, не было воздуха, — пошли вслед за Кассандрой.

Мы продвигались вперед очень осторожно, идя почти на цыпочках, не произнося ни единого слова и не производя ни малейшего шума. Нам было очень и очень страшно. Мне вспомнилось, что, когда я был маленьким, мне иногда казалось ночью, что в шкафу скрываются ужасные чудовища, и я прятался под одеялом, стараясь вести себя как можно тише.

Медленно делая один шаг за другим и внимательно прислушиваясь, мы углубились в галерею метров на тридцать или сорок, когда вдруг совершенно неожиданно для нас круги света наших налобных фонарей перестали скользить по слегка наклоненным стенам и исчезли.

Мы резко остановились, не понимая, что произошло, и лишь пару секунд спустя стало ясно, что мы вовсе не выключали фонарики все трое одновременно, а просто стена, по которой скользил свет наших фонариков, куда-то исчезла и вместо нее появилась темнота — черная как смоль.

— Что за черт… — ошеломленно пробормотал я, обгоняя своих спутниц на пару шагов.

Перед нами в конце галереи зияло большое пятиугольное отверстие, за которым виднелось абсолютно пустое помещение с поблескивающими стенами. Когда мы осветили своими фонариками эти стены, они заискрились золотистым сиянием.

Это новое помещение, насколько я смог разглядеть, было размером с баскетбольную площадку.

— Боже мой! — восторженно воскликнула Кассандра, обгоняя меня и входя в это помещение. Она направляла свой фонарик то в одну, то в другую сторону. — Еще одно помещение. И такое… огромное.

— Посмотрите на стены, — сказала Анжелика, устремляясь вслед за Кассандрой. — На них, похоже, что-то нарисовано или… не знаю…

Мексиканка, подойдя к одной из стен, провела по ней ладонью, а затем сделала шаг назад.

— Это барельефы, — изумленно прошептала она. — Тысячи и тысячи барельефов.

Кассандра стала с почтительной неторопливостью продвигаться вдоль длиннющей стены, а мы с Анжеликой молча следовали за ней.

— Это своего рода повествование, — ошеломленная увиденным, с восторгом произнесла Касси, которая минуту-другую внимательно рассматривала барельефы на этой стене. — Мне кажется… Мне кажется, здесь рассказывается о том, откуда взялись «древние люди» и что с ними произошло.

Насколько мы могли видеть при свете фонариков, стены этого помещения были покрыты от пола до потолка барельефами, сделанными с довольно высоким мастерством, и, хотя никто из нас троих, конечно же, не мог понять незнакомые символы, которыми было испещрено огромное пространство, смотреть на эти барельефы и значки было все равно что разглядывать комикс на иностранном языке: хотя понятно и не все, но, тем не менее, с помощью воображения уловить общий смысл можно.

То, что мне удавалось понять из этого повествования, изложенного на стене справа налево, сначала удивило, а затем ошеломило меня, и я даже начал мысленно спрашивать сам себя, у кого что-то не в порядке с головой: то ли у тех, кто создал эти барельефы, то ли у меня, стоящего перед ними и пытающегося понять их смысл.

Изложенная на стене история начиналась с того, что боги, изображенные в виде большеголовых статуй (точно таких же, как та, которую мы обнаружили внутри груды черепов и костей), выбрали «древних людей» — их и только их! — для того, чтобы наделить мудростью, которая позволила бы превратить их в народ избранный. Дабы осуществить поставленную цель, руководить «древними людьми» и защищать их, боги стали жить среди них. Некоторое время спустя «древние люди» обосновались в месте, которому предстояло стать для них своего рода «землей обетованной», а именно посередине острова, расположенного между двумя огромными массивами земли, по-видимому материками. Там, в середине острова, им не могли угрожать все еще дикие и агрессивные племена, населявшие исключительно берега этого острова. Однако впоследствии «древние люди», которых в те времена так, конечно же, никто не называл, захватили — благодаря своему технологическому и организационному превосходству — плодородные земли на северном и южном берегах, вытеснив оттуда туземцев, и тем в результате пришлось переместиться в центральную часть острова.

С этого момента повествования описываемые в нем события показались мне весьма и весьма странными.

В какой-то период своей истории — через много-много лет после того, как они обосновались на острове и уже создали могущественное государство, — некая высшая сила решила покарать их за тщеславие. Поскольку они не делились с остальным человечеством знаниями, полученными ими свыше и, хуже того, возомнили самих себя богами, создав новую человеческую расу — морсего, — эта высшая сила устроила для них потоп библейского масштаба, который поставил их на грань полного исчезновения.

Судя по покрывавшим стену красноречивым барельефам, сначала на территорию государства «древних людей» обрушилась гигантская волна, которая уничтожила не только посевы и мелкие населенные пункты, но и столицу с ее храмами, пирамидами и дворцами. Затем вода полностью поглотила все то, что, судя по подробным изображениям, на тот момент представляло собой самую высокоразвитую цивилизацию на планете Земля.

Те из «древних людей», которым удалось выжить, поначалу попытались найти себе пристанище во внутренней части острова, однако жившие там туземные племена, которых «древние люди» притесняли в течение многих поколений, решили, что им следует довершить начатое богами, а потому они стали безжалостно преследовать «древних людей», очень сильно ослабленных обрушившейся на них катастрофой, и тем в конце концов пришлось сесть на суда и уплыть на поиски новой территории, где они могли бы обосноваться.

Однако они не знали, что подъем уровня воды в море привел к изменению температуры, розы ветров и течений, с давних пор хорошо знакомых этому народу, жизнь которого была в значительной степени связана с морем. В результате этого многие из судов, на которых они плыли, были унесены в сторону заходящего солнца, и им пришлось очень долго скитаться по бескрайним морским просторам. Тем не менее, когда они уже потеряли всякую надежду на спасение, судьба над ними сжалилась и они увидели на горизонте какую-то землю.

Однако эти берега уже были заселены другими племенами, которые дали им воды и еды, но поселиться рядом с собой не позволили. Вожди этих племен предложили «древним людям» отправиться вверх по мутной реке, потому что далеко-далеко от морского берега имелись большие и малонаселенные равнины, где вполне можно было поселиться, не вызывая ничьего неудовольствия.

Лидеры «древних людей» и сами не хотели смешиваться с туземцами, находившимися на значительно более низком уровне социального развития, но гораздо более многочисленными. Кроме того, «древние люди» по вполне понятной причине боялись обосновываться рядом с морем, которое один раз уже почти уничтожило их цивилизацию, а потому они решили последовать совету вождей туземных племен и отправиться вглубь континента, где в те времена была бескрайняя саванна. Они поплыли вверх по реке и плыли по ней до тех пор, пока после долгого путешествия, сопряженного со всевозможными невзгодами, не добрались до озера, плодородные и кишащие дичью берега которого не были заселены. На этих берегах «древние люди» и решили обосноваться.

С течением времени численность «древних людей» начала восстанавливаться, причем им удалось сохранить их «расовую чистоту». Кроме того, они возобновили свою деятельность по части генной инженерии и, используя свой обширный опыт в данной области, снова обзавелись небольшим «войском» генетически модифицированных людей, адаптированных к новым условиям окружающей среды. Это «войско» они сначала использовали для того, чтобы отражать нападения соседних племен, а затем — чтобы создать новое могущественное государство и построить огромный город, в котором мы сейчас и находились.

90

Внимательно разглядывая барельефы, повествующие об основании Черного Города на берегах озера, которого уже больше не было, Анжелика снова подошла к той части стены, где была изображена огромная волна, обрушивающаяся на остров и сносящая на своем пути десятки храмов и пирамид.

— Это похоже на своего рода цунами, да? — спросила она.

Я, стоя буквально в двух шагах от нее, посмотрел на изображение, которое привлекло ее внимание, и ответил:

— Очень даже похоже.

— Странно… — Голос Анжелики звучал настолько тихо, что было непонятно, с кем она разговаривает — со мной или с самой собой. — На последующих изображениях показано, что остров навсегда был погребен под водой, а ведь известно, что даже самое разрушительное цунами сначала накатывается на берег, а затем откатывается назад. Это, по сути дела, волна, пусть даже и очень большая.

— А разве не может получиться так, что волна одним мощным натиском размоет весь остров полностью?

— Такое может произойти разве что с небольшим песчаным островком, — возразила Анжелика, отрицательно покачав головой, — а на этом изображении отчетливо видно, что это был каменистый остров.

— Так ведь это не фотография, а всего лишь барельеф, который делал тот, кто наверняка этого острова своими глазами никогда не видел, да и жил он, наверное, на несколько столетий позже.

— Да, в этом ты прав. Но, как бы там ни было, подобные храмы и пирамиды можно возводить только на очень прочном основании, а потому на песке их построить было бы очень и очень трудно.

— Ну да… Что же тогда, по-твоему, произошло? Может, остров был затоплен по какой-то другой причине? Ведь если город уничтожило все-таки цунами, «древние люди» вполне могли бы его постепенно восстановить, а не плыть на своих судах черт знает куда, разве не так?

Ответ на мой вопрос прозвучал из уст Кассандры, которая прислушивалась к нашему разговору.

— Этот остров вовсе не был смыт цунами… — сказала мексиканка, становясь рядом со мной.

— А что же тогда с ним произошло? — спросил я, поворачивая к ней голову.

Она стояла очень близко от меня, и я почувствовал, какое сильное воздействие оказывает на меня ее присутствие.

— Мне кажется, — сказала Кассандра слегка охрипшим голосом, — что этот остров был затоплен потому, что поднялся уровень воды в окружавшем его море.

Мы с Анжеликой некоторое время помолчали, размышляя над предположением Кассандры.

— Но… но ведь это означает, что уровень моря резко поднялся на несколько десятков метров, — сказала после паузы Анжелика. — Насколько мне известно, за всю историю человечества не зафиксировано такого значительного и такого быстрого повышения уровня моря… Или я ошибаюсь?

— Вообще-то… — Кассандра надолго задумалась, — такое один раз происходило…

— Уж не имеешь ли ты в виду всемирный потоп? — поинтересовался я.

— А почему бы и нет? Во всех цивилизациях мира имелись свои легенды о всемирном потопе, и в общей сложности их было более четырехсот. Они имелись и у майя, и у инков, и у индусов, и у ассирийцев и, конечно же, у иудеев. Все эти легенды описывают потоп всемирного масштаба, при котором спаслись лишь немногие избранные… Я, вообще-то, не верующая, — поспешно добавила Кассандра, увидев, как мы с Анжеликой настороженно уставились на нее, — но когда я гляжу на эти барельефы, у меня невольно возникает вопрос, а не был ли миф о всемирном потопе основан на каких-то реальных событиях.

— Всемирный потоп… — недоверчиво пробормотал я. — Но если уж мы всерьез заговорили о реальности всемирного потопа, то… то когда мог произойти вот этот всемирный потоп? Две тысячи лет назад? Двадцать тысяч лет назад? Миллион лет назад?

— Судя по письменности, похожей на клинопись, и по иероглифам, которые использовали «древние люди», — стала с очень серьезным видом объяснять Кассандра, — а также по стилю их архитектуры и по вот этим барельефам, я думаю, что где-то между тремя и шестью тысячами лет назад. Исходя из этого, можно сказать, что он совпадает по времени с появлением первых шумерских текстов и с возникновением древнеегипетской цивилизации, что, кстати, объясняет присутствие элементов древнеегипетской архитектуры в этом городе… И если всемирный потоп произошел не за три тысячи лет до Рождества Христова, а скажем, за три тысячи пятьсот лет, людям того времени он казался событием, в общем-то, давнишним. Подумай о том, что письменность в те времена еще только появлялась и почти все знания передавались в устной форме, а потому преувеличения и неправильные переводы наверняка были самым обычным явлением.

— Понятно.

— Однако, с другой стороны… — продолжала Кассандра, проводя ладонью по своим волосам, — уже само существование этого города означает, что мы еще очень многого не знаем об истории человеческой цивилизации и что возникла эта цивилизация намного раньше, чем мы предполагали. Поэтому я не удивлюсь, если вдруг выяснится, что затопление, изображенное на этих барельефах, произошло аж за девять или десять тысяч лет до Рождества Христова.

Анжелика слегка присвистнула и недоверчиво покачала головой, но возражать мексиканке не стала.

— А у меня имеется на этот счет другая версия, — робко сказал я, осознавая, что из нас троих я — единственный, кто не учился в университете.

— Ну так давай, выкладывай, — потребовала Касси, кладя руку на мое плечо с неожиданной для меня фамильярностью.

— Насколько я знаю, существует одна древняя и широко известная легенда, повествующая о большом городе, который много лет назад, будучи проклятым богами, исчез под водой.

Кассандра и Анжелика уставились на меня с любопытством и удивлением.

Первой нарушила воцарившееся молчание Анжелика.

— Неужели ты намекаешь на…

— А на что, по-вашему, я могу намекать? По-моему, все совпадает.

— Об этом не может быть и речи, — заявила Кассандра. — Легенда про Атлантиду — это выдумка, из которой очень целая армия обманщиков уже многие годы извлекает для себя выгоду. Так что, приятель, твое предположение — ошибочное.

— Неужели?! — воскликнул я, повернувшись к стене спиной и уперев руки в бока. — Вы готовы поверить в возможность всемирного потопа, но отказываетесь верить в то, что Атлантида и в самом деле существовала? Почему? Потому что у меня нет высшего образования?

— Нет, не поэтому, Улисс, а потому что о всемирном потопе, как я уже говорила раньше, существует по всему миру более четырехсот похожих друг на друга легенд, а вот знаменитая Атлантида упоминается лишь в платоновских диалогах Тимея и Крития, да и то вскользь. В этом произведении Платона двое его учеников разговаривают о том, что некий человек по имени Солон, который был другом дедушки Крития, сказал, что он слышал про Атлантиду от египетских жрецов, — вот их он, кстати, вполне мог неправильно понять. В общем, это была одна из выдуманных историй, которых имеется великое множество, да и то лишь упомянутая вскользь. Кроме того, — продолжала Кассандра, решив, видимо, окончательно «добить» и так уже опровергнутую ею гипотезу, — не существует никаких других легенд, письменных свидетельств и тем более доказательств, на основании которых можно было бы поверить, что в этом мифе есть хоть чуточку правды. Все, что ты можешь прочесть про Атлантиду, не более чем фантазии, цель которых — писать и продавать романы. Да, всего лишь ничем не обоснованные фантазии и измышления.

— Не сердись, хотя я тоже не очень-то хорошо разбираюсь в данном вопросе, я не стала бы относиться к выдвинутой тобой версии всерьез, — сказала мне извиняющимся голосом Анжелика.

Кассандра, продолжавшая очень внимательно разглядывать барельефы, сделала несколько шагов назад и медленно покачала головой.

— Во всем этом, как мне кажется, кое-что не сходится… — задумчиво пробормотала она.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, лишь бы что-нибудь спросить, потому что из всего того, что я сейчас видел, мне вообще мало что было понятно.

— Статуя, которая стоит там, в зале… — ответила Касси, медленно кивнув в сторону галереи с пятиугольным сечением, через которую мы пришли в это помещение. — Если она является олицетворением богов, которые поделились с «древними людьми» своей мудростью и всем прочим, то тогда почему им делались жертвоприношения? Я не вижу в этом никакого смысла.

— Ну, мне тоже непонятна христианская церемония причащения, — покачав головой, сказала Анжелика. — Хлеб и вино, символизирующие плоть и кровь Иисуса Христа? Какой в этом смысл? По правде говоря, мне это напоминает… людоедство.

— А какое отношение имеет одно к другому?

— Думаю, Анжелика имеет в виду то, что мы впервые увидели это помещение всего лишь несколько минут назад, — сказал я, обводя рукой вокруг себя. — Не думай, что ты сможешь полностью понять всю историю «древних людей», всего лишь несколько раз пройдясь по их городу и взглянув на эти барельефы… Все мы и так уже прославимся тем, что именно от нас мир узнает о существовании Эльдорадо, и в этом, по моему мнению, нет ничего плохого. Мне кажется, в данной ситуации тебе придется довольствоваться пока что только этим.

Кассандра неохотно кивнула в знак согласия, однако, зная ее достаточно хорошо, я понимал, что она отнюдь не станет довольствоваться лишь славой первооткрывателя и что, если нам удастся выбраться из этого заброшенного города живыми, наверняка попытается сюда вернуться, чтобы лично найти ответы на все вопросы, на которые мы пока что не могли ответить, причем она сделает это, даже если заброшенный город уже будет находиться глубоко под водой.

91

— Интересно, а что означают эти рисунки вон там, на потолке? — спросила Анжелика, меняя тему разговора и направляя свет своего фонарика вверх — туда, куда мы пока еще не смотрели.

Кассандра тоже осветила своим фонариком несколько больших рисунков, которые, похоже, не имели никакого отношения к тому, что было изображено на барельефах.

Эти рисунки представляли собой несколько концентрических кругов (я насчитал их шесть или семь), на краю каждого из которых был нарисован другой, маленький круг, — как кольца разных размеров и с разными по величине жемчужинами, расположенные одни внутри других. Данные круги показались бы мне всего лишь украшением, если бы от пятого из них не была проведена длинная — идеально прямая! — линия, заканчивающаяся на небольшом расстоянии от пятиконечной звезды, рядом с которой виднелись две другие, но уже маленькие звездочки и маленькая спираль. Вокруг этой спирали имелось множество беспорядочно расположенных точек различных размеров.

— Понятия не имею, — пожала плечами Касси, — наверное, это какое-то украшение.

— Не знаю, что и сказать… — пробормотал я, разглядывая эти линии и круги и не видя в них какого-либо смысла. — Мне кажется, что эти рисунки уж слишком сложные, чтобы быть всего лишь ничего не значащим украшением.

— Может, ты и прав. Однако у нас нет никаких зацепок, с помощью которых можно было бы разгадать их значение, а потому никакой информации они нам не дадут, — сказала Касси, снова вернувшись к созерцанию барельефов на стене.

Мы еще некоторое время медленно ходили перед этими барельефами, завороженно глядя на них и ломая себе голову над тем, насколько правдива изображенная на них история… И тут вдруг висевшая у меня на ремне портативная радиостанция, начав потрескивать, напомнила мне о реальной действительности.

— Они пытаются с нами связаться, — сказал я, доставая радиостанцию из чехла и затем крутя колесико регулирования громкости.

— А почему они ничего не говорят? — спросила Анжелика.

— Мы находимся под землей, — недовольно пробурчал я, злясь на самого себя из-за того, что упустил это из виду. — Здесь нормальная радиосвязь невозможна.

— У них, наверное, какие-то проблемы, — встревоженно произнесла Анжелика. — На них, возможно, напали эти…

— Возможно. Нам пора идти.

— Но ведь… — начала было возражать мексиканка.

— Нам нужно узнать, что там у них случилось, — перебил я ее. — Может, ничего и не случилось, может, они просто случайно нажали на кнопку вызова. Но нам в любом случае нужно выяснить, что там у них происходит. Мы не имеем права рисковать.

— Черт бы по… — Кассандра сердито покачала головой, но, тем не менее, направилась к выходу. — Ладно, пойдем, — недовольно пробормотала она.

Мы с бразильянкой последовали за ней, бросив последний взгляд на эти загадочные золотые барельефы, медленно растворявшиеся в полумраке подземного помещения по мере того, как мы от них удалялись.

Мы пошли назад по все той же галерее и снова оказались в «золотом зале», где находилась окровавленная статуя в своем «одеянии» из трупов. Однако там все было тихо.

Я достал портативную радиостанцию и нажал кнопку вызова.

— Профессор, Валерия, вы меня слышите? — спросил я.

— Улисс? — послышался из радиостанции слегка искаженный голос профессора. — Куда, черт побери, вы запропастились? Мы несколько раз пытались с вами связаться.

— Здесь, под землей, очень плохое качество радиосвязи. У вас там какие-то проблемы?

— Проблемы? — спросил профессор таким тоном, как будто мой вопрос его удивил. — Нет, никаких.

— Тогда почему вы пытались с нами связаться? Мы ведь договорились, что будем использовать радиостанцию только в том случае, если…

— Вам нужно немедленно прийти сюда.

Кассандра, разозлившись, выхватила радиостанцию у меня из рук.

— Профессор, — воскликнула она, с трудом сдерживая свой гнев, — мы обнаружили просто невообразимые барельефы, которые стали внимательно рассматривать! На этих барельефах изображена история «древних людей»! Мы не могли найти ничего более значительного, чем это.

— Поверь мне, мы нашли нечто гораздо более значительное.

Мексиканка, вместо того чтобы ответить, озадаченно уставилась на радиостанцию с таким видом, как будто последняя реплика профессора была произнесена не им, а самой этой радиостанцией.

— Что вы там еще выдумываете? — наконец сказала Кассандра, поднося радиостанцию поближе к своему рту. — Вы что, не слышали, что я вам только что сказала?

— Я все прекрасно слышал, дорогая моя, — спокойно ответил профессор. — Однако то, что вы там нашли, — отнюдь не самое важное.

— То есть как это не самое важное? — Кассандра, произнеся эти слова, повернулась ко мне с таким видом, как будто ожидала, что я покручу пальцем у виска и скажу, что мой старый друг профессор выжил из ума. — Как… как вы можете такое говорить? — с трудом выдавила она из себя.

— Идите сюда и все узнаете.

— Но я… мы… барельефы…

Я выхватил у нее радиостанцию и нажал кнопку прекращения разговора.

— Пойдем, — сказал я, запихивая радиостанцию обратно в чехол.

Чувствуя, что мне едва ли не в затылок дышат идущие вслед за мной Анжелика и раздосадованная Кассандра, я, выйдя через один пятиугольный вход и затем войдя в другой, расположенный напротив первого и идентичный ему по форме и размерам, углубился в галерею, тоже пятиугольного сечения. Однако на этот раз я шел уже намного быстрее: мне было очень интересно узнать, что хотел показать нам профессор Кастильо.

Когда мы втроем подошли к концу галереи, нам стало видно, как отражается от стен свет фонариков и факелов профессора, Валерии и Клаудио. Я на всякий случай погасил свой фонарик и, выставив перед собой автомат, осторожно заглянул в находящееся за галереей помещение, чтобы убедиться, что там и в самом деле ничего плохого не произошло.

Профессор, Валерия и Клаудио находились внутри помещения, которое было по форме и размерам идентичным тому помещению, в котором мы обнаружили барельефы, повествующие об истории «древних людей». Однако здесь на стенах не было ни барельефов, ни рисунков, ни надписей. Профессор, стоявший рядом с Валерией и Клаудио в дальнем углу зала, взглянул на нас. Он замер, скрестив руки на груди, и смотрел с таким видом, с каким не отличающийся терпением учитель смотрит на непослушных школьников.

— Соизвольте немедленно подойти сюда, — поторопил он от нас.

— Имейте в виду, профессор, — заявила Касси, на ходу показывая рукой назад, — что в помещении, в котором мы только что побывали, изложена вся история «древних людей». Вы заставляете нас попусту терять время. Нам следует всем пойти туда и все там внимательно изучить!

— Это все пустяки, — сказал в ответ профессор, решительным жестом отметая возражения мексиканки. — Подойдите-ка сюда… и взгляните вот на это.

92

Мы направились к нему неспешным шагом и только сейчас заметили, что в каждом из пяти углов этого помещения находятся какие-то странные, похожие на коконы объекты длиной более двух метров, а высотой и шириной — по метру. Каждый из них покоился на коротких и толстых ножках длиной сантиметров пятнадцать-двадцать.

Профессор, Валерия и Клаудио, наклонившись над одним из этих «коконов» — тоже, конечно же, изготовленных из золота, — внимательно его рассматривали. На их лицах застыло смешанное выражение интереса и восторга, а поведение поначалу показалось мне комичным, потому что они то подходили к этому «кокону», то отступали от него маленькими шажками назад, как будто не знали, продолжать рассматривать его или же броситься отсюда наутек, причем как можно быстрее.

— Ты обратил внимание на потолок этого помещения? — спросила Касси, на ходу показывая пальцем вверх.

Я поднял глаза и проследил за ее пальцем. В отличие от аналогичного помещения, в котором мы только что побывали, всю поверхность потолка занимала звезда, каждый конец которой упирался в угол помещения. В центре этой звезды виднелся образованный ее линиями идеальный правильный пятиугольник.

— Опять пятиконечная звезда… — удивленно прошептал я. — Это, случайно, не символ дьявола или чего-то в этом роде? — спросил я, вспомнив про какой-то кинофильм.

— Вовсе нет, — возразила Кассандра, продолжая идти вглубь помещения. — Правильный пятиугольник и пятиконечная звезда являются древнейшими символами мудрости и плодородия. Еще они олицетворяют собой объединение мужского и женского начал.

— А я видел, как ведьмы чертили такую звезду на земле, чтобы вызвать дьявола.

Кассандра отрицательно покачала головой.

— Они рисуют ее в перевернутом виде — то есть вершиной вниз, — и это означает, что все хорошее, связанное с ней, превращается в плохое. Это сродни тому, как сатанисты ставят крест верхней частью вниз. — Покосившись на меня, Кассандра спросила: — А что, тебя это так сильно волнует?

— Волнует? Меня? Вовсе нет, — ответил я, причем уж как-то слишком быстро и энергично. — Я спросил всего лишь из любопытства… Научного любопытства.

Я снова посмотрел на потолок, пытаясь понять, как нарисована данная конкретная звезда, — вершиной вверх или вершиной вниз. Пока я ее разглядывал, мы втроем подошли туда, где находились все остальные. Увидев, что мы уже рядом, они молча отступили в сторону, чтобы и мы могли посмотреть на обнаруженную ими находку.

Мы все втроем подошли вплотную к этому «кокону». Он был закрыт сверху крышкой, которую профессор, Клаудио и Валерия сдвинули чуть раньше немного в сторону, чтобы можно было заглянуть внутрь.

— Ну и что тут у вас такого сногсшибательного? — спросил я, видя, что они стоят с сильно побледневшими лицами. — Вы, наверное, увидели призрака?

Профессор, Валерия и Клаудио молча переглянулись, а затем профессор медленно кивнул, приглашая посмотреть внутрь этого золотого объекта, похожего на летательный аппарат в форме вытянутого яйца.

— Взгляните-ка, — сказал Кастильо, выжидающе глядя на меня и моих спутников и кривя уголки губ.

Я по своему собственному опыту знал, что подобное его поведение не предвещает ничего хорошего.

Когда он вдруг напускал на себя таинственный вид, это означало, что дело плохо. А если он напускал на себя таинственный вид и при этом еще кривил губы, это почти всегда означало, что дела обстоят еще хуже. Иногда — намного хуже.

— А что там внутри? — спросила Кассандра, которая знала профессора почти так же хорошо, как и я.

— Вам лучше взглянуть на это самим.

— Судя по вашему выражению лица, это нам явно не понравится.

— Как сказать…

— В самом деле, проф, когда вы корчите такую ро… — начал было я.

— Да загляните же вы туда! — резко перебил меня профессор, которому, видимо, надоело нас уговаривать. — Вы похожи на двух монашек, мнущихся у входа в публичный дом.

— Ну хорошо… — сказал я, глубоко вздыхая.

Затем мы с Касси наклонились вдвоем одновременно над этим «коконом» и осветили своими фонариками то, что находилось внутри него.

Меня сразу же удивило то, что в отличие от золотой поверхности этого «кокона», которая блестела и сверкала при свете факелов и фонариков так, как будто ее только что отполировали, в ее внутренней части лучи наших фонариков ни от чего не отразились. Более того, эти лучи, казалось, полностью поглощались чем-то, что находилось внутри, а потому нам с Касси пришлось наклониться еще ниже, отчего мы с ней едва не столкнулись лбами.

И только тут я почувствовал, что изнутри этого «кокона» исходит такой неприятный запах, как будто его крышку не открывали не одну сотню лет, что, впрочем, было вполне естественно. Стараясь не обращать внимания на запах плесени и чего-то такого, что гнило уже много-много лет, мы с Кассандрой слегка отпрянули и, продолжая всматриваться, начали мало-помалу различать в темноте то, что находилось в этом странном хранилище.

Когда я разглядел остатки чего-то такого, что когда-то, по-видимому, представляло собой материю, огибающую что-то похожее на человеческое тело, а также две скрещенные на груди конечности, я понял, что передо мной находится.

— Да это же саркофаг! — восторженно воскликнула Касси возле самого моего уха. — В нем лежит мумия!

Она, как и почти всегда, на пару секунд раньше меня говорила то, о чем в этот момент думал и уже собирался сказать я.

— Черт побери, это невероятно! — продолжала она, поддавшись своему энтузиазму ученого-археолога. — По эту сторону Анд еще никто никогда не находил мумий! Эта находка — уникальная!..

Я, слушая восторженные возгласы охваченной научным рвением Кассандры, покосился на трех других ученых, которые увидели этот саркофаг и эту мумию раньше нас. Они, к моему удивлению, почему-то, похоже, не разделяли радости мексиканки: выражение их лиц было таким же выжидательным, как и несколько мгновений назад.

— Минуточку… — сказал я, недоверчиво поглядывая на этих троих. — Здесь происходит что-то странное.

— Еще более странное, чем вот это? — спросила Касси, показывая на саркофаг с едва ли не обиженным видом. — Это — великое открытие, благодаря которому мы узнаем о «древних людях» очень и очень много! Мы узнаем об их культуре, об их обычаях и даже о…

— Посмотри на их лица, — перебил мексиканку я, показывая ей на профессора, на его дочь и аргентинца. — Они все похожи на кота, который слопал канарейку.

Повернувшись к ним, я сказал:

— Здесь, наверное, есть что-то такое, чего с первого взгляда и не заметишь.

Губы профессора слегка растянулись в напряженной улыбке.

— Тогда почему бы вам не взглянуть еще раз, но уже повнимательнее?

Мы — уже втроем, вместе с робко подошедшей к нам Анжеликой, — сдвинули крышку еще больше в сторону, чтобы можно было смотреть всем одновременно, и снова заглянули внутрь саркофага.

Я увидел то же самое, что и раньше, но на этот раз — благодаря трем фонарикам — уже при лучшем освещении. Чтобы не упустить какой-нибудь детали, я решил мысленно перечислять самому себе все то, что я вижу, как если бы я проверял, прежде чем погрузиться в воду, наличие всех элементов снаряжения аквалангиста. Итак, передо мной были полусгнившие повязки на голове, маленькое туловище со скрещенными на груди руками, с которых по какой-то причине слетели повязки, а потому теперь были видны голые желтоватые кости предплечий и ладоней; внутренняя часть саркофага, в которой не…

— Porras![74] — ругнулась Анжелика по-португальски, отскакивая от саркофага так, как будто ее шандарахнуло электрическим током.

Мы с Кассандрой ошеломленно уставились на бразильянку, продолжавшую, пятясь, удаляться от саркофага, а затем на профессора, Валерию и Клаудио, смотревших на действия Анжелики так, как будто они увидели именно то, что и ожидали увидеть. Затем мы с Касси снова одновременно заглянули в саркофаг, но и на этот раз, кроме мумии, я не увидел в нем ничего такого, что могло бы…

— Боже мой! — неожиданно воскликнула Кассандра. — Этого не может быть!

— Чего не может быть? — поинтересовался я, едва ли не засовывая голову внутрь саркофага. — Что ты там увидела?

— А ты сам не видишь? — сердито пробормотала мексиканка, отпрянув в сторону. — Ты что, слепой?

— Нет, я не слепой! Но у меня откроется язва, если ты мне, черт возьми, не скажешь, что…

И тут я запнулся, потому что и сам все увидел.

93

Я не мог увидеть это раньше по той простой причине, что мне никогда не пришло бы в голову обращать внимание на эту деталь, кроме того случая, когда обращать внимание больше уже не на что.

Там, где заканчивались локтевые и лучевые кости, на которых уже давным-давно полностью истлели повязки, на груди лежали — тоже без повязок и почему-то все вместе, хотя их уже не связывали друг с другом ни мускулы, ни сухожилия, — пястные кости, от которых отходили фаланги, бывшие когда-то пальцами.

На первый взгляд, все казалось вполне обычным.

Лишь только со второго взгляда я заметил, что во всем этом есть нечто странное.

Причем странность эта заключалась не в том, что имелось что-то лишнее.

Как раз наоборот, странность заключалась в том, что кое-чего не хватало.

Не хватало пальцев.

Если быть более точным, то их в общей сложности не хватало аж четырех.

На обеих руках виднелось по три вереницы длинных и тонких фаланг, и это означало, что, когда этот человек был живым, у него имелось на обеих руках только по три пальца.

Я — видимо, в силу своей невежественности — отреагировал на данный факт отнюдь не так бурно, как Анжелика и Кассандра. Я всего лишь слегка удивился, а мой мозг тут же попытался дать увиденному мною самое что ни на есть простое объяснение.

— Ему что, отрезали на каждой руке по два пальца? — спросил я, поднимая взгляд.

— Ты полагаешь, что именно поэтому у него на руках только по три пальца? — произнес профессор и недоуменно покачал головой.

— Мне кажется, что это самое разумное из всех возможных объяснений.

— Оно неправильное, — заявила мне Валерия.

— Неправильное? — спросил я, выгибая одну бровь дугой. — Почему?

Валерия скрестила руки на груди, тем самым показывая, что ей в тягость давать объяснения по поводу того, что является очевидным.

— Все очень просто, — сказала она, выдержав паузу. — Никто ему пальцы не отрезал. Если посмотришь повнимательнее, ты увидишь, что из запястья выходят три пястные кости, которые затем переходят в фаланги пальцев. Получается, что этот человек не только умер, но и родился с тремя пальцами…

— Может, он был уродом? — предположил я, перебивая Валерию.

