Иоселиани Отиа Шалвович

Афлатуни Сухбат

Гиланц Геворг

Григорян Ованес Ервандович

Стихотворения

Стихотворения

Отиа Иоселиани

Отиа Иоселиани вошел в литературу как подлинный самородок — ярко, самобытно, со своей темой и своим стилем, со своим прищуром и своей сванской шапкой. Первые же публикации выявили редкую особенность его дарования, которому в равной степени были присущи романтическая приподнятость и острый, можно сказать, рискованный интерес к темным глубинам человеческой природы. Художественным симбиозом двух течений представляется блистательный «Звездопад», ставший классикой и вошедший в хрестоматии. А грандиозная эпопея «Черная и голубая река» в самом названии отразила особенность творческого дара, с годами набравшего поистине фолкнеровскую мощь и глубину.

Серго Закариадзе — замечательный «Отец солдата» чутко расслышал в молодом писателе драматурга: Иоселиани автор многих пьес, одна из которых — «Пока арба не перевернулась» — двадцать лет не сходила со сцены многих театров.

Написанные Мастером книги для детей разошлись по всему миру; японцы до сих пор переиздают чудесные «Сказки для Бачо».

На склоне лет Отиа Иоселиани еще раз удивил почитателей — выпустил свой первый сборник стихов. В нем размышления о прожитом и наставления потомству, но главное место занимает любовная лирика.

Вот подробность, быть может, в какой-то мере объясняющая великолепный анахронизм.

Незадолго до 80-летия Отиа в очередной раз сменил автопарк — завел мощный японский вездеход, без труда вскарабкавшийся к моему дому в ущелье Дзирулы. В ответ на мою похвалу японской технике Отиа с легкой гримасой пожал плечами: «Машина-то хорошая, но у нее ограничитель на 160 километров…».

Только мужчина, недовольный подобным ограничением, мог завершить творческий путь сборником любовной лирики.

Минувшим летом Отии Иоселиани не стало. Задуманный на долгий век, он проиграл упорную борьбу со злокачественной агрессией. Эта публикация дань памяти яркому самородку, одному из крупнейших грузинских писателей ушедшего века, моему дорогому и незабвенному другу.

Александр ЭБАНОИДЗЕ

ПРОЛОГ

Где суждено родиться и расти —

туда душа до старости стремится.

Мы к матерям привязаны всю жизнь,

словно телята к колышку веревкой,

и все права, что в жизни нам даны,

зависят только от ее длины,

и как бы нас по свету не носило —

нам эту связь вовек не разорвать.

Душа болит, но не хватает воли…

Иное дело — Люций Цинциннат,

что в пятом веке жил до нашей эры,

ни громким званьем не кичась ничуть

и не гордясь накопленным богатством…

Он — консул был. (Сегодня этот чин

принадлежит повсюду президентам.)

С мечом в руке он сокрушал врагов —

так, чтоб никто не возжелал вернуться;

от частых ссор удерживал Сенат,

чтоб меж собой никто не передрался;

судил народ, политиков мирил…

И вдруг — исчез. Покинул Рим вельможный.

Раздал долги и навсегда уехал

к родной земле, где он когда-то рос.

Но тут страна подверглась нападенью,

и стал всем нужен пламенный стратег.

Он — в это время находился в поле

и что-то сеял, стоя в борозде.

Гонец смутился, но сказал неловко:

«Ужель не мир важнее, а — морковка?

Иль больше нет работников в селе?..».

«Я этим долг свой отдаю земле», —

ему на то ответил полководец,

от борозды не отрывая взгляд.

«Прорвались к Риму эквы и сабины, —

сказал гонец, — а римляне — теснимы

и без тебя врага не победят…».

Тогда ступни от глины Цинциннат

омыл водой, надел на плечи тогу,

сел на коня и за гонцом в дорогу

помчался в Рим — империю спасать.

Шестнадцать дней — как тамаде для пира —

понадобилось консулу, чтоб вновь

над центром Рима встало солнце мира

и воцарились праздник и любовь.

И он сказал: «Я выполнил свой долг

перед своей страною и народом.

Теперь в долгу я перед огородом —

во всем ведь должен чувствоваться толк».

