Зомби в Якутске

Шимун Врочек

ИПОТЕКА

Фунт мяса, что я требую, купил я

Не дешево; он мой, хочу его!

В.Шекспир «Венецианский купец»

В час, когда взошла луна, риэлторы настигли Бекке.

Лунный свет падал на развалины часовенки, некогда поставленной не монахами, но сентиментальной братвой, отражался от желтых как тыква, с иссиня-черными тенями, стен. В белесом тумане, затопившем даже вершины сопок, возвышались виселицы. Тела висельников, длинные, худые, обглоданные, были фиолетового цвета и слегка покачивались. Ступни их едва касались поверхности тумана. Должники, с горечью подумал Бекке и отвернулся.

Он чувствовал, что тут не место для встречи с теми, кто преследовал его, но иного варианта не видел. Придется драться здесь — в скрипящей тишине виселичных столбов, среди желтых стен и фиолетовых трупов. Бекке с усилием вдохнул. Воздух был сырой и холодновато-упругий, он словно протекал сквозь легкие вниз, почти не насыщая кровь кислородом.

Удушье.

Знакомое ощущение, когда они рядом.

Они выступили из тумана и застыли — все как один высокие, похожие на каменных истуканов, оставленных здесь далекими якутскими предками Бекке. Абаасы, подумал Бекке. Потом подумал другое: сволочи, как вы меня достали.

Прошла минута, пять. Они стояли в тех же самых позах, не шевельнув за все время ни единым мускулом. Люди так стоять не могут, но Бекке и не ожидал от них ничего человеческого. Идеальные хищники. Железные великаны. Твари. Социопаты, охотящиеся стаей — на этот раз. Бекке должно быть лестно.

Но лестно не было.

Было страшно.

— Вот он куда схоронился, — прозвучал грубый насмешливый голос. — Начинайте, братья, ибо наше право насытится горячей кровью, требухой и костным мозгом… Ибо сказано нам: не ешь брата своего, а ешь ближнего своего, ибо он не одна кровь тебе, а душой на тебя не обижен будет. И потому на языке сладок.

— Оставьте меня в покое, — сказал Бекке, обращаясь к неподвижным фигурам. Сердце билось так, словно его уже засунули в стеклянную банку. Бекке почувствовал тошноту и головокружение. — Или… или будет хуже.

Голос потусторонний, слабый. Словно полумертвый кролик, застывший в лучах фар. А ты и есть кролик, подумал Бекке отрешенно, поднял обрез. Он сделал его сам — из двустволки. Отпилил кусок приклада, чтобы осталась короткая рукоять; ножовкой по металлу укоротил стволы; затем вытащил из патронов дробь, сыпанул гвоздей, и — последний штрих — вставил в каждый патрон по серебряной сережке. Из женского уха, мертвого уха…

Из бледного мертвого уха.

За тебя, Маня. Бекке выпрямился. За тебя, Володька. Скрывать оружие бесполезно, они все видят. Он умрет среди этих желтых стен. Впрочем, надежда всегда есть. Это самое мучительное.

* * *

Именно благодаря надежде Володька оставался в живых, когда с него пластами срезали мясо — на мать-их-роллы. Роллы! Тоже мне японцы выискались. Бекке против воли вспомнил бар на привокзальной площади. Как он называется? «ВЫ-СУШИ». Популярное в городе местечко.

В тонкие пластинки сырого мяса заворачивают вареный рис, пропитанный яблочным уксусом, в середку втыкают огурец или авокадо. Занят этим повар в заляпанном кровью переднике, пахнущий рыбой, с медицинской книжкой, купленной на рынке. Руки у него грязные, улыбка насмешливая. Бекке почувствовал приступ ненависти.

Сколько им задолжал Володька?

Килограмм? Два? Три?

Или — десять?

Он, видимо, приходил туда каждый день — топал пешком от Птицефабрики до Автовокзала, а это километра три через сосновую рощу и железнодорожные пути. В конце концов, Володька так ослабел, что вынужден был дожидаться «семерки», которая ходила раз в час и всегда опаздывала. Однажды Бекке ехал по делам и увидел старого приятеля, бредущего по улице. Притормозил, открыл дверцу белой «японки». Давай подброшу, — сказал Бекке, — тебе куда? И отшатнулся, когда Володька поднял глаза.

Бекке тогда не спросил, почему друг неловко держит левую руку и не опирается спиной на сиденье. Спасибо, сказал тот. Очень выручил.

Не за что, сказал Бекке. Володя, ты болен? На тебе лица нет.

Володька слабо улыбнулся:

— Пока еще есть.

Тогда Бекке не понял, что означает эта фраза. Позже, когда с Маней случилось несчастье, и онкологи умыли руки, он понял. И пришел к бывшему другу. Володька сидел на продавленном диване и смотрел телевизор. Голубые отсветы экрана ложились на изможденное лицо старика, только отдаленно напоминавшего прежнего Володьку.

Вместо слегка полноватого крепыша на Бекке смотрел скелет.

— Все очень просто, — сказал скелет. — Ты заключаешь договор. Твоя плоть в обмен на их помощь. Цену назначают они. Два килограмма… тридцать килограммов. Всегда по-разному. Понимаешь?

И еще скелет сказал:

— Не связывайся с ними.

Бекке объяснил, что другого выхода не видит. Иначе Маня… а это все, что у меня есть…

Скелет пожал плечами: да, это все что у тебя есть. Поэтому этим так легко с нами.

— Они называют себя «риэлторы», — сказал Володька. — Потому что занимаются недвижимостью. То есть, нами, людьми. Ха-ха. Понимаешь?

— Но… — Бекке помедлил. — Люди же — двигаются?

Скелет вздохнул.

— Это временно.

— А они?

Володька помедлил.

— А они… им что, они вечные.

* * *

«Допустим, двести килограммов мяса. Столько у тебя нет, поэтому ты берешь у них кредит — они называют это „ипотекой“. Какая ирония. Они помогут твоей жене, кому угодно, хоть господу богу, если тому понадобится воскресить сына. Для них нет неизлечимых. Расчет простой. Неужели тебе жалко сколько-то своей плоти ради спасения любимого человека? Нет? Вот видишь».

* * *

И вот они двинулись к нему. Наконец-то. Теперь боятся некогда. Бекке вскинул обрез, взвел курки. Риэлторы ускорились. Были они в деловых костюмах, словно только что вышли из офиса — прогуляться в развалинах и под луной.

Бекке прицелился в тень, взял упреждение… нажал на спуск. Б-бах!

Вспышка. Руку дернуло. В ушах зазвенело. На несколько мгновений Бекке ослеп и оглох.

Б-бах!

Попал, нет?

Он повернулся и побежал, почти ничего не видя. Желтые стены качались вокруг него, накатывали, норовили свалить — тошнотворные, резкие. Еще немного поживу, думал Бекке… еще чуть-чуть… еще немного…

В следующее мгновение его сбили с ног. Он повалился в белесый мягкий туман, ударился животом о твердую землю. На мгновение потерял сознание.

— Серебром, урод, зарядил, — услышал он голос над головой, когда очнулся. — Смотри, руку задел… во, пальцы посинели.

Чтоб они у тебя совсем отвалились, подумал Бекке со злостью.

Его подняли и поставили на ноги. Проклятье! Он поморгал. На Бекке смотрел бледный, с белесыми ресницами, представитель банка плоти.

— Сергеев Андрей Иванович, известный как Бекке, — зачитал представитель с бумаги. — Рак поджелудочной, опухоль, метастазы в кишечник… ага, ага. Ожидаемый срок жизни пациента — два месяца. Оформлена ипотека на период… Смерть пациента в результате врачебной ошибки… Сергеева Мария, свидетельство о смерти… понятно. Сожалею, но это не наша вина. — Он посмотрел на Бекке. — Это обстоятельства, не зависящие от банка. Возвращаясь к сути… На данный момент просрочены платежи за шесть месяцев. Ваш долг на сегодняшний день составляет четыре килограмма двести граммов. Многовато, не находите? Что будем делать, Бекке Иванович?

Голос его был тихий и негромкий.

— Ничего я вам не должен, твари проклятые! — крикнул Бекке. Но ожидаемой ярости в словах не было, только обреченность.

— Ошибаетесь, — сказал представитель. — Увы, очень сильно ошибаетесь.

Он захлопнул папку, несколько секунд смотрел на Бекке. Тому даже показалось, что в глазах представителя банка мелькнуло сочувствие. Затем представитель кивнул риэлторам.

— Мясники! — хотел крикнуть Бекке, но в горле пересохло.

— Это всего лишь наша работа, — сказал риэлтор.

Михаил Григорьев

МЫ — РЯДОМ

— С какой стороны зеркала ты находишься?

— Ау, ау, ау — я тебя все равно найду.

Эге-гей.

Пролог.

Доктор Кривоглазов поправил пенсне.

— Мы имеем дело с неизвестной, зловредной мутацией. Что ж, а ведь о чем-то таком предупреждали нас мудрые предки… Фольклор — штука не столь энциклопедичная, как Большой медицинский справочник, но ведь не на пустом же месте родились эти ужасные истории, которыми можно пугать детей, не так ли, коллеги?