— Мы заглянули и в остальные четыре саркофага, — поспешно сказал профессор. — У четырех мумий, которые в них находятся, тоже по три пальца. Так что уродство тут ни при чем.

— …кроме того, — продолжала Валерия с таким видом, как будто ее никто не перебивал, — мы заметили, что большие пальцы и мизинцы — необычайно длинные. Они почти такие же длинные, как средний палец. Такого не встречается не только у людей, но и вообще у приматов.

Профессор и его дочь, похоже, восприняли этот нюанс очень серьезно, чего нельзя было сказать обо мне. После того как мне пришлось столкнуться с морсего, существами с огромными клыками, вытянутыми черепами и острыми как нож когтями, человек с тремя пальцами — да пусть хоть с двумя головами! — казался мне всего лишь небольшой шуткой природы, которая представляла интерес только для антропологов и администраторов бродячих цирков.

— Знаете, что я вам по этому поводу скажу? — усмехнулся я, пожимая плечами. — Мне непонятно, из-за чего такой ажиотаж. — Я покосился на Касси и Валерию, которые, похоже, уже более-менее пришли в себя после случившегося с ними потрясения. — Нам известно, что «древние люди» научились генетически модифицировать людей так, как им вздумается, а потому они вполне могли создать человека с тремя пальцами. Что, по-вашему, в этом такого странного?.. Более того, — продолжал я, произнося слова медленно и отчетливо, — учитывая роскошь, с которой похоронены вот эти индивидуумы, можно вполне обоснованно предположить, что «древние люди» генетически модифицировали самих себя и что они, возможно, решили, что с тремя пальцами ладонь выглядит красивее, чем с пятью. Сейчас они, наверное, где-нибудь там, в аду, лопаются от смеха, глядя на то, как вы ломаете себе голову, пытаясь найти логическое объяснение их незатейливому эстетическому капризу.

Валерия закатила глаза и покачала головой.

— Нет, Улисс, — нетерпеливо фыркнула она. — Ты ничего не понимаешь. Одно дело — удлинить себе череп, член или просто изуродовать себя, и совсем другое — существенно изменить генетический код, заложенный в ДНК. У нас, приматов, на руке пять пальцев на протяжении уже миллионов лет, и это не подлежит изменению. Это — нечто такое, что не может быть модифицировано, причем даже в наше время. Я права, Анжелика?

Бразильянка, которая, если не считать ругательства на португальском языке, уже давно не произносила ни слова — как воды в рот набрала, — снова подошла к нам и, настороженно взглянув на саркофаг, пару раз кивнула.

— Ну что ж, хорошо, — сказал я, поднимая руки. — Если вы считаете, что в этом саркофаге лежит не человек, то что же это тогда, черт возьми, такое? — насмешливо спросил я. — Птица? Панда?

— Этого мы еще не знаем, друг мой, — снова присоединился к обсуждению профессор. — Однако если мы используем обычный метод исключения и отбросим человека и прочих приматов, то…

Профессор не договорил, и его фраза повисла в спертом воздухе этого пятиугольного помещения, облицованного золотом. Он, возможно, ожидал, что я договорю вместо него и озвучу его предположения, но я предпочел промолчать.

Проблема, понятное дело, заключалась в том, что я даже понятия не имел, какие у него возникли предположения.

Более того, у меня не было абсолютно никаких собственных версий на этот счет.

Почти на целую минуту воцарилось напряженное молчание, а затем Кассандра сделала шаг вперед, еще больше отодвинула крышку саркофага и, нарушая все правила проведения археологических раскопок и исследований, засунула руку внутрь. Затем она подняла взгляд и, посмотрев на всех остальных и глубоко вздохнув, сказала дрожащим голосом:

— Все свидетельствует о том, что данный индивид не является человеком, а потому я сейчас скажу то, о чем все присутствующие… — она покосилась на меня, — ну, или почти все, думают. То, что лежит в этом своеобразном саркофаге и, не сомневаюсь, в остальных четырех саркофагах тоже, — это не трупы «древних людей», построивших этот город, а… а, если так можно выразиться, останки тех «богов», которые спустились с небес тысячи лет назад, чтобы озарить «древних людей» светом знаний.

Услышав из уст мексиканки столь странное заявление, я едва не расхохотался. Слушая ее, можно было бы подумать, что она имеет в виду, что это были…

— Это — инопланетяне, — сказала, словно читая мои мысли, Кассандра. — Существо, которое лежит в данном саркофаге, происходит — как бы трудно ни было нам в это поверить — не с нашей планеты.

Если молчание, которое воцарялось пару минут раньше, было напряженным, то теперь, после того, что сказала Касси, воцарилась тишина, которую можно было назвать не иначе, как гробовой.

Что касалось меня, то я помалкивал не из-за душевного смятения, вызванного невероятным заявлением Кассандры, а из-за недоумения, которое вызвал у меня тот факт, что никто не стал ей ничего возражать. Даже Валерия, обычно не упускавшая ни единой возможности поспорить с мексиканкой, не проронила ни слова.

Как это ни было странно, все они думали то же самое, что и Кассандра.

— Ты говоришь это серьезно? — наконец шепотом спросил я, видя, что никто не подвергает ее слова сомнению. — Ты, вообще-то, отдаешь себе отчет в том, что ты заявляешь? Этот тип, он что, марсианин?

— Нет, не марсианин, — тут же вмешался профессор. — Он с какой-то другой планеты, Улисс. Марсиане должны быть с Марса, а на Марсе нет жизни.

— Как по мне, так пусть он хоть галисиец! — воскликнул я, удивляясь тому, что это было единственное возражение, которое я услышал. — С какой это стати его следует считать инопланетянином?

— А почему бы и нет?

— Да потому что нет! Это всего лишь человек с тремя пальцами, не более того.

— Их таких тут пять, — сказал Клаудио. — Пять типов с тремя пальцами.

— Да хоть полсотни! Это еще не говорит о том, что они явились сюда с другой планеты.

— Мы тебе уже объяснили, — снова подключилась к разговору Валерия, — что люди не могут быть трехпалыми, потому что такого невозможно добиться даже при помощи генной инженерии. С этим согласна и Анжелика, а она ведь врач. Какие тебе еще требуются доказательства?

— А я откуда знаю какие? — Я пожал плечами, не зная, что и сказать в ответ. — Еще хотя бы… одно.

— Еще хотя бы одно доказательство? — спросила Касси. — И тогда ты с нами согласишься?

Такого я не ожидал, поскольку очень даже сомневался, что она сможет представить мне какие-то дополнительные доказательства: никто из нас не видел нигде поблизости приземлившейся летающей тарелки.

— Ну… Думаю, что тогда соглашусь, — неохотно кивнув, произнес я.

Мексиканка жестом показала мне, чтобы я наклонился, и, когда я это сделал, снова засунула руку в саркофаг, освещая его внутреннее пространство фонариком.

— Взгляни-ка на это, — коротко сказала она.

Произнеся эти слова, она ухватилась пальцами за повязки на лицевой части головы мумии (я догадался, что она уже делала это, прежде чем пойти на свое сногсшибательное заявление) и приподняла их достаточно высоко для того, чтобы можно было рассмотреть череп. Череп этот был желтоватым и, вне всякого сомнения, чрезмерно большим по отношению к остальным частям тела. Черепная коробка чем-то напоминала надутый до предела воздушный шарик, а почти все черты лица были смехотворно маленькими, особенно челюсть, ноздри и рот. Глазная же впадина — та, которую было видно, потому что вторая глазная впадина так и осталась спрятанной под повязками, — невольно вызвала у меня ассоциации с пиратом, глаз которого закрыт круглым черным кружком материи, потому что она намного, раза в два или в три, превышала по размерам глазную впадину обычного человека. Получалось, что у этого… гуманоида при жизни были огромные глаза, детские, как у младенца, черты лица, невысокий рост и чрезмерно большая голова. Короче говоря, он был по своей внешности абсолютно идентичен тому жуткому золотому идолу, которого мы обнаружили в «золотом зале», а еще очень похож на то, как люди, одержимые всякими там летающими тарелками, представляют себе инопланетян.

Или это был самый грандиозный и самый изощренный в истории розыгрыш, или… или мне не оставалось ничего другого, кроме как признать, что я разглядываю бренные останки инопланетного существа.

94

— Ну хорошо… — пробормотал я, с трудом выйдя из охватившего меня оцепенения. — И что мы теперь будем делать?

Ответ на мой вопрос прозвучал из уст Валерии.

— Как это что? Прихватим с собой одну из этих мумий в качестве доказательства, — решительно заявила она.

— А как ты собираешься ее с собой прихватить? — поинтересовался профессор. — Эти саркофаги весят, должно быть, по тонне каждый.

— Саркофаги? Нет, Эдуардо, саркофаг мы брать не будем. Мы возьмем только саму мумию.

Кассандра в знак своего несогласия громко фыркнула.

— Это не очень хорошая идея, — сказала она. — Если ты хоть раз работала на каких-нибудь археологических раскопках, то, вероятно, знаешь, что кости, пролежавшие в условиях такого влажного климата, как здесь, в течение нескольких сотен лет, становятся очень и очень хрупкими, хотя на первый взгляд они и кажутся довольно крепкими.

— Что ты хочешь этим сказать? — вдруг спросила Анжелика. — Что мы не можем их отсюда забрать?

— Именно так. Если мы попытаемся их отсюда унести, они… рассыплются и превратятся в прах.

— Ты что, предлагаешь оставить их здесь? — сказала Валерия с таким видом, как будто слова Кассандры ее очень сильно насмешили и она вот-вот расхохочется.

— Я этого не предлагаю. Я требую, чтобы мы их не трогали.

— Ты забываешь, что уровень воды во всей округе из-за плотины поднимается, — вмешался в разговор профессор. — Через несколько дней это помещение будет затоплено, и, если мы оставим эти останки здесь, вода их окончательно уничтожит.

— Возможно, с ними ничего и не произойдет, если мы оставим их в закрытых саркофагах, — сказала, пожимая плечами, Касси.

— Возможно?! — возмущенно воскликнула Валерия. — Мы не можем оставлять здесь первое и единственное доказательство существования инопланетян, полагаясь на это твое жалкое «возможно»! Мы должны унести эти останки с собой!

— Я категорически против, — заявила мексиканка, становясь между саркофагом и Валерией. — И я не позволю тебе даже прикасаться к этой мумии.

Профессор, подойдя к Кассандре, заговорил с ней увещевательным тоном:

— Неужели ты не понимаешь, дорогая моя, какое значение будет иметь данная находка? Она изменит наш мир! История человечества будет трактоваться уже совсем по-другому.

Мексиканка нервным движением провела ладонями по своим растрепанным волосам — по-видимому, негодуя по поводу того, что ее не хотят понять.

— Я и сама это знаю! Именно поэтому я и хочу защитить обнаруженные здесь останки!

— Но ведь единственный способ их защитить — это унести их отсюда, — стала убеждать Кассандру Валерия. — По крайней мере одну из этих мумий!

— Ты ошибаешься. Единственное, чего ты можешь при этом добиться, так это их уничтожения.

Дочь профессора, сердито фыркнув, вся напряглась и сжала кулаки. Мне показалось, что она вот-вот набросится на Кассандру, которая была ниже ее ростом сантиметров на двадцать.

— А ну, отойди в сторону! — угрожающе рявкнула Валерия. — У тебя нет никакого права мне что-то запрещать.

— У меня есть право на то, чтобы ты признала, что я права!

Повернувшись к своему коллеге-археологу, Кассандра спросила:

— А что думаешь ты, Клаудио? Права я или нет?

Аргентинец на несколько секунд задумался — видимо, засомневался, как ему поступить: поддержать Валерию, которая в данный момент являлась его работодателем, или же Кассандру, которая была его коллегой по профессии.

— Сожалею, Валерия, — сказал он после довольно продолжительной паузы и повернулся к дочери профессора. — Мне кажется, — продолжил он мрачным тоном, — что Кассандра права. Мы уничтожим мумии, если попытаемся их вытащить. А если даже и не уничтожим их полностью, то — в самом лучшем случае — повредим их настолько, что потом, наверное, невозможно будет сделать даже и самый простой анализ ДНК.

— Да, но… вы разве не слышали того, что сказал мой отец? — процедила сквозь зубы Валерия, а профессор удивленно захлопал ресницами, услышав, что она назвала его отцом. — Все, что находится здесь, будет затоплено водой. Если мы не рискнем, то потеряем все!

— Я согласен с Вале… со своей дочерью, — высказал мнение профессор. — Мне кажется, нам нужно по крайней мере попытаться забрать отсюда одну мумию.

Мексиканка повернулась и вопросительно уставилась на меня, чтобы узнать, на чьей стороне я выступлю в этом ее споре с Валерией.

— На меня можешь даже и не смотреть, — сказал я, поднимая руки. — Я не знаю, кто из вас прав. Какое бы вы ни приняли между собой решение, я с ним соглашусь.

— Я среди вас — единственный врач, — неожиданно для всех вмешалась в разговор Анжелика, не сводившая глаз с саркофага, — и мне приходилось иметь дело исключительно с костями живых людей, а потому я не знаю, насколько хрупкими являются кости, которые лежат в этом саркофаге. Однако я считаю, что, даже если мы и рискуем повредить скелет, мы не можем оставлять здесь доказательство существования внеземной жизни, которое может иметь огромное значение для всего человечества. Мы не только не можем, но и… не должны этого делать.

— Итак, решено, — торжествующе заявила Валерия. — Мы — в большинстве, а потому забираем эту мумию с собой.

Кассандра отрицательно покачала головой и с сокрушенным видом потупилась.

— Сдаюсь… — вздохнув, сказала она и отступила в сторону. — Делайте что хотите… — Пристально посмотрев прямо в глаза Валерии, Касси усталым голосом добавила: — Но ты, вне всяких сомнений, не права.

Валерия, не теряя больше ни секунды, принялась вместе со своим отцом и Анжеликой стаскивать с золотого саркофага крышку. Они сняли ее и поставили на пол, прислонив к боковой стенке саркофага, чтобы она им не мешала.

— Чем больше у нас будет рабочих рук, тем меньше будет вероятность того, что мы повредим эту мумию, — сказала Валерия, обращаясь, видимо, к тем, кто остался стоять в стороне.

Клаудио, понимая, что она имела в виду и его, подошел к саркофагу с намерением помочь. Вслед за ним к саркофагу подошел и я — главным образом потому, что мне не хотелось стоять со скрещенными на груди руками и мучиться бездельем.

— Как только мы станем вытаскивать эти кости из саркофага, — сказала Валерия, опираясь на его край, — они начнут отделяться одна от другой, а потому нам необходимо не только обращаться с ними с максимальной осторожностью, прежде чем мы сложим их в рюкзак, но и постараться не оставить в саркофаге ни единой косточки. Это понятно? — Валерия обвела взглядом всех тех, кто собрался вокруг саркофага. — Потеря даже одного фрагмента может стать невосполнимой утратой.

— Да, все понятно, — засуетился профессор. — Что мы будем делать в первую очередь?

— Первое, что мы вытащим, — это, конечно же, череп, — ответила Валерия, засовывая обе руки внутрь саркофага и располагая свои ладони с обеих сторон головы инопланетянина. — Бросьте на пол рюкзак, чтобы я могла положить в него череп, как только я его достану. Хорошо?

Мы — профессор, Клаудио, Анжелика и я — с настороженным видом кивнули.

Валерия и Клаудио сначала сняли покрывавшие голову повязки, большинство из которых уже так сильно истлели, что от одного только прикосновения к ним превращались в пыль. Когда с повязками было покончено, Валерия с величайшей осторожностью засунула пальцы под череп мумии и, убедившись, что может держать его, почти на него не давя, начала потихонечку выпрямляться, в то же самое время напрягая бицепсы, чтобы поднять череп на несколько миллиметров, в результате чего он с легким хрустом отделился от позвоночника, а его нижняя челюсть отделилась от височной кости.

Только лишь после этого, то есть когда у нее не осталось ни малейших сомнений в том, что уже ничто не помешает проведению столь деликатной операции, Валерия стала доставать череп — медленно, сантиметр за сантиметром, пока он не оказался выше уровня крышки саркофага.

Хотя в помещении, где мы находились, было относительно прохладно, лоб Валерии постепенно покрылся большими каплями пота, на которые она стоически не обращала внимания. Мы же, то есть все остальные, хотя и не делали ничего и лишь, затаив дыхание, наблюдали за действиями антрополога, невольно испытывали точно такое же волнение, как и она, а потому у нас у всех на лбу тоже выступил пот.

— Прекрасно… Ну вот мы его и извлекли, — удовлетворенно прошептала Валерия, держа в руках череп прямо перед собой и едва ли не с радостью разглядывая его. — Он необычайно легкий, не весит почти ниче…

В этот самый момент, без какой-либо явной причины, череп инопланетянина рассыпался в прах, как будто он изначально состоял из воздуха и пыли, и эта пыль проскользнула между пальцев опешившей от неожиданности Валерии, которая ничем не смогла этому воспрепятствовать и у которой на ладонях остались лишь две кучки похожей на костную муку пыли.

95

Мы шли почти в одну шеренгу, пользуясь большой шириной этой странной галереи с пятиугольным сечением и чувствуя облегчение (по крайней мере его чувствовал я) — облегчение оттого, что мы наконец-таки покинем это подземелье, пусть даже в нем и было полно всяких диковинок и чудес. Впрочем, фиаско, которое мы потерпели, пытаясь вытащить череп из саркофага, привело нас всех в такое уныние, что мы ни о чем друг с другом не разговаривали и лишь молча шагали, освещая себе дорогу фонариками.

Наше психическое состояние претерпело за последние несколько минут резкие трансформации: сначала нас охватило волнение, вызванное нашей удивительной находкой, затем его сменил безудержный восторг по поводу огромного значения этой находки, но в конце концов мы оказались повергнуты в глубочайшее уныние, потому что поняли, что не сможем взять с собой ни одного доказательства нашего величайшего открытия.

Мы вполне наглядно убедились в том, что не сумеем забрать сейчас отсюда ни одного фрагмента мумий инопланетян, и нам было, конечно же, понятно, что, даже если бы мы постарались поплотнее закрыть крышки саркофагов, эти мумии вряд ли уцелеют, когда все здесь будет затоплено водой. Все это нас очень сильно удручало, а тут еще опять сцепились в словесной перепалке Валерия и Кассандра, и, если бы мы общими усилиями их не разняли, они бы, наверное, подрались.

Мексиканка — надо признать, вполне обоснованно — упрекнула Валерию в том, что та не прислушалась к ее предупреждениям и, руководствуясь одним лишь личным интересом и стремлением к славе, попыталась унести с собой мумию, что, как все видели, привело к крайне негативным последствиям. Валерия в ответ заявила — и вполне аргументированно, — что она не могла не попытаться забрать отсюда хотя бы одну мумию, пусть даже обстоятельства этому и не благоприятствовали, потому что данная находка имеет уж очень важное значение для того, чтобы можно было попросту бросить ее здесь на произвол судьбы.

Конечно же, обе женщины были в чем-то правы, но при этом они проявили такую несговорчивость и откровенную неприязнь по отношению друг к другу, что убедить их прийти к какому-то компромиссному мнению оказалось попросту невозможно, а потому нам пришлось ограничиться тем, что после их пятиминутного разговора, в ходе которого они бросали в адрес друг друга такие обвинения, ругательства и оскорбления, от которых покраснел бы даже не отличающийся особой застенчивостью шоферюга, мы заставили их перестать орать, а потом не позволяли им подходить друг к другу близко, надеясь, что кровь у них обеих постепенно охладится, так и не достигнув точки кипения.

Когда страсти наконец понемногу улеглись, мы, посовещавшись, пришли к выводу, что делать нам в этом подземном помещении больше нечего, и уныло побрели все вместе к выходу…

Я шел, рассеянно глядя себе под ноги и размышляя над тем, какую роль могли сыграть эти инопланетяне в истории человечества. Я так глубоко задумался, что не сразу заметил, что все мои спутники резко остановились, и только после того, как кто-то схватил меня за руку и тем самым вывел из задумчивости, я вынужден был оглядеться по сторонам.

Причина, по которой мои спутники остановились как вкопанные у самого входа в «золотой зал», заключалась в том, что этот «зал», ранее представлявший собой почти пустое помещение, посреди которого находился заваленный скелетами окровавленный идол, теперь был не таким уж и пустым: в нем двигалось туда-сюда множество существ с черной кожей и острыми клыками, причем из-за царившего в этом «зале» полумрака нам было трудно даже приблизительно определить, сколько же этих существ в нем собралось, — то ли пара сотен, то ли еще больше.

Все эти морсего напряженно выжидали — выжидали так, как выжидает стая хищников, готовая стремительно наброситься на свою добычу.

Мы и морсего, представители двух разных рас, смотрели друг на друга, и мне подумалось, что единственное, что отделяет нас от гибели, — это свет фонариков и факелов, заставляющий наших противников держаться на расстоянии. Свет фонариков и факелов, которым осталось гореть совсем недолго.

— Откуда их взялось так много? — пробормотал Клаудио. — Никогда не думал, что… — Он не договорил и замолчал.

— Главный вопрос для нас сейчас — это как отсюда выбраться, — тихо сказала Валерия. — Они окружили статую и вряд ли позволят нам подойти к веревке.

— Нам придется попытаться к ней пробраться, — тоже тихо произнесла Касси. — Другого выхода у нас нет.

— Мы могли бы выбраться отсюда по тем туннелям, по которым Улисс… — предложила Валерия.

— Даже и не мечтай, — резко перебил ее я. Эти слова были сказаны чуть громче, однако этого вполне хватило для того, чтобы морсего, стоявшие к нам ближе всего, начали рычать. — Мы наверняка заблудимся, и они переловят нас одного за другим, как кроликов.

— Ну хорошо, как скажешь.

— Касси права — выход у нас только один.

— Но как мы сможем пробраться к веревке? — спросил профессор.

— Ответ на этот вопрос — очень простой, — сказал я, поворачиваясь к нему, — потому пробраться к ней мы можем только одним способом…

Я бросил факел прямо в толпу морсего, жаждущих крови, навел на них одной рукой свой автомат и, достав другой рукой из кармана бенгальскую свечу, зажег ее при помощи зажигалки. Затем, ухмыльнувшись, я поднял ее высоко над головой.

Мои спутники, тут же поняв, что бенгальские свечи — наша единственная надежда, последовали моему примеру. «Золотой зал» наполнился красноватым светом. Сбившись в плотную группу, плечо к плечу, мы начали медленно продвигаться к каменной статуе. Размахивая бенгальскими свечами, мы проложили себе дорогу через толпу злобных морсего, которые, отступая в сторону, держались от нас на расстоянии метров четырех, не больше. Они разъяренно скалили зубы и время от времени наносили удары по воздуху своими лапами с острыми как нож когтями — когтями, которые тысячи лет назад представляли собой обычные человеческие ногти.

Но даже находясь в непосредственной близости от них, я не сумел толком рассмотреть этих существ. В их внешности, безусловно, имелись человеческие черты, однако вытянутый череп, длинные и необычайно сильные конечности и выступающие вперед клыки заставляли сомневаться в том, что мы с ними произошли от одного предка.

Мы шли очень медленно, напоминая подразделение тяжеловооруженных древнеримских легионеров, через это скопище оскаленных зубов и вытаращенных глаз. Морсего, отпрянув в разные стороны перед нами, тут же снова смыкались в единую массу за нашими спинами. Они окружали нас со всех сторон подвижным кольцом, которое, как нам казалось, становилось все ýже и ýже.

— Они неудержимо подступают к нам, — прошептала Кассандра.

— Я вижу, — ответил я, стараясь говорить абсолютно спокойно и сохранять выдержку. — Не останавливайся, иди вперед.

— Я уже начинаю сомневаться, что мы сможем отсюда выбраться… — сказал слегка дрожащим голосом аргентинец.

— Нам осталось совсем немного. Ты только заставляй их держаться на расстоянии.

Когда я произносил эти слова, мы уже взбирались на груду черепов и костей, которая, словно какая-то жуткая юбка, покрывала статую до пояса, и водили при этом бенгальскими свечами из стороны в сторону — так делают дрессировщики, находящиеся в клетке с переставшими слушаться тиграми. Морсего тем временем смотрели на нас снизу с возрастающим гневом, как будто мы, святотатственно проникнув на их территорию, еще и осквернили самое священное место в забытом всеми городе. Их рычание перешло в громкий рев, они все более решительно ударяли своими лапами по воздуху, по-прежнему приближаясь к нам. Я даже заметил, как один из них, прикрыв глаза одной рукой, подался всем телом вперед и рубанул когтями по воздуху уже совсем близко от нас.

— Быстрее! — воскликнула Валерия, увидев, как когти этого морсего рассекли воздух в каких-нибудь десяти-пятнадцати сантиметрах от ее ноги. — Они постепенно перестают бояться бенгальских свечей!

— Нужно открыть по ним огонь! — крикнул в ответ Клаудио, впадая в панику.

— Не надо, подождите! — громко одернул его я, стараясь перекричать нарастающий рев морсего. — Как только мы это сделаем, они набросятся на нас, и тогда нам всем конец! Стреляйте только в самом крайнем случае!

Мы с большим трудом — спиной вперед — забрались на груду черепов и костей, перемещаясь внутри образуемого нашими бенгальскими свечами круга красного света, едва-едва сдерживающего натиск бесчисленных морсего, горящих желанием разорвать нас на мелкие кусочки. Мы были похожи на трехсот спартанцев, обреченных на гибель, но при этом решивших заставить врагов дорого заплатить за их, спартанцев, жизни, однако про наш подвиг никто не написал бы в летописи и про него никто не снял бы, как водится, все перевирающий кинофильм.

— Ну давайте, хватайтесь за веревку и лезьте наверх! Ну же! — крикнул я, напрягая легкие. — Профессор! Вы и Анжелика полезете первыми!

— Нет! — ответил профессор. — Первой полезет моя дочь!

— Перестаньте болтать глупости и лезьте побыстрее вверх! — С этими словами я зажег свою вторую — и последнюю — бенгальскую свечу, потому что первая уже догорела, однако морсего боялись излучаемого горящими бенгальскими свечами красноватого света все меньше и меньше, а потому мне стало понятно, что еще немного — и мне придется начать стрелять. — Быстрее, у нас очень мало времени! Все остальные — сразу же лезьте за Анжеликой и профессором по веревке вверх! Ну-ка, живо!

На этот раз спорить со мной никто не стал, однако, когда я оглянулся и увидел, как Анжелика хватается обеими руками за веревку, чтобы начать карабкаться по ней к вершине статуи, откуда-то сзади неожиданно появился один из морсего. Воспользовавшись секундным замешательством, которое вызвало его появление у бразильянки, он подскочил к ней и с силой резанул своими острыми как нож когтями по ее животу, вспарывая плоть.

Прежде чем я успел как-то на это отреагировать, морсего, злобно оскалившись, собирался уже наброситься на профессора, стоявшего менее чем в метре от Анжелики, но в тот же миг раздался грохот автоматной очереди, и морсего отлетел назад, как будто на него набросили сзади аркан и затем очень сильно дернули.

Из ствола автомата Валерии поднялась к потолку струйка белого дыма.

Схватка с морсего, похоже, становилась неизбежной.

На пару секунд, показавшихся мне бесконечно долгими, грохот выстрелов сменился неправдоподобной тишиной, воцарившейся во всем этом огромном подземном помещении.

Морсего, замерев как парализованные, дружно замолчали.

Никто из нас шестерых тоже ничего не говорил и не двигался. Мы боялись нарушить воцарившуюся тишину.

Это было затишье перед бурей.

Еще несколько секунд — и мы, пусть даже у нас и имелись автоматы, все будем зверски убиты.

— Экономьте патроны… — вот и все, что я додумался сказать, бросая бенгальскую свечу и хватая свой автомат обеими руками.

По толпе морсего прокатился рев гнева и ненависти, и они ринулись на нас, словно большая беснующаяся толпа.

96

— Быстрее карабкайтесь наверх! — крикнул я, прежде чем начать палить из автомата прямо перед собой.

Переключатель режима стрельбы моего автомата был установлен на ведение огня очередями, а потому, надавив указательным пальцем на спусковой крючок, я за какие-нибудь несколько секунд выпустил все имевшиеся в магазине патроны и при этом, возможно, не попал ни в одного морсего. Я стрелял не целясь, потому что стремился не столько убить кого-нибудь из них, сколько напугать их всех, однако одним лишь грохотом автоматной очереди остановить монстров, похоже, было нельзя. Если бы Касси не начала «косить» бросившихся к нам морсего из своего автомата, я, наверное, не успел бы даже вытащить из-за пояса своих штанов пистолет Соузы.

Открывая огонь из пистолета, я стал целиться в ближайших ко мне морсего, с удивительной ловкостью взбирающихся вверх по склону груды черепов и костей на четырех конечностях. Двумя меткими выстрелами я прикончил двоих из них — пули калибра девять миллиметров заставили их отлететь назад — и прицелился в третьего, подумав при этом, что патронов у меня хватит всего лишь на нескольких морсего, а их ведь на нас ополчилось не то двести, не то триста…

И тут произошло нечто очень странное.

Уже вот-вот собирающиеся разорвать нас на части своими клыками и когтями морсего вдруг дружно, словно по команде, замерли и даже перестали издавать свой оглушительный рев. Затем они медленно склонили головы и сделали несколько шагов назад, тем самым отступая от нас.

Мы тоже замерли, перестав стрелять и не зная, что и думать о такой неожиданной перемене в поведении окружающих нас жутких существ. Затем мы все переглянулись, и при свете постепенно угасающих бенгальских свечей я увидел на лице своих товарищей такое же выражение недоумения, какое они, должно быть, увидели и на моем лице. Я, заметив какой-то отблеск со стороны верхней части статуи, поднял глаза и увидел нечто удивительное.

На голове статуи стоял человек в золотой маске и желтой тунике. Он словно бы сошел с одного из изображений, украшавших «зал с рисунками», как мы окрестили помещение, в котором имелась стенная роспись. В обеих разведенных в стороны руках у него было по факелу, и он держался так величественно, что, похоже, одним своим присутствием заставил остановиться целую толпу разъяренных морсего.

— Этого не может быть… — услышал я голос профессора, тоже заметившего этого человека.

— Этого не может быть, — повторила его слова Кассандра. — Не может быть…

Стоявший на голове статуи человек начал торжественно петь монотонную песню на каком-то неизвестном мне языке, словно бы пытаясь окончательно успокоить притихших при его появлении морсего. Это ему вскоре удалось: морсего не только опустились в знак смирения на колени, но и, насколько я смог разглядеть, стали с удовольствием прислушиваться к мелодии этой странной песни.

По правде говоря, мне тоже захотелось встать перед этим человеком на колени — в знак благодарности за то, что он нас, в общем-то, спас. Взглянув на своих товарищей, я увидел на их лицах все то же выражение недоумения — у всех, кроме Валерии. Дочь профессора в этот момент почему-то загадочно улыбнулась, как будто кто-то рассказал сейчас анекдот, смысл которого поняла только она одна.

Затем Валерия повернулась ко всем нам и, выводя нас из оцепенения, сказала:

— Чего вы ждете? Быстрее лезьте по веревке вверх.

Наконец-таки сообразив, что происшедшее на наших глазах чудо дает нам возможность спастись, мы, цепляясь за веревку, один за другим вскарабкались на статую и затем полезли вверх по вертикальному туннелю. Первыми полезли профессор, Валерия и Клаудио (дочь профессора и аргентинец тащили оба на спине по рюкзаку, в которые мы положили таблички с клинописным текстом). Оказавшись наверху, они пару раз дернули за веревку, давая нам понять, что уже достигли вершины пирамиды. Тогда мы с Кассандрой привязали к веревке Анжелику, которая, хотя на ее животе и зияла ужасная рана, держалась довольно бодро и всячески старалась не потерять от боли сознание. Как только ее подняли наверх, один конец веревки снова был сброшен вниз, и по ней полезла Касси.

Загадочный жрец в золотой маске и желтой тунике тем временем продолжал стоять на голове статуи все в той же позе и петь все ту же песню. Касси, оказавшись рядом с ним, лишь слегка покосилась на него, а затем снова полезла по веревке вверх.

Наконец очередь дошла и до меня. Бросив последний взгляд на многочисленных морсего, молча стоявших на коленях с самым безобидным и невинным видом, я, ухватившись за веревку и взобравшись по ней на вершину статуи, оказался рядом с загадочным жрецом, явившимся сюда из глубины веков.

Прежде чем продолжить лезть вверх, в вертикальный туннель, я на секунду повернулся к этому жрецу и, прекрасно осознавая, что он меня не поймет, все же, слегка склонив перед ним голову, торжественно произнес:

— Спасибо. Вы спасли нам жизнь.

И тут мне показалось, причем довольно явственно, что жрец, взглянув на меня через отверстия в маске, слегка подмигнул.

Как только я долез до самого верха туннеля и выбрался наружу, я повернулся и, протянув вниз руку, помог вылезти наружу и загадочному жрецу, который почему-то последовал сразу за мной.

Выбравшись при тусклом вечернем свете из пасти каменного морсего, он встал спиной к нему и скрестил руки на груди.

То выражение, которое появилось при этом на лицах моих товарищей, стоило бы запечатлеть.

— Кто… — ошеломленно пробормотал профессор. — Кто вы?

Из-под золотой маски до нас донесся сдержанный смех.

— Я быть правитель в Черный Город, — сказал жрец торжественным и, как мне показалось, знакомым голосом. — Я приходить спасти вы от морсего.

Произнеся эти слова, жрец снял маску, и мы увидели настоящее лицо своего спасителя.

— Иак! — воскликнула Касси, бросаясь обнимать туземца.