И он ушел домой. Туда, где густо

всходили свекла, брюква и капуста…

…Я — не солдат. Вояка из меня —

по сути никакой. Мой долг — огромен!

Кто ж дал мне право в кресле восседать,

а не пахать родительское поле?

Кто мне позволил позабыть свой сад,

не поливать деревья молодые,

не сеять кукурузу и отдать

свой отчий дом ветрам на разоренье?

Земля моя! Я всем тебе обязан.

Я, — как телок, — навек к тебе привязан…

Посвящение

Я посвящений не люблю в стихах.

(Но милой моей бабушке и тетушкам —

я посвятил бы все, что написал,

и даже то, что сочинится после,

поскольку жизнью им своей обязан…)

Я ничего не посвящаю даже

тому, кто жаром своего огня

на эту книгу вдохновил меня, —

ее я просто тайно адресую

читателю тому, что год назад

мне саженец принес зеленый лавра,

его тайком оставив у ворот.

Чтоб корни не засохли — их бумагой

даритель неизвестный обернул,

на ней оставив дарственную надпись:

«Дай Бог, чтоб этот благородный лавр

наполнил дом ваш светом и друзьями,

и вам принес отраду и тепло», —

и подпись неразборчивая ниже,

мол, ваш читатель. (Кто — не разобрать…)

Тот лавр — прижился. Стал мне

словно брат.

На семь вершков подрос в теченье года.

(Видна порода!..) Что еще желать

поэту, если есть такой читатель?

Солдатов бы подобных полководцам!..

(Хоть мне все время кажется, друзья,

что это была женщина — так скромно

лежал зеленый лавр возле ворот…)

Коль у поэта есть такой читатель —

не нужен ему лавровый венок!

И если он не очерствел душою

и в сердце слез источник не иссяк,

кто у него отнимет это право —

за свой народ болеть и личной кровью

писать стихи о родине больной?..

Он посвящает труд свой — ей одной.

«Если кто-нибудь скажет „люблю“ тебе…»

Если кто-нибудь скажет «люблю» тебе —

ты не спеши

принимать это сладкое слово в объятья души.

Ну за что нас любить —

вместе с тем, что мы слышим, чем дышим,

что творим каждый день,

в чем горим, как в огне, и что пишем?..

Ну за что нас любить —

никаких,

незначительных, невосхитительных,

прозябающих в жизнях растительных?..

Для любви — надо переродиться.

Надо много душою трудиться.

Ибо — не меньшее таинство,

чем священным помазанье мирром…

Если жаждешь любви — то себя к встрече с нею готовь:

развивай ясновиденье, ум и все прочие чувства,

чтоб освоить их все, как науки, иль, может, искусства.

Тренируйся угадывать, верить, жалеть, исцелять и прощать.

Будь достойным ее. Соверши что-то очень великое!

Ведь, встречая любовь —

ты вторично рождаешься в мир,

создавая себя, как художник ваяет скульптуру,

выпуская из мраморной глыбы на свет существо,

что как будто в темнице томилось столетия в камне…

А без этого в жизни —

не будет любви никогда.

«Я исходил весь мир. Не знаю даже…»

Я исходил весь мир. Не знаю даже,

где не был я, чего не повидал…

От шарканья подошв моих ботинок

на свете прохудилось сто дорог!

Моря, ручьи и вспененные реки —

я, словно лужи, вброд переходил.

Я на Памир всходил. Был на Тянь-Шане —

глядел на мир в клубящемся тумане

с вершин, где только горные козлы

в снегу тропинки вяжут, как узлы.

На ста дорогах я мог быть убитым,

но я не помню их — они забыты!

Одну лишь тропку память бережет,

ее я ясно вижу пред собою —

ту, по которой я ходил с тобою…

Она и ныне жаром душу жжет.

Как след костра, что виден среди поля,

так я ношу на сердце — оттиск боли…

«Тебя никто не назовет богиней…»

Тебя никто не назовет богиней,

не вскрикнет: «Боже, как ты хороша!»

Никто рукой не схватится за сердце,

от красоты твоей остолбенев.

Никто, тебя увидев ненароком,

не позабудет обо всем на свете,

не задохнется, испытав восторг.