Коллеги в ужасе отпрянули. Из-под девственно чистой, белоснежной простыни раздался мощный всхрап, кожаные ремни жалобно скрипнули, с выставочного стола свесилась костлявая, безобразная рука с коряво наколотым восходящим солнцем, и помещение заполнил визг молоденькой ассистентки.

Зло решило выйти на свободу и немного пошалить.

Глава 1.

Я вас всех вижу, я знаю, что вы там. Я помню этого противного старикана с ужасной светящейся кожей… Я расскажу обо всем, обо всех, я, последний выживший, я, тот-кто-не-сдался, я последний островок разума и порядка в перевернувшемся мире.

Я хочу только одного: чтобы моя гибель не стала напрасной.

Когда такие, как я, вернутся, я уверен, что они вернутся, они найдут мои записи, построят мне памятники и приведут к нему детей. Пусть даже я и стал проводником Зла в этот не самый худший из миров.

…Через месяц о том, что Зло материализовалось, узнали все. Поначалу факты скрывались, но не для того, чтобы не сеять ненужной паники, а потому что Зло воспринималось в совершенно ином свете, готовилась сенсация! В первое время ученые Института размножения в Порт-о-Пренсе мгновенно принялись перекраивать свои диссертации в связи с новыми обстоятельствами, от перспектив кружилась голова, и срочно хотелось куда-то бежать, что-то делать, крича: «Мы бессмертны!». В связи с открытием вначале робко забрезжила, затем сформировалась, а потом превратилась в стойкую уверенность извечная надежда — на бессмертие. Что ж, мы не боялись смерти, мы ее понимали, но мы надеялись ее победить.

Надежда зародилась в 10 862 км от Порт-о-Пренса, гаитянской столицы — в заброшенном городке людей под названием Якутск.

Надежда, впоследствии оказавшаяся злом, вылезла наружу позади разрушенного здания какой-то больницы с общежитием на берегу озера. Гладкие очень любили строить такие, поэтому нам было легче — кормовая база была в одном месте, и вкусовые качества различались в зависимости от болезни и принимаемых химикатов. Если бы мы могли знать наперед, из больниц с самого Перерождества стоило сделать закрытые заведения для гурманов, а потом уже стало поздно. Сейчас дом был заброшен, стоял октябрь, почему то неснежный, и никто не заметил, как из под груды деревянных, истлевших обломков с табличкой «Ш_хта Ше_г_на» вылезло на свет Зло и произнесло ту самую зловещую реплику про маму, гулящую девку и про самку на качелях. Почему-то многие жертвы Зла первым делом произносили вольную версию этой фразы, не спрашивайте меня, почему, узнайте у них, я слишком хорошо воспитан.

Зло не упало с неба, оно жило в этом городе давно, причем имелась прямая зависимость от времени суток или времени года.

Днем было проще всегда, видимость во все стороны позволяла избежать опасности. Самым страшным временем стала зима, когда все добропорядочные граждане были вынуждены избегать появляться на открытом трескучем морозе, покидать гостеприимные комбинаты общественного питания и проводить зиму в неудобных общежитиях, лежа друг на друге, лениво вспоминая Лето.

Но годы безопасности затупили наши зубы, мы утратили бдительность. Мы не убегали, мы любопытствовали, а потом стало поздно. Зло обрело форму, скорость, наглость, создало План победы и молниеносно претворило его в жизнь.

…Тем октябрем мы с Бааской шли от берега мимо кубического строения с надписью «Универсам 2» к нашему любимому месту ночевки. Неподалеку уже призывно маячил ориентир, труба из красного кирпича, самое прекрасное из творений Гладких на наших охотничьих угодьях, определенных участковой инспекцией общественного питания. Около Универсама всегда было много крыс, сегодня нам не везло, мы крутились здесь уже второй час.

Повезло нам вчера — на этом самом месте под крыльцом больницы мы нашли гнездо живой беременной собаки, уже готовой разродиться. Премия за такую находку была поистине царской — дополнительные три дня к Охоте без очередного анабиоза с полным рационом белковой пищи в любой из дней по выбору. Поскольку очередной отпуск, неделя охоты, подходил к концу, и впереди маячили полгода штатного анабиоза, радость была неподдельной, Бааска два раза подпрыгнул на месте. Отличное завершение отпуска, решили мы и отметили удачный выход в заведении Синильги. У Синильги — это здесь, рядышком, я могу показать, отпустите меня на секунду… Что ж, да, попытка была глупой, я был наивен, а ваш электрошокер довольно убедителен… На чем я остановился? Ну вот.

…Мужик, вылезший из под досок, был совершенно бледным, волосатым как Леший с Туймаады, и он был одет. На первый взгляд, он ничем не отличался от нас. Двигался он так же как мы, я тогда не знал, что он может быть настолько быстрым.

Но вел он себя странно. Он вылез, и, не пытаясь встать, не поднимая головы, пополз вдаль, к нашей трубе, умиротворенно мыча. Ползать на охоте не очень удобно, только если ты ищешь под трубами спрятавшегося кошака, а на открытом пространстве такая тактика бесполезна. Бааска парень резкий, он через минуту догнал ползущего, взял его за плечо и задал обычный вопрос:

— Эгрр-рх, мм-п, ххр?

Это должно означать: ты кто и почему тут ползаешь. Я Бааску знаю давно, понимаю с полузвука.

Мужик повернул к нам голову и медленно поднял левую руку с криво набитым восходящим солнцем на тыльной стороне ладони.

О проклятый Ромеро, мне никогда не забыть его лицо! Даже в самом глубоком анабиозе, который наступает примерно через месяц, мне явится этот взгляд, клянусь последней крысой в моей жизни. Я бы вспотел, если бы мог.

Он заговорил с нами.

— Земляки, трубы горят. Бля, задубел я, дайте полтинник, сдохну же щас…

После чего умер.

Мы поняли одну штуку: премия будет больше, чем за ту несчастную собаку. Жаль, что помер, иначе мы бы озолотились — Институт по размножению нас бы обеспечил крысами на год вперед.

Схватив тело, мы потащили. Это был Гладкий. Такой же как мы, так же пах, с таким же цветом кожи, такой же грязный, но это был Гладкий.

Темная энергия исходила от него настолько отчетливо, что сгустки крови в наших жилах стыли. Зло явилось в наш мир, отныне пошел обратный отсчет. Но тогда мы этого не знали.

Глава 2.

На приемном пункте в котельной, на комбинате общественного питания квартала «В», дежурил Старый. Поблескивая очками, он уставился на нашу добычу, как Прародитель на картину, где Иван Грозный убивает своего сына.

— Дывысь, диду, якого гарного хлопца мы тебе нашукали.

— Вы откуда его притаранили?

Ах ты, черт. Наступаю Бааске на ногу и продолжаю:

— Да здесь, на мосту ближе к Холбосу, лежал в уазике.

А что, я всегда считался сообразительным, мне даже Оегорик с 202го об этом говорил, один анабиозный цикл назад, в прошлом годе, участковый нам тогда разрешил охоту в том районе.

— Хм. Странно. А какой уазик-то был? Спросил, не глядя в нашу сторону, взвесив и обмерив тело. Помолчал и добавил: Сам помер?

— А то, Старый, мы ж в курсе, сами ни-ни…Уазик серый такой, м-м…с полоской, республиканской больницы, кажется.

— Ах да, помню такой, сегодня там мимо проходил, вроде пустой стоял. Так, 53 килограмма. Дохловат. Печень увеличена… Судя по состоянию тела и картинкам, анархист-одиночка, жаль, дружков его мы, боюсь, не найдем… Так и запишем тебя — Анархист… Хм, ничего, завтра в ДэПэ банкет, печень заморозим, настрогаем, преподнесем, завтра участкового подтяну. Череп цел, мозги на месте, это хорошо. Ладно, заноси в пятый бокс, вон, Папандреу поможет. Потом подождите там же, я пока, хм… наградные на охоту заполню.

Папандреу, здоровенный малый без левого глаза, вытекшим во время схватки в первую же ночь Перерождества, молча махнул здоровенной клешней вниз и выдвинулся нам за спину.

Эх, Старый… не поверил. Уазика там никакого уже дней пять как не было, я его лично в озеро скинул, под ним кошка пряталась, ну и толкнул я его, а он не на ручнике стоял, так и скатился с парапета. И он, кажется, об этом прекрасно знает. Единственный Бааскин зуб даю, знает. Умный, блин, очкарик… И зачем ему очки? Нюх у него, как у собак нынешних.

Ладно. Хватаем Анархиста за ноги, я за левую, Бааска за правую, и пятимся. Впереди Папандреу топает. Идем в хранилище. В хранилище приносят добычу, здесь она приходуется, сортируется, фасуется и хранится. Живых обычно помещают в боксы отапливаемые, потому комбинаты общественного питания и делаются в котельных, к печкам ближе, чтобы живое не померло до поры до времени, там что-то типа фермы, но обычно живые нам, простым охотникам, не достаются — мелочь типа мышей, крыс идет участковым смотрящим, а то что покрупнее, идет в Штаб, в ДэПэ. Не ходим мы туда, чего слюни зря пускать.