— Но… но откуда тебе было известно… — пробормотал, в недоумении хлопая ресницами, профессор. — И откуда ты там взялся?

— Я ходить каждый день вслед за вы так, чтобы вы это не видеть, — стал рассказывать Иак. — Я узнать начальник в тот группа, в который люди быть одетый в униформа. Он вместе с другие люди приходить в наш деревня и говорить, чтобы мы уходить. Когда я видеть, как вы все вместе входить в пирамида, я понимать, что вы наверняка нуждаться в помощь. Я входить в этот утро в зал, где на стена есть рисунки, и видеть, как правитель, который быть у «древние люди», приказывать морсего в такой одежда. — Иак показал на свое одеяние. — И тогда я думать, что надо взять золотой маска и желтый плащ, спуститься по веревка и обмануть морсего. Я думать, что морсего не быть очень умные…

— А что за песню ты пел? — поинтересовался профессор.

— На этот вопрос могу ответить я, — вмешалась в разговор Валерия. — Это была обычная колыбельная песня индейцев кайапо.

— Колыбельная песня? — переспросил профессор, недоверчиво вытаращив глаза на туземца, который в ответ с невинным видом пожал плечами. — Ты пел этим морсего колыбельную песню?

— Благодаря этой песне я сразу поняла, что он вовсе не жрец, явившийся к нам из глубины веков. Тем не менее твой замысел сработал, да, Иак?

— Вы друг с другом знакомы? — удивленно спросил я.

— Ну конечно же, мы друг с другом знакомы. Кто же еще, по-твоему, навел меня на это место, показав дневник своего дедушки?

— А-а, ну да, конечно, — вспомнил я. — В таком случае представлять вас друг другу не надо.

— Извините, что перебиваю, — вдруг сказал Клаудио, наклонившись над бразильянкой, которая в этот момент, лежа неподалеку от нас, истекала кровью, хотя ее туловище уже успели туго перебинтовать, чтобы попытаться остановить кровотечение. — У Анжелики сильное кровотечение, и ей нужно чем-то помочь. А еще нам необходимо немедленно вернуться в храм, прежде чем наступит ночь и у нас действительно начнутся серьезные проблемы.

Прислушавшись к более чем уместному замечанию аргентинца, мы — после того как Иак, Валерия и Клаудио все же обменялись короткими любезностями — смастерили примитивные носилки из своих истрепанных рубашек и четырех тонких стволов, которые срубили при помощи мачете на второй сверху террасе пирамиды, и осторожно уложили на них Анжелику. Затем мы, зарядив пустые магазины еще остававшимися у нас патронами, спустились с пирамиды и пошли в сторону храма, в котором имелся «зал с рисунками», то есть в сторону единственного места, где мы могли быть в безопасности после того, как день подойдет к концу и все вокруг погрузится в темноту.

Кассандра и Валерия шли первыми, выставив вперед свои автоматы, мы вдвоем с профессором несли носилки, а Иак и Клаудио тащились в арьергарде (аргентинец был вооружен автоматом, а туземец — своим луком со стрелами, которые он теперь держал наготове, то и дело оглядываясь, чтобы проверить, а не крадется ли кто-нибудь сзади нас). У меня за пояс был засунут пистолет Соузы, а профессор вообще отказался брать какое-либо оружие, заявив, что если начнет стрелять такой «снайпер», как он, то это будет представлять для всех нас даже бóльшую опасность, чем нападение морсего.

Дорога, которая днем раньше показалась мне едва ли не проспектом, теперь была похожа на проселочную дорогу где-нибудь в американской глубинке, покрытую глубокими лужами и вязкой грязью. Ночь приближалась очень быстро: лучи заходящего солнца чем-то напомнили мне последние из крупинок песочных часов, пересыпающихся из верхней части в нижнюю. Когда эти «крупинки» закончатся, морсего выйдут из «чрева» пирамиды, и, если мы к тому моменту еще не будем находиться в безопасном месте, наши шансы спастись от них на открытой местности будут попросту равны нулю.

Поэтому мы шли так быстро, как только могли, — а особенно после того, как из темных зарослей сельвы до нас с разных сторон стал доноситься гневный рев.

Прислушиваясь к нему, я невольно подумал, что эти выродки, предки которых когда-то были людьми, выбрались из подземелья отнюдь не для того, чтобы просто поохотиться.

То, что оставалось в них от психологии людей, требовало крови. Нашей крови.

Оно требовало отмщения.

97

Когда мы преодолели примерно половину расстояния, отделявшего нас от храма, к которому мы направлялись, наши опасения начали усиливаться, потому что солнце к тому моменту уже зашло за виднеющуюся вдалеке пирамиду, и через некоторое время окружавшая нас сельва стала очень быстро погружаться в темноту.

Я нес неудобные носилки, громко шлепая по воде и грязи и пытаясь не споткнуться о корни, скрытые под водой, покрывающей землю. Впереди меня тяжко сопел профессор, уже с трудом тащивший носилки, и я боялся, что он вот-вот повалится наземь.

— Держитесь, проф, — стал я его подбадривать. — Даже не вздумайте сейчас сказать, что вы устали.

— Не останавливайтесь, — потребовала Валерия, оборачиваясь и бросая на нас встревоженный взгляд. — Нам осталось идти не так уж много.

Все знали, что она лжет, но никто ничего не сказал ей в ответ.

Доносившиеся до нас издалека гневные завывания морсего вдруг на некоторое время стихли, однако, как ни странно, воцарившаяся тишина показалась нам ужаснее этих завываний. Мы прекрасно понимали, что морсего не оставят нас в покое, и это их неожиданное молчание вполне могло означать, что они уже приближаются к нам и готовятся к нападению.

Вскоре растительность вокруг нас стала наполняться звуками.

То, что поначалу представляло собой лишь шелест в зарослях кустарника, постепенно переросло в хруст ломаемых веток. Морсего, похоже, не пытались скрывать, что они находятся неподалеку от нас: они знали, что никуда мы от них не убежим, даже если и заметим, что они совсем рядом.

Вскоре стало раздаваться и их рычание — сначала где-то далеко позади, а затем уже по обе стороны дороги, по которой мы шли.

— Они хотят нас окружить! — воскликнула Касси.

Мексиканка была права: морсего пытались нас окружить и перерезать нам путь, чтобы мы не успели добраться до своего убежища.

— Стреляйте по сторонам! — крикнул я, пыхтя от натуги. — Не давайте им нас обогнать!

Те из нас, кто держал в руках автомат, тут же начали стрелять по кустам, растущим по обе стороны от дороги. Они, как и я, понимали, что это единственный имеющийся в нашем распоряжении способ не позволить морсего нас обогнать, а потому палили наугад, поливая пулями густые заросли и, возможно, не попадая ни в одного из морсего, но, по крайней мере, рассчитывая их напугать и тем самым не позволить преградить нам дорогу к храму.

Мои спутники стреляли, опустошая магазины, затем подсоединяли к своим автоматам новые магазины и снова начинали стрелять, крича от ожесточения и отчаяния. Я не мог видеть, что происходит за моей спиной, хотя вообразить себе эту картину было отнюдь не трудно. Прямо перед собой я видел, как Валерия и Касси стреляют из автоматов, словно одержимые: одна в одну сторону, а вторая — в другую. Эти две женщины были очень разными, однако сейчас у них обеих в глазах горел один и тот же огонь — тот самый огонь, который появляется в глазах человека, когда он осознает, что жить ему, скорее всего, осталось уже совсем чуть-чуть, и решает перед смертью задать жару.

Вспышки выстрелов и дым посреди быстро сгущающейся темноты придавали данной ситуации что-то апокалипсическое, а мы все были похожи, если немножечко напрячь воображение, на последних обитателей Земли, сошедшихся в роковой схватке со всеми демонами преисподней…

Сквозь грохот выстрелов до меня донесся голос начавшего отставать от всех остальных Клаудио.

— Они удаляются! — восторженно крикнул аргентинец. — Мы отогнали их назад!

Как только он произнес эти слова, я, обернувшись, чтобы воочию убедиться в том, что морсего и в самом деле дали слабину, увидел, как какая-то черная, чернее ночи, тень соскользнула с дерева, рядом с которым мы проходили, и набросилась сверху на Клаудио, повалив его при этом на землю. Аргентинец, моментально смекнув, что произошло, бросил нам вслед отчаянный взгляд и открыл было рот, чтобы позвать нас на помощь, однако, так и не успев ничего крикнуть, он завопил от боли: черная тень резанула его по спине, разрывая кожу и плоть.

Валерия, услышав вопль Клаудио, резко обернулась. Увидев, что ее друга повалил на землю морсего, она закричала от охватившего ее ужаса. Я застыл на месте, будучи не в силах оторвать взгляд от несчастного археолога, и, когда еще две темные тени появились — одна с одной, а вторая с другой стороны дороги — и тоже набросились на него, я понял, что спасти его уже не удастся.

В этой жуткой ситуации один лишь Иак нашел в себе мужество сделать то, что надлежало сделать: абсолютно хладнокровно прицелившись из своего лука, он выпустил стрелу в голову аргентинца, которого морсего уже начали разрывать на части.

— Бежать! — крикнул индеец, поворачиваясь к нам и толкая меня в спину. — Не останавливаться!

Мы еще секунду-другую стояли, словно окаменевшие, будучи не в силах прийти в себя после увиденной нами ужасной сцены… Первым, как ни странно, это удалось сделать профессору. Он обрушил на нас такие ругательства, которые я от него никак не ожидал услышать, но которые, однако, возымели нужный эффект и заставили нас не таращиться на происходящее, а попытаться спасти свои жизни.

К счастью для нас — тех, кто еще оставался в живых, — морсего отвлеклись на расчленение трупа бедняги Клаудио, и это дало нам возможность успеть добежать до каменной лестницы храма. Мы стремительно поднялись по ней и остановились только тогда, когда оказались в центре большого зала, где был установлен трон. Совершенно обессиленные, мы повалились на пол и впервые за много часов почувствовали себя в относительной безопасности.

Мы лежали на спине на каменном полу, тяжело дыша после изнурительного бега и безуспешно пытаясь не думать о той ужасной сцене, свидетелями которой мы только что стали. Никто из нас не мог произнести ни слова.

Мне казалось, что мои легкие полностью опустошены и что даже всего теплого и влажного воздуха амазонской сельвы не хватит для того, чтобы их наполнить. В течение нескольких минут тишину огромного зала нарушали лишь звуки прерывистого дыхания пяти человек. Затем вдруг раздался, заставив меня вздрогнуть, жалобный стон. Я, вспомнив про Анжелику, приподнял голову и увидел, что бразильянка лежит, как и раньше, в полусознательном состоянии на примитивных носилках.

— Вы взяли в лагере наемников то, что я попросил вас прихватить с собой? — с трудом приподнявшись, осведомился я у дочери профессора.

Валерия, взглянув на меня в полумраке, тут же поняла, что я имею в виду. Она, пыхтя, встала на ноги и, взяв фонарик и посветив себе, нашла то, о чем я завел речь. Затем она подошла к Анжелике, и, пока Касси, которая тоже уже поднялась, осторожно снимала с бразильянки окровавленные лоскуты одежды, которыми была перевязана ее ужасная рана, Валерия, светя себе фонариком, открыла маленький оранжевый чемоданчик с нарисованным на нем белым крестом.

Используя марлю и насыщенную кислородом воду, она промыла раны на животе Анжелики, и те приняли вид глубоких порезов, которые начинались выше пупка и уходили вниз. Порезы были очень глубокими, до кишок, и из них сочилась густая и темная, почти черная кровь.

Мы, не говоря ни слова, переглянулись. Мы знали, что это означает.

Анжелика снова начала стонать от боли.

— Мне кажется, самое лучшее, что мы можем сделать, — это перебинтовать ее рану и дать ей самой морфия, — сказал я.

— А может, нам попытаться ее рану зашить? — предложил профессор, выгибая дугой бровь.

— Проф, — тихо ответил я, хотя и был уверен, что бразильянка меня не слышит, — такие глубокие порезы наносят организму огромнейший ущерб. Если мы попытаемся зашить ее рану, толку от этого никакого не будет. Мы только причиним ей еще больше боли.

— Так что же нам делать?

— Я предлагаю попытаться сделать так, чтобы она не умерла, давать ей болеутоляющие средства и при первой же возможности вытащить ее отсюда и доставить в больницу.

Валерия впилась в меня ледяным взглядом своих голубых глаз.

— Это — то же самое, что убить ее, но только медленно, — заявила она, неодобрительно качая головой. — Доставить ее в больницу? Ты над нами смеешься? Нам в самом лучшем случае удастся продержаться здесь в течение нескольких дней… — Она посмотрела на Анжелику. — Поэтому лично я предлагаю дать ей чрезмерную дозу морфия.

— Ты хочешь ее… убить? — возмущенно спросила Касси.

— Она уже почти мертва, — ответила шепотом Валерия.

— Пока есть жизнь, есть надежда, — возразил своей дочери профессор.

— Ее теперь ждут только боль и страдания, — заявила Валерия, показывая на бразильянку. — Я, между прочим, знаю и ценю ее намного больше, чем любой из вас. — Она взглянула на каждого из нас по очереди. — Просто мне хочется избавить Анжелику от страданий.

— Именно ради этого я и предлагаю давать ей болеутоляющие средства… — сказал я, проводя тыльной частью ладони по лбу бразильянки. — Я против того, чтобы ее убивать. Мы попытаемся сделать так, чтобы она не умерла, — пусть даже ради этого и придется напичкать ее до упора успокоительными. А там посмотрим. С кардинальными решениями, я думаю, спешить никогда не стоит, разве не так?

Валерия взяла руку Анжелики за запястье и, подержав ее в течение минуты, пожала плечами. Касси и профессор молчали, но я почувствовал, что они заодно со мной.

Я, конечно же, прекрасно понимал, как хотела поступить Валерия (в конце концов, именно так поступил и Иак, когда увидел, что Клаудио уже не вырваться из когтей морсего). Я, возможно, даже предложил бы то же самое, если бы был на ее месте. Однако у меня имелось нечто такое, чего, похоже, у нее не было.

Нечто такое, что, вероятно, могло бы заставить ее изменить свое мнение.

У меня имелась надежда.

98

Пока Валерия, Касси и профессор старательно перевязывали рану Анжелики, я, понимая, что от меня в этом деле большого толка нет, отошел в сторону и, вдруг обратив внимание на то, что мне уже довольно долго не попадался на глаза Иак, принялся его искать.

Я обошел все уголки зала, в котором мы находились, и в конце концов нашел туземца. Он сидел на корточках у выхода, который был похож на огромный квадратный черный рот, и смотрел через него куда-то в ночную темноту, где, казалось, скрывались злющие демоны.

Я тихонько подошел к Иаку, хотя и был уверен, что он все равно слышит, как я к нему приближаюсь, и, встав рядом с ним, наклонился и успокаивающим тоном произнес:

— Не переживай… Морсего по какой-то причине сюда не заходят. Здесь мы в безопасности.

Туземец повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня своими явно не гармонирующими с его смуглым лицом голубыми глазами.

— А ты откуда это знать? — недоверчиво спросил он.

— Я уже провел здесь одну ночь, а Валерия даже несколько ночей. Морсего не заходят в этот храм ни при каких обстоятельствах.

Иак снова повернулся к ночной темноте и стал в нее всматриваться.

Я последовал его примеру, однако, как ни напрягал зрение, не увидел ничего, кроме темноты, хотя у меня не имелось ни малейших сомнений, что морсего находятся где-то рядом и что они ждут, когда им представится возможность на нас наброситься.

— И ты вправду верить, что этот ночь быть такой же, как прежние ночи? — спросил у меня туземец, продолжая вглядываться в темноту с нескрываемой тревогой.

Опасение относительно предстоящей ночи, высказанное Иаком, еще раньше возникало и у меня самого, однако я предпочитал отгонять подобные мысли подальше. Тем не менее, когда я вернулся туда, где находились профессор и его дочь, которые в этот момент стояли на коленях возле Анжелики — почти так же, как стоят верующие во время ночного бдения возле покойника, — мне подумалось, что нам следовало бы попытаться предусмотреть самые разные варианты дальнейшего развития событий.

— Мне кажется, мы должны на всякий случай развести костер. Вон там, перед входом, — предложил я, показывая пальцем туда, где сидел Иак, и видя при этом, что Касси уже собирает в кучу сухие ветки, чтобы разжечь костер неподалеку от лежащей на полу Анжелики.

Валерия подняла голову и посмотрела на меня удивленным взглядом.

— Зачем? — спросила она. — Ты же знаешь, что морсего сюда не заходят.

— Этого я не знаю, — возразил я. — Я лишь знаю, что они пока что сюда не заходили, и это отнюдь не означает, что они не заходят сюда вообще никогда.

— На основании чего ты вдруг решил, что они могут резко изменить, причем именно сегодня, свое обычное поведение? — с легкой усмешкой поинтересовалась Валерия.

— А на основании того, что день сегодня был очень даже необычный.

Валерия, профессор и Кассандра молча уставились на меня, по-видимому понимая, что я, скорее всего, прав.

— Я пойду соберу веток для второго костра, — сказал затем профессор, вставая с колен.

Полчаса спустя на каменной лестнице, ведущей к входу в храм, уже пылал большой костер. Это, хотя и довольно примитивное, средство защиты давало нам гораздо больше уверенности, чем надежда на то, что существа, которые представляли собой наполовину людей и наполовину зверей и о логике мышления которых мы не знали абсолютно ничего, будут вести себя точь-в-точь, как они вели себя раньше.

Анжелика, для которой мы не смогли в данной ситуации сделать ничего, кроме как «накачать» ее морфием, крепко спала рядом с маленьким костром, который развела Касси, и если бы не кровь, испачкавшая одежду бразильянки, а также множество окровавленных повязок, лежавших неподалеку от нее, могло бы показаться, что Анжелика просто легла отдохнуть и уснула. Все остальные, несмотря на усталость, граничащую с изнеможением, такой роскоши себе позволить не могли — не столько из-за опасности, таящейся в темноте по другую сторону стен храма, сколько из-за того, что перед нашим мысленным взором снова и снова мелькали жуткие сцены, которые нам довелось увидеть в течение прошедшего дня. Меня безжалостно терзало чувство вины, вызванное осознанием того, что отчасти именно из-за меня произошло все то, что произошло. И в самом деле, все бы, наверное, сложилось совсем иначе, если бы я не рассказал о том, что я обнаружил внутри большой пирамиды. Трагические события, жертвами которых стали Анжелика и Клаудио, были, пусть даже всего лишь отчасти, следствием именно моих действий. Понимание этого терзало мою совесть, и я знал, что терзать ее оно будет еще очень долго.

Профессор, его дочь, Касси и я, усевшись вокруг небольшого костра и чувствуя себя изможденными физически и психически, хранили напряженное молчание. Мексиканка — как подозревал лично я, в связи с недавно зародившейся взаимной симпатией между нею и Клаудио — погрузилась в свои размышления, как будто бы ее тело находилось рядом с нами, а разум переместился в какое-то другое место, еще более тоскливое и мрачное.

Решив попытаться заставить себя и других начать думать о чем-то менее прозаичном, чем смерть другого человека и грозящая стать реальностью своя собственная смерть, я стал рассказывать Валерии и профессору о барельефах, которые видели только мы с Кассандрой и Анжеликой и которые, соответственно, им двоим увидеть не довелось.

— Так ты считаешь, что имеющиеся там изображения богов — это изображения… инопланетян? — с заинтригованным видом спросил у меня профессор.

— Понимаете, мы даже и не предполагали этого до тех пор, пока вы не показали нам мумии, — ответил я. — Когда мы увидели барельефы, то просто подумали, что «древним людям» нравилось изображать своих богов тощими и большеголовыми, и не придали этому большого значения.

— Зато теперь у нас есть почти все ключи к разгадке этой головоломки, — заметила Валерия, едва сдерживая эмоции. — Мы можем сделать вывод, что контакты с инопланетянами имели для развития цивилизации «древних людей» ключевое значение. Во всяком случае они послужили для этого развития существенным толчком.

— Безусловно… — пробормотал профессор, пытаясь оставаться спокойным. — Некоторые археологи выдвигают гипотезу о том, что в глубокой древности людей посетили обитатели какой-то другой планеты. Это событие, по утверждениям этих археологов, объясняет существование загадочных линий и рисунков Наски[75], начертанных на земной поверхности таким образом, чтобы их было видно только с воздуха, за две тысячи лет до появления первого самолета. А еще — существование огромных моаи на острове Пасхи, про которых пока еще неизвестно, кто их сделал и зачем. А еще — существование египетских пирамид, ведь мы до сих пор не знаем, как они были построены и что находится у них внутри. Что и говорить уже про похожие на самолеты и космические корабли фигурки, найденные в могилах правителей майя…

— Однако не было найдено убедительных доказательств, которые подтверждали бы эту гипотезу, — перебила профессора его дочь. — Их не было… до сегодняшнего дня.

— Вы хотите сказать, что марсиа… что инопланетяне посещают Землю еще с древних времен? — недоверчиво спросил я.

— Да, именно так, уже тысячи лет, — кивнул профессор. — И не смотри на меня такими глазами, Улисс.

— Понимаете, все это кажется мне, по правде говоря… э-э… китайской сказочкой. Вы ведь знаете, что я никогда не верил в летающие тарелки и во все такое прочее.

— Я тоже, — сказал профессор. — Хотя математическими и статистическими методами было доказано, что в одной только нашей галактике должны существовать тысячи инопланетных цивилизаций, из-за огромнейших расстояний, разделяющих звезды, вероятность контакта между этими цивилизациями практически равняется — теперь уже лучше сказать «равнялась» — нулю. Поэтому и мне рассказы про неопознанные летающие объекты казались не более чем бреднями… — Бросив взгляд на свою дочь, профессор добавил: — До сегодняшнего дня.

— Но в это и в самом деле очень трудно поверить… — Я устало потер глаза и попытался собраться с мыслями. — Речь, черт возьми, идет ведь не о ком-нибудь, а об инопланетянах!

— Еще несколько часов назад я был настроен гораздо более скептически, чем ты, — сказал профессор, кладя мне руку на плечо. — Однако после всего того, что мы обнаружили там, — он показал другой рукой куда-то вдаль, — каким бы невероятным все это нам ни казалось, отрицать увиденное — это значит закрывать глаза на реальную действительность. Кстати говоря, в фольклоре племен с древней историей, таких, как живущее в Мали племя догонов, имеются сказания о существах, явившихся с далеких звезд. Однако в среде ученых всегда было принято считать подобные повествования не более чем измышлениями народных сказителей, и их никто не воспринимал всерьез. Но теперь, начиная с сегодняшнего дня, ученым придется смотреть на них уже совсем другими глазами.

— Да, но лично мне кажется, что они в этом случае могут впасть в другую крайность, разве не так? — Я сокрушенно покачал головой. — Вполне возможно, что большинство мифов о пришельцах из других миров и в самом деле являются не более чем мифами. Единственное, что мы теперь знаем наверняка, так это наличие контакта инопланетян с «древними людьми». А вот в остальных случаях…

— Тут все, вообще-то, немного сложнее, — перебила меня Валерия. — За примерами далеко идти не надо — племя догонов, упомянутое моим отцом, обладает знаниями, которыми оно обладать вроде бы не должно.

— Что ты имеешь в виду?

— В древних сказаниях этого племени, например, говорится о похожих на людей богах, которые спустились с неба и показали этому племени, откуда они явились, — с одной из планет, вращающихся вокруг звезды Сириус. Однако самое странное здесь заключается в том, — продолжала Валерия, доставая один из ножей, которые мы взяли у убитых наемников, — что в сказаниях этого племени не только однозначно утверждается, что эти боги явились из солнечной системы именно этого светила, но и утверждается, что это светило — тройное. Это означает, — Валерия стала острием ножа царапать на полу то, о чем она рассказывала, — что данная солнечная система похожа на нашу, то есть в ней вокруг одной звезды вращаются несколько планет, однако при этом вокруг нее вращаются не только планеты, но и еще две звезды размерами поменьше, каждая из которых делает полный оборот вокруг нее, то есть своей старшей сестры, за пятьдесят лет. Эти особенности солнечной системы звезды Сириус были обнаружены астрономами лишь в середине девятнадцатого века при помощи мощных телескопов, и поэтому никто пока не может дать объяснение, откуда о них могло знать племя, живущее в Африке к югу от Сахары и практически не имеющее контактов с остальным миром. Даже сам Карл Саган[76] по этому поводу заявил, что данный факт является «самым серьезным подтверждением того, что в древности имел место контакт с внеземной цивилизацией».

— Из этого можно сделать вывод, — добавил профессор, — что кто-то передал племени догонов эти знания еще давным-давно, и в свете всего того, что мы увидели, я подозреваю, что эти боги племени догонов… имеют какое-то отношение к тем существам, которых мы обнаружили лежащими в виде мумий в золотых саркофагах.

Последних слов профессора я не услышал, потому что в этот момент, таращась на примитивный рисунок, начертанный Валерией на полу, я напряженно пытался вспомнить, где уже что-то подобное мне доводилось видеть.

И тут меня осенило, и я, взяв из рук Валерии нож, попробовал как можно более точно воспроизвести то, что я обнаружил в помещении, в котором побывал вместе с Касси и Анжеликой.

Я начал рисовать одни круги внутри других, а затем провел от этих кругов длинную прямую линию, доведя ее до звезды, которую только что нарисовала Валерия.

— Нечто очень похожее вот на это мы видели на потолке помещения, в котором мы втроем побывали, — сказал я, откидываясь назад и показывая ножом на свой рисунок.

— Интересно… — пробормотал профессор, разглядывая оба рисунка. — Очень интересно…

— Вы знаете, что это может означать?

— Думаю, что это — карта… — медленно сказал профессор, взвешивая каждое слово. — Карта космического пространства.

— Карта космического пространства? — усмехнулась его дочь. — Я вижу здесь только круги и линии.

Профессор покачал головой и слегка улыбнулся.

— Проблема заключается в том, что вы слишком молодые, — заявил он, переводя взгляд с Валерии на меня и обратно.

— Неужели? — Валерия подняла брови с удивленным и, как мне показалось, со слегка обиженным видом. — К чему ты это сказал?

— Видишь ли, насколько я знаю, еще до того, как вы родились на белый свет, НАСА было запущено два космических аппарата, которые, если мне не изменяет память, назывались «Пионер-10» и «Пионер-11» и которые были направлены за пределы нашей Солнечной системы. На обоих аппаратах находились металлические пластинки с выгравированными на них данными о планете Земля и о человечестве — в надежде на то, что когда-нибудь эти спутники будут обнаружены какой-нибудь внеземной цивилизацией.

— Не могу понять, к чему вы клоните, — с некоторым смущением признался я.

— Я клоню к тому, — начал терпеливо объяснять профессор, — что на этих металлических пластинках была выгравирована простая схема, позволяющая найти нашу планету в безграничном пространстве космоса, — схема, которая удивительно похожа на то, что ты только что нарисовал на полу. В общем, вполне возможно, что назначение увиденного вами в том зале рисунка было таким же, — профессор глубоко вздохнул, — а именно: эти инопланетяне хотели показать нам, откуда они сюда прилетели и… и как найти в космосе их планету.

99

— Вы и в самом деле верите, что… — недоверчиво пробормотал я, — что этот рисунок является своего рода… звездной картой?

— Я готов поспорить об этом на свою пенсию, — решительно заявил профессор. — Так что у нас теперь появился еще один повод попытаться задержать затопление данного района.

И тут Кассандра совершенно неожиданно для всех остальных вскочила на ноги и громко вскрикнула.

— Ну конечно же! — сказала она, звонко шлепая себя ладошкой по лбу. — Затопление!

Мы с профессором и Валерией удивленно уставились на мексиканку.

— Что на тебя, черт побери, нашло? — Я сердито покачал головой. — Ты меня напугала едва не до смерти!

— Дорогая моя… — проворчал профессор гораздо более вежливо, чем я, но поднося при этом руку к сердцу. — Не поступай больше так… пожалуйста.

— Простите меня, — сказала в ответ Кассандра с непонятным для нас торжествующим выражением на лице. — Дело в том, что я только что кое о чем вспомнила.

— Ну, если ты вспомнила не о том, что где-то здесь поблизости есть аэропорт, то тогда мне непонятно, чему это ты так сильно обрадовалась… — пробурчала Валерия.

— Мне вспомнилась одна статья, которую я прочла много лет назад, когда еще училась в университете, — стала объяснять Кассандра, поглядывая то на профессора, то на меня и не обращая абсолютно никакого внимания на Валерию. — В этой статье, возможно, содержится ответ на стоящий сейчас перед нами вопрос.

— Какой еще вопрос? — заинтересовался профессор.

— Как это какой? Вопрос о том, когда именно происходили события, о которых мы говорили.

— Ты имеешь в виду… — пробормотал я, показывая рукой куда-то вдаль.

— Да, конечно, — кивнув, подтвердила Кассандра. — С одной стороны, мы знаем, что какие-то инопланетяне контактировали с «древними людьми» в какой-то момент развития их цивилизации, но нам неизвестно, когда именно это произошло, — стала рассуждать Касси, выставив перед собой одну руку. — С другой стороны, архитектурные стили и клинопись подсказывают нам, что данное событие могло произойти три или четыре тысячи лет до Рождества Христова. Об этом же говорят изображенные на золотых барельефах гигантское цунами и затопление, точную дату которых мы, однако, установить не можем. — Мексиканка выставила перед собой и другую руку, изобразив ладонями чаши весов.

— Это никакой не ответ, — возразила Валерия. — Это всего лишь краткое изложение фактов.

— Ответ сейчас будет, — сказала Кассандра, бросив на Валерию сердитый взгляд.

— Ну так скажи нам, в чем же заключается ответ. — Профессор с нетерпеливым видом поднял брови вверх. — О чем ты вспомнила?

— Оледенение! — взволнованно воскликнула Кассандра. — И как мне это не пришло в голову раньше?!

— Оледенение? — удивленно переспросил я. — О чем это ты говоришь? Какое еще оледенение?

Кассандра всплеснула руками с таким видом, как будто я спросил ее про что-то абсолютно очевидное.

— Самое последнее оледенение, конечно же. То, которое закончилось примерно двенадцать тысяч лет назад и при котором более трети поверхности Земли оказалось под толстым слоем льда и снега — от одного до трех километров толщиной.

— Извини, но я не вижу никакой связи между одним и другим. — Профессор пожал плечами.

— И я ее не видела, пока не вспомнила о статье одного геолога, в которой он утверждал, что в конце последней ледниковой эпохи, когда лед таял все быстрее и быстрее, а поверхность моря находилась примерно на сто двадцать метров ниже ее нынешнего уровня…

— На сколько метров? — перебил я мексиканку, делая вид, что не расслышал. — Ты сказала, что уровень моря двенадцать тысяч лет назад был более чем на сто метров ниже его нынешнего уровня?

— Если мне не изменяет память, то где-то на сто двадцать или сто сорок метров.

— Понятия не имел, — удивленно пробормотал я.

— А еще аквалангист!.. — усмехнулся профессор. — Ты не знал, что то, что ты видишь, когда ныряешь, когда-то представляло собой луга и леса?

— Такого в школах подводного плавания не рассказывают.

— А-а, ну да… А ты никогда не задавался вопросом, куда подевался весь тот лед, который растаял после окончания последней ледниковой эпохи?

— По правде говоря, единственный лед, который интересовал меня до сего момента, — это тот, который я кладу в бокал с кайпириньей[77].

Кассандра кашлянула, требуя внимания.

— Ну так что, теперь, после того как мы выяснили, какой Улисс невежественный, вы позволите мне продолжить свое объяснение? — нетерпеливо спросила она.

— Разумеется. — Кастильо с виноватым видом улыбнулся. — Пожалуйста, продолжай.

— Итак, как я вам уже говорила, — продолжила, прокашлявшись, Кассандра, — в конце последней ледниковой эпохи, по имеющимся сведениям, внутри ледника, покрывавшего Северную Америку, образовалось огромное внутреннее море, в восемь раз превышавшее нынешнее Средиземное море по имеющемуся в нем объему воды…

Я, не удержавшись, удивленно присвистнул и тем самым опять перебил Кассандру.

— Ты позволишь мне договорить или нет? — возмущенно воскликнула она, скрещивая руки на груди.

Вместо ответа я провел сведенными вместе указательным и большим пальцем по своим губам с таким видом, как будто задергиваю застежку-молнию.

— Это море, называемое Лаврентийским, — продолжила, косясь на меня, Кассандра, — все время расширялось за счет тающего льда, пока его наконец не стала отделять от окружающего пространства лишь тонкая ледяная стена. Эта ледяная стена, конечно же, в один прекрасный день не выдержала огромного давления воды и развалилась, в результате чего миллионы кубических километров воды вырвались на свободу и, образовав волну невообразимых размеров, привели к катастрофическому затоплению глобальных масштабов. Уровень морей во всем мире тогда поднялся на десятки метров за каких-нибудь несколько часов.

— А точно известно, что это и в самом деле происходило? — спросил профессор, вместе со мной удивленно уставившись на мексиканку.

— Это всего лишь гипотеза, — вмешалась в разговор Валерия. — Я тоже о ней слышала. — Повернувшись к мексиканке, дочь профессора добавила: — Но мне непонятно, к чему ты клонишь.

— Неужели до сих пор еще непонятно? — Кассандра поочередно окинула нас троих взглядом. — Разве мы не видели внутри пирамиды барельефы, на которых изображено большое цунами и последовавшее за ним исчезновение целого острова? Это и позволяет нам определить дату! Основываясь на этом событии, мы, я думаю, сможем определить даты и остальных событий!