Ты мимо них пройдешь — и не заметят,

на твой привет и словом не ответят

и не отметят твой горящий взор.

Лишь я один, лишь я, тебя встречая,

впадаю в транс, в тебе души не чая,

другую видя сквозь лицо твое —

ты так похожа чем-то на нее!..

Ты для других — бесплотна и бесцветна,

ты для других — как воздух, незаметна,

мужчины смотрят взглядом сквозь тебя,

в упор не видя (где уж там — любя!).

Ты для других — одна из миллионов,

неотличима от таких же клонов,

и одному лишь мне ты вновь и вновь

напоминаешь ту, что и поныне

жжет мою душу, как песок в пустыне,

смущая ум и будоража кровь.

(О, сколько лет живет во мне любовь!..)

Для всех других — любить тебя — нелепо,

а для меня ты — как для поля — небо…

Сухбат Афлатуни. Три церкви. Из грузинских преданий

ТРИ ЦЕРКВИ

1

и вот однажды обедни после

когда открыты еще двери церкви

и пахло ладаном и пасся ослик

и пес шуршал полуденной цепью

и расходились прихожане

и луч качался в тумане жарком —

вбежала лиса в самую церковь

Бог ведает как это удалось ей

схватила зубами грошовую свечку

и к выходу бросилась рыжая гостья

может голодна была или

оборотень так старики говорили

но вдруг у выхода окаменела

и церковный сторож что был напуган

обратился к Богу упав на колени

избавить святое место от каменной куклы

нехорошо когда в церкви лисы

или изображения завелись их

и внял Господь его молитве

лиса ожила — свечку бросила

и убежала — возле калитки

проводили ее взглядами пес и ослик

с тех пор церковь назвали

церковью Лисы во Дверях — Мелискари

я там был — молитву сотворил

лисы не видел — историю записал

2

и вот однажды на полях Двани

когда жнецы с утра хорошенько

поработав собрались перед котлами

где призывно булькала им похлебка

только разливать — вдруг громко

каркая заметалась ворона: кар —

кар! не заметили — мало ли что низко

летает каркает и дождем сыплет перья

прочитав молитву разлили по мискам

а ворона мешает им ну и стерва

повар бросил камень чтоб прекратила

раскаркалась тут — слушать противно

ворона отлетела — потом р-раз! и прямо

в котел бросилась и сварилась конечно

жнецы обступили да неприятно

испоганенную пищу уже не поешь ты

кто шутит кто разводит руками плюется

что делать? вылили из котла всё

и о диво! рядом с кусками мяса

и — не за столом будет сказано — птичьим трупом

лежала выплеснутая змея

ядовитая очень и довольно крупная

в честь спасенья от отравы там церковь построена

Воронья церковь так и назвали Воронья

ее развалины видны поныне

островерхий купол что клюв вороний

остатки стен как вороньи крылья

и старик-чернец застыл на пороге

я там был — молитву сотворил

с чернецом выпил — историю записал

3

там где кончался Цицианский лес

и начинались степи Саджавахо

случился бой — дым достигал небес

шипела кровь и смешивалась с прахом

потом решили там построить храм

и замесили глину для постройки

но белый камень для церковных стен

окрасился той глиной точно хною

назвали церковь Красною затем —

к той Красной церкви каждою весною

стекается народ — там свечи жгут

все те кто на войне лишились близких

зажги и ты — пусть кровные твои

в степях не погибали Саджавахо

и леса Цицианского ручьи

не провожали их в долину мрака

зажги и ты — пусть даже их война

и не затронула промчавшись мимо —

зажги и ты — и ухо приложи

где — слышишь? — в кристаллической ночи

внутри камней пульсирует живи

живи люби храни теряй молчи

я там был…

Геворг Гиланц. Со взглядом, влюбленным в небо

«Первая моя любовь…»

Первая моя любовь

говорила по-русски.