А чтобы в боксы для дохлой добычи попасть, нужно вниз по лестнице мимо бывшей щитовой, там ступеньки металлические, скользко. Папандреу вниз пошел, впереди. Мы спиной к нему тащим Гладкого, Бааска лыбится, что твой плакат на мэрии, со стершейся надписью: «_оссия — _порти_ная _е_жава». Поскальзывается. Анархист стукается затылком и хрипит.

Оп-па. А не живой ли он? Точно, ругается! О, проклятый Эш с бензопилой! Мы делаем карьеру, прощай, восьмимесячный анабиоз, здравствуй, отпуск в зоопарк на Покровском тракте!

— Бааска, дык он живой, ща мы его, стой!

Бааска издает недоумевающий, хлюпающий звук и молча оседает на пол. Папандреу вытаскивает у него из головы арматурину и поворачивается ко мне.

Ах ты, чертов Старый, барыга, ты ж знал, что он жив!

Но я охотник, я ж мышей ловлю, лежа у норки по нескольку часов без движения! У меня рефлексы почти как у Гладких! Железяка Папандреу летит мне в темечко, уворачиваюсь, подставляю плечо, правой рукой хватаю здоровяка за оголенное ребро, дергаю на себя и прижимаю его левый бок к себе. У Папандреу нет глаза с этой стороны, он начинает беспорядочно тыкать в меня своей железкой. Главное, не в мозг, больше то мне нигде не больно и не смертельно. Успевает проткнуть меня несколько раз, пока я стукаю его об стенку. Вроде успокоился, хватаю Бааску, Бааска сплевывает последний зуб и ласково щерится:

— Э-э, мм-м, гр-гр!

Вроде в порядке, раз ругается настолько грубо, мозг не задет, только скальп сбоку сорван. Языка то у него, почитай, год как нет, один обрубок остался.

У многих наших чего-то нет, у нас это нормально, обычно достается непосредственно перед Перерождеством, чем он здоровее, тем дольше сопротивляется и тем больше ему достается при переходе в нормальный вид. Бааска дрался долго, двоих наших положил, но потом стал нормальный. Я его сам кстати и обратил, сердце Бааски сожрал самолично, в пылу борьбы успел попробовать кусочек его мозга, но не смертельно. Теперь мы, почитай, как братья.

Так, что с Анархистом? Лежит, мычит. Глаза — я никогда таких не видел! Белые, как у собаки, а посередине черные. Кожа порозовела, и зубы светлые, близко посаженные, целых штук десять, страх, в общем. Ну ничего, щас мы тебя. Бааска, братан, схватил его за руку, пульс ищет. Затих, а потом возьми и ка-ак цапни Гладкого за палец! Хорошо хоть, зубов нет, так бы попортил банкет дэпэшным, если его только к столу в течение минут десяти не подать, пока он нормальным не успел стать.

— Бааска! Ты чего творишь?! Нельзя нам самим, обратно в гроб же загонят, ты сдурел?

— Эхм, грр-р, бвааау!

— Ну и что, что горячий? Соберись, я же терплю, ты тоже терпи!

Взял Гладкого за руку. О, Дарио Ардженто тебя побери, какой же он горячий! Кровь внутри пульсирует, сладкая, горячая! Еле удержался. Инстинкты страшная вещь, надо сходить к Тутору с Залога, нервы подлечить, те, что остались в спине и правой руке, совсем берега теряю.

Хватаем с Бааской Гладкого, тащим наверх. Тащим долго, аккуратно, чтобы не попортить трофей наш драгоценный. Старый там, увидал нас, оторвал лоскуток кожи с груди. Верный призрак, нервничает.

Кричу:

— Старый! Он живой, Гладкий-то этот, веришь, нет?

— Да нуу-у? А ушко где потерял, Васенька?

— Да к-к-ореш т-твой… Сказал и застыл.

Не поня-аал. Это Бааска сказанул?

Поворачиваю голову. Стоит как столп с поднятой рукой, который на площади у ДэПэ.

Я похолодел в минуса. У Бааски из дыры на месте уха стекала струйка крови. Красной.

— Мать, в кач-чель ее туд-ды, — произнес Бааска и сел на остывшую в последний раз пять лет назад трубу.

Глава 3.

Старый поднял нездоровый кипиш уже через полчаса. С Бааской действительно стало что-то происходить: первым делом вырос ужасного розового цвета язык. Зло начинается с языка, воистину. Потом впал в буйство — начал сидеть и глупо, страшно так улыбаться. Когда отвалилась застаревшая короста на щеке, и в ране стала видна не привычная пузырящаяся серая жижа, а жуткая красная живая кровь, Старый не выдержал. С Туймаады подогнали патруль: бригаду загонщиков в пять рыл во главе с участковым. Бааску попытались увезти на карантин, он сам настолько обалдел, что принялся кидаться на вежливо, но настойчиво вязавших его патрульных. Мне же без всяких предисловий приставили ко лбу ствол Сайги, я сидел и не дергался. Старый, сволочь, бегал вокруг и комментировал происходящее.

На Бааску было страшно смотреть: он весь покраснел, везде сочилась кровь, он орал, осыпал Старого и участкового ругательствами, не столько от боли, сколько с перепугу и возможности вообще связно о чем то орать. Принялся драться, руками и ногами пихая всех направо и налево.

Кошмар продолжался минут пять, но затем наши его скрутили и посадили к себе в машину.

— Слышь, Серый, — сказал мне участковый, а что это с ним? Мне полноги чуть не отгрыз, Голимому губу оттяпал, Коляну Беспалому в желудок пальцем ткнул, порвал, теперь хрен накормишь его.

— Не знаю, начальник, умом повредился небось, у него детство трудное было.

— Интересно, буркнул наш смотрящий и укатил.

Старый, зараза, успокоился и принес мне мышку, типа косяк за собой закрыть. Мышка была умерщвлена каким-то хитрым ядом, поэтому в голове зашумело, как после стакана живой кошачьей крови.

Через полчасика, передохнув, Анархиста мы отнесли наверх, собираясь запереть в клетке для живых. Только выходим из клетки, тот очухался и снова подал голос.

— Мужики-и. Где это я?

— Молчи, мясо.

— А я тут зач-чем?

— Если не повезет, сожрут тебя завтра наши шишки. А если повезет, изучать тебя будут наши яйцеголовые, там может и позарится кто, нормальным станешь. Они крутые, себе спишут на потери от опытов, а вот нам никак нельзя тебя есть, парень — сразу мозгов лишат.

— Попааа-ал… Других раскладов нет, братцы? Как отмазаться-то?

— Нет. Если вот только не заинтересуешь кого покруче, тогда может и в столицу возьмут.

— В Москву?

— Могут и в Москву, там наших всегда много было. Но самых ваших, ценных, могут и в столицу, в Порт-о-Пренс.

— Это где? Я много где был: и в порту, в Намцах, Хатассах, Кангалассах…

— Гаити. Оттуда наш Прародитель явился в мир.

— А че с мордами-то у вас? Вот ты — вылитый Петро с Туймаады… только постарше и кишки у Петро не видно…

Гладкий помолчал и добавил:

— Ни хрена се, вышел от Макара, заначка была, зашел в избушку подлечиться… Выпил, дай думаю посплю, потом на тебе, лечу вниз куда-то… Есть похавать че?

Пообщались мы с Гладким тогда. В первый и последний раз.

Объяснили ему, зачем нам живые Гладкие.

Основная проблема у нас — мы вымираем. Т. е. не умираем просто так, как кошки или собаки неразумные, конечно.

Все проще. Мы не можем размножаться, как животные, как те же Гладкие.

Но мы гибнем — кто-то не проснулся после анабиоза, как мы на севере, мозг иногда разрушается по зиме. На югах в основном гибнут от высыхания, да и немногие оставшиеся Гладкие изредка нас валят. Тот же Эш с бензопилой, не к ночи будь помянут, массу наших положил…Не было созданий более коварных и зловредных, чем Гладкие. Я их даже уважаю за это. Хорошо хоть они не такие живучие, оторви ему, допустим, руку — помрет.

Да и есть нам мало чего осталось, спасают только всеобщий обязательный анабиоз и комбинаты общественного питания, учрежденные Прародителем. На них выращивается корм: кошки, собаки, крысы. Еще поговаривают, бывают такие звери, как свиньи, лошади, коровы. Они такие же вкусные, как кошки, только большие. Но их всех вывезли в Москву, здесь их уже не осталось.

Единственный вариант размножения — Гладкие, которые переходят в нас. Поэтому такая добыча наиболее ценна. Мы жить можем хоть тысячу лет, без рук, без ног, без многих внутренних органов, но больше нас не становится, если кончатся Гладкие. А самые ценные Гладкие — которые размножаться могут, самки в особой цене.

Причем у нас на Севере Гладкие наиболее распространены, прячутся по лесам и окраинам, здесь им безопаснее. Мы в самый длительный анабиоз впадаем, бодрствуют круглый год только крутые из ДэПэ и их пристяжь, охрана, а мы, охотники, просыпаемся только летом, добываем фураж.

Север — кладовая мира. И здесь самые лучшие из нас, самые живучие, самые приспосабливаемые, самые-самые, элита нашего общества. Надо же было такому случиться, что Зло пришло из нашего края!