Валерия с задумчивым видом молчала, я не знал, что сказать, а потому единственным, кто как-то отреагировал на слова Кассандры, был профессор.

— Может быть, ты и права… — пробормотал он, почесывая подбородок. — В этом, наверное, есть смысл… А когда, ты говоришь, могло произойти это мегацунами?

— В конце последней ледниковой эпохи, примерно двенадцать тысяч лет назад. И я уверена, что именно оно послужило основой для мифа о всемирном потопе… Именно поэтому аналогичные мифы имеются почти у всех цивилизаций мира — ведь данное событие так или иначе коснулось всей планеты! По правде говоря, более правдоподобного объяснения мне даже и не приходит в голову.

— Кроме того, — добавил я, желая внести свою лепту, — возможно, именно по этой причине «древние люди» пересекли Атлантический океан и прибыли сюда после того, как их остров оказался под водой, да?

— И они, вполне вероятно, привезли с собой письменность, которая в последующем трансформировалась в то, что ныне известно нам как клинопись, использовавшаяся в древних государствах Ближнего Востока, а также технологию строительства пирамид и зиккуратов, — задумчиво произнес профессор.

Валерия в знак своего несогласия отрицательно покачала головой.

— Такого произойти не могло, — решительно заявила она с таким видом, как будто ей очень хотелось сказать что-нибудь против. — Исходя из ваших же собственных слов, нет никаких подтверждений того, что клинопись использовалась в Месопотамии раньше, чем через пять тысяч лет после данного события, а это опровергает данное предположение. Они не могли привезти с собой того, что еще не было изобретено, — разве не так?

— Я над этим уже размышляла, — сказала Касси, решившая, видимо, всячески отстаивать свое предположение, — и у меня на данный счет имеется очень простое объяснение. Мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, что письменность, которая используется здесь, произошла от клинописи шумеров. А вдруг все было как раз наоборот?

— Ты хочешь сказать, что…

— …что письменность, использовавшаяся здесь, в этом городе, — Кассандра обвела рукой вокруг себя, — оказала определяющее влияние на письменность шумеров, то есть именно от этой письменности произошла письменность шумеров, а не наоборот. Почему бы не предположить, что культурное влияние оказывалось не из восточного полушария на западное, а наоборот, или, уж во всяком случае, что оно было взаимным?

— Ты что, утверждаешь, что все наши представления об истории человечества являются ошибочными и что в действительности истоки цивилизации находились… здесь? — с явным недоверием спросила Валерия, произнеся последнее слово слегка пренебрежительным тоном.

— Это всего лишь предположение. — Кассандра пожала плечами. — Возможно, «древние люди» сначала куда-то уплыли, а затем вернулись. Возможно, имело место взаимное влияние… Кто знает! Очевидно лишь то, что между этими двумя частями мира была какая-то связь и что данный, до сегодняшнего дня неизвестный, культурный обмен позволяет понять, откуда в этом городе взялись клинопись и архитектура вавилонского стиля. Более того, он дает объяснение почти всему тому, что мы здесь обнаружили.

— Если я правильно понял, — решил уточнить я, — твоя гипотеза заключается в том, что после затопления те, кому удалось выжить, направились на запад и в результате долгого морского путешествия прибыли к берегам Америки. Затем, поплыв вверх по Амазонке и Шингу, они прибыли туда, где мы сейчас находимся, и основали здесь вот этот город. Это место в те времена представляло собой своего рода саванну, посреди которой находилось озеро, и, я думаю, климат здесь был тогда отнюдь не таким жарким, как сейчас.

— Пока что ты излагаешь правильно.

— Затем, несколько сот или даже тысяч лет позднее, они все или по крайней мере некоторые из них вернулись в Старый свет и положили начало тому, что известно нам ныне как западная цивилизация.

— Думаю, что примерно так все и было, — кивнула Кассандра.

— А какое объяснение дается в данной гипотезе присутствию здесь трупов инопланетян? — спросила Валерия, выделяя интонацией слово «гипотеза». — Они прибыли сюда вместе с «древними людьми»? Они что, не смогли их защитить или по меньшей мере предупредить о надвигающейся катастрофе?

— Я размышляла и над этим, — самодовольно заявила мексиканка. — Думаю, наиболее вероятным является то, что инопланетяне вступили в контакт с «древними людьми» задолго до того, как случилось цунами, что по какой-то причине они не улетели обратно на свою планету, а остались здесь, на Земле, и что после смерти их стали почитать как богов и хранить в виде мумий в саркофагах. Впоследствии, когда «древним людям» пришлось пересечь Атлантический океан, они, по всей видимости, взяли эти мумии с собой и затем спрятали их внутри пирамиды, где они и лежат до сих пор в украшенном золотом помещении под защитой морсего.

— Твои предположения уж очень смелые, — сказал профессор, растягиваясь на холодном каменном полу и кладя руки себе под голову. — Ты, конечно, приводишь вполне разумные доводы, но…

Валерия, как того и следовало ожидать, насмешливо хмыкнула.

— А я бы назвала их… неправдоподобными.

— Неправдоподобными, говоришь? — усмехнулась Касси. — Интересно, а где ты вообще была последние несколько часов?

Я в этот момент захихикал, и Валерия посмотрела на меня, думая, что я смеюсь над ней.

— Что это с тобой?

— Да так, ничего… — ответил я, пытаясь заставить себя не улыбаться. — Мне просто пришло в голову кое-что довольно забавное.

— Что именно? — с мрачным видом поинтересовалась Валерия.

— Да я подумал, что после всего, что мы здесь увидели, и после того, как мы выслушали интересную гипотезу Касси о том, что начало цивилизации на Земле положили «древние люди», и твое предположение, что толчок развитию цивилизации самих «древних людей» дали инопланетяне… — я взглянул поочередно на Кассандру, Валерию и профессора и понял по их лицам, что они и так уже догадались, что я сейчас скажу, — можно вполне обоснованно предположить, что основы нашей цивилизации, нашей культуры, нашей истории и по большому счету всего того, что делает нас людьми, имеют… внеземное происхождение.

100

Иак некоторое время спустя покинул свой «наблюдательный пост» возле выхода и, сев рядом с нами и скрестив ноги, уставился на огонь, из которого время от времени выскакивали маленькие ярко-красные искорки. Мы втроем — я, профессор и Валерия — к тому моменту уже тоже молча смотрели на костер, погрузившись каждый в свои мысли, но при этом старались не думать о том, что может ждать нас в ближайшем будущем. Кассандра ходила чуть поодаль туда-сюда, тоже о чем-то размышляя.

Возможно, именно благодаря этому напряженному молчанию я смог услышать какой-то очень тихий шорох над нашими головами.

Я тут же поднял глаза и посветил вверх фонариком, однако так ничего и не увидел на потолке, находившемся от нас на расстоянии нескольких метров.

— Не беспокойся, они делают это уже не первый раз, — сказала, посмотрев на меня, Валерия. — Когда мы обосновались здесь, то прежде всего удостоверились в том, что в этом помещении нет других входов и что стены и крыша очень прочные. — Валерия устало улыбнулась. — Так что не беспокойся, ни один морсего не свалится на тебя сверху, когда ты заснешь.

— Свалится или не свалится, а спать я в любом случае не смогу, — ответил я, опуская взгляд и выключая фонарик. — У меня адреналин аж сыплется из ушей.

Валерия снова улыбнулась.

— Да, кстати, — тихо произнесла она, — я хотела тебя поблагодарить.

— Поблагодарить? За что?

— Да, в общем-то, за многое… Но самое главное — за то, что мы все еще живы. В этом — твоя заслуга.

Я с удивлением посмотрел на нее. Валерия еще раньше незаметно придвинулась ко мне настолько близко, что у меня появилось ощущение, будто я даже чувствую тепло ее тела. Я невольно залюбовался выразительными чертами ее лица и красивыми ярко-голубыми глазами, в которых отражалось пламя костра.

— А-а, ну да… — пробормотал я.

Переведя затем взгляд на бразильянку, которая лежала чуть живая в забытьи в паре метров от меня, я добавил:

— Хотя мне кажется, что толку от меня, честно говоря, было не так уж и много.

— Ты сделал все, что было в твоих силах, и не вини себя за то, что произошло с Анжеликой и Клаудио. Ведь если бы не ты, никому бы из нас, скорее всего, не удалось бы выжить.

Я так сильно смутился, что не знал, что и ответить.

— Я, признаться, не считаю, что… — пробормотал я. — Это благодаря Иаку мы…

— Давай сменим тему. — Валерия, перебивая меня, заговорила доверительным тоном: — Какие у тебя отношения с Кассандрой? Между вами… что-то было?

Снова почувствовав сильное смущение, я несколько секунд сидел молча и с глупым видом хлопал ресницами.

— Да, было. Но теперь… Не знаю. Думаю, что между нами могут установиться в лучшем случае лишь дружеские отношения. А почему ты об этом спрашиваешь?

— Просто так. — Валерия с небрежным видом пожала плечами. — Я просто заметила, что вы часто друг с другом цапаетесь, и мне подумалось, что между вами что-то было.

— В том-то и дело, что… было.

Валерия медленно кивнула, тем самым давая понять, что ей понятно, что я имею в виду, и я неожиданно подумал, что за этим фасадом угрюмости, самоуверенности и засохшей крови скрывается женщина, способная чувствовать.

И тут мы оба невольно замолчали и прислушались, уловив какие-то звуки, раздававшиеся над нашими головами, причем уже не такие тихие, как раньше. Мне показалось, что кто-то идет по крыше и при этом тащит за собой что-то тяжелое.

На этот раз мы уже все подняли взгляд — включая Валерию, которую, похоже, удивила начавшаяся на крыше возня.

— Такого раньше никогда не было, да? — спросил я, снова освещая фонариком потолок.

Валерия, покосившись на меня, ничего не ответила, однако я заметил, что выражение ее лица уже не такое хладнокровное, каким оно было несколько секунд назад.

Звуки, доносившиеся сверху, позволяли предположить, что там тащат в определенном направлении какой-то тяжелый предмет. Некоторое время спустя мы поняли, что таинственные незнакомцы остановились прямо над входом.

Мы все одновременно перевели взгляд на порог, возле которого пылал разведенный нами большой костер, и затаили дыхание, подозревая, что вот-вот произойдет что-то ужасное.

Секунды мелькали одна за другой, но ничего не происходило. Охватившая меня тревога начала постепенно ослабевать, тем более что я, пытаясь успокоиться, мысленно внушал себе, что переживать абсолютно не о чем. Я убеждал себя, что здесь, внутри храма, вход в который защищен костром, мы находимся в полной безопа…

И тут вдруг ход моих мыслей прервал довольно громкий шум. Я увидел, как с выступа крыши над входом свалился какой-то бесформенный предмет. Немного не долетев до находившегося под ним костра, этот предмет завис в воздухе на лиане, один конец которой был привязан к нему, а второй тянулся куда-то на крышу.

За моей спиной кто-то испуганно вскрикнул. Я, присмотревшись к этому предмету, вздрогнул и вскочил на ноги.

— Боже мой!.. — раздался чей-то голос.

— Нет, не… не надо. Нет… — прошептал, заикаясь, кто-то из нас.

Еще кого-то за моей спиной стошнило.

Я и сам едва смог сдержать приступ рвоты, потому что предмет, болтающийся на лиане над костром, был не чем иным, как трупом Клаудио.

Точнее говоря, тем, что осталось от его трупа.

Морсего оторвали ему все конечности, однако голову отрывать не стали, и та легонько болталась теперь из стороны в сторону. А еще они в порыве какой-то бессмысленной жестокости резанули по его туловищу от шеи до паха, и теперь из этого глубокого разреза вываливались окровавленные внутренности.

Морсего — по-видимому каким-то образом убедившись в том, что мы увидели труп, — бросили лиану, и труп упал в костер. Это было для нас еще хуже, чем смотреть на него: от костра в нашу сторону тут же потянуло ужасным запахом горящего человеческого мяса — запахом, который постепенно наполнил все помещение и который мне никогда не удастся забыть.

Получалось, что морсего не удовольствовались тем, что убили одного из нас, — они хотели, чтобы мы знали, что подобная участь не минет и всех остальных, и показали нам это в своей безумной манере. Они показали нам, что нас ждет.

— Вот ведь сукины дети… — прошептал я и стиснул зубы так сильно, что они едва не треснули.

— Шаман говорить, что морсего быть демоны, а здесь — их ад, — напомнил Иак.

— Ты прав, — мрачно кивнул профессор. — Мы не можем сказать, что нас не предупреждали.

— Послушай, Иак, — Валерия повернулась к туземцу, — а ты ведь умудрился провести в этой сельве пару дней и остаться в живых, хотя здесь и рыщут морсего. Как тебе это удалось?

— Я быть менкрагноти, — гордо сказал в ответ Иак, тыкая себя пальцем в грудь.

— Это понятно, но как же все-таки тебе это удалось?

Индеец пожал плечами.

— Это не быть легко. Однако хотя морсего быть ужасные демоны, они не быть такие умные, как я.

— И ты, наверное, можешь выбраться отсюда так, чтобы они тебя не схватили?

— Конечно, — самоуверенно заявил туземец.

— И ты можешь взять нас с собой?

На этот раз туземец ответил не сразу. Задумавшись, он поочередно посмотрел на каждого из нас оценивающим взглядом. Я увидел, как его взгляд сначала остановился на Валерии, затем — на Кассандре, затем — на седовласом профессоре, затем — на лежащей на носилках и постепенно умирающей Анжелике и — в последнюю очередь — на мне, изможденном и осунувшемся.

Иак еще даже не открыл рта, а я уже знал, что он сейчас скажет.

— Нет, — ответил он. — Если я идти вместе с вы, умереть все. И вы, и я.

На несколько секунд воцарилось гробовое молчание. Нам всем было понятно, что он прав.

— Не знаю, какого мнения придерживаетесь вы, — нарушила молчание Кассандра, — но лично я уж лучше рискну своей жизнью и попытаюсь выбраться отсюда, чем буду сидеть в этой чертовой темнице всю свою оставшуюся жизнь. У нас ведь есть оружие, — Касси демонстративно положила руку на автомат, — и это дает нам шанс.

— А мне пришла в голову другая идея, — сказал, почесывая подбородок, профессор. — Мы могли бы пока побыть здесь, а Иак тем временем выберется отсюда и обратится к кому-нибудь за помощью, и тогда нас спасут.

— Хм… Неплохая идея, Эдуардо, — одобрительно закивала дочь профессора.

— Теоретически — да, неплохая, — согласился я и продолжил, качая головой: — А вот практически… К кому, по-вашему, может обратиться за помощью Иак? И сколько пройдет времени, прежде чем он доберется до того, кто будет в состоянии нас спасти? Прежде чем это произойдет, нас тут всех затопит водой аж по самые уши… Кроме того, — сделав небольшую паузу, сказал я, — кто ему поверит — кроме, конечно же, тех, кто прислал наемников, чтобы те нас убили?

— Улисс, этот план, разумеется, не безупречен, но он может сработать, — возразил профессор. — Думаю, никакого другого выхода у нас нет.

Я предпочел пока ничего не говорить в ответ и уставился куда-то в пустоту, перебирая в уме, все ли у нас имеется для того, чтобы можно было реализовать возникший у меня в голове замысел.

— А я думаю, что есть, — наконец сказал я.

— И какой же?

— А такой, что мы вполне можем выбраться отсюда и сами.

— Каким же это образом? — недоверчиво поинтересовалась Валерия.

— Вы мне доверяете? — спросил я, решив для начала прощупать своих товарищей.

— Такой вопрос как-то раз задавал волк овцам… — со скептическим видом фыркнула Касси.

Я в ответ на ее слова лишь щелкнул языком. Однако не успел я начать излагать созревший у меня в голове план, как сверху снова донеслись звуки шагов.

— Что, черт возьми, они затевают теперь? — спросил, поднимая взгляд к потолку, профессор.

— Явно ничего хорошего. — Кассандра сердито покачала головой.

— Давайте на всякий случай снимем свое оружие с предохранителей и будем постоянно держать его наготове, — тихо произнесла Валерия.

Я посмотрел через выход из храма в ночную темноту — туда, где прятались существа, единственная цель которых заключалась в том, чтобы убить нас самым жутким способом, — и подумал, что Валерия, конечно же, права.

Шаги, звуки которых доносились с крыши, снова направились в сторону входа в храм и, как и в предыдущий раз, на несколько секунд стихли. Морсего, наверное, быстренько решали между собой, кто из них сейчас что будет делать. Они явно что-то затевали — по-видимому, еще какую-нибудь пакость.

Мне подумалось, что на этот раз они сбросят с крыши труп Соузы или кого-нибудь из его подчиненных — точно так же, как они поступили с трупом Клаудио, а затем это их жуткое развлечение, периодическое сбрасывание в костер трупов, будет продолжаться всю ночь.

Но они поступили по-другому.

Хуже.

Намного хуже.

Они совершили абсолютно неожиданный для нас поступок: никому из нас даже и в голову не могло прийти, что такое вообще возможно.

Мы увидели, как на костер, горевший у входа в храм, полетели с крыши большие комья земли и тины. Их было так много, что буквально через несколько секунд наш костер с шипением погас, как гаснет под каплями дождя свеча.

Будучи не в силах этому воспрепятствовать, мы лишь с ужасом таращились на то, что только что было костром, защищавшим нас, а теперь превратилось в кучу наполовину сгоревших дымящихся ветвей.

У меня по спине побежали ледяные мурашки: я понял, что означает этот неожиданный для нас поступок морсего. Он был для них всего лишь подготовкой.

Подготовкой к тому, чтобы войти в храм.

101

— Спускаемся в зал с рисунками! — крикнул я. — Ну же, быстрее! И не забудьте прихватить с собой свое оружие!

— Улисс! — сказала мне Касси. — Возьми Анжелику на руки! Носилки по лестнице не пройдут!

— Аптечку возьму я! — рявкнула Валерия.

— Проф, а вы прихватите немецкий ящик с патронами! — громогласно распорядился я, вешая автомат себе на плечо и засовывая пистолет за пояс.

— Зачем?

— Делайте, что я говорю! Объясню потом!

Очень быстро, но при этом осторожно, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, я взял Анжелику на руки (она, к счастью, все еще находилась под воздействием морфия) и направился к винтовой лестнице, ведущей вниз, в «зал с рисунками», как мы уже привыкли называть расположенное сейчас под нами помещение, в котором имелась стенная роспись.

Возможно, пытаться укрыться в подвальном помещении было не очень разумно, однако ничего лучшего мы в данной ситуации придумать не смогли. У этого помещения, по крайней мере, имелся только один узкий вход, а потому обороняться в нем было намного легче, чем в огромном главном зале храма с большим входом. У меня мелькнула мысль, что это подвальное помещение станет для нас нашей Нуманцией[78] и, если этой ночью мы сумеем не позволить ворваться в него морсего, то, значит, нам удастся дожить до следующего дня.

Освещая себе путь налобным фонариком и стараясь не споткнуться, я спустился в «зал с рисунками». Вслед за мной туда спустились и все остальные: профессор, тащивший на себе тяжелый ящик с немецкими патронами и рюкзак; Кассандра и Валерия, несшие рюкзаки, аптечку, хворост и оружие с таким воинственным видом, как будто они намеревались начать вдвоем настоящую битву; Иак, который держал в руке факел и который, спустившись по лестнице и бросив встревоженный взгляд вверх, возвестил: «Я быть здесь».

Первое, что мы сделали, дабы организовать оборону, — это положили хворост, который принесли с собой, у подножия лестницы и поспешно подожгли его, надеясь, что дым, поднимаясь вверх по винтовой лестнице, как по печной трубе, отнюдь не покажется морсего приятным и они задумаются, а стоит ли им по этой лестнице спускаться.

Если это не сработало бы, то тогда единственным, чем мы могли попытаться дать отпор, были лук и стрелы Иака и имевшееся у нас огнестрельное оружие. Зная, что подобное оружие не очень-то помогло наемникам (а до них — немцам), я не верил в то, что нам будет от него большой толк, если все-таки придется его использовать, и поэтому, как только мы развели костер и я встал у основания лестницы, держа в руках готовый к стрельбе автомат, мне тут же пришлось попросить своих товарищей повытаскивать немецкие свинцовые пули из гильз и высыпать из этих гильз порох в одну кучку.

— А зачем? — тут же спросила Кассандра. — Что ты собираешься с этим порохом делать?

— Ты помнишь книгу, которую я забрал со стола мертвого нациста?

— Ту, что написал Гитлер?

— Да, речь идет о ней. Так вот, я подумал, что этой книге можно найти лучшее применение, чем просто использовать ее страницы в качестве туалетной бумаги.

Валерия с заинтригованным видом посмотрела сначала на меня, а затем на Кассандру.

— Никак не могу понять, о чем это вы говорите, — сказала она после небольшой паузы.

— А я, по-моему, понял, — подключился к разговору профессор, посмотрев сначала на пули, а потом на меня. — Ты хочешь, чтобы мы завернули маленькие кучки пороха в листы из книги «Майн кампф»?

— Именно так, — ответил я, поворачиваясь к профессору и озорно ему подмигивая.

— Но… — начала было говорить Валерия.

— Петарды, — перебил ее профессор. — Мы сейчас смастерим хорошенькие петарды.

Мы развели еще один, но уже очень маленький костер в глубине помещения и уложили на пол рядом с ним Анжелику. Света этот костер давал мало, но рядом с ним нам было все же уютнее — хотя бы от осознания того, что пространство вокруг нас освещалось не одними лишь фонариками.

— Не понимаю, — пробурчала Валерия, отделяя пули от гильз. — Не понимаю, почему морсего вдруг решили попытаться войти в храм именно этой ночью, хотя они целую неделю не делали этого, прекрасно зная, что мы находимся здесь.

— А может, они очень сильно рассердились, — предположила Кассандра. — Им, должно быть, не понравилось, что нами была осквернена их Sancta Sanctorum[79] и что потом мы еще начали по ним стрелять. Мне кажется, они уже стали воспринимать нас не как легкую добычу, а как серьезную угрозу.

— Думаю, данное изменение нашего статуса вряд ли сулит нам что-либо хорошее… — поморщился профессор.

— А вот лично я отнюдь не уверен в том, что их так сильно разозлило это и только это, — сказал я, не отводя взгляда от каменной лестницы.

— На что ты намекаешь?

— Видите ли, судя по поведению наших друзей, тех, которые сейчас копошатся где-то над нами, прозвище «летучие мыши» пристало к ним не только из-за цвета их кожи и ночного образа жизни. Или я не прав, Иак?

Туземец посмотрел на меня с таким видом, как будто он сомневался, отвечать мне на мой вопрос или нет.

— Легенды говорить, что они очень любить человеческий кровь, — сказал он после паузы.

— Ты хочешь сказать, что они… вампиры? — недоверчиво спросила Касси.

Туземец отрицательно покачал головой.

— Вампиры пить кровь, когда ты спать, и ты это не замечать, — напомнил он мексиканке. — А если это делать морсего, ты это точно заметить…

— Спасибо, порадовал.

— А еще легенда говорить, что они мочь чувствовать кровь, как пираньи в река.

— Ты хочешь сказать, что они чувствуют запах крови и что он их привлекает? — удивленно спросила Валерия. — Но какую именно кровь они…

Дочь профессора, не договорив, замолчала — видимо, поняла, что ответ на ее вопрос лежит на носилках и спит рядом с ней…

— Она в любом случае вряд ли доживет до утра, — глухо произнесла Валерия, показав взглядом на Анжелику. — Если мы дадим ей сейчас чрезмерную дозу морфия, она умрет еще до того, как мы отдадим ее мор… до того, как мы вынесем ее из этого помещения.

— Об этом не может быть и речи, — стал возражать Валерии ее отец. — Так поступить мы не можем… Мне даже стыдно, что такое предлагаешь ты.

— С такими подругами, как ты, враги становятся уже лишними, — с презрением сказала Касси.

— Я говорить, что высокий женщина прав, — высказал свое мнение и Иак. — Если не иметь кровь в река, пираньи не приплывать.

— Черта с два! — решительно заявила Касси. — Эта женщина — не какой-нибудь червячок-приманка. Если ей суждено умереть, она умрет, однако убивать ее ради того, чтобы затем насытить ее кровью этих чудовищ, я не позволю.

— В ваших рассуждениях нет логики, сеньорита Брукс, — заявила Валерия.

— К черту логику!

— Ты, получается, готова рисковать жизнями всех нас… ради одного человека, который уже почти умер?

— Это то, что делает нас людьми, — вставил профессор. Показав пальцем вверх, он добавил: — То, что отличает нас от них.

Валерия покачала головой, сердясь из-за того, что ее не хотят понять.

— Получается, что у неграмотного туземца больше благоразумия, чем у вас двоих, да?! — гневно воскликнула она.

— Это вопрос морали, — сказал профессор, противопоставляя гневу дочери свою невозмутимость. — Так поступать нельзя.

— Речь сейчас идет уже не о морали! — воскликнула Валерия, поднимая руки. — Речь идет о том, выживем ли мы или умрем. Вы что предпочитаете — выжить или умереть?

— Я, так же как и Касси, предпочитаю не совершать аморальных поступков, — решительно заявил профессор.

— Ну хорошо, хорошо… — раздраженно произнесла его дочь. — Давайте устроим голосование. Иак и я — за то, чтобы вынести ее отсюда, вы двое — за то, чтобы она лежала здесь и истекала кровью. Остается еще один голос, который решит исход нашего голосования.

Я, стоя перед лестницей с автоматом в руках и понимая, что речь зашла обо мне, почувствовал, как в мою спину впились четыре взгляда.

Я знал, что, с точки зрения здравого смысла, Валерия была права. Она ведь предлагала пожертвовать одним человеком ради того, чтобы выжили все остальные. Так сказать, принести в жертву меньшинство ради блага большинства… Проблема, однако, лично для меня заключалась в том, что я в своей жизни — по различным причинам — чаще относил себя к меньшинству, чем к большинству. Да и вообще я считал, что далеко не всегда жизнь многих имеет бóльшую ценность, чем жизнь немногих, и уж тем более преднамеренное убийство беззащитной женщины ради спасения своей собственной шкуры аж никак не увязывалось с имеющимися у меня убеждениями.

Единственное, что заставило меня в данной ситуации засомневаться, так это то, что на кону стояли жизни профессора и Кассандры, то есть жизни двух человек, которых я любил. Однако они оба выступили против того, чтобы спасать свою собственную жизнь ценой жизни другого, пусть даже и обреченного человека, а значит, сами решили подвергнуть себя ради этого человека большому риску. Кто я был такой, чтобы пытаться им в этом препятствовать?

— Я за то, чтобы она осталась здесь, — сказал я, слегка обернувшись и показав пальцем на Анжелику.

Едва я произнес эти слова, как морсего — будто эти чертовы создания, находясь в главном зале храма, тоже дожидались результатов нашего голосования — подняли злобный вой и затем ринулись чуть ли не сразу всей толпой вниз по лестнице.

102

Кашель, очень напоминающий человеческий, раздавался все ближе и ближе к нам, громко отражаясь от каменных стен помещения, в котором мы находились. Однако почти в самый последний момент дым, похоже, возымел ожидаемый эффект, потому что хлынувшая вниз по лестнице лавина «демонов» вдруг резко остановилась — как мне показалось, в смятении — перед этим неожиданным врагом, который не позволял им дышать и с которым они ничего не могли сделать… Затем морсего, нерешительно пятясь, пошли обратно, то есть вверх по лестнице, издавая звуки, в которых звучал явный упрек.

В общем, к нашей огромной радости, ни один из морсего с их жуткими физиономиями перед нами так и не появился, однако я, прислушиваясь к топоту их ног по ступенькам лестницы, был абсолютно уверен, что этим своим неудачным штурмом они всего лишь нас «прощупали» и что предстоящая ночь будет для нас очень и очень длинной.

Мы решили поочередно дежурить у подножия лестницы всего по полчаса, чтобы скука, быстро овладевающая тем, кто дежурит, не успевала отразиться на его бдительности. Даже профессор, хотя и с неохотой, отстоял свою получасовую смену, пока все остальные занимались нелегкой работой по отделению пуль от гильз и извлечению из гильз пороха, маленькие кучки которого мы затем плотно заворачивали в вырванные из книги пожелтевшие листы с напечатанным на них немецким текстом. Первые петарды получились такими неказистыми, как будто их изготовили эпилептики как раз в тот момент, когда с ними случился приступ, однако постепенно мы наловчились и стали делать довольно симпатичные петардочки — и не простые, а снабженные изготовленной из полоски бумаги тоненькой трубочкой, также наполненной порохом и являющейся своего рода фитилем.

— Ты считаешь, что это сможет их отпугнуть? — спросила меня Валерия, сидя на полу рядом со мной и мастеря петарды.

— Они, насколько мы заметили, очень болезненно воспринимают свет, а потому вспышки этих петард вполне смогут помочь нам, когда дела у нас пойдут уж совсем плохо.

— Ты, наверное, хотел сказать «если дела у нас пойдут уж совсем плохо». Дым, похоже, не позволяет им даже приблизиться к нам.

Я уже открыл было рот для ответа, но тут же его закрыл, подумав, что пока не стоит делиться своими опасениями: вполне достаточно и того, что эти опасения терзают меня.

— Да, конечно, — ответил я, стараясь говорить бодро. — Они, возможно, уже успели за сегодня устать и оставят нас в покое.

Кассандра обменялась со мной быстрым взглядом, но я успел заметить, что ее глаза говорили: «Ты врешь совсем неубедительно».

Два часа спустя мы снова услышали над своими головами какой-то шум. Доносившиеся до нас звуки были такими, как будто морсего тащили по полу что-то очень тяжелое. Я попытался представить себе, что же это могло быть, когда вдруг раздался звук сильного удара, за которым послышалось журчание.

— Вот ведь дерьмо… — это было единственное, что я успел сказать, прежде чем поток грязной воды хлынул вниз по лестнице и, достигнув костра, потушил его.

Морсего, похоже, опять попытались нас перехитрить. Они оказались умнее, чем я предполагал.

— Берите все оружие! — крикнул я. — Они сейчас явятся сюда!

Так оно и произошло: едва погас костер, как на нижних ступеньках лестницы появился первый морсего. Его тут же осветили четыре фонарика, и уже через долю секунды он получил в грудь целый град пуль, которые отбросили его назад. Однако не успел он рухнуть на ступеньки, как из-за его спины появился второй морсего, который тоже тут же был изрешечен пулями. За вторым морсего появился, скаля свои ужасные зубы, третий…

— Петарды! — крикнул я, поворачиваясь к Касси и мысленно ужасаясь, что при таком темпе стрельбы патроны у нас закончатся гораздо раньше, чем у морсего пропадет охота лезть под пули.

Мексиканка, сразу же сообразив, что от нее требуется, взяла одну из самых больших петард, подожгла «фитиль» и бросила эту петарду в сторону лестницы.

Поскольку эти наши самодельные петарды были изготовлены не совсем так, как изготавливаются петарды в мастерских, вместо взрыва произошла всего лишь очень сильная вспышка, похожая на вспышку магния, использовавшегося в старые времена фотографами. Тем не менее эффект получился даже лучше, чем я ожидал: морсего такой яркий свет пришелся явно не по душе, и они поспешно ретировались. Лестницу затянуло дымом, неприятно запахло порохом.

— Сработало! — радостно воскликнул профессор. — Это их пугает больше, чем выстрелы!

— Морсего, возможно, не до конца понимают, в чем смысл выстрелов, — предположил я. — А вот яркий свет они точно не переносят.

— Совершенно очевидно, что мы им сейчас задали жару, — довольно произнесла Валерия, освещая фонариком три окровавленных трупа, валяющихся на нижних ступеньках лестницы. — Теперь они уже вряд ли здесь появятся.

— Они здесь снова появятся, — раздался за нашими спинами голос.

Эти слова произнес Иак. Освещенный пламенем малюсенького костра, который мы развели рядом с лежащей на носилках бразильянкой, он стоял на коленках в глубине помещения рядом со спящей Анжеликой и устало опирался на свой лук.

— А ты откуда это знаешь? — поинтересовалась Касси.

— Мы входить сюда без их разрешение, — печально ответил Иак. — Они не хотеть, чтобы мы находиться здесь, и они бороться за свой земля. Они умереть все, если это быть необходимо… Мы, менкрагноти, делать то же самое, если кто-то входить в наш деревня без разрешение.

— Но мы ведь не представляем для них никакой опасности, — запальчиво возразила Кассандра. — Мы всего лишь защищаемся!

Туземец посмотрел сначала ей в лицо, а затем перевел взгляд на автомат, который она держала в руках.

— Если незнакомый человек входить в твой дом, хватать твои вещи и затем стрелять, ты разве не думать, что этот человек быть опасность?

Логика туземца была неоспоримой, а потому никто из нас даже не попытался ему что-либо возразить.

Однако речь, черт возьми, шла не о чем-нибудь, а о наших жизнях, и мы — обоснованно или нет — собирались за них бороться, полагая, что у нас еще будет время обсудить этические проблемы, когда удастся выбраться из этого опасного места.

Если, конечно, нам повезет и мы сможем это сделать.

Размышляя обо всем, что сейчас происходило, я вдруг краем глаза заметил какое-то движение и инстинктивно повернулся к лестнице, которая после того, как был потушен костер, погрузилась в темноту.

Тусклый свет моего налобного фонарика кое-как пробился сквозь густую пелену дыма, и я различил расплывчатый черный силуэт абсолютно бесшумно подкрадывающегося морсего.

Я, затаив дыхание, чтобы не спугнуть его, неторопливо, как при замедленных съемках, поднял автомат и прицелился в тень, украдкой приближающуюся к нам.

Когда мои товарищи заметили эти мои движения, они посмотрели туда, куда был направлен свет моего фонарика, и, увидев то, что видел я, замерли.