К ним мы приезжали в гости, в Москву —

Мавзолей, Царь-пушка…

А потом мы поссорились,

из-за белого карандаша…

Потом я, «профессор» нашей улицы,

в первом классе влюбился

в Луизу — учительницу русского языка:

она была очень красива…

И Луиза любила меня тоже,

говорила, что я хорошо у нее учусь…

Но потом она начала надо мной издеваться:

поднятую руку мою не замечала,

а живот ее стал быстро и уродливо раздуваться…

Однажды, когда Луиза особенно долго

не замечала мою поднятую руку —

кстати, единственную в классе,

и возглас «можно, я!..» не помог,

я разозлился, и я…

Я ударил кулаком по тому месту,

что выводило меня из себя…

Что началось! И в поплывшем тумане орущих лиц

я увидел виноватое лицо мамы.

Я был подавлен своим поступком

и в школу не ходил,

пока на третий день не пришла к нам

Луиза Александровна…

Они долго говорили с мамой,

и я слышал, что «с плодом ничего не случилось»…

Луиза позвала и сказала, что любит меня,

чтобы я ходил в школу,

потому что мне дается русский,

чтобы я продолжал…

И я понял, что больше не увижу ее,

и сердце заныло…

Я не смог сказать ей «прощайте»

И одно слово я ей еще должен…

ИЗ ЦИКЛА «ДЕТСТВО»

Майла[1]  наша не была бы майлой,

если бы не было голубятни…

С залихватским свистом на губах

и острым взглядом, вскинутым в небо…

Гегам — мой рослый друг.

В небе мы видели только точки,

а он — знал точно,

где чей, кто какого цвета.

Меня тоже начало затягивать —

хотел научиться так же свистеть…

А потом и меня

захлестнула дикая страсть

гонять голубей.

………………….

Облачным днем,

спрятав за пазуху голубя Гегама,

я вбежал к себе во двор.

Смутное чувство вины

сжигало меня,

тревогой взорвав виски.

Следом пришел Гегам —

худой, с пронизывающим насквозь взглядом.

«Дружок, обета ты случаем еще не давал?»[2]

«Нет», — ответил я.

Отвалил мне по шее.

Беззлобно, — не стоило отвечать.

Темная тень тревоги, накрывшая душу,

испарилась вместе со слезами,

истаяла внутри.

«Отдай», — приказал Гегам

и, войдя в голубятню, схватил сизаря.

Хотел свернуть ему шею,

Я взмолился: «Не надо».

Взглянул мне в глаза:

«Да не стоит это того, чтобы…»

«Не надо», — взмолился я.

«Ну, держи, — протянул мне птицу, — я пошел».

«Нет, Гег, я больше никогда не буду гонять голубей».

Посмотрел испытующе,

понял, наверно, что и вправду не буду:

«Погляди, как станет кувыркаться в небе…»

И подбросил.

И взмыл этот тахлачи[3],

взмыл и смешался с голубями Пепана.

«Уведет», — огорчился я.

«Пусть.

За этим голубем я не пойду».

И ушел,

со взглядом, влюбленным в небо.

……………..

И позже Гегам, битый жизнью так,

что его принимали за моего деда,

когда уже у него была дочь на выданье —

он не отводил глаз от неба,

и теперь он там — в небесах,

вместе с Пепаном,

которого многие считали бездельником

за то, что, имея взрослых детей,

он пропадал в небесах вместе с голубями…

И стал он орлом.

Как и все ребята из «Орла-13»[4],

он считался пропавшим без вести.

Но в ролике, что скачал с Ютуба,

кроме его бороды,

я увидел крылья,

и он там — вместе с Гегамом —

парил среди голубей.

Они парили, и плавилась душа

свинцовой тяжестью того тахлачи,

взлетевшего с нашего двора

и севшего на крышу Пепана.

ДЕВУШКА И ПЕС

С ума сошли и девушка, и лес,

Их ветер потрепал сполна:

Волос и листьев золотой замес,

Небрежно грудь обнажена.

Слепыми космами облеплено лицо,

За пазухой бесчинствует сквозняк,

О, друг мой ветер —

ласковым серсо

У ног не сложится никак.

А девушка предпочитает быть

Среди других бродячим псом…

Изменник-ветер проявляет прыть,

Гоняясь за хвостом.

Не объяснить, должно быть, как душа

Цепляется за каждый ствол,

Устал я выть, луну свою ища,

Хотя уже наполовину — волк.