Правильно говорят — чем прогрессивнее общество, тем оно беззащитнее перед ужасами природы. А прогрессивнее нас на планете не было никого, понимаете? Знаю я, что это шокер, уйди, животное, а то вообще ничего рассказывать больше не буду.

…У Гладких все было проще. Волосы у Старого шевелились от ужаса, пока он слушал, да и мне было не по себе, как ужасно жили эти несчастные создания. Одни Гладкие были «все казз-злы, ворюги», других заставляли работать и попрошайничать, а сами ездили по всему миру развлекаться с отборными самками. Наш Гладкий был самым умным из всех, он сразу понял, что здесь не все чисто и подружился с другими умными особями. Они вместе жили на Туймааде, презирали и не уважали жлобов, которые пили кровь у трудового народа.

…Когда Гладкий рассказывал слабым голосом о своей примитивной жизни, которая была еще до Перерождества, то есть до появления нас, я заметил у него на пальце небольшие кровоточащие следы от укуса. А зубы-то Бааскины не до конца раскрошились, остались, видать, обрубочки-то, которыми он Гладкого цапанул. Как бы заразу какую Бааске не занес, надо его навестить завтра, как он там? И с чего буйствовать стал, непонятно, это видать на него дар речи, внезапно обретенный, подействовал.

Старый от переживаний еще мышку мне принес. А ведь точно, барыжит, чертяка, есть видать левые каналы мимо накладных. Возьму на заметку.

Вот так изменилась судьба моя, Бааскина, судьба Анархиста — да и никто даже не предполагал, что всех нас подхватит и понесет куда-то река непонятная, стремительная и безжалостная. И не выплыть нам теперь из нее, не выгрести.

Эпилог.

А утром за нами приехали.

Пока мы сидели эдак мило, беседовали с кормом и в ус не дули, Бааска в участке перекинулся в чудовище. Я видел впоследствии их фотографии, кошмарные порождения разума — розовые лица, ровные белые зубы, глаза страшного белого цвета с темным кругом посередине. А главное — никакой духовности в глазах.

В них была одна первобытная злоба. И ненависть.

Все порезы зажили, все погибшие во время Перерождества ткани регенерировали.

История повернула вспять, сон разума породил чудовищ.

Участковый, Голимый, Колька Беспалый, чуть позже и Старый тоже закончились, драка с Бааской оказалась для них фатальной. Причем контакт с кровью мне кажется необязательным условием. Подозреваю, Анархист плюнул Старому в глаз, тот и в драке то не участвовал, так, шумел только.

Они стали Гладкими. Людьми. Отвратительными, розовыми людьми, нашим всегдашним кормом.

Анархиста забрал к себе костоправ из наших, Кривоглазов, для изучения. Когда забирал, прямо притопывал от возбуждения — надо же, какие перспективы! С такими способностями к регенерации физическое разрушение наших тел можно остановить, что будет означать бессмертие.

И только потом до яйцеголовых дошло, что эта мутация заразна. Надежда обратилась в Зло.

Почему Анархист таким оказался, никто не знает, а потом уже и некому стало интересоваться. Перенаселенные города пали очень быстро. Зараза охватила мир в течение нескольких недель. Дольше всех сопротивлялись наши на Гаити и жители отдаленных поселений. Но это вопрос времени. Жаль, не успел придумать Кривоглазов противоядия от этой напасти.

И теперь какой-то дед с электрошокером светит мне в зрачки, проверяет реакцию на свет, звук, запах, замеряет клыки, делает УЗИ органов… Интересно зачем, их и так многие видно: вот печень торчит, вот одна почка. Я не знаю, почему именно я не превратился в Гладкого. Не знаю. Может, всему виной то, что я когда Бааску обращал, я у него сердце и кусок мозга успел схавать? Не знаю.

Мир перевернулся, братья с Ямайки оказались правы, когда свой календарь предвидений составляли.

Изучайте меня, изучайте…

Пока можете, твари. Мы еще вернемся. Мы всегда возвращались. Мы всегда жили среди вас, даже больше, чем ты, мерзкий старикашка, себе думаешь.

Егор Карпов

КЛЕТКА

— Дядя Валера, а когда «городские» умирают? То есть, если их не убить, они ведь рано или поздно, должны сдохнуть?

— Гм… хорошие у тебя вопросы, Авка. Но сложные. Этого никто не знает. По виду, они уже мертвы. Но раз бегают, хавают и, скорее всего, думают, они живые. Как люди мертвы, но как зомби еще как живы. Наверное, когда кости изнашиваются, вот тогда и зомбячий капут наступает. Но, мы то не дадим им дойти до такого состояния, а малыш? Пятьсот монет за пару тухлых ушей, плохой фактор для долголетия зомбишвили, кхе-кхе.

— Угу. Но, значит, и самые первые могут сейчас быть живыми?

— Могут, конечно. Хотя, первые были совсем тупыми, так что, это вряд ли. Что за странные вопросы, а, Авксентий-ботур? Нервничаешь что ли? Не держись за прутья, могут царапнуть. А тогда что? Правильно — я тебе башку отстрелю, с них уши отстригу, и в заготконтору сдам.

Засада на «городских» была сделана по всем правилам — металлическая клетка, намертво забитая основанием в асфальт, вкусная приманка и засада этажом выше, в десяти метрах от приманки. Авка, смышленый якутский паренек 9 лет от роду, недовольно поморщился: такую глупость как хватание за прутья не сделал бы и без упоминаний. Просто Валерон любил перестраховываться, такая натура. Вот, и сейчас у него было два ружья, относительно свежий МЦ и древний, курковой ТОЗ-БМ. Также десять метров крепкой бечевы с крюком в конце, огромный самодельный нож, называемый коллегами по цеху то «мачете», то «батас» и, предмет постоянных насмешек, собственное «ноу-хау» — деревянные колья копейной остроты. Вообще, Валерон был прирожденным новатором, взять того же Авксентия. Никто до него не брал в качестве приманки ребенка, в клетке всегда сидел взрослый с ружьем. Когда Валерон взял приблудившегося сироту в качестве напарника, пересудов было — не отбрехаешься. Лишь некоторые удостоились услышать объяснение Валеры: «А какая разница — ребенок или взрослый? У Авки с собой „Глок“ с 17 патронами, получше ваших берданов будет. Опять же, „городской“ пошел умный, многие клетку с взрослым обходят стороной. И главное — моя клетка меньше вашей, сталбыть и легче. А про гуманизм, вы вашим женам расскажите, которые отворачивались, чтобы не видеть, как от голода сирота умирает». Тем же самым, легкостью, объяснял свои деревянные дротики. Чтобы проткнуть зомби, сталь не нужна, так и незачем железо таскать. И, тем не менее, прозвище «Охотник за вампирами» укрепилось за ним, намертво. Но клетка, маленькая, разборная, из полых трубок какого-то легкого сплава, была предметом зависти, всех охотников.

Авка любил собирать и разбирать «свой» «глок». Мог часами делать это, а чего еще делать неграмотному, часами молча сидя в клетке? Конечно, Валерон его отбирал сразу, как покажется поселение, но в деле, он неизменно находился у него. Сначала ворчал, что детальку потеряет, однако было видно, что доволен своим напарником, содержащим оружие в идеальном состоянии. Жалко, пострелять довелось только три раза, по три патрона. Оправдывая свою жадность, напарник говорил: «Хорошо, что пистолет износостойкий, видишь, через сколько рук прошло, а до сих пор канал новехонький. Плохо, патронов к нему, раз-два, и обчелся. Так что, считай, что это твой кинжал — оружие последнего шанса. Завалят меня, из клетки выбираться будешь сам. Тогда и поймешь, что патроны, надо было экономить». И Авка не понимал — перед кем оправдывается? Зачем? Подобрал голодного, одел, приютил, дал ОРУЖИЕ! Да за все это Авка был готов, не только болты и еду таскать, но и все обгрызенные прутья и колья! Но Валерон катил телегу один, лишь изредка позволяя катить его по ровным участкам, где начинался асфальт.

Другие охотники начали использовать своих детей как приманку, уже через месяц, ровно столько времени понадобилось, что бы сварить первые мини-клетки. И то, зачем делиться с взрослым напарником, если посидеть в клетке может любой лоботряс из семьи?

Первый признак присутствия зомби, резкий, сортирный запах, застал Авку как раз, когда щелкнул, задвигая магазин — последнюю деталь сборки. Даже не слыша шарканья, можно было определить, откуда идет нежить, настолько плотной стеной вонь шла со стороны Оржанки. Неспешно перебравшись в центр клетки, условно кашлянул, хотя знал, что Валерон раньше подметил присутствие добычи. Взвел курок, поставил предохранитель и сунул за пазуху — подальше от соблазна пальнуть по гнилой роже. Как и ожидалось, первый «городской» сходу врезался в клетку всем телом, склизкие ошметки обрызгали руки, прикрывавшие лицо. Эх, придется отмываться с песком… К лежащему зомби, ковыляла троица обшарпанных из его прайда. Первым делом, обнюхав главаря, словно убеждаясь, что он не стал менее вонючим, зомби начали кружить вокруг клетки, периодически вгрызаясь в прутья — искали слабое место. Их не волновало, что клетка со всех сторон неуязвима, они явно намеревались «износить кости» прямо здесь, около клетки. Понятие «время» отсутствовало в их тухлых мозгах напрочь.