Я держал палец на спусковом крючке, дожидаясь, когда силуэт подкрадывающегося морсего прорисуется достаточно четко, чтобы не промахнуться… Но тут вдруг произошло нечто абсолютно невообразимое, нечто такое, что мы даже не поверили своим глазам.

103

Это чудовищное существо, подняв руки вверх, как будто бы желая убедить нас в своих мирных намерениях, вынырнуло из облака дыма и, сделав несколько осторожных шагов вперед, остановилось у нас у всех на виду.

Его специфическое черное голое тело было довольно худощавым, но на нем тем не менее прорисовывались хорошо развитые мускулы. Он был бы похож на высококлассного спортсмена, занимающегося прыжками в высоту, если бы не пара ужасных деталей. Во-первых, на пальцах его длинных и сильных рук виднелись огромные и очень острые когти (мне даже показалось, что они были специально отточены, чтобы ими можно было очень сильно поранить или даже отрезать какую-нибудь часть тела). Во-вторых, от того, что известно нам как homo sapiens, это существо отличалось тем, что имело голову какой-то ужасно уродливой формы. Его череп был очень сильно вытянут, изо рта торчали мощные желтоватые клыки, а черные глаза, которые, казалось, хотели своим взглядом нам что-то сказать, были несоразмерно огромными.

Никто из нас даже не пошевелился. Мы, словно загипнотизированные, пребывали в напряженном молчании, теряясь в догадках, что же сейчас начнет происходить. Перед нами стояло существо, явившееся сюда из какой-то другой эпохи. У нас появилось ощущение, что мы оказались лицом к лицу с инопланетянином, с которым у нас нет ничего общего, хотя в действительности и это существо, и мы принадлежали к одной и той же ветви эволюции. Морсего, правда, являлся также и плодом искусственной эволюции и генетических изысканий, давным-давно осуществленных цивилизацией, ныне уже исчезнувшей. У меня мелькнула мысль, что это жуткое чудовище является единственным связующим звеном между таинственными «древними людьми» и нами.

Мы завороженно таращились на морсего, а он тем временем внимательно смотрел на нас, причем смотрел не с бессмысленной животной яростью, а с выражением горделивого высокомерия — как пес, который, удовлетворившись тем, что напугал своим лаем чужака, подошедшего к крыльцу дома, садится у этого крыльца с надменным видом и вздыбившейся шерстью.

Я знал, что это существо при первой же возможности бросится на любого из нас и без малейших колебаний перережет горло, но мне, однако, было понятно, что именно для этого данные существа и были созданы. Поэтому у меня мелькнула мысль, что осуждать морсего за его свирепость — это все равно что осуждать ретивого быка за то, что тот бросается на мельтешащий перед ним кусок красной ткани.

Поэтому я не выстрелил.

Наши пристальные взгляды пересеклись на несколько бесконечно долгих секунд, и, как мне показалось, он, так же как и я, попытался понять, что за странное существо находится перед ним, и, возможно, решить, можно ли и нужно ли оставлять это существо в живых (конечно, если моральные ценности и интеллект морсего позволяли ему задаваться подобными вопросами).

Я, со своей стороны, осознал, что мы наверняка кажемся им не менее уродливыми, чем они кажутся нам, и что они всего лишь защищают свою территорию, кроме которой ни на что не претендуют и с которой неразрывно связаны с тех самых пор, когда появились первые морсего. Мне показалось — наверное, всего лишь показалось, — что я увидел в этих огромных глазах, привыкших к темноте, чуточку чего-то человеческого, чего-то такого, что позволяло нам с ними в той или иной форме общаться, а уж если и не общаться, то, по крайней мере, устроить хотя бы кратковременное перемирие.

И тут морсего неожиданно открыл свою пасть, и из нее раздались какие-то странные звуки, похожие на те, что издает ребенок, пытающийся произнести первые в своей жизни слова, или же те, что произносит немой, желая что-то объяснить.

Эта череда гласных и согласных звуков была для нас, конечно же, абсолютно непонятной, однако я не сомневался, что данное существо пытается нам что-то сказать, — вполне вероятно, фразами из языка, забытого еще тысячи лет назад.

Это взаимное изучение вскоре подошло к концу. Морсего, вероятно поняв раньше меня, что навести мосты взаимопонимания между нами и ними не удастся, с разочарованным видом прищурился и громко фыркнул, что, скорее всего, являлось проявлением презрения и враждебности. Затем он, уже не обращая на нас ни малейшего внимания, повернулся, схватил двух из трех своих убитых собратьев за руку и потащил их вверх по лестнице.

Мы в течение более чем минуты продолжали стоять как остолбеневшие, в абсолютной тишине, ожидая, что морсего вот-вот появятся снова. Однако этого не произошло. Мы всего лишь увидели, как из темноты появились черные руки, которые утащили третьего из убитых морсего за ноги вверх по лестнице, оставляя после него на ступеньках след из темной крови.

— Что… что это было? — первым нарушил молчание профессор.

— Мы едва не вступили с ними в контакт, — взволнованно прошептала Валерия.

— Ну да, — хмыкнула Кассандра. — Контакт между их зубами и нашими шеями.

— Это было… нечто невероятное, — продолжала шептать взбудораженная Валерия, на которую подобное появление морсего, судя по всему, произвело очень сильное впечатление. — Вы видели его глаза? В его взгляде чувствовался интеллект. Если подобрать подходящую методику и запастись терпением, то, думаю, можно наладить с ними контакт.

— О чем ты говоришь? — сердито перебил ее я. — Ты что, ничего не поняла? Как совершенно правильно сказал Иак, мы пробрались в их дом без разрешения и убили нескольких из них, а они ведь хотят только одного — чтобы их оставили в покое. Они знают, что если мы выберемся отсюда живыми, то вслед за нами сюда нагрянут и другие люди, а потому они будут всячески пытаться нас убить — ради того, чтобы выжить самим.

— Но они ведь, несмотря на всю их странность, все же люди… Они — уникальная раса, и одному только Богу известно, что мы могли бы от них узнать. Мы можем… нет, мы должны найти способ пообщаться с ними. Хоть какой-нибудь способ.

— Нет, дочь, — вмешался в разговор профессор. — Мне вполне понятны твои мотивы, но в данном случае Улисс прав. Единственное, что нам сейчас крайне необходимо, — это как можно скорее отсюда выбраться.

— Да нет же!.. — стала возражать Валерия с таким выражением лица, как будто мы закрывали глаза на очевидное. — Этот последний морсего не проявлял ни малейшей агрессивности. Можно с уверенностью сказать, что мы стали свидетелями их первой попытки сближения с нами.

Иак, к всеобщему удивлению, встал перед Валерией и посмотрел на нее суровым взглядом.

— Ты видеть только то, что ты хотеть видеть… — сказал он. — Морсего рождаться, чтобы убивать люди, вырывать их сердце! — Произнося эти слова, он изобразил пальцами, как когти морсего разрезают грудь и вырывают сердце. — И затем есть это сердце! — Туземец поднес воображаемое вырванное сердце к своему рту. — Если ты думать, что ты мочь говорить с они, ты ошибаться, ты умирать. Морсего вернутся. — Иак окинул взглядом всех нас. — Возможно, не сегодня, возможно, завтра, но они вернутся… и убить все.

И тут, словно бы в подтверждение слов Иака, со стороны лестницы донесся жуткий крик, в котором чувствовалась огромная неугасимая ненависть.

Мы окончательно осознали, что морсего снова придут по наши души и, если нам не удастся удрать из этого проклятого города, мы умрем — как умирали все те, кого заносило сюда сотни и тысячи лет назад.

104

Эта бессонная ночь, казалось, никогда не закончится.

Мы дежурили по двое, потому что опасались, что один человек может случайно заснуть, и не сводили при этом глаз с лестницы. Минуты казались нам часами, а часы — днями. Несмотря на напряженную обстановку, нам всем удалось немножко поспать — уж очень сильно мы устали! — на холодном полу, который лично мне показался мягче матраса.

По какой-то неизвестной причине морсего на нас в эту ночь больше не нападали, и это дало нам возможность немного расслабиться. Тем не менее, когда будильник моих часов затренькал в семь утра и я, чертыхаясь, открыл глаза, у меня было ощущение, что я спал всего лишь минуту-другую и что мне еще спать и спать.

К сожалению, время, выделенное мне для сна, уже закончилось, и, хотя в помещении, в котором мы находились, по-прежнему царил полумрак, еле заметные лучи света, проникавшие сюда с верхней части лестницы, давали понять, что солнце уже взошло.

— Просыпайся, малышка! — уныло произнес я, обращаясь к Кассандре и с трудом поднимаясь на ноги. — Пора вставать.

— Оставь меня в покое… — возмущенно пробурчала Касси, не открывая глаз.

— Ну же, вставай, — не унимался я, стараясь выглядеть бодрым, несмотря на то что у меня от усталости болело буквально все, даже ресницы. — У нас много работы.

— О чем ты говоришь? Какой еще работы? — спросил профессор, медленно потягиваясь.

— Сейчас увидите.

— Он всегда ведет себя так таинственно? — спросила у отца Валерия.

— Он таким способом привлекает к себе внимание.

— Он думает, что может у кого-то вызвать интерес… — пробормотала Касси, свернувшись на полу клубочком.

Я покосился на мексиканку: она, похоже, считала, что все еще не свела со мной счеты.

— Ну хорошо, — сказал я, скрещивая руки на груди. — Вам, насколько я понял, неинтересно узнать, какой у меня в голове родился план относительно того, как нам отсюда выбраться.

— Боюсь про него даже и спросить… — Профессор шумно вздохнул и провел ладонью по лбу.

— А мне интересно, — заявила Валерия. — И что же это за план?

— Очень простой, — ответил я, выдавливая из себя улыбку. — Кто-нибудь из вас видел фильм «Пересечение границы»?

Мы очень осторожно поднялись по винтовой лестнице, опасаясь натолкнуться на какой-нибудь сюрприз, подготовленный для нас жуткими черными существами, и снова оказались в главном зале храма, в котором мы, однако, уже не чувствовали себя, как раньше, абсолютно недосягаемыми для морсего.

Хотя все те вещи, которые мы оставили здесь вчера вечером, теперь были разбросаны в беспорядке, морсего, похоже, не стали разрывать на части наши скудные пожитки, а потому они остались практически неповрежденными.

Утренний свет уже проникал через вход внутрь храма, и это не только позволило нам вздохнуть спокойно, но и даже почувствовать воодушевление: как бы там ни было, но мы сумели без потерь пережить эту ночь, что стало для нас целым достижением.

Тревогу теперь вызывало тяжелое состояние Анжелики. Когда я поднялся по лестнице, неся бразильянку на руках, а затем снова положил ее в главном зале храма на носилки, Анжелика, хотя и крепко спала, застонала от боли. Женщина потеряла слишком много крови, и я опасался, что долго протянуть она не сможет.

— Ну что ж, вот мы и здесь, наверху, — пробормотала Валерия, переводя взгляд с Анжелики на меня. — Теперь расскажи нам, в чем же заключается твой план, позаимствованный, как я догадалась, из какого-то фильма.

— Хорошо, — кивнул я. — Мне вчера почему-то вспомнился этот фильм, основанный на реальных событиях. В нем две семьи из существовавшей тогда Германской Демократической Республики умудрились перебраться через границу на дирижабле, который они сами и сконструировали, и мне пришло в голову, что мы могли бы попытаться сделать то же самое.

На лицах моих друзей появилось такое красноречивое выражение (впрочем, именно такое выражение на их лицах я и ожидал увидеть), что я, не давая им времени что-либо сказать, опустился на коленки и под их все более удивленные возгласы острием ножа нацарапал на полу чертеж аппарата, который я надеялся с их помощью сконструировать.

Не очень-то лестные высказывания по поводу состояния моего психического здоровья, шуточки относительно того, как мало у меня в мозгу нервных клеток, насмешка, вызванная моей по-детски наивной верой в то, что ухищрения, используемые персонажами приключенческих фильмов, могут сработать и в реальной жизни, — такими были комментарии, которые я услышал, коротко излагая пришедшую мне в голову идею. Когда же я закончил, мы все вчетвером (Иак предпочитал отмалчиваться) все же обменялись мнениями относительно предложенного мною, надо признать, довольно бредового плана.

— Это не сработает, — категоричным тоном заявила Валерия.

— Еще как сработает, — возразил я.

— Почему ты так решил?

— Потому что… потому что это должно сработать, — сказал я, не придумав никакого другого довода.

— Улисс, ты хоть отдаешь себе отчет в том, что это похоже на план, родившийся в голове десятилетнего ребенка? — Профессор Кастильо произнес эти слова таким ласковым тоном, как будто он разговаривал с мальчуганом.

— Я бы сказала, пятилетнего, — поправила его Кассандра, — причем не очень умного.

— Не могу не согласиться, что моя идея кажется немного безрассудной, — продолжал настаивать я, с пониманием относясь к возражениям, которые высказывали мои друзья, — но другого способа выбраться отсюда у нас попросту нет. Во всяком случае, лично мне не приходит в голову ничего другого. У нас есть средства, необходимые для осуществления этой затеи, а также изобретательность и осознание того, что мы должны что-то срочно предпринять. Что еще вам нужно?

— Может, ты предложишь уехать отсюда на такси?

— Мы обязаны приступить к реализации придуманного мною плана прямо сейчас, — сказал я, игнорируя реплику Касси. — Нам нельзя терять время.

— Но ведь то, что ты предлагаешь, осуществить будет очень и очень трудно… — Профессор недоверчиво покачал головой. — За сколько, по-твоему, дней мы сможем это сделать?

Я посмотрел на неподвижно лежащую на носилках Анжелику, на одежде которой темнели пятна крови.

— Счет будет идти не на дни, — решительно заявил я. — Нам необходимо сконструировать дирижабль и выбраться отсюда не далее как сегодня — еще до того, как снова наступит ночь. В противном случае Анжелика умрет… И мы, конечно же, тоже.

105

— А с чего мы начнем? — спросила Валерия, когда мне наконец-таки удалось в какой-то степени убедить своих друзей, что моя затея вполне осуществима. — Лично я даже и понятия не имею, как мы могли бы это сделать.

Я кивнул в сторону выхода из храма.

— В лагере наемников, рядом с запасами провизии, я видел семь свернутых парашютов, уложенных в большие черные сумки. Если добавить к ним семь запасных парашютов, лежащих в тех же сумках, то тогда получается уже целых четырнадцать парашютов. В куполе каждого из них примерно по двадцать пять квадратных метров материи, а это значит, что всего…

Я никогда не был силен в математике, а потому, пока я, хмуря брови, напрягал мозги, профессор быстренько перемножил в уме две цифры и договорил вместо меня:

— Триста пятьдесят квадратных метров.

— Да, спасибо, проф… Нам остается только соединить их купола друг с другом.

— Каким же это образом? — поинтересовалась Кассандра. — Я забыла свою швейную машинку дома.

— Этого я еще не придумал, — ответил я, подмигивая. — Однако, если учесть, что данная задача будет возложена на вас троих, — я поочередно показал рукой на Касси, профессора и его дочь, — и что у вас в совокупности имеется целая куча университетских дипломов и научных званий, то можно не сомневаться, что вы что-нибудь да придумаете. Короче, вам придется сходить за парашютами в лагерь наемников, принести их сюда и затем каким-либо образом сшить в единое целое.

— Это ты таким забавным способом мстишь нам за то, что у нас есть высшее образование, а у тебя его нет?

— Может, и мщу, — ответил я, невесело улыбнувшись.

— А чем в это время будешь заниматься ты? — поинтересовалась, меняя тему, Валерия.

— Мы вдвоем с Иаком пойдем и раздобудем то, что поможет нам сделать швы между материей парашютов герметичными, — ответил я.

Еще до того, как мы с Иаком ушли, профессор, его дочь и Кассандра придумали, каким образом можно соединить друг с другом четырнадцать куполов парашютов, чтобы получился матерчатый корпус будущего дирижабля: они решили, накладывая край одного купола на край другого, проделывать в них обоих в одну линию и близко друг от друга дырочки и, отрезав одну из многочисленных строп, соединяющих купол каждого парашюта с его подвесной системой, пропускать ее в качестве нити через эти дырочки. Когда стропа закончится, к ней будет привязываться следующая — отрезанная от парашюта — стропа.

Когда они втроем едва ли не бегом отправились за парашютами, мы с Иаком тоже поспешно вышли из храма.

Если обычно время считается золотом, то в этот день оно стало для нас золотом с вставками из бриллиантов и узорами из платины.

— Сколько молоко из дерево ты хотеть? — спросил туземец, идя быстрым шагом по направлению к участку сельвы, на котором он, по его словам, видел много каучуковых деревьев.

— Не знаю, — признался я, тяжело дыша от быстрой ходьбы. — Столько, сколько мы сможем раздобыть до полудня.

Туземец посмотрел на меня с таким выражением лица, как будто он разговаривал с чокнутым, с которым лучше во всем соглашаться.

— Ты и я подходить к первое дерево, — сказал он затем, — ты смотреть, как я делать, и потом каждый идти искать другие деревья. Хорошо?

— По-моему, лучше и не придумаешь, — кивнул я.

Пройдя примерно километр, мы оказались в районе сельвы, где в тени громадных хлопковых деревьев и вперемешку с ними росло несколько десятков каучуковых деревьев. Их кора была похожа на кору буков.

Голубоглазый туземец, как мы с ним и договорились, показал мне, каким образом добывается сок этих деревьев: нужно было сделать диагональный надрез на стволе и затем, используя маленькие лианы и скорлупу упавших с пальм кокосовых орехов, собирать вытекающую из надреза жидкость, не причиняя большого вреда дереву (хотя в тот день мне, вообще-то, было явно не до заботы о сохранности каучуковых деревьев). Когда я все это понял, мы сразу же взялись за работу. Разойдясь в разные стороны, мы предварительно договорились, что пойдем обратно в храм после того, как солнце достигнет зенита, и принесем туда столько белой жидкости, вытекающей из каучуковых деревьев, сколько успеем собрать.

Данная задача оказалась гораздо более трудной, чем я предполагал, и, изнывая от жары, отбиваясь от москитов и продираясь через заросли в поисках новых каучуковых деревьев, из которых можно было бы извлечь ценный сок, я очень быстро выбился из сил, изошел пóтом и вымазался с головы до ног клейкой жидкостью. Кроме того, хотя примерно через час я более-менее наловчился выполнять данную работу, первые из обнаруженных мною деревьев почему-то «отказались» отдавать мне свой сок подобру-поздорову, и я в припадке гнева и отчаяния так сильно искромсал кору двух или трех из них, что любой благоразумный судья наверняка изолировал бы меня от общества, если бы увидел, что я веду себя как сумасшедший, бросаясь с ножом на деревья, которые не сделали и не могли сделать мне ничего плохого.

Четыре часа спустя я вернулся в храм, неся три ствола бамбука, превращенные в сосуды и наполненные жидкостью, которая, как я надеялся, поможет нам выбраться из этого гиблого места еще до заката солнца.

— Посмотрите, что я принес! — воскликнул я, с гордым видом показывая на результат своей работы. — Целое море жидкого каучука!

— А-а, прекрасно, — равнодушно произнес профессор, едва удостоив меня взглядом. — Поставь это вон туда, в угол, рядом с тем, что принес Иак.

Повернувшись туда, куда он мне показывал, я увидел более десятка прислоненных к стене стволов бамбука — таких же, какие принес я. Они были до самого верха наполнены соком каучуковых деревьев.

За то время, в течение которого я отсутствовал, Касси, Валерия и профессор сумели сделать невозможное — то есть именно то, что я предложил им сделать всего лишь неполных пять часов назад: они очень прочно соединили друг с другом края куполов четырнадцати парашютов, пропуская стропы через проделанные в краях этих куполов дырочки и связывая концы строп друг с другом такими замысловатыми узелками, до которых додумалась бы не каждая портниха. Уже заканчивая свою работу, они самодовольно улыбались от осознания того, что сумели применить свой интеллект для решения практической задачи.

— Замечательно, — сказал я, подходя к ним и видя, что они уже почти закончили. — Вы просто мастера по части высококлассного шитья.

— Голод, как известно, заставляет шевелить мозгами, а мне сейчас очень даже хочется есть, — усмехнулся профессор.

— Шевелить мозгами заставляет не только голод, но и страх… — добавила его дочь. — Он заставит додуматься до чего угодно.

— Надеюсь, у Иака не уйдет много времени на то, чтобы принести нам на обед немного фруктов, — сказала Касси. — Лично я страх в себе подавить могу, а вот голод…

— Итак, нам осталось только намазать жидким каучуком швы, чтобы сделать их герметичными, — сказал я, глядя на расстеленное на полу огромное полотно. — Как объяснил мне наш друг Иак, сначала необходимо развести маленький костер, чтобы подогреть на нем содержимое этих бамбуковых «контейнеров». Затем нужно смазать швы получившейся массой, пока она горячая и клейкая, при помощи чего-то вроде шпателя. Когда эта масса остынет, она превратится в мягкую и липкую резину — то есть как раз в то, что нам нужно.

— Думаешь, у нас что-то получится? — спросил профессор, скептически глядя на огромное разноцветное полотно, которое они смастерили из материи четырнадцати парашютов.

— По правде говоря, я этого не знаю, — ответил я, пожав плечами, — но нам по крайней мере есть чем заняться сегодня.

Все присутствующие — кроме, пожалуй, меня — восприняли мой ответ как шутку, а потому не придали ему большого значения. Мы общими усилиями развели костер, подогрели сок каучуковых деревьев и, используя куски коры, начали намазывать им швы, стараясь не пропустить ни одного миллиметра, потому что в противном случае пришлось бы поставить крест на нашем плане побега, на моем изобретении и, вполне возможно, на наших жизнях.

Мы были вынуждены пошевеливаться, потому что подогретый сок каучуковых деревьев, остывая всего за несколько секунд, превращался в массу, намазать которую на что-либо было уже невозможно.

Мы почти закончили, когда я вдруг услышал далеко за своей спиной чьи-то шаги и, обернувшись, уже открыл было рот, чтобы упрекнуть Иака за то, что он так долго собирал фрукты.

Однако мой взгляд встретился с взглядом не туземца, а совсем другого человека, который, остановившись у двери, с любопытством смотрел на нас.

— Ух ты!.. — сказал этот человек, доставая из ножен огромный мачете. — Как я рад видеть вас снова… Причем уже всех вместе… — добавил он, посмотрев на Валерию. — Похоже, что я все-таки смогу выполнить свою работу.

106

Пока Соуза таращился на Валерию, я, стараясь не привлекать его внимания, сделал осторожный шаг в сторону оружия, которое мы — очень даже некстати — поставили, прислонив к стене, на пол возле самого выхода, то есть очень близко от того места, где сейчас находился наемник.

Несмотря на то что я двигался, казалось бы, почти за пределами поля зрения Соузы, этот бывший военный заметил мое движение и, бросив быстрый взгляд на находившееся неподалеку от входа оружие, разгадал мой замысел.

— Если кто-то еще хотя бы пошевелится, я изрублю его на куски, — произнес он ледяным тоном, выставляя вперед свое мачете.

Хотя лейтенант пребывал в плачевном состоянии, я ничуть не сомневался в том, что он сможет выполнить свою угрозу. И если бы мы вдруг все одновременно бросились к своим автоматам, он просто прикончил бы нас еще быстрее, чем собирался. Он ведь, как мы предполагали, намеревался разделаться с нами, и это наше предположение подтвердилось, когда Соуза подошел к нашему оружию и, засунув мачете обратно в ножны, взял один из автоматов.

— Если вы это сделаете… — вдруг сказала Касси, — если вы нас убьете, то умрете тоже.

— Неужели? — усмехнулся бразилец, снимая автомат с предохранителя и досылая патрон в патронник. — Это почему же?

— А вам самим это разве непонятно? — Подняв брови, мексиканка круговым движением руки показала куда-то за пределы храма. — Тут везде полно морсего, и они рано или поздно вас поймают и убьют.

— Вот оно что… — Соуза посмотрел на Касси с таким видом, как будто его вдруг стало распирать от смеха. — А вы пятеро сможете защитить меня от этих чудовищ.

— Не только, — сделав шаг вперед, вмешался в разговор профессор. — У нас есть план, как отсюда выбраться, и мы могли бы прихватить вас с собой.

— План?

— Да, план, — подтвердил профессор, показывая на лежащее на полу огромное полотно. — Мы отсюда улетим, — профессор поднял руку к небу, — и, если вы хотите выбраться отсюда, вам понадобится наша помощь. В противном случае, как уже сказала Кассандра, морсего вас убьют… Не далее как ближайшей ночью.

Соуза, обведя нас всех внимательным взглядом, чуть опустил автомат и, похоже, задумался над предложением профессора.

Однако возникшая у нас робкая надежда на то, что нам удастся договориться с наемником, вскоре рухнула: губы Соузы скривились в презрительной улыбке.

— Видите ли, у меня есть для вас две плохие новости, — сказал он с деланным сожалением. — Во-первых, — он легонько постучал пальцами по прикрепленной к его поясному ремню портативной радиостанции, — я имею возможность связаться с кем надо при помощи этой штуковины, и меня заберут отсюда не позднее чем через несколько часов. Во-вторых, — продолжил Соуза, снова приподняв ствол автомата, — вы не доживете до того момента, когда за мной прилетят.

— Вы, по всей вероятности, не понимаете, что то, что обнаружено нами в этом городе, — самая грандиозная находка за всю историю человечества, — вмешалась в разговор Валерия. — Она изменит мир, в котором мы живем. Если вы нас убьете, о ней никто не узнает. Если же вы оставите нас в живых, то можете стать одним из тех, кто это все обнаружил, а значит, богатым и знаменитым человеком.

— Я не хочу быть знаменитым. Что касается богатства, то сеньор Кейруш и так уже очень щедро платит мне за то, что я на него работаю.

— Кейруш? — спросил я. — Это он хочет, чтобы нас убили?

— Не вашего ума дело.

— Но…

— Все, хватит уже болтовни, — перебил меня Соуза. — Лично я против вас ничего не имею. Это всего лишь работа, которую я должен выполнить. Я — профессионал, а потому…

Он резко замолчал, выкатив с непонимающим видом глаза.

Мы все тоже не произносили ни слова, удивленно таращась на то, как вокруг наконечника стрелы, вдруг появившегося из грудной клетки Соузы, расползается по одежде темно-красное пятно.

Наемник, опустив взгляд, ошеломленно посмотрел на этот своеобразный наконечник — как будто не понимая, что это за штуковина вдруг вылезла из его груди. Затем он очень медленно — как при замедленных съемках — завел руку себе за спину и нащупал там пальцами древко стрелы, пронзившей его туловище насквозь.

Бросив на нас испытующий взгляд и слегка приподняв ствол автомата, он начал медленно оборачиваться, чтобы выяснить, кто это так неожиданно напал на него сзади. Однако не успел он обернуться и наполовину, как вторая стрела, со свистом разрезав воздух, пробила ему череп, войдя в один висок и выйдя из другого.

Соуза, обливаясь кровью, упал на каменный пол храма, и перед нашим взором предстал силуэт Иака, держащего в руке лук.

Туземец подошел к наемнику, которого он только что убил, и, поставив на него ногу, как на какой-нибудь охотничий трофей, с очень серьезным видом сказал:

— Этот уже больше не подниматься.

После того как мы восторженно поблагодарили туземца за его весьма своевременное появление — мы его обнимали, хлопали ладонями по спине, а кое-кто его даже поцеловал (отчего он очень сильно смутился), — Иак с моей помощью вытащил труп Соузы из храма и бросил его в траву — на корм муравьям. Возвращаясь в храм, мы с ним прихватили с собой наполненную фруктами корзину из пальмовых листьев, которую Иак оставил на каменной лестнице. Затем мы все вместе стали жадно поедать эти фрукты, очень быстро позабыв про убитого наемника. Мы были похожи на пещерных жителей, уплетающих манго, гуайяву и бананы и не думающих при этом ни о чем, что не имело прямого отношения к утолению волчьего аппетита.

Съев все фрукты, мы разлеглись на полу животом вверх, чувствуя, что нам удалось немного запастись энергией и что желудок не будет беспокоить нас в течение ближайших нескольких часов. Хотя в этот момент мне, уставшему, измученному жарой и насытившемуся, больше всего хотелось завалиться спать и пребывать в состоянии сна как можно дольше, я очень скоро, совершив титаническое усилие, поднялся на ноги и попросил своих спутников сделать то же самое.

Солнце уже начинало клониться к горизонту, и было понятно, что, если нам не удастся выбраться из этого города еще до того, как оно спрячется за кронами деревьев, оставшиеся несколько часов светлого времени станут, скорее всего, последними часами нашего пребывания в мире живых.

Так что стимул пошевеливаться был у нас очень даже большой.

107

Профессор, его дочь и Кассандра, похожие на беженцев, едва сумевших спастись от авианалета, шли, шлепая по влажному грунту постепенно затапливаемой сельвы. Они с трудом тащили на себе сшитое ими и кое-как свернутое в рулон огромное полотно (материя, если ее аж триста пятьдесят квадратных метров, весит немало), а также подвесные системы изрезанных нами парашютов. Мы вдвоем с Иаком, взгромоздив себе на спину рюкзаки, в которые были сложены золотые таблички и золотая маска, несли на носилках Анжелику. К носилкам мы прикрепили в вертикальном положении ветку, на которую повесили полиэтиленовый пакет, наполненный водой. В этой воде мы растворили пакетик обезвоженной сыворотки, обнаруженный мною в походной аптечке наемников. Из той же аптечки мы также взяли длинную и очень тонкую резиновую трубку и иглу для подкожных инъекций, по которым сыворотка теперь и поступала в вены раненой бразильянки. К сожалению, сыворотки оставалось все меньше и меньше. Из-за больших потерь крови смуглая кожа Анжелики становилась все бледнее и бледнее.

— Надеюсь, идти нам осталось уже недолго… — сказал, пыхтя, профессор Кастильо, наполовину скрытый огромным полотном, который он, Кассандра и Валерия несли на голове.

«Похоже на то», — подумал я, бросая взгляд назад.

Со стороны казалось, что по сельве передвигается неуклюжая гигантская — метров пятнадцать в длину — разноцветная гусеница с тремя парами ножек. Гусеница, которая вызвала бы восторг у биолога и ужас у садовода.

— Уже быть близко, — коротко ответил Иак.

— Ты говоришь это уже в третий раз, — возмутилась Касси. — Мне даже начинает казаться, что ты нас обманываешь.

— А может, мы идем совсем не туда, куда надо? — спросила Валерия. — Я, вообще-то, помню более короткую дорогу.

— Та дорога, возможно, и покороче, чем эта, но зато эта дорога достаточно широкая для того, чтобы мы могли пройти по ней со всем тем, что мы с собой тащим.

— А ты не мог сказать этого раньше? — пробурчала дочь профессора.

— А зачем? Достаточно и того, что я иду вслед за нашим другом Иаком, и, если он говорит, что идти надо этой дорогой, значит, идти надо этой дорогой.

— Остается только надеяться, что он не заблудился.

— Не переживай, такого не произойдет. Кроме того, — добавил я, подражая туземцу, — уже быть близко.

Иак в конце концов все-таки привел нас к таинственному храму, построенному в форме животного. Мы так устали, что даже не стали возобновлять свои дискуссии по поводу того, какое животное здесь имелось в виду — ягуар, пума или просто какая-нибудь кошка. Вода уже обступила небольшую возвышенность, на которой находился этот храм, со всех сторон, и она превратилась в своего рода островок. Мы положили все то, что несли с собой, на землю и прилегли сами, чтобы хоть немного передохнуть, но уже буквально через несколько минут я снова поднял всех на ноги. Мы решили, что профессор останется возле храма с лежащей на носилках Анжеликой (я надеялся, что он присмотрит за ней, а заодно и отдохнет, поскольку силы его уже были почти на исходе), а мы трое — я, Кассандра и Валерия — проберемся внутрь храма.

Напрягая последние силы, мы принялись расширять лаз, по которому можно было пробраться внутрь храма: при помощи стволов деревьев, используемых в качестве рычагов, мы стали смещать обломки упавших колонн и фрагменты облицовочных плит, когда-то покрывавших стены у входа в этот храм.

В конце концов нам удалось справиться с этой задачей, и мы, обливаясь потом и чувствуя изнеможение, вошли, еле держась на ногах, в главное помещение храма, а из него — туда, где находился бывший нацистский склад.

— Уже почти четыре часа, — сообщил я, посмотрев на часы. — Получается, что у нас есть менее трех часов на то, чтобы закончить эту работу.

— Да уж, времени у нас очень мало, — прошептала Кассандра, видимо мысленно оценив, что нам еще предстоит сделать. — Ну просто очень мало…

Вытаскивание из храма огромных — почти по два метра в высоту — железных баллонов, пусть даже мы и просто катили их по полу, потребовало от нас таких несоразмерных нашему состоянию усилий, что в большинстве случаев нам приходилось втроем катить один баллон к выходу, в результате чего на эту работу ушло гораздо больше времени, чем мы рассчитывали.

Докатив все баллоны — а их было аж семнадцать штук! — до выхода из храма, мы стали поочередно привязывать к ржавому горлышку каждого из них крепкие лианы и, дружно дергая изо всех сил за эти лианы (теперь уже подключив к этой работе и профессора), вытащили их один за другим наружу, на поляну перед храмом.