Ты — сумасбродная охотница ветров,

Я — сирый пес, один, как перст,

И, кажется, — бесплоден лес стволов

И бесприютен этот свет.

Обнимемся, и ветер пусть ревет,

Прикинемся ты — деревом, я — псом,

Пустая осень пусть себе идет,

Бесплодно все, что бережем на слом.

Ованес Григорян. И Господь пожелал написать…

ТАК ЭТО БЫЛО

И Господь пожелал написать

БЛАГОДЕНСТВИЕ

на твоей земле — из конца в конец,

но, увы, это слишком длинное слово

не влезло в границы твоей земли…

И Господь пожелал написать

УМИРОТВОРЕННОСТЬ,

но, увы,

это слово тоже оказалось длинным

и даже его половинка

не влезла в границы твоей земли…

Что оставалось Господу?

Оставалось короткое слово БОЛЬ,

оставалось короткое слово СКОРБЬ,

оставалось короткое слово ПЛАЧ,

потому что только они и могли

уместиться на этом клочке земли…

ЗАВЕЩАНИЕ

Увы, я дожил до таких времен,

когда на нашей одряхлевшей планете

все кончается: пересыхают реки и озера,

океаны превращаются в моря, а моря — в болота,

леса вспыхивают и обугливаются, как сухие спички,

а теперь уже поговаривают о том,

что нефть и газ тоже на исходе…

Увы, не осталось ничего, что я мог бы завещать потомкам —

ничего, или почти ничего, что можно продать

или положить в банк и спокойно жить на проценты.

Пожалуй, единственное, что еще имеет какую-то цену, —

это наша сморщенная старушка-планета,

которая постепенно замедляет бег,

как выдохшаяся кляча,

надеюсь, скоро и вовсе остановится,

и в эту минуту я с легким сердцем

вам оставлю ее в наследство

как недвижимое имущество.

ГОРОД ЧЕМОДАНОВ

В этом городе давно нет очередей,

кроме тех магазинов, где продают чемоданы.

Спрос на большие и вместительные,

хотя средние и маленькие тоже не залеживаются.

Есть даже чемоданы для новорожденных.

Влюбленные приходят на свидание с чемоданами,

в которых есть все необходимое, чтобы тут же

отправиться в дорогу. Даже здания здесь чемоданоподобны:

стоят кучкой, точно в зале ожидания.

В большой моде нынче женские зады в форме чемоданов,

а у мужчин — такой же формы туловища.

Покойников кладут в удлиненные чемоданы,

похожие на гробы, желают счастливого пути

и осторожно, заботливо предают земле, как багаж,

который спустя какое-то время будет

в обязательном порядке получен обратно.

А по вечерам люди садятся у окна, как в поезде

или в самолете, и, чуть сдвинув занавеску, мечтательно

смотрят на смутно виднеющиеся вдалеке

контуры Больших и Малых чемоданов,

и болит у них душа за этот

давным-давно утраченный

драгоценный багаж…

Примечания

1

Небольшая улица (турецк.).

2

Голубь (наряду с овцой) — одно из жертвенных животных в Армении, где сохраняется языческий обычай давать обет и приносить в жертву животных.

3

Танцующий, кувыркающийся в небе голубь.

4

Отряд армянских добровольцев, которые воевали и погибли в Карабахе в 1991–1994 гг.

Content

Иоселиани Отиа Шалвович и др Стихотворения

Стихотворения

Отиа Иоселиани

ПРОЛОГ

Посвящение

«Если кто-нибудь скажет „люблю“ тебе…»

«Я исходил весь мир. Не знаю даже…»

«Тебя никто не назовет богиней…»

Сухбат Афлатуни. Три церкви. Из грузинских преданий

ТРИ ЦЕРКВИ

Геворг Гиланц. Со взглядом, влюбленным в небо

«Первая моя любовь…»

ИЗ ЦИКЛА «ДЕТСТВО»

ДЕВУШКА И ПЕС

Ованес Григорян. И Господь пожелал написать…

ТАК ЭТО БЫЛО

ЗАВЕЩАНИЕ

ГОРОД ЧЕМОДАНОВ

Примечания