Первый выстрел был плох — несмотря, что цель лишилась нижней челюсти, он не рухнул на траву, выбивавшуюся через крошево асфальта, лишь мотнул головой наверх, и продолжил участие в кошмарном хороводе. Однако это выявило то, что эти «городские» ни выстрела, ни смерти сородича боялись. Валерон с яростным криком встал во весь рост, привлекая к себе внимание четверку. Мгновение у противника ушло на то, чтобы оценить ситуацию. Потом, главарь с одним напарником направились в сторону засады. Около клетки остались инвалид без челюсти и самка.

Валерон первого уложил выстрелом в лоб, сразу после первых шагов в его сторону. Второго проткнул колышком — пули денег стоят. Батасом докончил оставшуюся парочку — претендент на стоматологические скидки даже не увидел, как он приблизился. Зато с самкой вышел конфуз, оба уха были перерублены пополам, в том месте, где башку разделило надвое, острейшее лезвие.

— Черт, надо было повыше брать, — с сожалением рассматривал располовиненные «медальки» Валерон. — теперь с приемщиком сраться… зашить их что ли? Авка представив картину, ухмыльнулся. Смеяться громко, он считал ребячеством.

— Вот видишь — ответ на твой вопрос — живы еще первые. И как только «деды» их не нашли?

«Дедами» или «дедами-морозами», охотники презрительно называли тех, кто промышлял охотой на зомби зимой. Многие были, конечно, универсалами, охотились и зимой, и летом. Однако это либо жадные пришлые, приехавшие за длинным рублем и лохи, не умеющие нормально заработать за сезон. Но Валерон относился к тем, кто охотился только на живого зверя. Хороший охотник за сезон добывает столько, что зимой переключается на нормальную, городскую работу. Работа «дедов» имеет свою специфику. Из-за идиотского правила «только целые уши», «дедам» приходится приносить домой отколотые головы, потом оттаивать их, и только потом срезать уши. Соответственно, «деды» воняют. Сильно воняют. Поиск тварей, тоже целое искусство, прячутся не в городе, в лесу, поэтому не каждый опытный следопыт найдет. Зато если набредешь на хороший общий схрон, то можно хорошие деньги заработать. В некоторых схронах, до двадцати «городских» находят.

— Вещун ты, Авка, вот что я тебе скажу.

— А?

— Екстрансенс ты, говорю. Только про старых заговорил, вот они, голубчики! Я таких уже года четыре не видел. Откуда пришли? Непонятно.

— Всамделишно — старые?

— Сам же видел, после того как я промазал, не убежали, верная примета старых. Только они не убегают, когда подстрелишь одного. И потом, видишь, какие потрепанные, почти все голые, костями аж сверкают. Поизносились падлы. Что, ноги затекли? Щас вытащу. Помнишь, прошлой осенью…

О чем хотел сказать Валерон о прошлой осени, Авка так и не узнал. Годы охоты на нежить, дают чутье и осторожность. Более подготовленных людей к атаке «городских», как тандем охотников, трудно представить. Однако факт остается фактом — ни Авка, ни Валерон, не заметили упыря, который напал на напарника Авки сзади и откусил загривок.

Со злым недоумением оглянулся Валерон, и замер. Мутный взгляд убившей его твари, нелепая поза вратаря, кусок собственной плоти с волосами во рту «городского», через секундное замешательство, привели его в бешенство — взяв в каждую руку по колышку, с диким ревом обрушился на тварь. Через минуту, рычащий комок месива остановился. Валерон сидел на коленях и плакал. Лицо Авка не видел, но по вздрагивающей спине понимал — напарник плакал. Наконец, встал, и торопливо обернулся к клетке.

— Вот и все, сынок… Хана мне. Бери ружье, щас рюкзак принесу. И торопливо побежал к месту засады.

Авка не успевал понимать происходящее. Да и Валерон, утратив обычную флегматичность, метался от одного к другому. Подбежал шумно, сел рядом и затараторил:

— Ох, Авушка, мутнеет в глазах, надо скорее умирать, не хочу превратиться в городс… в них. Понимаешь. Сейчас я выстрелю в себя, и постараюсь упасть в твою сторону, усекаешь? Куртку возьмешь, обогреешься, если долго сидеть придется. Постарайся убедиться, что рядом их нет. Ых. И на старуху проруха…Привык к новым, забыл осторожность, ох мать их за душу… Понял же, что старые, что не пугаются, что нельзя… В общем, выходи осторожно, ясно. Дурацкая смерть. Прости за все Авушка, если чем обидел… не плачь. Вот рюкзак, батас. Пистолет береги. Клетку тебе завещаю, так и скажи, слышишь? Мол, завещал, мое! Петька позарится, брат мне он, двоюродный. Не отдавай, паскуде. В долю стрелка возьмешь. Что еще… Вроде все. Ну, привет передавай всем, пусть помнят «Охотника за привидениями». Не бойся малыш, ты же Авксентий ботур, помнишь?

…упал он в другую сторону. Надо было спиной стоять клетке. А он посмотрел на Авку, подмигнул ободряюще, присел чуток, чтобы стволом упереться в подбородок… Выстрел откинул его от клетки. И только тогда, Авксентий понял, что, передав оружие, еду, советы и завещание, Валерон забыл передать ключи. Почему-то это испугало несильно. Наверное, страха накопилось и так слишком много.

— Замок крепкий, дядь Валер? Валерон сделал зверское лицо: «Хрен убежишь!» — потом, рассмеявшись, объяснил:

— Замок от них Авка, а не для тебя. Понимаешь, они с каждым годом умнее. Раньше, они были глупее собак, ни ружья не боялись, ни огня, ни высоты, и гибли пачками. Соответственно, не умели даже щеколду откидывать. Потом их стало меньше, тогда в правительстве бахвалились — через год наступит полная санация! Хренушки верченые. Остатки стали умными, с пятиэтажек больше не прыгали, перед зимой искали тайники, любые хитрые запоры открывали на раз. И, что самое плохое, свежеукушенные были точно такими же хитрыми. Потому и премии росли за уши. Даже так — был человек по жизни валенком, а после укуса, становился умнее! Хе-хе-хе, шучу, конечно. Поверил? Так вот, чтобы не отпирали, приходится надежным замком примыкать. Погоди, я потом запаску сделаю, и тебе вручу, когда перестанешь нервничать при виде «тухлых». А то, от страха захочется отпереть и убежать.

— Да ну тебя, что я — маленький толи? А кто такие «тухлые» дядь Валер?

— Что? Не слышал разве? Раньше «городских» и так звали, кино такое раньше было, про наш город, кстати. Они же воняют, Авка, вот и тухлые. Как только их не называли!

…Не успел Валерон запаску сделать. Прикинул, до трупа — метров два, не больше. Если ремень ружья отстегнуть?

После трех часов безуспешной «рыбалки» Авка заплакал. Наверное, впервые. А что, рядом никого не было, стыдиться некого. За сапог зацепить удавалось целых три раза, и каждый раз, сдвинуть Валерона не удавалось ни на сантиметр, носок сапога при усилении тяги поддавался, и петля соскальзывала. Ночь наступала, становилось зябко. Пригодились колья, расщепив батасом, каждый час, Авка зажигал миниатюрный костерок и грел руки, поджаривал кусок лепешки. Выхода не было, разве что кто-то забредет днем. Хотя, прекрасно понимал, раньше недели в эту сторону никто не сунется. Ни одна охотничья спарка в эту сторону не идет, место выработанное, только лучший охотник Валерон знал, как выманить остатки. Так что, шансов почти никаких. Разве что…

Первый городской пришел с рассветом. «Главное не ошибиться, главное не спутать». Хотя с этим было легко. Приблизился к Валерону после пятнадцатиминутного озирания, топтания. Жакан разметал теменную кость «городского», как только склонился над Валероном. Второго и третьего Авка убил, когда во фляге воды осталось ровно на треть. «Прав был Валерон, БМ-ка бьет намного точнее. Петьке отдам МЦ-шку, а эту оставлю себе… и клетку. Батас отдавать или нет?»

И только десятому и одиннадцатому Авка позволил пожрать тело наставника. Боялся — жуть! На них старался не смотреть, всматривался вдаль, песней заглушая хруст костей Валерона. Лишь бы это были те… Тринадцатому Авка позволил присоединиться трапезе, четырнадцатого — кокнул. И достал глок — важно было не промахнуться.