Тут уж наши силы окончательно иссякли, и мы не просто легли, а буквально рухнули на траву, едва не лишившись чувств от изнеможения. После такой долгой и изнурительной возни с огромными баллонами, из которых, наверное, можно было бы смастерить акваланги для каких-нибудь великанов, у меня болело буквально все: руки, спина, ноги и даже брови. Эта тяжелая работа в совокупности с предыдущей бессонной ночью и неоднократными смертельно опасными стычками с людьми и чудовищами, жаждущими отправить нас на тот свет, так сильно вымотала меня, что я, казалось, превратился в какую-то развалину, хотя без ложной скромности мог бы сказать, что всего лишь несколько дней назад моей физической форме можно было позавидовать. А сейчас на рынке рабов за меня, наверное, не дали бы и морковки.

Лишь только когда я поднял взгляд и увидел, что солнце уже начинает прятаться за кронами самых высоких деревьев, мне пришлось собрать свою силу воли в кулак и заставить себя встать, а заодно и поднять на ноги всех остальных, показывая им, как уже низко висит на небосклоне оранжевое небесное светило.

Впрочем, подняться на ноги их заставил не столько мой личный пример и мой дар убеждения, сколько приглушенный рев, который донесся откуда-то из постепенно погружающейся в полумрак сельвы и от которого у нас похолодела кровь в жилах.

108

— Тот конец дирижабля привязан крепко? — громко спросил я.

Касси, стоя у противоположного конца дирижабля, подняла руку и сложила большой и указательный пальцы колечком, тем самым сделав используемый аквалангистами знак, что все в порядке.

Я мысленно проанализировал все наши последние действия, понимая, что есть большая — даже очень большая! — вероятность того, что в самый последний момент все наши усилия могут закончиться полным провалом из-за какой-нибудь неучтенной мелочи. Поэтому, хотя вечер постепенно трансформировался в ночь, не сулящую нам ничего хорошего, я не отваживался перейти к последнему пункту своего плана до тех пор, пока мне не станет ясно, что я не упустил из виду абсолютно ничего.

Концы четырех из тех строп, которые профессор с Кассандрой и Валерией умышленно не стали отрезать от краев куполов, чтобы к дирижаблю можно было привязать подвесные системы, — а также привязать к чему-нибудь и сам дирижабль, дабы он не «удрал» от нас в небо, — теперь были прикреплены при помощи лиан к большим камням и растущим поблизости деревьям. Пять из отрезанных от парашютов подвесных систем мы привязали к некоторым из не задействованных для удержания дирижабля и находящихся в его нижней части строп, а все ранее отрезанные, но не использованные при сшивании куполов стропы, теперь сплетенные в виде сетки с большими ячейками, закрепили на верхней части полотна, что, по моему мнению, должно было придать всей конструкции надлежащую прочность.

«Ну что ж, хорошо, — мысленно сказал я сам себе, уже в который раз перебрав в уме все, что нужно было сделать. A, alea jacta est[80]».

— Проф! Валерия! — крикнул я. — Открывайте клапаны!

Профессор и его дочь тут же начали открывать клапаны первых двух баллонов, которые мы еще заранее с большим трудом установили в вертикальное положение.

Газ начал очень быстро выходить из баллонов, заставляя полотно, сшитое из куполов парашютов, сильно дергаться — как будто внутри этого огромного разноцветного кокона находилась такая же огромная бабочка, вдруг решившая разорвать его и выбраться наружу.

Как только водород в первых двух баллонах закончился, профессор и Валерия стали открывать клапаны на следующих двух. Они делали это медленно, иначе чрезмерно сильный напор газа мог разорвать материю. Затем очередь дошла до третьей пары баллонов, до четвертой, до пятой… Постепенно то, что минуту-другую назад представляло собой всего лишь валяющееся на земле огромное полотно, начало приобретать округлую форму — поначалу довольно неказистую и непропорциональную, а затем уже более-менее правильную, пока наконец не поднялось в воздух и не стало похожей на гигантскую толстую сигару.

Мне, правда, эта «сигара» также казалась похожей на огромную гусеницу, которая по какой-то не известной никому причине и вопреки всякому здравому смыслу умеет летать.

— Получилось! — воскликнул профессор голосом, в котором чувствовалось больше удивления, чем радости.

— Не могу поверить своим глазам, — недоверчиво покачала головой Валерия, поднимая взгляд и смотря на то, как самодельный дирижабль, наполненный немецким водородом, хранившимся в баллонах в течение нескольких десятков лет, приподнялся над землей и, заставив натянуться стропы, которыми он был привязан, застыл на высоте около трех метров.

Гораздо больше энтузиазма по данному поводу проявила Кассандра: она, не произнеся ни слова, восторженно бросилась мне на шею и, к моему удивлению, поцеловала меня в щеку.

Как только «дирижабль», если так можно было назвать эту конструкцию, у которой не имелось ни руля, ни вообще чего-либо такого, чем ею можно было бы управлять, уже был надут до максимума (причем мы израсходовали водород не изо всех баллонов, вследствие чего мне пришлось почувствовать на себе укоризненные взгляды своих друзей, осознавших, что им пришлось выполнить лишнюю работу) и стал вяло покачиваться в воздухе над нашими головами, мы ввели Анжелике последнюю остававшуюся у нас дозу морфия и привязали к дирижаблю носилки, к которым была привязана она сама. Затем мы помогли профессору получше усесться в предназначенной для него подвесной системе (мой старый друг, побледнев от страха перед предстоящим полетом на подобном летательном аппарате, тут же вцепился мертвой хваткой в стропы и закрыл глаза). Вслед за профессором уселись в своих подвесных системах Кассандра и Валерия. Когда очередь дошла до Иака, тот посмотрел на меня каким-то странным взглядом.

— Ты хотеть, чтобы я лететь вот на это? — спросил он, показывая на дирижабль с таким видом, как будто это была какая-то неудачная шутка.

— Ну да, — ответил я. — Мы ведь его для этого и сконструировали, разве не так? Или ты думаешь, что мы возились с ним просто для того, чтобы как-то провести время?

Туземец отрицательно покачал головой.

— Нет. Этот… штука быть только для вы. Я уходить отсюда пешком, через сельва.

— Ты что, забыл про морсего? Они будут гнаться за тобой даже после того, как ты покинешь этот город.

— Это не быть проблема. Я убегать от морсего по сельва, я быть более умный.

— Ну конечно, ты намного умнее их, но для тебя будет безопаснее улететь отсюда вместе с нами. В воздухе морсего до нас уж точно не доберутся.

Иак, подняв глаза, окинул взглядом самодельный летательный аппарат, который, казалось, хотел рвануть отсюда куда-нибудь в направлении Луны, а потому аж до предела натягивал путы, не позволяющие ему этого сделать.

— Нет, — сказал, усмехнувшись, Иак. — Я не лететь.

— Пусть тебя не смущает его неказистый вид, — в последний раз попытался я убедить туземца, хотя уже понял, что сделать это мне не удастся. — Согласно статистическим данным, лететь на самолете — намного безопаснее, чем ехать на велосипеде.

Иак пристально посмотрел на меня и сказал:

— Я быть туземец, а не быть идиот.

Показывая на дирижабль, он добавил:

— Это даже не быть похожий на самолет. Я уж лучше бороться с сорок морсего, чем лететь на этот штука.

— Ну хорошо… — сдался я. — Обещаю тебе, что, как только мы вернемся в цивилизованный мир, мы расскажем обо всем, что нам здесь довелось увидеть, добьемся отмены затопления этого района и тем самым спасем твою деревню. Все это, кстати, произойдет благодаря тебе, и… — я, расчувствовавшись, крепко обнял Иака, — и когда мы встретимся снова, ты уже наверняка будешь великим вождем своего племени.

Хотя наступили сумерки, мне показалось, что по щеке туземца потекла слеза. Мы с ним снова крепко обнялись.

— Muito obrigado[81], — сказал Иак, делая шаг назад и окидывая взглядом моих друзей, которые наблюдали за нами, слегка покачиваясь в своих подвесных системах.

Затем наш проводник помахал рукой и, не говоря больше ни слова, исчез в зарослях, неся с собой лук, стрелы и сумку — незатейливое имущество, с которым он собирался провести полную опасностей ночь в джунглях.

— Muito obrigado, — сказал я в ответ шепотом, которого туземец услышать, конечно же, не мог, и мысленно помолился о том, чтобы все, о чем я ему только что сказал, и в самом деле сбылось.

Обернувшись затем, я увидел, как на меня вопросительно смотрят три пары глаз.

— Я не смог его убедить, — сообщил я, отрицательно покачав головой.

Избегая их взглядов, я подошел к предназначенной для меня подвесной системе, свисающей с дирижабля в его хвостовой части (хотя, пожалуй, одному только Богу было известно, хвостовая ли это часть или же носовая) и, аккуратно в ней усевшись, взял правой рукой нож и поднял его вверх, а левой рукой схватил самую ближнюю из четырех строп, соединявших дирижабль с землей.

— Готовы? — крикнул я.

— Я готова!

— И я готова!

— Я не готов! Я вообще не полечу!

— На счет «три» перерезаем стропы! — крикнул я, видя, что все остальные — даже уже было начавший впадать в панику профессор — последовали моему примеру и приготовились перерезать оставшиеся три стропы, каждый свою.

Солнце уже почти зашло за линию горизонта, а потому больше медлить мы не могли.

Я сделал глубокий вдох и, мысленно попрощавшись с пирамидами, храмами и разорванными на части человеческими телами, стал считать:

— Раз!.. Два!.. Три!

Мы все четверо одновременно перерезали четыре стропы, соединявшие наш самодельный летательный аппарат с землей, и наполненный водородом дирижабль, освободившись от пут, резко рванулся вверх и поднялся на пару десятков метров. Несколько секунд спустя он, однако, вдруг начал медленно опускаться, пока снова не оказался почти у самой земли.

Улетели мы, получалось, совсем недалеко.

109

Профессор с ошеломленным видом повернулся в своей подвесной системе ко мне.

— Что произошло?

— Я… я не знаю, — растерянно ответил я. — Понятия не имею! Мы отрезали все стропы, которые соединяли нас с землей?

— Да, все, — ответил Кастильо, озираясь по сторонам.

— Черт бы побрал!.. — громко ругнулся я.

— А может, он опять взлетит, если я спущусь на землю и подтолкну? — спросила Касси.

— Может, и взлетит, — пробурчал я. — Почему бы не попробовать?

— Перестаньте болтать глупости! — крикнула Валерия. — Что нам нужно сделать, так это уменьшить общий вес. Выбрасывайте оружие, рюкзаки, да и вообще все тяжелое.

— Но мы не можем оставить здесь таблички и маску! — запротестовала Кассандра.

— Валерия права, — пришлось признать мне, — дирижабль не может подняться, потому что мы нагрузили на него слишком много. Придется все выбросить.

Мексиканка с неохотой — и извергая при этом одно за другим всевозможные грязные ругательства — бросила на землю оружие и рюкзак, в котором лежали бесценные уникальные реликвии.

Все остальные последовали ее примеру. Дирижабль тут же снова дернулся вверх, к небу, и нам уже показалось, что мы опять летим, но… но нам это всего лишь показалось. Неумолимая сила тяжести вновь вернула нас в прямом и переносном смысле на землю.

Мы теперь беспомощно висели вчетвером, словно окорока в лавке мясника, на самодельном разноцветном дирижабле, к которому была еще и привязана на носилках Анжелика.

И тут вдруг я увидел, что бразильянка, приподняв и повернув в сторону голову, растерянно смотрит на меня.

— Где это мы? — вяло поинтересовалась она, все еще пребывая под воздействием морфия.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я, не отвечая на ее вопрос.

— Мне больно…

Она с большим трудом слегка согнулась, чтобы посмотреть на свою рану, покрытую множеством окровавленных кусков марли.

— Не переживай, — поспешил сказать я, выдавливая из себя улыбку. — Мы уже вот-вот выберемся отсюда и затем доставим тебя в больницу. Ты выздоровеешь.

Анжелика посмотрела сначала вверх, а затем на каждого из нас поочередно. Мы висели каждый на своей подвесной системе, почти касаясь ступнями грунта.

— Пожалуйста, скажите мне, что мы не умерли, а просто пытаемся таким способом подняться в воздух, — попросила бразильянка слабым голосом, а затем сплюнула кровь на свою рубашку.

— Мы пытаемся удрать отсюда на дирижабле, — стала объяснять Валерия, — но у нас возникли кое-какие… трудности. Мы все никак не можем взлететь.

Произнося эти слова, Валерия впилась в меня взглядом.

— На дирижабле? — удивленно спросила Анжелика. Ее слабый голос звучал еле слышно, глаза были полузакрыты. — Я что-то упустила?

— Ничего особенного, — ответила ей Валерия, стараясь приободрить бразильянку. — Это был один из тех дней, в которые лучше вообще не просыпаться.

Анжелика усмехнулась, хрипя и харкая кровью.

— Но если… если мы находимся на дирижабле, то почему тогда мы не летим? — спросила она, справившись с приступом кашля.

— Это хороший вопрос, — пробурчала мексиканка.

— Наверное, я что-то неправильно рассчитал… — неуверенно произнес я. — Или же в дирижабле маловато водорода. Или…

— Или он не может поднять такой большой вес, — едва слышно договорила за меня бразильянка.

— Возможно. Но мы и так уже максимально облегчили его — выкинули все, что могли выкинуть, а садиться на диету и худеть у нас нет времени. Единственное, что мы сейчас, по-моему, можем сделать, так это слезть с дирижабля и попытаться добавить в него водорода…

Не успел я договорить, как из темноты до нас донесся злобный рев, и на этот раз — отнюдь не издалека. Мне показалось, что он раздавался метрах в двухстах, не больше, от того места, где завис наш дирижабль, а это означало, что морсего заметили нас и направляются как раз туда, где мы находимся.

— Они приближаются! — в ужасе воскликнул профессор.

Кусты сельвы затрещали под неумолимым натиском морсего, и мне стало понятно, что они еще ближе, чем я предполагал: не пройдет и минуты-другой, как они набросятся на нас.

И тут я заметил, что Анжелика отвязывает себя от носилок и слегка приподнимается.

— Что ты делаешь? — крикнул я ей, не веря своим глазам. — А ну, немедленно привяжись! Ты ведь можешь вывалиться из носилок!

Бразильянка еле заметно улыбнулась и, прежде чем я догадался, что она задумала, перевернулась вокруг своей оси, вывалилась из носилок и упала на землю.

Я тут же высвободился из своей подвесной системы и, подскочив к Анжелике, склонился над ней, но она, к моему удивлению, жестом показала мне, чтобы я ее не трогал.

И только тут я понял, что она выпала из носилок не случайно, а умышленно.

В тот же самый миг я краем глаза заметил, что ступни профессора стали потихоньку отдаляться от земли: дирижабль — пусть даже и очень медленно — начал подниматься. А тем временем треск кустарника, через который продирались морсего, раздавался уже совсем близко, и мы даже слышали учащенное дыхание целой толпы этих черных чудовищ.

Анжелика повернулась туда, откуда доносились эти звуки, прекрасно понимая, что они означают.

— Немедленно цепляйтесь за подвесную систему! — отчаянно заорала Кассандра. — Дирижабль поднимается!

— Я тебя здесь не оставлю, — заявил я бразильянке, игнорируя и крики тех, кто находился на дирижабле, и звуки, которые издавали приближающиеся к нам черные чудовища. — Я прикреплю тебя к подвесной системе, а затем ухвачусь за нее сам еще до того, как сюда прибегут морсего.

— На это уже нет времени, — вздохнула Анжелика, глядя, как дирижабль поднимается все выше и выше от земли. — Смотри, дирижабль уже улетает… — Она показала рукой вверх. — Быстрей запрыгивай на него.

— Но они убьют тебя!

Бразильянка печально усмехнулась и показала на окровавленные куски марли, покрывающие ее огромную рану.

— Вспомни о том, что я врач, — сказала она. — Я знаю совершенно точно, что очень скоро умру.

— Но…

— У меня есть к тебе единственная просьба… Я хочу, чтобы ты для меня кое-что сделал. — Произнеся эти слова, она закрыла глаза и вытянулась на влажной земле.

Морсего, судя по доносящемуся с их стороны шуму, уже почти преодолели заросли кустарника и вот-вот должны были выскочить на поляну, на которой находились мы.

— Все, что хочешь, — ответил я, даже не пытаясь поторапливать умирающую женщину.

Она пристально посмотрела на меня, а затем перевела взгляд на рукоятку пистолета, засунутого за мой поясной ремень.

Как только я понял, что она просит меня сделать, я попытался произнести решительное «Нет!», но из моего рта не вырвалось ни звука.

— Пожалуйста, Улисс… — Анжелика, заметив в моих глазах сомнение, взяла меня за руку.

Я замер, словно парализованный, будучи не в силах ни сделать то, о чем меня умоляла эта женщина, решившая пожертвовать собой ради спасения всех остальных, ни просто повернуться и уцепиться за подвесную систему, которая свисала с медленно поднимающегося вверх дирижабля и до которой я, наверное, еще смог бы допрыгнуть.

Когда я уже начал различать в кустарнике силуэты морсего, темневшие всего лишь в нескольких десятках метров от нас, Анжелика положила мою руку на пистолет и посмотрела на меня умоляющим взглядом.

— Сделай это… — стала настаивать она, сжимая мою руку. — Быстрее.

Я бросил взгляд на своих друзей, которые махали руками и что-то мне кричали, поднимаясь на дирижабле все выше и выше.

— Если ты этого не сделаешь, мы оба умрем, — сказала бразильянка.

Затем она, напрягая последние силы, сама вытащила у меня из-за пояса пистолет и, приставив его ствол ко лбу, подтянула мою руку к рукоятке.

Возможно, у меня и в самом деле не было другого выхода, но, тем не менее, чтобы нажать спусковой крючок и убить человека, нужно было преодолеть очень трудный психологический барьер, тем более если пистолет направлен на того, с кем ты уже хорошо знаком и кто смотрит тебе прямо в глаза.

— Если этого не сделаешь ты, — прохрипела Анжелика, — это сделают они…

— Берегитесь! — услышал я крик Валерии.

Я тут же поднял взгляд и увидел, что несколько черных призраков уже вот-вот набросятся на меня и бразильянку. Они бежали к нам, как одержимые, причем одни из них бежали на всех четырех конечностях, а другие — с вытянутыми вперед руками.

Я поднял пистолет и, выстрелив в ближайшего из них, попал ему в плечо, отчего он взвыл от боли, но даже не остановился.

Я выстрелил еще несколько раз, целясь то в одного, то в другого, то в третьего, однако эта моя пальба привела лишь к тому, что они перешли с бега на шаг. Никто из них, в том числе те, кого я ранил, не остановился. Они просто начали рычать еще сильнее.

— Улисс! — услышал я голос Кассандры, донесшийся до меня, к моему удивлению, откуда-то издалека. Обернувшись, я увидел, что дирижабль уже почти достиг уровня крон деревьев.

И тут вдруг Анжелика обхватила своей ладонью мою ладонь, державшую рукоятку пистолета, положила свой указательный палец на мой и, прежде чем я догадался остановить ее, резко направила ствол пистолета на свою голову и нажала на спусковой крючок.

110

Когда это произошло, высоко над моей головой раздался крик ужаса. Оторвав взгляд от остекленевших глаз Анжелики, я увидел, что морсего снова бегут ко мне во всю прыть, но их стало уже больше, и неслись они одновременно с разных сторон.

Тут же забыв о только что происшедшей трагедии, я начал стрелять то в одну, то в другую сторону, при этом понимая, что, как бы я ни старался, пройдет еще всего лишь несколько секунд — и меня прикончат эти наполовину люди и наполовину звери, спастись от которых мне вряд ли удастся. Как только в магазине пистолета закончатся патроны, моей жизни придет конец.

— По баллонам! — заорал мне сверху профессор. — Стреляй по баллонам!

Я машинально перевел взгляд на баллоны со сжатым водородом, которые так и остались неиспользованными и по-прежнему стояли в ряд на земле, и понял, что имеет в виду профессор.

Я прицелился в эти баллоны, находившиеся как раз там, откуда ко мне бежало больше всего морсего, и выпустил по ним две из последних трех остававшихся у меня пуль.

Эти две пули, по-видимому, не попали в цель, потому что баллоны так и остались стоять на грунте целые и невредимые. От волнения у меня бешено заколотилось сердце и затряслись руки. Понимая, что в подобном состоянии невозможно попасть даже и в неподвижно лежащего слона, я, пытаясь подавить охватывающую меня панику, закрыл глаза, сделал глубокий вдох, мысленно представил себе, что нахожусь на красивом цветочном поле в окружении безобидных кроликов, затаил дыхание и затем, открыв глаза и прицелившись в один из баллонов, выпустил по нему последнюю оставшуюся у меня пулю.

И тут это произошло.

Возникший при взрыве баллонов огромный огненный шар осветил все вокруг так ярко, как будто из-под земли вдруг появилось еще одно солнце. Ударная волна отбросила меня на несколько метров назад. Я почувствовал при этом, как обдало жаром лицо, хотя я машинально попытался закрыть его предплечьем. Однако уж кто действительно пострадал от взрыва, так это находившиеся поблизости от баллонов морсего: некоторые из них сразу же погибли при взрыве, а другие, вспыхнув, словно факелы, лихорадочно заметались из стороны в сторону, вопя от боли.

Все остальные морсего, испугавшись такого мощного взрыва и того, как их собратья мечутся туда-сюда, охваченные пламенем, моментально остановились и даже сделали шаг-другой назад. Их испуг, впрочем, очень быстро сменился яростью, объектом которой был, конечно же, я.

Я в отчаянии огляделся по сторонам, пытаясь найти что-нибудь, чем можно было бы защититься. Поскольку в моем пистолете не было патронов и он стал бесполезным, я швырнул его на землю.

Я хотел броситься наутек, но уже в следующее мгновение вспомнил о том, что морсего бегают намного быстрее людей и что они меня сразу же догонят.

Получалось, что спастись от них мне не удастся.

Я удрученно опустил руки, смиряясь с неизбежным, но тут до меня снова донесся сверху раздраженный голос Кассандры:

— Ну что ты стоишь, Улисс?! Быстрее забирайся на это чертово дерево! Чего, черт бы тебя побрал, ты ждешь?

Я посмотрел на дирижабль и с удивлением увидел, что он почему-то замер в воздухе.

Однако уже через секунду я сообразил, почему это произошло.

Моим друзьям удалось каким-то образом привязать одну из строп, свисающих с дирижабля, к одной из верхних ветвей растущего на поляне дерева, и дирижабль остановился на высоте тридцати метров от земли.

Я тут же кинулся к этому дереву и, прошмыгнув мимо двух морсего, корчащихся на земле от полученных ими ужасных ожогов, ухватился за одну из толстых лиан, обвивающих гладкий ствол дерева. Затем, напрягая последние силы, я начал взбираться почти вслепую, не видя, за что хватаюсь руками и во что упираюсь ногами.

Я думал только о том, как бы мне побыстрее вскарабкаться на верхушку этого дерева, ухватиться за свисающую с дирижабля стропу, забраться в дирижабль и улететь из этого гиблого места.

— Быстрее! — крикнула мне Кассандра. — Они лезут вслед за тобой!

Зная, что в подобной ситуации мне не следовало бы смотреть вниз, я, не удержавшись, все же сделал это и увидел, как морсего, уже придя в себя после взрыва баллонов, полезли вверх по дереву вслед за мной, чтобы поймать меня и прикончить.

Я к тому моменту достиг уровня нижних ветвей, а потому у меня в душе затеплилась надежда, что мне все-таки удастся спастись. Надежда эта, однако, ослабла через несколько секунд: я почувствовал хорошо знакомый мне запах гниющего мяса и, даже не глядя вниз, понял, что неугомонные морсего вот-вот начнут хватать меня за пятки. Поэтому я, подгоняемый страхом, проворно схватился за следующую ветвь и, забравшись на нее и затем встав на ней во весь рост, потянулся к еще более высокой ветви. При этом я вполне мог сорваться и, упав с такой большой высоты на землю, разбиться насмерть, однако от того, насколько быстро я карабкался вверх по ветвям, зависело, останусь ли я в живых или умру, да и смерть в результате падения с большой высоты была для меня ничуть не страшнее, чем смерть от когтей морсего.

Бросив взгляд вверх, я увидел через крону дерева силуэты моих друзей, покачивающихся на своих подвесных системах под дирижаблем. Я находился уже совсем близко от них — а значит, близко было и мое спасение.

Проблема заключалась в том, что морсего были ко мне еще ближе.

Схватившись за последнюю большую ветвь этого, как мне показалось, бесконечно высокого дерева, я залез на нее, надеясь, что она выдержит мой вес и не сломается.

На конце этой ветви я увидел стропу, обхватывающую петлей несколько довольно тонких веток, уже, казалось, с трудом сопротивлявшихся той силе, с которой тянул за стропу рвущийся в небо дирижабль. Я успел подумать, что они вот-вот сломаются.

С трудом веря тому, что мне, похоже, все-таки удастся спастись, я протянул руку, схватился за эту стропу, а затем другой рукой распустил петлю и ухватился за высвобожденную стропу.

Дирижабль тут же начал подниматься, а я стал потихонечку лезть по стропе вверх.

Побывав на волосок от смерти, но сумев остаться целым и невредимым, я облегченно вздохнул и посмотрел на своих друзей. Они радостно улыбнулись мне, но уже через секунду я увидел, что их лица испуганно вытянулись.

Я, оглянувшись, посмотрел туда, куда смотрели они, и понял, почему они так перепугались.

Один из морсего, сумевший забраться аж на самую верхушку дерева, оказался примерно на той же высоте, на которой в этот момент находился я, причем на расстоянии всего лишь неполных трех метров, и теперь явно намеревался прыгнуть на меня.

Я заметил, как он, готовясь к прыжку, напряг свои ноги и руки. Его мощная мускулатура, конечно же, позволяла без труда допрыгнуть с такого расстояния до меня, а мне в данной ситуации не оставалось ничего другого, кроме как продолжать висеть, уцепившись за стропу, свисающую с дирижабля, который — из-за того, что к нему добавился мой вес, — поднимался уже не так быстро, как раньше.

Морсего впился в меня своими огромными черными глазами, издал яростный рев и, вытянув вперед руки, прыгнул в мою сторону, намереваясь вцепиться в меня когтями.

Однако боги Черного Города, по-видимому, решили дать мне пожить еще денек-другой: как раз в этот миг неожиданный и очень сильный порыв ветра отбросил дирижабль и меня вместе с ним на несколько метров в сторону. Морсего, уже прыгнувший и потому не имеющий возможности своевременно отреагировать на данное изменение ситуации, вытаращил на меня глаза со смешанным чувством разочарования и замешательства, а затем начал отчаянно махать руками, словно бы пытаясь ухватиться ими за густой воздух сельвы.

При этом он, падая по дуге вниз, умудрился задеть своими когтями икру моей правой ноги. Мне показалось, что по ней слегка полоснули не просто когтями, а четырьмя острыми скальпелями. Из порезов тут же начала сочиться кровь, но я, не обращая внимания на боль и даже не вскрикнув, долез по стропе, тяжело дыша от натуги, до своей подвесной системы, ободряемый возгласами друзей. Они, как и я, одновременно и удивлялись, и радовались тому, что придуманный мною план побега, достойный самого барона Мюнхгаузена, удалось успешно осуществить.

Когда дирижабль поднялся высоко в воздух, мы наконец-таки почувствовали себя недосягаемыми для морсего. Однако, вместо того чтобы шумно выражать радость по поводу своего везения, мы с молчаливой грустью смотрели сверху на медленно удаляющиеся от нас величественные пирамиды и храмы, покрытые густой растительностью. Мы смотрели на заброшенный город, в котором так много людей умерли ужасной и бессмысленной смертью, и думали о том, что в течение всей оставшейся жизни нам время от времени будут сниться кошмарные сны об этих мрачных джунглях.

Некоторое время спустя Касси, глядя в сторону линии горизонта, удрученно сказала:

— Бедный Клаудио… Бедная Анжелика…

— Это было ужасно, — вздохнула Валерия. — Однако, возможно, даже хорошо, что все произошло именно так, как произошло.

— Хорошо? — удивленно переспросила Касси.

— Если бы морсего не схватили Клаудио, они наверняка убили бы нас всех. И если бы Анжелика не пожертвовала собой, то мы тоже уже были бы все мертвы.

— Да как… да как ты можешь та… такое говорить? — сказал, запинаясь, профессор, которому, похоже, не верилось, что подобные слова раздались из уст его собственной дочери. — То, что ты говоришь, это ведь… это ведь бесчеловечно.

Валерия посмотрела на него долгим пристальным взглядом.

— Бесчеловечно? Вообще-то, это не я вытолкнула ее из носилок и не я выстрелила ей из пистолета в голову, — сказала она, покосившись на меня. — Анжелика приняла решение ценой своей жизни спасти нас. И что нам после случившегося следует делать, так это чтить ее память и с пониманием относиться к ее самопожертвованию, а не опускаться до ханжества.

— Ну ладно, ладно, — закивал профессор. — Спорить об этом сейчас не имеет смысла. Что произошло, то произошло… Мы, как бы там ни было, сумели оттуда улететь… Хотя, конечно, еще неизвестно, куда нас занесет ветер.

Касси, повернувшись, посмотрела на силуэты пирамид, постепенно растворявшиеся в ночной темноте.

— Лично мне все равно, куда меня занесет ветер, лишь бы только находиться подальше от этого ада.

— Могу утешить тебя тем, — сказал я, — что через какой-нибудь месяц все, что ты в этот момент видишь там, внизу, исчезнет под водой… В том числе и эти чертовы морсего.

— Не очень-то ты меня утешил, — сердито ответила Касси. — Ведь вместе с морсего исчезнут и все чудеса Черного Города. По правде говоря, мне очень и очень грустно.

— Что-то я тебя не понимаю… Неужели ты не рада тому, что мы сумели оттуда выбраться?

— Конечно, рада, — усталым голосом ответила мексиканка, — но это не мешает мне осознавать, что то, что исчезнет под водой в результате затопления, будет утрачено уже навсегда. Та стенная роспись, которую мы обнаружили, а также те росписи, которые там, возможно, имеются, но которых мы обнаружить не успели, будут уничтожены водой. А ведь в этом городе имеются такие исторические реликвии, какие трудно себе даже представить. И в первую очередь — доказательство того, что инопланетяне не только существуют, но и, возможно, сыграли ключевую роль в истории человеческой цивилизации… Хотя в данный конкретный момент для нас не так-то просто взглянуть на все это под таким вот углом зрения, но, если вдуматься, в результате затопления произойдет необратимая катастрофа, причем коснется она не только науки… По правде говоря, даже кровожадные морсего — и те не заслуживают той участи, которая их ждет. Они не виноваты, что их создали именно такими. Мне их даже немножечко жаль.

— А-а, понятно, — сказал я. — Тогда попробуй утешить себя мыслью о том, что необратимой является только смерть.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Именно то, что я сказал, Касси. То, что зачастую кажется нам необратимым, таковым отнюдь не является…

Мексиканка, почувствовав, что мне в голову пришла какая-то идея, попыталась заставить меня проболтаться, однако, как она ни старалась, ей не удалось выудить из меня ни одного вразумительного слова. Когда ей надоело слушать мои уклончивые ответы, мы с ней, как и профессор с Валерией, погрузились в напряженное молчание. Тишину нарушали лишь завывания ветра да поскрипывание строп, соединявших наши подвесные системы с дирижаблем.

Хотя я ужасно устал, а раны на моей ноге очень сильно болели, тем не менее на душе у меня стало как-то удивительно спокойно. Оглянувшись назад, на уже исчезнувший в темноте Черный Город, я стал размышлять над теми невероятными событиями, которые привели нас туда, и над всем тем, что мы там увидели. Я думал об ужасных морсего, являющихся одновременно и палачами, и жертвами — жертвами тех, кто их такими создал, — о развалинах неизвестной цивилизации, существовавшей тысячи лет назад, о наемниках, присланных руководством строительной компании, которое пыталось навсегда заткнуть нам рот, о трагической судьбе участников нацистской экспедиции…

Мои мысли были прерваны профессором. Повернувшись в своей подвесной системе, он окликнул меня, и я, посмотрев в его сторону, увидел, что у него на коленях лежит красный рюкзачок с тетрадями, которые, как сообщила нам Валерия, были написаны на немецком языке, но в какой-то зашифрованной форме.

— Улисс, — сказал он, — у меня есть небольшое сомнение, о котором я тебе еще не говорил.

— Если вы имеете в виду название, — я показал взглядом вверх, на дирижабль, и при этом попытался обвязать свою ногу грязным платком, чтобы сдержать кровотечение, — то я подумывал назвать его «Гинденбург»[82].

— Очень удачное название, — недовольно поморщившись, пробормотал профессор, — но я имел в виду совсем не это… Ты еще не объяснил нам, как ты собираешься заставить эту штуковину приземлиться.

В первую секунду не поняв, о чем вообще идет речь, я затем посмотрел вниз. Увидев, что мы поднимаемся на дирижабле все выше и выше и что под нами стремительно проплывают непролазные джунгли, я почувствовал нарастающее волнение и, нервно сглотнув, подумал, что мой старый друг задал мне очень даже резонный вопрос.

111

Солнечные лучи, пробившись между ослепительно-белыми утренними облаками, плывущими в прозрачном воздухе на высоте десяти тысяч метров от земли, и затем проскользнув через один из иллюминаторов самолета, не закрытый шторкой, стали светить мне прямо в лицо. Я, почувствовав их даже сквозь сомкнутые веки, тут же проснулся.