Не зря Валерон выбрал в напарники Авку! Другой бы через неделю выгнал взашей чертову «почемучку», а он всегда отвечал, все время учил. В старое время был бы лучшим школьным учителем. Повезло Авке, сказочно повезло. Если бы не Валерон, как бы он определил, старый «городской» или новый? И вот, трое старых, не знающих страх, не боящихся смерти ближнего, кружили вокруг клетки. В животе одного из них, вперемешку с мясом учителя, лежал ключ. Ключ, который упадет рядом с клеткой. Ключ к свободе. «Надо будет запаску сразу заказать» — подумал Авка, и выстрелил сквозь решетку, между глаз, грызущего легкосплавный металл его клетки…

Юлия Привалова

ВЫХОДА НЕТ

Эта история произошла со мной больше десяти лет назад, и я осознаю, что только чудом осталась жива. Я не склонна к фатализму, но все же произошедшее со мной настраивает на определенный лад. После того случая я уехала из Якутска, я давно живу в другом городе, но до сих пор хожу с оглядкой: не притаился ли кто за моей спиной. Ложась спать, по всему дому включаю свет и телевизор — его мерный шум успокаивает, и я потихоньку засыпаю. Но иногда просыпаюсь с дикими криками, и еще долго потом не могу успокоиться, лежу до утра с открытыми глазами перед работающим телевизором, но не вижу, что он показывает, и не слышу, о чем он говорит.

Шизофреничка — скажете вы. Наверное — соглашусь с вами я.

Все произошло в тот год, когда я закончила университет. Диплом уже был у меня на руках, работу я нашла — устроилась преподавателем в одну из школ города, дело оставалось за жильем. Этот вопрос был для меня очень болезненным, потому что приходилось ютиться у родственников. Их вечно недовольные косые взгляды, а также откровенные намеки на то, что пора бы уже освободить старенькую раскладушку, занозой сидели у меня в сердце. С финансами же было туго. Собственно говоря, я рассчитывала снять угол за наименьшую плату, за какую только найду в Якутске. Конечно, смешно было надеяться снять на таких условиях дворец, но все же я хотела снять приличное жилье, пусть и неблагоустроенное. Помыкавшись по разным адресам, я поняла, что это будет совсем непросто, поскольку за маленькие деньги и варианты предлагались совершенно неприемлемые. Одна из сдаваемых комнатушек была сверху донизу усеяна капельками засохшей крови. «Здесь драка была, человека убили, а отмывать у меня времени нету» — простодушно пояснила хозяйка. Надо ли говорить, что после ее слов у меня пропала всякая охота даже близко подходить к этому жилью. Хозяйкой другой частично благоустроенной квартиры оказалась истеричная женщина с исключительно противным приторным голоском. Она сдавала свое жилье, жить собиралась по соседству, и при этом держать у меня всех своих питомцев: здоровенную псину, сиамскую кошку, пару попугаев и хомяка впридачу. Зачем ей это было нужно? Одному Господу ведомо. Она вцепилась в меня мертвой хваткой, всячески рекламируя свою квартиру и домашних животных, и спастись мне удалось только после того, как я клятвенно пообещала сегодня же вернуться с авансом и мысленно послала ее к черту.

Конечно, можно было снять жилье вместе с другим человеком, поделив расходы пополам. Но здесь была загвоздка. Дело в том, что я довольно нелюдимая особа, из тех, что называют интровертами, и мне очень непросто находить общий язык с незнакомыми людьми. А уж мысль о том, что нужно будет с кем-то делить личное пространство вне работы, просто-напросто приводила меня в ужас. Так что этот вариант я отмела сразу.

В общем, картина складывалась печальная, и я даже всерьез подумывала о переезде на свою малую родину, но как-то все не решалась пойти и купить билет. С работой там было туго, да и не хотелось уезжать из города в деревню. И вдруг, совершенно неожиданно позвонил какой-то старинный знакомый (не припомню сейчас даже его имени) и сообщил, что его дальний родственник желает за совершенно символическую плату сдать жилье. Квартира в деревянном доме, благоустроенная, район, правда, не ближний свет, но зато транспортная схема неплохая. В общем, идея мне понравилась, мы договорились, что я приеду и посмотрю. В радостном угаре мне даже не показалось странным, что приехать на осмотр квартиры нужно было довольно поздно — не раньше десяти часов вечера. Я беспечно решила, что мало ли как бывает, может, человек работает допоздна.

На следующий день, сев на последнюю «двойку», я поехала осматривать свое будущее жилье. В мечтах я уже туда заселилась и обустроила все по своему вкусу, и, поглощенная приятными мыслями, чуть не проехала свою остановку. Выскочив из тронувшегося автобуса, я побрела в поисках нужного адреса.

Был холодный, тоскливый осенний вечер. Резкий ветер с крупинками снега обещал скорую зиму. Уже стемнело. Я сбилась с пути и в поисках нужного адреса проплутала целый час. И чем дольше я бродила мимо двухэтажных деревяшек, тем сильнее у меня возникало ощущение нереальности происходящего: дома мрачными серыми грудами возвышались по обеим сторонам дороги, оплетенные узловатыми трубами канализации. Улица была пустынна, и мне стало казаться, что я нахожусь в абсолютно безлюдном иррациональном пространстве.

Наконец, найдя нужный дом, я вошла в пахнущий плесенью темный подъезд. Наугад посчитав двери, попыталась нашарить кнопку звонка, но не смогла, и постучалась. Тишина. Мне стало жутковато, и я уже почти решила уйти, но острая нужда в жилье в преддверии приближающейся лютой зимы заставила меня остаться. Вдруг дверь медленно отворилась, приоткрыв разверстую пасть квартиры. Вероятно, внутри горели свечи, их неяркий свет отражался на стенах, отбрасывая причудливые тени. Так-так-так — неестественно громко тикали часы где-то в глубине. Поразительно, но именно этот мерный перестук странным образом меня успокоил, и я решилась войти. С порога я крикнула: «Здравствуйте! Есть тут кто-нибудь? Я по поводу квартиры» и прислушалась.

— Проходите сюда. На темноту не обращайте внимания, свет будет завтра, — мягко и несколько невнятно произнес глуховатый голос.

В небольшой комнате на столе горело сразу несколько свечей, и в их колышущемся неверном свете я попыталась разглядеть хозяина жилища. Игра света и тени резко очертила скулы бледного худощавого лица, глаза казались темными провалами, было что-то в этом лице пугающим и манящим одновременно. В полном молчании мы просидели около минуты. От затянувшейся игры в молчанку мне стало не по себе, и я резко спросила:

— Когда я смогу въехать в квартиру?

Помолчав и пристально вглядевшись мне в лицо, хозяин ответил:

— Да хоть сейчас.

Я немного растерялась, честно говоря, не ожидала такого стремительного развития событий.

— А как же с оплатой?

— Оплата не играет большой роли. Видите ли, я уезжаю далеко и надолго, и мне хотелось бы, чтобы за квартирой как следует присмотрели во время моего отсутствия.

— А когда вы уезжаете? — спросила я, чтобы выиграть время на размышление и поддержать разговор.

— Уже совсем скоро, — ответил мой странный собеседник и добавил: — не хочется выглядеть негостеприимным хозяином, поэтому прошу вас — располагайтесь как дома.

Он говорил тихо, чуть шепелявил и как будто слегка причмокивал. В другой ситуации это показалось бы мне забавным, но не сейчас. От звуков его мягкого глуховатого голоса, его манеры произносить слова, сердце у меня подпрыгивало и проваливалось в живот.

— Д-да нет, спасибо, я, наверно, поеду, — выдавила я, мысленно проклиная себя, на чем свет стоит.

— Я не настаиваю, — собеседник помолчал, потом вкрадчиво добавил: — уже очень поздно, молодой девушке не следует так поздно ходить одной. Район здесь опасный, мало ли что может случиться ночью. Оставайтесь — переночуете, освоитесь, заодно прикинете, захотите ли вы остаться дальше. Тем более что я уже ухожу. А с оплатой мы решим позже.

Я заколебалась. Этот человек определенно внушал мне страх, хотя я не смогла бы в тот момент внятно себе объяснить, чем этот страх вызван. Но уходить из тепла и относительной безопасности обратно в промозглую осеннюю ночь совсем не хотелось: я ужасно устала в тот день. И, поддавшись минутной слабости, я согласилась остаться и переночевать.

После того, как согласие на ночевку было получено, мой странный собеседник встал и пошел к входной двери; при нем не было совсем никакого багажа, ни одной даже малюсенькой сумочки. Возле двери он остановился, повернулся ко мне и улыбнулся, нет — оскалился, вышел и абсолютно неслышно притворил за собой дверь.

— А ключи? Ключи?? — я кинулась следом, запнулась о порожек комнаты, вскочила и рывком распахнула входную дверь. В подъезде было тихо, никто не отозвался на мой отчаянный зов. Вернувшись, я в изнеможении опустилась на диванчик, стоявший в углу комнаты, усталость взяла верх и я, кажется, ненадолго задремала.

«Бом, бом, бом» — гулко пробили часы над головой, я в ужасе подскочила, продирая глаза и оглядываясь по сторонам: где я, где? И в ту же секунду вспомнила — где нахожусь и зачем я здесь; и, раз уж осталась, решила обойти квартиру и осмотреться. Попутно похвалила себя за то, что взяла мощный карманный фонарик, ведь возвращаться думала в кромешной темноте. Из сумки вместе с фонариком выпала свежая «Вечерка». «Здорово — подумалось мне, — будет, с чем время скоротать».

Квартирка оказалась небольшой, если не сказать маленькой: всего-то крошечная прихожая, комнатка, где меня принимал хозяин (ее я оставила на потом), неуютная, грязноватая кухня. По всему было видно, что здесь живет одинокий холостяк. Ванную с туалетом я обследовала в последнюю очередь. Унитаз немного протекал, в тишине квартиры отчетливо слышалось занудное кап-кап-кап, и я решила, что придется за свой счет вызывать сантехника, а то с такой колыбельной засыпать буду долго и мучительно. Дверь в ванную комнату была исполосована длинными и свежими царапинами. Приглядевшись, я решила, что у хозяина был кот: видно, долго просился в туалет, бедняга. Мысленно пожалев животное, я распахнула дверь в ванную комнату, осветила ее фонарем, и крик застрял у меня в горле: посреди ванной на толстой округлой балке болтался обрывок веревки. Мне стало жутковато, и я поспешила вернуться обратно в комнату, где, по крайней мере, уютно горели свечи. И в комнате в первую же секунду мой взгляд натолкнулся на какой-то белый прямоугольник на стене. Подойдя ближе, я поняла, что это занавешенное куском материи зеркало! Свечи на столе перестали казаться мне уютными, и едва придя в себя от увиденного, я схватила сумку: моим побуждением было бежать, бежать отсюда, куда глаза глядят, пусть в холодную и темную ночь, но к людям, к живым людям! Но не тут-то было — входная дверь не поддавалась моим усилиям открыть ее. Я бешено заколотила в нее руками и ногами, но через некоторое время поняла, что через дверь мне не выбраться. Но кто и когда успел закрыть ее? Это осталось для меня загадкой. В панике проскользнула мысль выбраться через окно — ведь квартира находилась на первом этаже. Я стала истерично открывать рамы, и они поддались на удивление легко. Но каково же было мое разочарование, когда вместо освежающего ночного воздуха руки натолкнулись на холодные, шершавые доски — окно было заколочено с той стороны! В отчаянии я добралась до диванчика, залезла на него с ногами и принялась колотить в стену. Ведь должны же быть здесь хоть какие-то соседи! Тишина была мне ответом.

Устав и охрипнув от крика, я огляделась вокруг: комната за время моих отчаянных и бесплодных попыток выбраться наружу уменьшилась в размерах, потолок надвинулся на меня, воздух стал спертым, и в нем явственно чувствовался тяжелый, сладковатый запах. Свечи на столе теперь не были просто свечами — они скорбно горели, словно крошечные погребальные костерки. Каким-то шестым чувством я поняла, что нахожусь уже не квартире, а в склепе. На полу валялась оброненная мною газета, машинально подняв ее, на раскрытой странице я увидела знакомое лицо. Текст под фотографией гласил:

Выражаем глубокое соболезнование друзьям и коллегам по поводу трагической кончины

Вальчука Юрия Павловича.

Помним, скорбим вместе с вами

Я несколько секунд мучительно соображала, где могла видеть это лицо. И когда, наконец, поняла, у меня резко перехватило дыхание, как будто кто-то подошел и играючи дал под дых: это был хозяин квартиры. Сомнений быть не могло, я ясно и четко видела перед собой его лицо. И вдруг — или это показалось моему воспаленному воображению — фотография мне улыбнулась. Совсем чуть-чуть, краешками губ. Я рывком отбросила газету куда-то в угол.

В этот момент донеслось негромкое покашливание — сердце сделало очередной кульбит. Это оказалось всего-навсего радио, стоящее в углу комнаты на тумбочке. Вперемешку с хрипами и вздохами, далекий и слегка надтреснутый голос произнес: Минуточку, минуточку внимания! Всем-всем-всем!

Раз, два, три, четыре, пять

Надо двери открывать

Надо окна открывать

До рассвета убежать

Кто не сможет выйти вон

На тот свет пойдет пешком

И заменит мертвеца

Опа-дрица, оп-ца-ца!

Приближается рассвет

Кто не вышел — тот мертвец

Значит, этот человек

Здесь останется навек!

Эти идиотские стишки все повторялись и повторялись, постепенно увеличивая темп, и вот уже голос не произносил, а, задыхаясь и хрипя, надрывно кричал, прорываясь через треск и помехи, затем внезапно оборвался, так же, как и начался. Повисла давящая, могильная тишина. Уже не было слышно ни часов, спасительно тикавших раньше, ни даже протекающего унитаза. Ровным счетом ни-че-го.

Деваться мне было некуда, и я устроилась на единственном относительно безопасном островке — на диванчике. Я долго просидела, стиснув коленями руки и вслушиваясь в оглушительную тишину вокруг. Дышать становилось все труднее. Время тянулось омерзительно долго, я устала ждать самого худшего, что было уготовано мне в этой квартире. Но ничего не происходило. И незаметно для себя я впала в состояние, которое именуют «баттаты» — пограничное состояние между сном и бодрствованием, когда лежишь и не можешь пошевелить ни единой частью тела, как бы дремлешь, но при этом все видишь и слышишь вокруг. Мне привиделся хозяин квартиры. Он подошел ко мне, взял мою безвольную руку в свою ледяную синюшную кисть, и заговорил тем печальным и участливым тоном, каким говорил при первой встрече. Он говорил, будто продолжая давно начатый разговор: «у меня здесь остались дела, их нужно доделать. Понимаешь? А тебе придется туда, раз ты согласилась остаться здесь до рассвета. Это ведь не дом мой, это могила моя. Жди скоро гостей, прими их как следует, они очень голодны…». Последние слова потонули в звуках оглушительного хохота, кто-то прямо-таки надрывал живот, и я увидела лицо хозяина квартиры — оно стало искривляться, расплываться, рот изогнулся, смех гулом отдавался в моей голове, перекатывался диким эхом, распирал череп изнутри… в ужасе я очнулась.

Из стен, из пола, с потолка — отовсюду вылезали слепые белые черви, верные спутники тлена и смерти. Они слепо ползали по полу, по стенам, наползая друг на друга, извивались целыми клубками, кишели повсюду. Кислая рвота подкатила к горлу. А черви неумолимо подбирались к моему диванчику, и я видела, что они жутко голодны. Они рыскали в поисках пищи, и этой пищей должна была стать я. Их становилось все больше и больше, и слышать их тихий шорох было невыносимо. Забавно, как в страшные моменты жизни в голову лезут совершенно посторонние мысли. Так, я, например, вспомнила известную картину о княжне Таракановой: она в заточении в Шлиссельбургской крепости, кругом вода, княжна (а была ли она княжной — вот в чем вопрос!) забралась с ногами на нары, и к ней отовсюду лезут крысы, спасаясь от наводнения.

И тут… нет, мне просто послышалось… нет, в самом деле… в самом деле! Кто-то снаружи пытался оторвать приколоченные доски и открыть окно! Я подскочила и заорала, и зарыдала, и завизжала, в общем, трудно передать словами, что со мной стало. Весь пережитый ужас и напряжение последних часов вырвались наружу.

Снаружи послышались удивленные голоса, и кто-то крикнул:

— Манна ким баарый?

— Я здесь, я, я! Помогите мне, спасите меня! Не уходите! Вытащите меня отсюда! Пожалуйста! Не бросайте меня здесь!

Голоса смолкли, послышался треск отрываемых досок, хлынул холодный живительный воздух улицы, и серые предрассветные сумерки осторожно вползли в комнату. Я бросилась к окну, под ногами послышался отвратительный чавкающий звук. Обдирая руки о шершавые доски, я рвалась наружу. Мне помогли выбраться, и я рассмотрела своих спасителей: двое мужиков с одутловатыми, испитыми лицами, в грязных спецовках, с выраженным запахом перегара. Они явно приметили пустующую квартиру и решили сообразить на двоих, третьего почему-то не прихватили. Но эти подробности мое сознание отметило автоматически, в тот момент они для меня не играли никакой роли. Встреться с ними в другой обстановке, я, возможно, с презрением отвернула бы нос. Но тогда… это были люди, живые люди!

Они с удивлением меня разглядывали:

— Ты как здесь оказалась?

— Я приехала… снять здесь… квартиру, а там, там… — не удержавшись, я заплакала и засмеялась. Вот так, одновременно. Слезы текли по моему лицу, они существовали, жили совершенно своей отдельной от меня жизнью, я не могла их унять. И через эти слезы я смеялась мелким, истерическим смехом, не останавливаясь. Вот так — стояла перед ними, смеялась и плакала. И при этом умудрялась произносить отдельные слова.

— Э-э, да у нее истерика, — заметил один, засуетился, вытащил из-за пазухи початую бутылку водки, вопросительно глянул на товарища. «Можно» — покровительственно кивнул второй, и мне предложили хлебнуть прямо из горлышка. Что я и попыталась сделать, но меня так трясло, что я даже бутылку не смогла ухватить пальцами. Поэтому просто помотала головой, выдавив из себя «С-спасибо».

Второй мужчина, подозрительно меня разглядывая, проговорил:

— Но ведь эта квартира пустует уже несколько дней, как похоронили хозяина. Он один здесь жил с котом со своим. Кот куда-то потом подевался, не знаю куда, а хозяина на кладбище свезли. Говорят, с собой покончил, бедолага.

— Да не было там никакого кота, не было! Понимаете? А хозяин был — я с ним говорила. И радио… и черви… там черви ползают по всей квартире! — взвизгнула я и закрыла лицо руками. Мужики стали с интересом поглядывать в сторону окна.