Открыв глаза, я тихо обругал пассажира, сидевшего возле иллюминатора и не удосужившегося опустить пластиковую шторку, в результате чего я, с большим трудом уснув в своем неудобном сиденье эконом-класса и проспав совсем немножко, был вынужден проснуться… Но тут мне вдруг подумалось о том, что этот мой полет очень даже комфортабельный по сравнению с тем полетом, который я совершил несколько дней назад. Тогда мы, сидя в отрезанных от парашютов подвесных системах, прикрепленных к неуправляемому и отданному на милость ветру дирижаблю, молились в равной степени и о том, чтобы наш неказистый летательный аппарат отнес нас подальше от Черного Города, и о том, чтобы мы в результате этого своего экстравагантного перелета не оказались где-нибудь в самом глухом уголке бассейна реки Амазонки.

Из нашего самодельного дирижабля тогда, конечно же, кое-где начал просачиваться водород, а потому примерно к середине ночи высота полета существенно уменьшилась. Тем не менее ветер устойчиво гнал дирижабль со скоростью двадцать или тридцать километров в час на северо-запад, и мы, освещаемые огромной луной, летели примерно в двухстах или двухстах пятидесяти метрах от вершин деревьев.

С наступлением рассвета Касси заметила на земле, на расстоянии примерно километра впереди от нас, мерцающие желтоватые огоньки. Это были, по-видимому, костры, разведенные людьми, однако нам предстояло пролететь мимо них. У нас не имелось возможности каким-либо способом заставить наш самодельный дирижабль опуститься на землю, пусть даже эти костры и были, скорее всего, нашим единственным шансом встретить в бескрайних джунглях каких-то людей, а значит, суметь выжить. Нам было в высшей степени тяжело видеть, как мы подлетаем все ближе и ближе к этим огонькам (мы уже даже разглядели, что они являются кострами маленькой деревни, домики которой были сделаны из дерева и жести и располагались на берегу небольшой реки), и осознавать при этом, что мы не сможем остановить свой неуправляемый летательный аппарат и что он, возможно, унесет нас за сотни километров от этой деревни.

— Черт бы побрал этот дирижабль! — воскликнул в отчаянии профессор. — Мы пролетим мимо!

— Пройдет, наверное, еще несколько часов, прежде чем из этой штуковины высочится весь газ, — пробурчала Валерия, уныло глядя на брюхо дирижабля. — Пока одному только Богу известно, где нам доведется приземлиться.

— Нужно было быть полным болваном, чтобы не предусмотреть систему приземления, — громко упрекнула меня мексиканка, повернувшись в своей подвесной системе в мою сторону.

— Ну да, конечно, — ответил я. — В следующий раз я предусмотрю мини-бар и сиденья с регулируемой спинкой.

— Не болтай ерунды. Надо было думать раньше.

— Хватит! — вмешался в наш разговор профессор. — Самое последнее, что нам сейчас нужно, — так это вступать друг с другом в споры… — Он, явно нервничая, посмотрел вниз. — Никому не приходит в голову, как мы могли бы приземлиться?

Ответом на его вопрос стало выразительное молчание.

— Я знаю, что нужно делать… — сказала пару минут спустя Валерия. — Но вот чего я не знаю, так это каким образом.

— Что ты хочешь сказать?

— А то, что нам необходимо сделать так, чтобы водород сочился из дирижабля побыстрее, но у нас нет клапана, который можно было бы для этого открыть.

Сидя в своей подвесной системе позади всех, я посмотрел вверх, на дирижабль, и подумал, что есть только один способ, при помощи которого этого можно было бы достичь.

— Значит, — сказал я, — такой клапан нужно смастерить.

Хотя я произнес эти слова не очень-то и громко, мои спутники меня услышали и, обернувшись, посмотрели на меня. Я же достал правой рукой из ножен нож и, подняв его вверх, вопросительно посмотрел на своих друзей.

Никто из них ничего не сказал, хотя они прекрасно поняли, что я предлагаю сделать. Однако их молчания было для меня вполне достаточно. Я, засунув нож в ножны, высвободился из своей подвесной системы и полез вверх по стропам, соединяющим ее с дирижаблем. Затем я, обвив одну из этих строп вокруг своей левой ноги, перестал держаться за стропы правой рукой и снова вытащил нож из ножен. Бросив последний взгляд на своих спутников, выжидающе смотревших на меня, я поднял руку над своей головой и проткнул ножом материю. Из дирижабля тут же начал выходить с шипением водород.

Я снова спустился по стропам к своей подвесной системе и стал удовлетворенно наблюдать за тем, как дирижабль начал постепенно снижаться. Поначалу он снижался примерно так, как мне и хотелось, затем — чуть быстрее, а через минуту — уже намного быстрее, чем нам было нужно. Он, точнее говоря, не снижался, а просто падал.

— Дамы и господа, — сказал я, видя, как стремительно мы приближаемся к земле. — У нас, похоже, возникли кое-какие трудности с посадкой, а потому я прошу вас пристегнуть ремни и привести спинки в вертикальное положение.

Дирижабль «стабилизировался» в своем падении на угле примерно в сорок пять градусов. Кроны деревьев неумолимо приближались к нам, причем все быстрее и быстрее. Нам было видно сверху, как несколько жителей деревушки, словно бы услышав, как мы переговариваемся между собой, вышли из своих хижин и уставились на небо, с которого на их деревню падал какой-то непонятный объект — как будто небеса решили их за что-то покарать. Эти жители, вероятно, подумали, что мы — четверка скупых марсиан, которые прилетели на Землю на самых дешевых местах разноцветной летающей тарелки, уже вот-вот собирающейся приземлиться.

Точнее говоря, не просто приземлиться, а хорошенько шандарахнуться о землю.

Мы со скоростью падали вниз — как на американских горках, когда тебе известно, что в конце нет поворота, который позволил бы снизить скорость и благодаря этому не разбиться. Нам предстояло очень сильно удариться о землю, и уберечь нас от этого удара уже не мог никто. Мне оставалось разве что надеяться, что мы не разобьемся в лепешку только благодаря тому, что дирижабль, не успев долететь до площади посреди деревни, к которой он приближался по прямой линии, зацепится за крону какого-нибудь из растущих вокруг нее больших деревьев и мы отделаемся ушибами и, скорее всего, одной-двумя переломанными костями, но зато, по крайней мере, останемся живы.

Однако когда до этих деревьев оставалось лишь несколько десятков метров, я понял, что ни одно из них дирижабль не заденет: мы пролетим буквально в нескольких сантиметрах от самых высоких из них — наверняка даже чиркнем по их самым верхним веткам своими ступнями, — но зацепиться за них у нас не получится, и нам неминуемо придется на большой скорости врезаться в твердый грунт.

— Подогните ноги и попытайтесь покатиться по земле, когда мы приземлимся! — крикнул я своим друзьям, но они не обратили на мои слова ни малейшего внимания: они все трое, терзаемые мрачным предчувствием, смотрели, словно загипнотизированные, на приближающуюся к нам красноватую землю, зная, что мой совет был таким же полезным, как если бы я предложил им махать руками, чтобы взлететь.

Я впился глазами в маленький домик, возле которого, по всей видимости, мы должны были приземлиться… И тут вдруг, подняв взгляд выше его крыши из пальмовых листьев, я увидел нечто такое, чего до сего момента не замечал.

Я увидел реку.

Если бы мы упали в ее воды, то, наверное, спаслись бы.

Проблема заключалась в том, что, двигаясь по той траектории, по которой летел наш дирижабль, мы долететь до этой реки не могли.

И изменить траекторию своего полета мы тоже не могли.

— Мы разобьемся… — констатировал профессор.

Вполне возможно, что именно этим бы все и закончилось.

Я посмотрел на нож, который все еще держал в руке, и, недолго думая, собрал в один пучок стропы, соединяющие мою подвесную систему с дирижаблем, и приставил к ним лезвие ножа. Когда мы уже вот-вот должны были пролететь над кроной последнего дерева, я, ничего никому не говоря, резким движением перерезал стропы и рухнул вниз, тем самым уменьшая общий вес постепенно снижающегося дирижабля и надеясь, что это позволит моим спутникам пролететь то расстояние, которое отделяло их от реки. Секундой позже я почувствовал, как ударяюсь о ветви деревьев, и… и это было последнее, что я запомнил о событиях того утра.

Я пришел в сознание лишь вечером и, открыв глаза, увидел, что лежу на дне пирóги, управляемой двумя туземцами. Затылок у меня болел так, как будто кто-то только что попытался пробить в нем большую дырку.

112

У меня ушла почти неделя на то, чтобы с помощью туземцев добраться на пирóге до города Сантарен. Оттуда я затем прилетел на самолете в Сан-Паулу.

Доехав на такси до центра города и устроившись в маленьком отеле, расположенном неподалеку от проспекта Авенида Паулиста, я, не теряя времени даром, стал рассказывать всем, кто соглашался меня выслушать, о том, что мне довелось пережить в сельве, о гибели людей, о Черном Городе и обо всем, что в нем находится, а также о бедственном положении, в котором окажется племя менкрагноти в результате надвигающегося затопления территории, где это племя живет. Однако ни бразильские власти, ни Национальный фонд индейцев, ни полиция не обратили на мои слова ни малейшего внимания. Как только я упоминал строительную компанию «АЗС», все мои собеседники тут же кривили губы и пожимали плечами с таким видом, как будто хотели сказать, что если на земле так много плохого, то, значит, такова воля Божья. Мне только и оставалось, что мысленно чертыхаться и ругать всех этих людей и тех, кто родил их на белый свет.

Тремя днями позже мне в мой гостиничный номер позвонили и посоветовали улететь из Бразилии ближайшим самолетом, если я не хочу, чтобы мой труп поплыл вниз по течению реки Тиете.

Это привело меня к неизбежному выводу о том, что я трачу свое время впустую и что мне не остается ничего другого, кроме как прибегнуть к радикальным мерам, поставив все на карту и молясь о том, чтобы мне повезло.

Несколько дней спустя я — гладко выбритый, одетый в дорогой костюм, с кожаным портфелем в руках — вошел, все еще слегка хромая из-за ран на ноге, в вестибюль небоскреба, принадлежащего строительной компании «АЗС». Это гигантское сооружение из стекла и стали находилось в финансовом центре города, и все его помещения занимали отделы данной компании.

— Bom dia[83], — сказал один из дежурных администраторов, стоя за красиво оформленной стойкой. — Como posso ajudá-lo?[84]

— Добрый день, — ответил я с нарочитой надменностью. — Я хочу встретиться с сеньором Кейрушом.

Дежурный администратор приподнял со скептическим видом бровь.

— Вы хотите встретиться с сеньором Лусиано Кейрушом? — переспросил он на прекрасном испанском языке, сомневаясь, по-видимому, что правильно меня понял. — С президентом компании «АЗС»?

— С ним самым.

Дежурный администратор окинул меня взглядом с головы до ног, изучая опытным взглядом мою одежду и стрижку. От его внимания, как я заметил, не ускользнули еще не зажившие полностью царапины на моем лице.

— Вы договорились с ним о встрече?

— Нет. Но я уверен, что сеньору Кейрушу будет очень интересно со мной встретиться.

— Без предварительной договоренности о встрече это не… — начал было говорить он.

Я жестом перебил его, а затем показал на телефон.

— Если вы не хотите потерять свою работу, советую вам позвонить сеньору Кейрушу и сказать ему, что я — Улисс Видаль и что у меня имеются компрометирующие материалы, которые заставят его отменить ввод в эксплуатацию плотины на реке Шингу. А еще скаж´ите ему, что если он не хочет, чтобы упомянутые мной материалы стали известны всем прямо сегодня, то пусть выделит мне несколько минут своего времени… Думаю, это его не затруднит.

— Он сейчас наверняка проводит совещание, — сказал дежурный администратор, не решаясь взяться за трубку телефона.

— Ну так пусть отложит это совещание на более позднее время, — решительно потребовал я, приближая свое лицо к лицу собеседника.

Двумя минутами позже я, пройдя через рамку металлоискателя и показав охранникам, что лежит в моем портфеле, поднялся в огромном лифте с металлической обшивкой на последний этаж небоскреба в сопровождении охранника — верзилы с маленьким наушником в ухе и с таким выражением лица, как будто он был озлоблен на весь мир. Пиджак, в который был одет этот верзила, едва не рвался под напором его громадных грудных мышц.

Я понимал, что лезу сейчас в одиночку в волчье логово, и в царящей в лифте тишине мне было слышно, как неудержимо колотится мое сердце. Впрочем, колотилось оно так сильно не только от страха и нервного возбуждения, но еще и от переполняющего меня гнева — гнева, который я пытался подавлять, но который, однако, нарастал по мере того, как мы стремительно поднимались все выше и выше, о чем свидетельствовала быстрая смена цифр на табло лифта.

Наконец мы доехали до пятьдесят второго этажа. Дверь лифта бесшумно открылась, и перед моим взором предстала роскошная приемная со светло-серым ковровым покрытием, черными кожаными диванами и большими картинами в стиле абстракционизма, висящими на стенах, тоже светло-серых.

Верзила тихонечко подтолкнул меня к выходу из лифта и затем подвел к письменному столу, за которым сидела красивая секретарша с иссиня-черными, заплетенными в косу волосами и огромными глазами. Она с деловым видом посмотрела на меня.

— Сеньор Видаль?

— Он самый.

— Пожалуйста, проходите, — сказала секретарша, показывая мне на дверь из прочной древесины. — Сеньор Кейруш вас ждет.

— Спасибо, — ответил я.

Покосившись на верзилу, вставшего рядом с дверью и напоследок бросившего на меня грозный взгляд, я взялся за дверную ручку, повернул ее и, глубоко вздохнув, вошел в кабинет человека, который пару недель назад отправил в сельву наемных убийц, чтобы те прикончили там меня и моих друзей.

113

Накануне своего визита в компанию «АЗС» я поискал в Интернете информацию о Лусиано Кейруше Варгаше. Ему, как я выяснил, было пятьдесят семь лет. Когда-то давно он унаследовал от своего отца строительную компанию, которая в те времена была не более чем слабым подобием того, что она представляла собой сейчас. Судя по его внешности — безупречно сшитый костюм, волевой рот, хорошо причесанные седые волосы и проницательный взгляд, — он был человеком амбициозным и решительным. Однако что удивило меня, когда президент компании «АЗС» поднялся из-за своего письменного стола, изготовленного из красного дерева, так это то, что я при своем росте в метр восемьдесят оказался более чем на двадцать сантиметров ниже этого человека, из чего следовало, что его рост явно превышает два метра и он, наверняка зная о том, что такой рост невольно вызывает уважение, по-видимому, взял себе за привычку при появлении посетителей подниматься, дабы производить своим ростом впечатление на каждого, кто переступает порог его кабинета.

— Садитесь, — велел он, показывая на кресло с другой стороны стола. Зычный голос Кейруша вполне соответствовал размерам его тела.

Мы не стали с ним ни здороваться, ни обмениваться какими-либо любезностями, потому что каждый из нас знал, кто такой его собеседник и что у него на уме. Кроме того, я скорее отрезал бы себе руку, чем подал бы ее этому безжалостному негодяю.

— Что у вас есть и что вы требуете взамен? — небрежным тоном спросил Кейруш, сразу переходя к делу. — Вы ведь пришли для того, чтобы предложить мне какую-то сделку, разве не так? В противном случае вам не было бы никакого смысла сюда приходить.

Я, выдержав паузу — а заодно и выдержав его взгляд, — открыл портфель и достал из него папку с состоящим из нескольких страниц документом, который я затем, вынув из папки, положил на стол.

— Я хочу, — сказал я, пододвигая документ к своему собеседнику, — чтобы вы подписали вот этот договор. Согласно договору вы обязуетесь немедленно отменить ввод в эксплуатацию плотины на реке Шингу, купить земли, которые вы собирались при помощи этой плотины затопить, и передать их — бесплатно и без каких-либо предварительных условий — племени менкрагноти, а также… — я ткнул пальцем в конкретный абзац, — а также выплатить щедрую компенсацию тем, кто из-за вас едва не погиб в сельве, и семьям тех, кто там погиб и в чьей смерти вы прямо или косвенно виновны. Данный договор был очень тщательно составлен в одной из адвокатских контор Сан-Паулу. — С этими словами я откинулся на мягкую спинку кресла и добавил: — Для того чтобы он вступил в силу, нужна всего лишь ваша подпись.

Кейруш, выслушав меня и хлопнув ладонью по столу с таким видом, как будто он услышал самую смешную за всю свою жизнь шутку, расхохотался так громко, что его смех через несколько секунд сменился внезапным приступом кашля. От этого кашля он сильно покраснел, и я даже стал опасаться, а не случится ли с ним сейчас инфаркт.

— Как же вы здорово… — сказал он, вытирая выступившие от смеха слезы, как только снова смог говорить. — А больше вы ничего не хотите? Может, «феррари»? Космический корабль?

— Подпишите данный договор. Этого будет достаточно.

Кейруш с ухмылкой покачал головой.

— Вы со своими глупостями заставляете меня попусту терять время, — сказал он, снова становясь серьезным. — Даже в самом сумасбродном из своих снов я не стал бы подписывать такой договор.

— А я думаю, что вы его подпишете, — спокойно заявил я. — Более того, я даже уверен в том, что выйду через эту дверь с подписанным договором в руках. В противном случае компрометирующие материалы, имеющие отношение к вам и вашему бизнесу, попадут в редакции всех крупных газет прямо сегодня.

Кейруш, переведя взгляд с листков бумаги, которые я положил на его письменный стол, на меня, поудобнее уселся в своем кресле и расплылся в высокомерной улыбке.

— А что дает вам основания полагать, что редакции газет захотят опубликовать сведения, которые могут нанести мне тот или иной ущерб? Я трачу миллионы долларов в год на рекламу в средствах массовой информации, и даже те газеты, которые не входят в мой предпринимательский конгломерат, если им придется выбирать, предпочтут скорее сохранить такого хорошего клиента, как я, чем опубликовать какие-либо из ваших материалов.

— Я имею в виду не только бразильскую прессу. Я говорю о газетах и телеканалах в различных странах мира, так что повлиять на всех вы не сможете.

Президент компании «АЗС», продолжая улыбаться, покачал головой.

— Вы ничего не понимаете, сеньор Видаль. Разоблачения в сфере политики и экономики задерживаются в сознании людей лишь на несколько секунд, а затем их вытесняют оттуда сообщения о самых последних сексуальных связях какой-нибудь второразрядной знаменитости или о воскресном футбольном матче. Кучке туземцев, которых почти никто никогда не видел, придется переселиться в другое место?.. — Кейруш развел руками. — Никому не нужные древние развалины окажутся под водой на глубине в несколько метров?.. Это не вызовет ни у кого никаких эмоций. Так что вернитесь на землю — вы этими своими компрометирующими материалами не сможете причинить ни малейшего вреда ни мне, ни моему бизнесу.

Я, стараясь делать вид, что подобные его заявления не произвели на меня вообще никакого впечатления, снова открыл портфель, достал из него простенький коричневый конверт и положил его поверх договора.

— Чем вы хотите удивить меня на этот раз? — спросил, усмехаясь, Кейруш.

— Здесь находятся компрометирующие материалы, — ответил я, показывая пальцем на конверт, — которые заставят вас подписать данный договор.

— Вам все еще неймется? — Строительный магнат откинулся на спинку кресла с таким видом, как будто у него вот-вот закончится терпение. — Что-то до вас туговато доходит. Я вам уже дал понять, что никто и ничто в этом мире не заставит меня подписать подобный договор. Так что прошу вас покинуть мой кабинет и не вынуждать меня больше попусту терять время, иначе я вызову охрану.

Я, подражая своему собеседнику, тоже откинулся на спинку кресла, но при этом стал еще и с безразличным видом разглядывать свои ногти.

— Можете делать что хотите, раз уж вы решили рискнуть всем, что у вас есть.

Кейруш лишь слегка покосился на лежащий на столе простенький коричневый конверт, однако при этом в его взгляде мелькнуло беспокойство, которого там раньше не было.

— Если речь идет о компрометирующей фотографии, на которой я запечатлен с какой-нибудь сеньоритой, — сказал он, скрещивая руки на груди, — то я вас уверяю, что при помощи такого фото вы ничего не добьетесь. Моя супруга знает о моих похождениях и не возражает против них, а общественное мнение их даже одобряет. Вы находитесь в Бразилии, не забывайте об этом.

— Нет, никакие сеньориты тут ни при чем, — спокойно улыбнулся я. — Мне абсолютно все равно, с кем вы проводите время по ночам — хоть бы даже и с мужчинами.

Строительный магнат снова посмотрел на конверт, уже не скрывая своего любопытства, а затем впился в меня взглядом.

— Я повторяю, что мне по большому счету наплевать на то, что лежит в этом конверте, — он презрительно скривил губы, — однако, откровенно говоря, мне уже даже становится немного интересно, с чем это вы сюда пожаловали.

— Взгляните на то, что лежит там, внутри, и все узнаете, — спокойно произнес я, пожимая плечами.

Кейруш, секунду-другую поколебавшись, в конце концов взял конверт с пренебрежительным выражением лица и, вскрыв его, достал из него фотографию.

В течение нескольких секунд этот человек — без сомнения, один из самых могущественных в Бразилии — смущенно смотрел на фотографию, хмуря брови. Затем он поднял глаза и, взглянув на меня с ошеломленным видом, перевернул ее и показал то, что было на ней запечатлено, мне.

— Вы можете мне объяснить, что это еще за шутка?

114

Я не смог удержаться от ехидной улыбки, когда увидел, как президент компании «АЗС», показывая мне принесенную мной фотографию, растерянно хлопает ресницами. На этой фотографии был запечатлен не кто иной, как я сам: я сидел, улыбаясь, с кружкой пива в руке.

— Она вам не нравится? — спросил я, продолжая улыбаться. — А мне казалось, что я получился на ней довольно хорошо… Если хотите, я могу показать вам другую свою фотографию, на которой я — в профиль.

Я сделал вид, что засовываю руку в карман.

Кейруш, бросив фотографию на стол, поднялся во весь свой огромный рост и показал мне рукой на дверь.

— Немедленно покиньте мой кабинет! — разъяренно потребовал он. — Даю вам на это две секунды. Иначе я вызову охрану.

— Поверьте мне, вы не станете этого делать.

— Не стану? — запальчиво спросил Кейруш, снова садясь и кладя указательный палец на красную кнопку своего внутреннего телефона.

— Если не хотите умереть, то лучше этого не делайте.

— Теперь вы мне угрожаете? — сердито рявкнул бразилец, привставая с кресла и наклоняясь над столом.

— Я вам угрожаю? Вовсе нет. В этом нет необходимости, потому что вы, вообще-то, уже мертвы.

Кейруш, неожиданно для меня расхохотавшись, снова опустился в свое кресло.

— Теперь мне все понятно! — воскликнул он, хлопая себя ладонью по лбу. — Вы просто сумасшедший! О Господи, я уже пять минут веду какие-то дискуссии с психически больным человеком!

Я тоже посмеялся за компанию с ним, однако, когда он замолчал, бросил выразительный взгляд на свои наручные часы и, напустив на себя озабоченный вид, покачал головой.

— Я рад, что вы относитесь к этому так легко. Особенно если учесть, что жить вам осталось уже меньше пяти минут.

Кейруш сначала удивленно поднял брови, а затем сердито нахмурился.

— С кем, по-вашему, вы сейчас разговариваете? Я прекрасно знаю, что, перед тем, как вы зашли в мой кабинет, вас заставили пройти через рамку металлоискателя, а также обыскали, и поэтому вы аж никак не могли тайно пронести сюда какое-либо оружие. Если же вы попытаетесь прикончить меня каким-нибудь другим способом, то, прежде чем вы успеете это сделать, я вызову своего телохранителя и он пристрелит вас на месте. Поэтому я спрашиваю чисто из любопытства — каким же это образом вы замышляете меня убить?

Я, скрестив руки на груди, нетерпеливо прищелкнул языком.

— Вы меня не слушаете… Я вам не говорил, что я собираюсь вас убить. Я сказал, что я вас уже убил.

— То есть как это уже убили?

— Я вас только что отравил, сеньор Кейруш, и если вы не примете противоядие, которое находится в моем кармане, — я похлопал ладонью по своему пиджаку, — то через пять… ой, простите, уже через четыре минуты умрете так, как будто бы с вами случился сердечный приступ.

— Вы считаете меня слабоумным?! — сердито воскликнул Кейруш, пару секунд поразмышляв над тем, что я ему только что сказал. — Я ничего не пил, и вы не втыкали в меня отравленную иголку или что-нибудь в этом роде.

— Не для всех видов ядов нужен подобный контакт. Для некоторых вполне достаточно и обычного прикосновения.

— Но я ведь даже не пожимал вам руку!

Я бросил выразительный взгляд на безобидную на вид фотографию, все еще лежавшую на столе, и в глазах строительного магната загорелась искорка понимания.

— Этого не может быть… — пробормотал он, пытаясь убедить самого себя.

Он потер друг о друга подушечки пальцев, которыми только что держал фотографию, и заметил на них мельчайшую белую пыль, похожую на тальк.

— Некоторые племена, живущие в бассейне реки Амазонки, обладают удивительнейшими знаниями о лекарственных средствах и ядах, — сказал я, видя, в какое замешательство пришел мой собеседник. — Они даже способны приготовить такой яд, от попадания которого на кожу человека с ним буквально через несколько минут происходит инфаркт. Просто невероятно, да?

— Этого… этого не может быть, — снова пробормотал Кейруш, все еще глядя на свои пальцы. — Все это… не более чем обман.

— Ну что ж, очень скоро мы выясним, обман это или нет. Если вы не примете вот это противоядие, — я достал из внутреннего кармана пиджака малюсенькую стеклянную пробирку, в которой находилось немножко темной жидкости, и показал ее бразильцу, — вы не сможете даже дойти до двери. Кстати, через несколько секунд вроде бы должны проявиться первые симптомы. Вы еще не чувствуете легкого онемения пальцев рук?

По выражению, которое появилось на лице бразильца после моих слов (он раскрыл глаза так широко, что, казалось, они вот-вот выкатятся из орбит), я понял, что его пальцы и вправду начали неметь.

— Однако это — только начало, — продолжал я. — Мало-помалу онемение будет распространяться по всему вашему телу, пока не достигнет сердца, заставляя его остановиться. А я буду сидеть в этом кресле и невозмутимо смотреть на то, как вы умираете, лежа на полу и пуская изо рта пузыри.

— Вы подписали себе смертный приговор, — сказал Кейруш, с угрожающим видом поднимаясь из-за стола. — Мой охранник зайдет через эту дверь, отнимет у вас противоядие и затем вас убьет.

— Первое и последнее из этих событий вполне могут произойти, — возразил я, стараясь держаться самоуверенно, — а вот насчет второго я сомневаюсь. Я ведь не случайно принес сюда противоядие в очень хрупкой стеклянной пробирке. Еще до того, как ваш охранник набросится на меня, я ее разобью, и вы останетесь без противоядия.

— Это все ерунда. Мои врачи…

— Ваши врачи? — насмешливым тоном перебил его я. — Прежде чем они успеют обо всем этом узнать, вы уже будете мертвы.

Бразилец посмотрел на меня из-под своих густых бровей с такой лютой ненавистью, что мне невольно вспомнились морсего. Если бы он вдруг решил, что сможет выжить и без моего противоядия, он наверняка приказал бы меня убить.

— Но… но что заставило вас так поступить? — спросил он, еле сдерживая охватывающую его ярость.

— Вы у меня спрашиваете, что заставило меня так поступить? — Я спрятал пробирку в карман и с негодующим видом придвинулся к столу. — Из-за вашей алчности погибли невинные люди — люди, которых я очень высоко ценил и которые никоим образом не заслуживали смерти. И у вас еще хватает наглости спрашивать, что заставило меня так поступить? Позвольте вам заявить, что вы — безжалостный негодяй, который вообще не заслуживает, чтобы ему дали возможность спасти свою жалкую жизнь в обмен на то, что он потеряет немножко денег.

— Немножко денег? Если проект создания водохранилища на реке Шингу не будет успешно завершен, мы потеряем сотни миллионов. Это самый большой проект компании «АЗС», и мы вбухали в него бóльшую часть своих средств. Я не могу согласиться на то, что вы от меня требуете!

— Три минуты…

— Но ведь это же какой-то абсурд! — в отчаянии воскликнул Кейруш. — То, что я делал, — всего лишь бизнес, в нем нет ничего личного!

— А для меня тут очень даже много личного, сеньор Кейруш… Очень даже много.

— Это приведет к банкротству и моей компании, и меня самого. Неужели вы не понимаете, что я не могу сделать то, что вы от меня требуете?

Я, будучи уверенным, что поступаю абсолютно правильно, снова поудобнее расположился в своем кресле.

— А мне кажется, что это вы кое-чего не понимаете. Перед вами весы с двумя чашами. На одной из них — деньги, на другой — ваша жизнь. Что вы выбираете?

— Скажите, какая лично вам выгода от отмены ввода плотины в эксплуатацию?.. Не будьте идиотом! Я могу дать вам двадцать… нет, пятьдесят миллионов долларов. Для этого мне потребуется менее часа и всего один телефонный звонок. Вы будете богатым человеком всю свою оставшуюся жизнь!

— Хм… Заманчивое предложение, — сказал я, почесывая подбородок и напуская на себя задумчивый вид. — Однако я от него отказываюсь. Единственное, что мне нужно, — это чтобы вы подписали договор.

— А если я этого не сделаю? — вызывающе спросил бразилец. — Вы уже никогда не выйдете из этого здания, как только я нажму вот эту кнопку и сюда прибегут мои люди. Вас обвинят в убийстве, а то и просто сразу убьют.

— Такое возможно, — признал я, — однако в сложившейся ситуации мне терять уже, в общем-то, нечего. Меня, по крайней мере, утешит осознание того, что вы будете гореть в аду. Думаю… — я снова достал пробирку и стал разглядывать ее на свету, — думаю, что отправить вас в ад — не такая уж и плохая идея. Я тем самым отомщу и за племя менкрагноти, и за самого себя. Думаю, это по большому счету будет очень даже справедливо, если учесть весь тот вред, который вы причинили.

Кейруш с большой неохотой придвинул к себе лежащие на столе листки и начал их просматривать.

— Вам желательно поторопиться, — посоветовал я, — потому что вам осталось менее двух минут.

— Но как я могу что-то подписать, не прочитав? — возмутился бразилец.

— А вы представьте себе, что вы — неграмотный туземец, которого обманом уговорили покинуть свои земли в обмен на цветной телевизор… — сказал я, внутренне радуясь душевным страданиям этого толстосума. — Можете не переживать — я даю вам честное слово, что в данном договоре содержится лишь то, что мы с вами только что обсудили. Еще в нем, понятное дело, есть положения, не позволяющие вам в будущем передумать и дать всему делу задний ход.

Строительный магнат уперся руками в стол с таким видом, как будто он вот-вот потеряет сознание, и, взяв авторучку, начал расписываться на договоре. Кейруш делал это так, словно подписывал себе смертный приговор.

— Не забудьте подписать абсолютно все листы, — напомнил я ему. — Предупреждаю вас, что я их проверю все до одного.

Бразилец, не поднимая взгляда, продолжал ставить свою подпись, пока наконец все листы не были подписаны. Затем он, по моему требованию, поставил на них печать и, взглянув на меня с безграничным презрением, бросил эти листы мне в лицо.

— Вы получили то, что хотели. А теперь дайте мне противоядие.

— Непременно, — сказал я, держа хрупкую пробирку между большим и указательным пальцами. — Однако поскольку мы теперь друзья, мне необходимо, чтобы вы сначала сделали мне одно малюсенькое одолжение.

115

Десять минут спустя я, шагая так непринужденно, как будто я был одним из постоянных работников этой компании, вышел через парадную дверь здания, остановил, подняв руку, первое попавшееся свободное такси, сел в него и попросил таксиста отвезти меня в международный аэропорт Гуарульюс.

Когда я покидал кабинет Лусиано Кейруша, тот, навалившись верхней частью тела на свой письменный стол, крепко спал, и спать ему так предстояло еще как минимум часов восемь, а то и десять. Делая мне «малюсенькое одолжение» — это было последним условием перед тем, как я наконец-таки передал ему пробирку с противоядием, — он по моему требованию приказал своей секретарше ни в коем случае его не беспокоить и не соединять ни с кем по телефону, а потому никто не смог бы узнать о том, что происходило утром в его кабинете, аж до самого вечера. Я же к тому времени успел бы покинуть Бразилию и летел бы над Атлантическим океаном на самолете, направляющемся в Барселону.

Мысленно улыбаясь, я думал, что самым забавным во всей этой истории будет то, каким станет выражение лица строительного магната, когда им займутся врачи и выяснится, что отравить его никто даже и не пытался и что в его организме имела место типичная реакция на экстракт, изготовленный из растущего в бассейне Амазонки цветка, который называется парапара. От прикосновения к этому экстракту в пальцах возникает легкий зуд и они начинают немножко неметь — не более того. А еще врачи наверняка выяснят, что противоядие, которое он принял, пытаясь нейтрализовать мнимый яд, представляло собой всего лишь успокоительное средство для лошадей, смешанное с кока-колой. Именно благодаря этому успокоительному средству Кейрушу и предстояло проспать почти до самого вечера.

Я немало бы заплатил за то, чтобы посмотреть на президента компании «АЗС» в тот момент, когда он узнает, что с ним произошло на самом деле.

Я тихонечко улыбался этим своим мыслям, сидя в такси, которое неслось по шоссе имени президента Дутры. Наконец далеко впереди замаячил силуэт авиадиспетчерской вышки, и некоторое время спустя такси остановилось перед входом в нужный мне терминал аэропорта.

Расплатившись с таксистом и дав ему хорошие чаевые, я вылез из автомобиля и сделал глубокий вдох, наполняя легкие жарким воздухом бразильского дня и думая при этом о том, что, если я не хочу нарваться на серьезные проблемы, мне нужно, покинув Бразилию, как можно дольше затем воздерживаться от посещения этой удивительной страны.

«Всегда приходится чем-то жертвовать», — мысленно утешал я себя, глядя на ярко-синее небо.

Поскольку из багажа у меня имелась только ручная кладь, я, зайдя в здание аэропорта, без каких-либо задержек получил у стойки регистрации пассажиров посадочный талон, прошел через стационарные электронные металлоискатели и, неся в руках один лишь портфель, в котором лежал договор, подписанный Лусиано Кейрушом, направился туда, где находились бары и кафе, чтобы перекусить перед посадкой в самолет.

Шмыгнув в первое попавшееся мне кафе и быстренько пройдя с подносом вдоль стойки самообслуживания, я сел за столик и начал жадно поглощать пару бутербродов с индюшатиной, запивая их холодным персиковым чаем.

Но тут, едва не подавившись куском бутерброда, я неожиданно почувствовал, как меня крепко схватили за плечи чьи-то руки.

— Ну уж теперь-то вам не удастся удрать, сеньор Видаль, — раздался за моей спиной грозный голос.

Я испуганно оглянулся и, сильно закашлявшись, увидел позади себя профессора Кастильо, его дочь Валерию и Кассандру. Они смотрели на меня, лукаво улыбаясь.

— Это мы еще посмотрим!.. — пробурчал я, с трудом проглатывая то, что находилось у меня во рту, и глядя, как Касси, Валерия и профессор усаживаются за мой столик. — Со мной не смогли справиться даже морсего, а уж вы тем более!

— Скажите, а кто это сидит перед нами? — спросил профессор, покачав головой. — Уж не тот ли человек, из-за которого мы едва не разбились насмерть на кривобоком дирижабле?

— А вы не принимаете во внимание то смягчающее для меня обстоятельство, что благодаря тому, что я спрыгнул с дирижабля, вам удалось долететь до реки и упасть не на землю, а в воду?

— А-а, это все мелкие детали. — Профессор небрежно махнул рукой, как бы закрывая тему. — Лучше расскажи-ка нам, как твои дела.

Я обвел взглядом своих друзей, выжидающе смотревших на меня.

— Неплохо, — бодро заявил я, вытирая рот бумажной салфеткой.

— Что ты хочешь сказать этим своим «неплохо»? — поинтересовалась Валерия.

— Ну, если вспомнить, что нам очень хотелось добиться отмены затопления сельвы, то у меня уже есть соответствующий договор, — сказал я, ставя черный портфель на стол. — Он лежит в этом портфеле. Его подписал и скрепил печатью и штампом компании «АЗС» ее президент — Лусиано Кейруш. Мне кажется, — добавил я, широко улыбнувшись, — что все получилось именно так, как нам хотелось. Сельву в бассейне реки Шингу затоплять не станут. Кроме того, на основании данного договора мы, как пострадавшие по вине компании «АЗС», получим существенную компенсацию.

— Я знала, что у тебя все получится! — громко воскликнула Кассандра, невольно заставляя посетителей, сидевших за другими столами, повернуться и посмотреть в нашу сторону.

К моему удивлению, Касси поднялась со стула и крепко меня обняла, а затем приблизила свое лицо к моему и стала разглядывать меня своими изумрудно-зелеными глазами, способными загипнотизировать так, как не загипнотизировало бы ничто другое во всем мире.

Кассандра не сказала ни единого слова, но я каким-то образом понял — или просто вообразил себе, — что после всего того, что нам довелось вместе пережить в сельве, в наших с ней отношениях что-то изменилось.

116

Четырнадцать часов спустя, когда мы ехали под затянутым тучами небом в тесноватом для нас четверых такси по Гран-Виа Барселоны в направлении дома профессора, мой старый друг предложил своей дочери пожить в течение нескольких дней у него дома, вместо того чтобы расположиться в отеле или вернуться в Мадрид. Валерия, не заставляя себя долго уговаривать, согласилась.

Я, в свою очередь, повернулся со своего места рядом с водителем к Кассандре и спросил ее сначала взглядом, а затем уже и вслух:

— Ты не хочешь остановиться у меня дома?

— Я не уверена, что это хорошая идея, — ответила она — так быстро, как будто ожидала услышать от меня этот вопрос. — Я лучше сниму номер в отеле, а завтра поеду обратно на свои раскопки в Кадис.

— Подумай, — стал настаивать я. — Я буду спать на диване.

Мексиканка посмотрела на меня долгим взглядом и снова отрицательно покачала головой.

— Мне кажется, что будет лучше, если мы не станем ничего усложнять.

— Как хочешь… — сказал я и, снова отвернувшись, стал смотреть вперед.

Я знал, что она, конечно же, права, что пребывание вдвоем под одной крышей, тем более в течение всего лишь нескольких часов, ничего в наших отношениях не улучшит, а скорее всего, еще больше их усложнит. Тем не менее я осознавал, что мне очень хочется, чтобы Касси опять находилась рядом со мной, чтобы мы вместе пили кофе, вместе смеялись. Я осознавал, что скучаю даже по тем нашим жарким дискуссиям, которые иногда приводили к серьезным ссорам…

Затем нам пришлось довольно долго ехать по улицам города, чему немало поспособствовали светофоры и начавшийся дождь. Наконец-таки, прибыв к дому профессора и попросив таксиста подождать, мы все четверо вышли из машины, чтобы попрощаться.

Кассандра и профессор крепко обнялись и пообещали звонить друг другу почаще. Гораздо более прохладным было расставание мексиканки с Валерией: отношения этих двух женщин так и остались весьма напряженными.

— Значит, ты завтра возвращаешься в Кадис… — сказала дочь профессора.

— У меня там много незаконченной работы, — кивнув, ответила Кассандра.

— Не переживай, — попытался успокоить мексиканку профессор, — мы будем держать тебя в курсе всего, что нам удастся выяснить.

— Да, — поддакнула Валерия, как бы невзначай беря меня за руку, хотя я и был уверен, что она сделала это явно преднамеренно. — Не волнуйся, здесь все будет под контролем.

Короткий взгляд, которым тут же обменялись женщины, мог бы испепелить любого, кто оказался бы в этот момент между ними.

— Ну вот и хорошо, — сказал я, осторожно отстраняясь от Валерии. — Может, встретимся завтра и пообедаем вместе?

— Непременно, — сказал профессор. — Мы будем ждать тебя к часу. Не опаздывай.

— Хорошо, — с готовностью согласился я. — Приеду вовремя.

Увидев, что Кассандра уже нырнула в автомобиль, спасаясь от дождя, я поспешно пожал руку профессору и Валерии и, устремившись вслед за мексиканкой, сел рядом с ней на заднее сиденье.

— А сейчас куда едем? — спросил таксист, глядя на меня в зеркало заднего вида.

Я повернулся к Кассандре и вопросительно посмотрел на нее.

Касси молчала, разглядывая стекающие по стеклу капли дождя.

— Касси? — окликнул ее я, решив, что она не услышала вопрос таксиста.

— Ну хорошо… — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Поехали к тебе домой.

Я, никак не ожидая, что она вдруг так резко изменит свое решение, не придумал ничего лучшего, кроме как спросить у нее:

— Ты уверена?..

К счастью, прежде чем она успела мне что-то ответить, я, спохватившись, быстренько объяснил таксисту, как доехать до моего дома на Парижской улице, и мы тронулись в путь. Мне теперь оставалось только надеяться, что Кассандра не передумает еще до того, как мы приедем ко мне домой.

Когда мы преодолели примерно половину пути, она вдруг тихо произнесла:

— Не заставляй меня потом об этом пожалеть.

Когда мы наконец-таки добрались до моей маленькой квартирки на мансардном этаже, в которую Кассандра вошла так, как будто она покинула ее не много-много месяцев назад, а только вчера, я достал кое-какую ее одежду, все еще хранившуюся у меня в шкафу, и Касси, не произнося ни слова, тут же отправилась в душ.

Я тоже все время молчал, потому что, хотя на меня и нахлынула целая волна эмоций по поводу того, что Касси снова находится со мной рядом, опасался, что те или иные мои слова могут быть поняты ею неправильно и это нарушит установившееся между нами неустойчивое перемирие. Тем не менее, когда она вышла из душа, обернутая в полотенце и с влажными волосами, ниспадающими на обнаженные плечи, я невольно уставился на нее с таким видом, как будто видел ее впервые в жизни.

— Чего пялишься? — спросила она, заметив, что я таращусь на нее, и выгнула бровь дугой.

— Да так, ничего… — смущенно ответил я. — Просто ты очень красивая.

— Улисс… — пробурчала Кассандра увещевающим тоном.

— Не переживай. Я не собираюсь к тебе приставать. Просто оттого, что я снова увидел тебя здесь… такой, на меня нахлынули… старые воспоминания.

— У нас остались всего лишь воспоминания, — сказала Касси, скрещивая руки на груди. — Не более того.

— Я… я это знаю.

Кассандра посмотрела на меня долгим испытующим взглядом, словно хотела выяснить, так ли я и в самом деле думаю. Однако выяснить это было невозможно: я и сам не знал, что я по этому поводу думаю.

— У нас есть что-нибудь, чем мы могли бы поужинать? — спросила затем Касси, нарушая неловкое молчание, воцарившееся в комнате.

— Поужинать? — с глупым видом переспросил я, размышляя в этот момент отнюдь не об ужине.

— Да, поужинать. Это то же самое, что пообедать, но только не днем, а вечером.

— Насколько я помню, — растерянно произнес я, показывая на дверь кухни, — в холодильнике лежат две нетронутые пиццы.

— Прекрасно. Тогда пойди прими душ, а я тем временем подогрею эти пиццы… Да, и советую тебе выйти из душа еще до того, как они будут готовы, — добавила Кассандра с хищной улыбкой, — потому что я так проголодалась, что могу слопать сразу две.

Четверть часа спустя мы уже сидели за кухонным столом друг напротив друга и, уплетая каждый свою пиццу, разговаривали о том, что нам довелось пережить вместе в сельве, а также о событиях, происшедших в последние несколько дней.

— Значит, — расспрашивал я Кассандру, — миссионер-иезуит, с которым вам удалось связаться по радиостанции, когда вы находились в Сантарене…

— Нам очень повезло, что он находился менее чем в ста километрах вниз по течению Шингу, — закивала Кассандра, откусывая кусочек пиццы. — Он работает в деревне Кокрайморо на территории индейцев кайапо, и Валерия познакомилась с ним раньше, когда приезжала туда.

— И он вызвался добраться до деревни племени менкрагноти?

Мексиканка удивленно посмотрела на меня и улыбнулась.

— А ты разве не в курсе?

— В курсе чего?

— Как это чего? Того, что он добрался до этой деревни и ему даже удалось встретиться с Иаком.

— Ничего себе! И когда же, интересно, вы собирались мне об этом рассказать?

— Я думала, что тебе уже рассказал об этом профессор.

— Да нет, он мне этого не рассказывал, — с недовольным видом пробурчал я. — Мне вообще никто ничего не рассказывал.

— Ну что ж, значит, я расскажу тебе сейчас, — усмехнулась Касси, ничуть не смущаясь того, что меня почему-то не держали в курсе событий. — Миссионер-иезуит через какое-то третье лицо сообщил по телефону Валерии, что Иак вернулся в свое племя, вернулся целый и невредимый.

— Так это же замечательно! — воскликнул я, приходя от этой новости в восторг.

— Это еще не все, — продолжала Кассандра. — Иак организовал отправку всех личных вещей, которые когда-то принадлежали его дедушке, семье Фосеттов в Англию.

— Что-то мне в это не верится…

— А ты поверь. По-видимому, его заставил это сделать старый Менгке. Эти вещи, пусть даже их и было очень мало, доставляли его племени одни только хлопоты. Они, как принято говорить, были его головной болью.

— Подожди-ка… Когда ты говоришь о личных вещах, то имеешь в виду и дневник?

— В первую очередь дневник.

— Вот это новость! Теперь весь мир узнает не только о том, что город Z и в самом деле существует, но и о том, что он является не чем иным, как мифическим Эльдорадо, и что обнаружили его Перси Фосетт, Джек Фосетт и Рэли Раймел. Этот дневник — тому доказательство!

— Именно так, — с улыбкой кивнула Кассандра. — Отныне их будут чтить как людей, внесших огромный вклад в археологию, людей-легенд. Если после их таинственного исчезновения восемьдесят пять лет назад о них до недавнего времени почти никто ничего не знал, то теперь всем будет известно, кто они были такие и за что отдали свои жизни…

Пока я слушал эти восторженные заявления Кассандры, мне пришло в голову, что данное известие, возможно, не такое уж и хорошее.

— Но ведь если станет известно о существовании Эльдорадо, — перебил я мексиканку, — на территорию племени менкрагноти могут хлынуть целые толпы всяких авантюристов, проходимцев и любителей легкой наживы. Для туземцев это станет настоящей катастрофой.

— Не переживай, — сказала Касси, вытирая рот бумажной салфеткой. — Вспомни о том, что в дневнике не фигурируют координаты Черного Города, которые Джек Фосетт додумался нацарапать только лишь на внутренней стороне крышки своих часов, а эти часы, если ты не забыл, находятся у нас, и мы будем решать, кому предоставлять данную информацию, а кому — нет. Кроме того, мы, конечно же, никогда никому не расскажем, как много там имеется золота, а иначе от него там очень быстро ничего не останется.

— Да, но… если станет известно, что легендарное Эльдорадо — это не просто выдумка, найдется очень много людей, которые попытаются разыскать его, пусть даже им и будут неизвестны его координаты.

— Ну, если кто-то все же попытается найти Черный Город, не обращая внимания на трудности, связанные с пребыванием в сельве, запрет на посещение территории, принадлежащей туземцам, и противодействие племени менкрагноти… — Кассандра слегка скривила губы, — то их там ждет очень даже неприятный сюрприз.

— Морсего!

— Именно так. Я почему-то уверена, что морсего от затопления не погибли, и, когда уровень воды опять станет прежним, они снова будут защищать свою территорию, а значит, и Черный Город — причем так же эффективно, как делали это раньше.

— Да уж… — сердито пробурчал я, потирая свою перебинтованную икру ноги, на которой еще не зажили раны от порезов, сделанных когтями морсего.

— Не держи на них зла, — сказала мексиканка. — Они живут в своем маленьком мирке, в который мы вторглись без их разрешения. Если бы мы не совали туда свой нос, тех трагических событий с нами не произошло бы. Остается только надеяться, — Касси озабоченно вздохнула, — что никто не полезет туда, куда угораздило полезть нас.

— Я тоже на это надеюсь, — кивнул я. — Однако нам не следует забывать о фотографии, сделанной со спутника.

Кассандра озабоченно поджала губы.

Едва я вернулся из сельвы в цивилизованный мир, как при первой же возможности, просто из любопытства, запустил на компьютере, подключенном к сети Интернет, программу «Google Earth» и ввел географические координаты Черного Города. К моему превеликому удивлению, на появившейся на мониторе компьютера фотографии, сделанной с огромной высоты, можно было различить линии каменных проспектов города, образующих на поверхности джунглей неправильную пятиконечную звезду диаметром в несколько километров. Имея хорошее зрение и немножко терпения, можно было без особого труда установить, где именно находится на карте этот огромный и странный символ, различимый из космоса где-то неподалеку от реки Шингу, и затем прийти к выводу, что это и есть руины города Z, упоминаемые Фосеттом.

— Да, ты прав, — согласилась Кассандра и, сделав из салфетки шарик, бросила его на стол. — Это может стать серьезной проблемой… Однако на основании документа, который ты заставил подписать Кейруша, туземцы племени менкрагноти теперь станут полновластными хозяевами этих земель, и только они будут решать, кого пускать на свою территорию, а кого — нет… И можешь не сомневаться в том, что пройдет немало времени, прежде чем они к себе кого-то пустят. Нам остается только надеяться, что они сумеют отстоять свои права.

— Да, конечно… Давай уповать на то, что именно так все и будет, — кивнул я, в глубине души не очень-то в это веря. Хорошо ли, плохо ли, но племени менкрагноти мы уже больше ничем помочь не могли.

— Самое же замечательное заключается в том, что нам удалось добиться отмены затопления сельвы, — добавила Кассандра, пытаясь подбодрить саму себя, — и после того, как туземцам племени менкрагноти станет известно, что это в значительной степени заслуга Иака, наш друг наверняка не только добьется равноправия в своих отношениях с соплеменниками, но и будет иметь реальные шансы стать в ближайшем будущем преемником Менгке — вождем племени.

Слушая мексиканку, я подумал о том, что Провидение, похоже, решило выдать нам компенсацию за все то плохое, что случилось с нами в последнее время, и на нас посыпались хорошие новости.

— Получается, что то, что я сказал Иаку, когда прощался с ним, и в самом деле сбудется… — самодовольно прошептал я самому себе, откидываясь на спинку стула и вспоминая о том, что я предсказал нашему другу туземцу, что он когда-нибудь станет вождем своего племени.

Несколько минут спустя, все еще сидя за столом, я заметил, что Касси задумчиво смотрит куда-то в угол потолка.

— Ты сейчас думаешь… о Черном Городе? — тихо спросил я у нее, догадываясь при этом, что думает она кое о чем другом.

— А?.. Что?.. — встрепенулась она, поспешно опуская взгляд.

— Я спрашивал тебя, думаешь ли ты сейчас о Черном Городе.

— Э-э… да. И о нем тоже.

— Тебе, наверное… хочется туда вернуться?

— Вернуться? — Касси удивленно подняла брови. — Ты что, шутишь? Мне до сих пор еще страшно спать по ночам, и я оставляю свет включенным, потому что боюсь темноты… А ты что, замышляешь поехать туда еще раз?

— Вот уж нет. — Я отрицательно покачал головой, внутренне радуясь тому, каким был ее ответ. — По правде говоря, я надеюсь, что мне не придется бывать в сельве еще очень-очень долго, а тем более в сельве Амазонки.

— В которой можно натолкнуться на морсего.

— В которой можно натолкнуться на морсего, — повторил я. — Но давай-ка сменим тему… Что же там все-таки делали нацисты? Как ты считаешь, в тех тетрадях, которые мы прихватили с собой, нам удастся найти по этому поводу что-нибудь интересное?

— Возможно… — Касси пожала плечами. — Мне кажется, что нацисты не смогли ни проникнуть в большую пирамиду, ни обнаружить мумии инопланетян, потому что иначе они наверняка забрали бы их с собой… Впрочем, в тех реликвиях, которые им, возможно, все же удалось присвоить, тоже могут содержаться ответы на многие вопросы — в том числе и на те, которые у нас еще даже не возникли.

— А что будет, если в тетрадях написано, где нацисты спрятали присвоенные ими реликвии?.. — спросил я, разглядывая узор скатерти. — И тогда, чтобы получить эти ответы, нужно будет обязательно вернуться в город Z?

— Может быть и такое… — сказала, немного поразмыслив, мексиканка. — Почему ты об этом спрашиваешь?

Я поднес кусок пиццы ко рту и впился в него зубами.

— Видишь ли, — коварно улыбнулся я, прожевав и проглотив то, что мне удалось откусить, — мы ведь получим в качестве компенсации от строительной компании «АЗС» довольно большие деньги. Как, по-твоему, стоит ли потратить их на поиски реликвий, где-то там спрятанных?

Кассандра, задумавшись над моими словами, прищурила глаза.

— Возможно, ты и прав… — ответила она после небольшой паузы. — Имея такие деньги, мы вполне могли бы потратить их на продолжение исследований и поисков. Может, нам и удалось бы узнать, кем изначально были «древние люди», откуда они взялись, что с ними произошло. Самое же интересное — это попытаться узнать как можно больше об инопланетянах, которые посетили нашу планету много лет назад и о которых нам пока не известно абсолютно ничего… Наверняка нас ждет множество других открытий, еще более невероятных… — Кассандра, замолчав, уставилась куда-то в пустоту и сидела так в течение некоторого времени, пока наконец не вспомнила, что в этой кухне есть еще и я. — Думаю, что уж на этот раз ты прав… — слегка усмехнувшись, произнесла она. — Мне самой подобная мысль в голову не приходила, но вообще-то… вообще-то, мы могли бы этим заняться. Думаю, не произойдет ничего страшного, если я вернусь на раскопки в Кадис чуточку попозже.

Не зная, что сейчас произошло — или я ослышался, или Кассандра и в самом деле сказала «мы могли бы», — я уставился на нее, пытаясь понять, не случайно ли она, рассуждая вслух, использовала личное местоимение первого лица множественного числа.

— Ты хочешь сказать, что… — проговорил я, тщетно пытаясь подавить охватывающее меня радостное волнение, — что ты намереваешься остаться со мной?

Мексиканка наклонилась вперед и коротко вздохнула.

— Знаешь, — ответила она, — я не думала, что когда-нибудь снова окажусь в этом доме… и снова буду сидеть здесь с тобой за одним столом.

— Я тоже, — признался я, слегка удивляясь тому, по какому руслу вдруг потек наш разговор. — Честно говоря, я уже и не надеялся, что мы… что мы когда-то снова будем находиться тут вдвоем.

Кассандра пристально посмотрела на меня, но ничего не сказала.

— Знаешь, Касси, — робко добавил я, — а я ведь по тебе скучал. Я очень-очень сильно по тебе скучал и в конце концов понял, что я тебя люблю… люблю так, как еще никого никогда в своей жизни не любил.

Мексиканка в течение некоторого времени, показавшегося мне целой вечностью, смотрела на меня, и я уже стал опасаться, что она сейчас скажет, что не любит меня и что начиная с того момента, когда мы расстались, ей жилось очень даже неплохо…

Наконец она, опершись локтями о край кухонного стола, наклонилась вперед и приблизила свое лицо к моему.

— Ты идиот, — сказала она шепотом.

Затем она легонько поцеловала меня в губы.

Я так сильно этому удивился, что в течение нескольких секунд сидел, как истукан, прежде чем осознал, что только что произошло и что мне в данной ситуации следует делать.

Я медленно поднялся со стула и, притянув ее к себе и запустив пальцы в волосы на ее затылке, закрыл глаза и поцеловал ее в губы так нежно и так чувственно, как уже давным-давно мечтал ее поцеловать.

Приоткрыв затем глаза, я увидел, как одинокий солнечный лучик, пробившись через завесу туч и прошмыгнув через окно к нам в кухню, осветил все вокруг теплым осенним светом. А еще я увидел, как Касси, губы которой все еще касались моих губ, радостно улыбнулась.

Я тоже улыбнулся, чувствуя себя таким счастливым, каким я себя еще никогда не чувствовал.

«Вполне возможно, — с ликованием подумал я, — что это мое интереснейшее приключение еще только начинается».

Эпилог

Неподалеку от живописного городка Швиц, расположенного примерно в пятидесяти километрах к югу от Цюриха, высился незатейливый на вид трехэтажный особняк, построенный посреди ухоженного сада, окаймленного аккуратными рядами белых, красных и черных роз, которые, в свою очередь, были окружены высоким забором, не позволяющим видеть все это великолепие снаружи. Данный особнячок из серого камня был диковинкой в окружающей его тихой долине, где абсолютное большинство построек представляло собой однотипные деревянные дома с крышами из шифера и с цветами на подоконниках. На эту диковинку, однако, не обращали никакого внимания ни местные жители, ни приезжающие к ним гости. Более того, никто из живущих по соседству людей не был знаком с владельцем особняка и не знал, чем он занимается, потому что если тот и покидал свой дом, то обязательно на «мерседесе» с затемненными стеклами, за рулем которого сидел личный шофер. Но и это обстоятельство никого не волновало: в конце концов, это ведь была Швейцария. Пока у человека имеется достаточно денег в банке, ему здесь никто никаких вопросов задавать не станет.

В это утро на третьем этаже дома в гостиной, где потрескивали в камине горящие дрова и на стенах были развешаны охотничьи трофеи, тихо разговаривали двое очень сильно отличающихся друг от друга мужчин. Точнее, в этот конкретный момент говорил, сидя в роскошном кресле с высокой спинкой и придавив ладонями к коленям папку, только один из них, а второй в это время с нарочито равнодушным видом его слушал, глядя в окно и держа между указательным и средним пальцами правой руки зажженную сигару.

Этот второй, седовласый старик, одетый в кашемировый халат, стоял перед огромным окном и разглядывал безжизненные вершины Альп. Когда его собеседник замолчал, старик, задумавшись над тем, что он только что услышал, затянулся сигарой и затем выдохнул струйку густого белого дыма на покрытое с наружной стороны инеем стекло.

— Вы уверены? — спросил он, не поворачиваясь к своему собеседнику — молодому мужчине в безупречно сшитом костюме.

— Отчеты с мест подтверждают данную информацию, — ответил тот, быстро закрывая папку.

Затем старик очень медленно повернулся, скользнул взглядом по обитым бархатом стенам, с которых на него смотрели стеклянными глазами штук десять чучел убитых на охоте крупных животных, и осторожно положил гаванскую сигару на мраморную пепельницу.

— Похоже, что они нашли это… место и позже каким-то образом сумели выбраться оттуда живыми, да еще и прихватили с собой какие-то документы, о существовании которых мы не знали и которые могут содержать компрометирующие сведения.

— Компрометирующие сведения?

— Компрометирующие по отношению к тому, к чему мы… стремимся.

— Как такое вообще могло произойти? — сердито спросил старик, впиваясь взглядом в своего собеседника. — Меня уверяли, что никто не сможет найти это место, а уж тем более выбраться оттуда живым.

— У нас все еще нет на это однозначного ответа, — с невозмутимым видом ответил молодой мужчина. — Пока что мы считаем, что это стало результатом вереницы случайностей.

— Случайностей? — переспросил старик и нахмурился, как будто был возмущен тем, что его собеседник вознамерился свалить вину на лесных фей. — В моем возрасте люди уже не верят в случайности — они верят исключительно в причинно-следственные связи.

— Вы хотите сказать, что за всем этим кто-то стоит?

Старик подошел к серебряному подносу, на котором стояло несколько бутылок, и, не предлагая ничего своему собеседнику, налил себе в большой бокал немного коньяка, который он, прежде чем начать пить, слегка поболтал в бокале.

— Ну конечно же, за всем за этим кто-то стоит, — сказал он, немного отхлебнув коньяка и заставив себя успокоиться. — Ваша задача теперь заключается в том, чтобы выяснить, кто этот человек, почему он сует туда свой нос и, самое главное, о чем ему уже удалось узнать.

— Откровенно говоря, я не думаю, что…

— Ваша обязанность — не создавать, а решать проблемы. А у нас сейчас как раз появилась неожиданная проблема, которую необходимо быстро и эффективно решить.

— Безусловно. Именно это и будет сделано. — Молодой мужчина, решив больше не высказывать собственного мнения и энергично кивнув, засунул папку себе под мышку и поднялся с кресла.

— Что-нибудь еще? — нетерпеливо спросил старик, видя, что его собеседник не решается уйти.

— Я вот тут засомневался… — Сомнения, охватившие молодого мужчину, отразились на его голосе, и тот зазвучал как-то робко и нерешительно. — Что, по вашему мнению, нам следует сделать с теми, кто там побывал?

Старик снова поднес бокал к губам и, сделав еще один глоток, поставил его на поднос. Затем он взял с пепельницы сигару и опять подошел к окну.

— Как только вы заберете у них нужные нам предметы, сделайте то, что вы должны сделать.

«Этой зимой, — подумал он, отвлекаясь на секунду от разговора, — у нас в долине еще не шел снег. Это моим старым костям только на радость».

— Мы не можем позволить себе ни малейшего риска, — снова заговорил он. — Мы ждали уж слишком много лет для того, чтобы…

Старик опять затянулся гаванской сигарой, зная, что ему не нужно заканчивать свою фразу, — его собеседник и так поймет, что он хотел сказать.

— Я этим займусь, — ответил молодой мужчина.

Он машинально встал по стойке «смирно», как делал это, когда в течение нескольких лет служил в войсках специального назначения, а затем повернулся и вышел из комнаты широким и решительным шагом.

Старик, вдыхая ароматный дым, улыбнулся и мысленно сказал себе, что долгожданный день вот-вот наступит. «У нас все получится, — думал он, радуясь охватившей его уверенности в своих силах и разглядывая символ, который образовывали растущие в его саду розы. Этот символ становился заметным лишь под определенным углом — его можно было увидеть только из того окна, из которого он сейчас смотрел. — Уже нет больше ничего, что могло бы нас сдерживать. На этот раз писать историю будем мы».

Август 2011 года

Мальорка — Таиланд — Барселона

1

Жуан Жилберту — бразильский певец и гитарист.

2

Босанова — стиль бразильской музыки.

3

Водопады (португ.).

4

Водка из сахарного тростника (португ.).

5

Здесь: речные дельфины (португ.).

6

Старатель (португ.).

7

Утка — двурогая металлическая деталь, прикрепленная на палубе или иной части судна и используемая для закрепления на ней такелажа, а также канатов и тросов различного назначения.

8

Панчо Вилья — один из лидеров повстанцев во время Мексиканской революции 1910–1917 годов.

9

Добрый день (португ.).

10

Я — Жетулиу Оливейра, в вашем распоряжении (португ.).

11

Сегодня у меня выходной день (португ.).

12

Диазепам — успокоительное лекарственное средство.

13

Кайпиринья — бразильский алкогольный коктейль.

14

Я не могу остановиться! (португ.)

15

Я вынужден развернуться и попытаться посадить самолет против течения (португ.).

16

Извините, но я не могу подойти ближе. Там много деревьев, и, если самолет получит повреждения, страховая компания ничего не заплатит (португ.).

17

Все, что я могу сделать, — это высадить вас на песчаный островок, который вон там, впереди (португ.).

18

Большое спасибо (португ.).

19

Наш (португ.).

20

Наша (португ.).

21

Вы (португ.).

22

Белый (португ.).

23

Белые (португ.).

24

Болезнь (португ.).

25

Вы (португ.).

26

Белая (португ.).

27

Следовательно (лат.).

28

Водопад Уба (португ.).

29

Электрические угри (португ.).

30

Стремнина (португ.).

31

Кукурузная водка (португ.).

32

Иглу — зимнее жилище эскимосов.

33

Сербатана — оружие для охоты у индейцев (духовая трубка).

34

Айауаска — напиток из настоя корней айауаки.

35

Эльдорадо — мифическая страна, в которой полно золота.

36

Шангри-Ла — вымышленная страна, описанная в романе английского писателя Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт».

37

Пекари — животное из семейства свиней.

38

Ольмеки — условное название индейского народа, жившего на территории Мексики в древности и создавшего так называемую ольмекскую культуру.

39

Зиккурат — храм-башня в древней Месопотамии.

40

«Наследие предков» (нем.). Так кратко называлась организация «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», которая существовала в Германии в 1935–1945 годах и которая была создана с целью оккультно-идеологического обеспечения функционирования государственного аппарата Третьего рейха.

41

Туше. Так в фехтовании называют удар, достигший цели.

42

«Улица Сезам» — международная детская телевизионная образовательная программа.

43

Добрый день. Я — лейтенант Рикарду Соуза (португ.).

44

…а это — моя спасательная группа… (португ.).

45

…из Центрального поисково-спасательного подразделения. А вы… (португ.).

46

Здесь, наверху, никого нет (португ.).

47

Индеец исчез (португ.).

48

Петра — древний город на территории Иордании, одной из достопримечательностей которого является скальный храм.

49

Мачу-Пикчу — город, построенный инками высоко в горах.

50

Теночтитлан — столица империи ацтеков.

51

Что это вы задумали? (португ.)

52

Вы хотите на меня напасть? (португ.)

53

Я очень от вас устал (португ.).

54

Прощайте (португ.).

55

Ангкор-Ват — храмовый комплекс в Камбодже.

56

Люди — летучие мыши (португ.).

57

Научное наименование данной разновидности зяблика на латинском языке.

58

Перито-Морено — огромный ледник в Аргентине.

59

Что это было? (португ.)

60

Тихо! (португ.)

61

Форт-Нокс — место, где хранится золотой запас США.

62

Амазония — это жизнь (португ.).

63

Существующее положение (лат.).

64

Что случилось? (португ.)

65

Где остальные? (португ.)

66

Это ложь (португ.).

67

Скажите мне, где они, или я вас убью (португ.).

68

Вы уверены? (португ.)

69

Я не верю (португ.).

70

У нас есть оружие, а у вас его нет (португ.).

71

Вы лжете (португ.).

72

Ризотто с грибами (итал.).

73

Тассилин-Аджер — плато в пустыне Сахара, на стенах пещер и скалах которого имеются высеченные на каменной поверхности изображения.

74

Черт побери (португ.).

75

Линии Наски — группа гигантских геоглифов (нанесенных на землю геометрических и фигурных узоров) на плато Наска в южной части Перу.

76

Карл Саган — американский астроном, астрофизик и популяризатор науки.

77

Популярный бразильский алкогольный коктейль.

78

Нуманция — город на территории Пиренейского полуострова, который во II веке до нашей эры долго оказывал сопротивление осаждавшим его римлянам.

79

Святая святых (лат.).

80

«Жребий брошен» (лат.). Эти слова были произнесены Юлием Цезарем, когда он, командуя римскими легионами в провинции Цизальпинская Галлия, принял решение захватить единоличную власть в государстве и перешел с войсками реку Рубикон, служившую естественной границей этой провинции. Данная фраза используется, когда говорят о принятии бесповоротного решения.

81

Большое спасибо (португ.).

82

Так назывался очень большой немецкий дирижабль, построенный в 1936 году.

83

Добрый день (португ.).

84

Как я могу вам помочь? (португ.)

Content

Фернандо Гамбоа
Черный Город

Слова признательности

От автора

«Z»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

Эпилог

1