— Ну че — может, залезем, посмотрим?

— Не ходите туда, — я сорвалась на крик, — там страшно, там что-то плохое, оно ждет того, кто туда войдет. Если пойдете — обратно не вернетесь!!

— Одьэ, эрэйдээх, совсем плохо тебе, — с этими словами первый участливый мужичонка махнул рукой в сторону дороги, — иди, балтым, может, попутка какая остановится, подбросит тебя до дома. Иди, иди, совсем на тебе лица нет.

Я не помню, как добралась тогда до дома. Эти воспоминания как будто кто-то аккуратно вырезал из моей памяти. После того я недолго оставалась в Якутске, уехала к родителям, чтобы прийти в себя и оклематься после той страшной ночи. Ни одной живой душе я не рассказывала, что со мной произошло. Все равно не поверят. Сейчас живу одна, работаю, и вроде бы все благополучно и спокойно в моей жизни, но в снах я снова и снова оказываюсь в том месте, и кошмар вновь и вновь повторяется. Выхода нет. Приглядитесь повнимательнее, и вы поймете, что живых мертвецов вокруг нас куда больше, чем нам кажется…

Айхал Михайлов

Ей отмщение

Шел год 1649, русские промышленники проникли во все явные и потаенные места землицы Якутской.

Кроме Якутского острога, возведены уже остроги-крепости Олекминск, Нижне-Колымск, Охотск, Зашиверск.

Атаман Петр Бекетов в году 1640 году, собрав ясак размером одиннадцать тысяч серебряных рублей, был обласкан царем. После этого, ясак достигал уже трех соболей с человека.

Стремясь найти союзников в длящейся не одно поколение междоусобной войне, якутские князья не только платили ясак, но и сами помогали казакам в походах на своих неясачных противников, зачастую скрывая, что те, на самом деле, платили ясак в русский острожек другого гарнизона.

Этими междоусобицами умело пользовались казаки, помня что, для того, чтобы властвовать, надо уметь разделять.

* * *

Всего месяц назад, три десятка казаков вышли из Ленского острога, имея цель взять аманатами детей князя Мадьыгы Теренека, который, уверениям князя Бахсыгыра, не только не платил дань русским, но и впредь не собирался.

Добирались, по льду речушки Молоды.

В дружине были только опытные казаки, ранее не раз бывавшие в битвах еще с татарами.

Когда остались считанные часы пути, Савва остановился на дневку. На недоуменные вопросы, Савва только усмехнулся, — А помнить надо, что знают они, что мы идем. Надобно показать, что намерений плохих нет у нас. Ведь платят они ясак Зашиверску.

Старый Захар подергал себя за ус.

— Знают оне, или не знают, — проворчал Захар. — Лутше бы поднажать, как раз к ночи подошли бы к усадебке. Поглядели, что да как. А ждут или не ждут, все едино всех возьмем!

— Дак, ты и пойдешь, — усмехнулся Савва. — Возьми Петруху и десяток служивых, пройдешь выше усадебки, будто к соседям идешь, к князю Бахсыгыру, а сам затаись. После вертайся обратно к князцу, да стой подолее, чтоб не вспугнуть. Как увидишь, что мы подходим, я на всякий случай сигнал дам, подходи с тылу.

Захар согласно кивнул, повернул коня и поехал к концу отряда, выискивать Петруху.

* * *

— Мама, — всполошено крича, летела девчушка сквозь зимний лес. Эхо дробилось, откликаясь на разные лады. Проваливаясь где по голень, где по колено в снег, бежали за ней казаки.

— Врешь! Не уйдешь!

Перед глазами, как наяву, крутилась картина, как коротко взвизгнула нагайка, сбив с ног, оставив кровавую мету на лице метнувшегося к казакам с батыйа наперевес любимого брата Туруйа — Дырана.

Запомнилось еще, как глухо кричала за занавесью — хаппахчы служанка матери Элени, девица по которой сохли все парни селения.

Не в добрый час отлучился отец из дому. Опасна зимняя пора Добдурги — не только пора дружеских встреч, но и пора воинских утех!

— Эге-гей, — неслось со всех сторон.

Не помня себя от страха выбежала, Туруйа из, отчего дома и помчалась в застывший лес.

* * *

Быстро темнело. Кликнув односумов, Савва спросил у Ильи, — Захар так и не пришел?

Илья, молча, кивнул.

— Захар с Петрухой поскакали за девчушкой, а казаки отстали, увлеклись…

— Тадыть ждем до утра, выставляй дозоры, заночуем у князца, кажись здесь нам рады, — усмехнулся Савва.

Несмотря на пропажу дочери князя, настроение было хорошее.

Штурм прошел без потерь, со стороны казаков.

Весьма кстати, князь Мадьыгы Теренека, буквально неделю назад ушел к соседскому князю Бахсыгыру, сватать своего сына Туренея за дочь Бахсыгыра — Маллаи.

* * *

Ночь в лесу, но все видно, снег светится, звезды мерцают словно живые, только дыхание разгоняет тишину. Сжавшись в комочек, сидит у дерева маленькая девчушка. Холодно!

Пытаясь согреться, Туруйа дышит на ладошки.

Неудержимо тянет в сон, вот только спать нельзя, идут за ней злые носатые люди, которые хотят заточить её в темницу-башню острога на берегу Лены — матушки!

* * *

Захар и Петруха, не сговариваясь, остановили коней.

— Кажись, ушла девка, — протянул Петруха.

— Ежели кажется, перекрестись, — подначил Захар.

— Можа, вертаем обратно? Пацаненка хватит, — сказал в спину Петруха.

— Да куды она денется, — уверенно сказал Захар, — чай не лето, все следы как на ладони.

— Дык стемнело!

— Да не уйдет она от нас, — оборачиваясь к Петрухе, кинул Захар. — Вон, гляди, к поляне выходит девка, лес-то редеет, а месяц полный!

— А ведь верно, — подбодрился Петруха. — Просветы видны.

Через четверть часа, казаки выбрались на опушку леса. Неожиданно поднялся ветер.

Луну, как назло закрыли тучи. Разом стемнело.

— %@%&$#@! — зло выругался Петруха.

— Помолчи, — поморщился Захар.

Впереди виднелось строение.

Подъехав к балагану, Захар ударил рукоятью нагайки по косяку.

Петруха спешился, стянул пищаль с седла. Соскочив с седла, Захар бросил повод Петрухе. Положив руку на рукоять сабли, Захар пинком распахнул дверь.

Посреди комнаты у стола стоит спиной женщина с очень длинными волосами и что-то готовила.

— Улыр-улыр улырой, куда путь держишь, дружок? — не поворачивая голову, спросила женщина вместо приветствия.

Захар хмуро оглядел скудное убранство.

— Девчушка-дуреха, медведя-шатуна испугалась, в лес убежала, ищем её, — нехотя ответил Захар.

— Улыр-улыр улырой, заночуйте у меня, муж на охоте, а до алааса не доберетесь, пурга будет, — повернувшись боком и перекладывая снедь на столе, ответила хозяйка.

Захар недоверчиво взглянул на неё, про медведя у него вырвалось случайно, уже успел обругать себя за торопливость, как там Октавий говаривал? — Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрее.

Чуть помедлив, Захар прикрыл дверь.

— Дык, девчушку не видала, говоришь? — переспросил он.

— Улыр-улыр улырой, не приметила.

Мимоходом удивившись несообразному ответу, Захар махнул рукой.

— И то, правда, кудычь на ночь то, глядя, особливо в пургу… Погодь, сейчас односума кликну, — приоткрыл дверь и позвал Петруху.

Кинув поводья на коновязь, Петруха зашел в избу, широко перекрестился на образа.

— Садитесь, ночлежники, разделите еду, — также стоя спиной, пригласила за стол девица.

Подивившись, что сразу образа не приметил, Захар толкнул Петруху к столу.

— Нас, казаков, дважды звать не надо! Один раз позовешь, хучь в раю найдем, — оскалился Петруха.

Захар недовольно нахмурился.

— Вот только, хозяйка, холодновато у тебя, — сделав вид, что не заметил недовольства Захара, сказал Петруха.

— Улыр-улыр улырой, и то правда, жених-хозяин на охоте, огонь растопить некому, — запричитала женщина.

Только сейчас Захар с удивлением заметил, что огонь вроде бы горевший в очаге погас.

— Ну, дак, мы и растопим, — продолжил Петруха, скидывая жупан. — Где дрова-то, говоришь, хозяйка?

Плотно поужинав, казаки начали устраиваться на ночлег. Петруха вышел во двор, распряг лошадей. Захар с Петрухой, бросив тулупы на длинные полати, легли.

Хозяйка задула лучину и легла на печи, Петруха толкнул Захара и шепотом спросил.

— Захарушка, не знал, что русские избы в дремучем лесу стоят. Во дворе даже овин есть.

Захар кивнул сквозь дремоту.

— Твоя, правда, грит муж на охоте…

— Кто о чем, а Захарка о своем! — с досадой кинул Петруха и, повернувшись на другой бок, уснул.

* * *

Снилась Захару Украина!

Будто зашел в шинок, кликнул мальчишку-полотера, грозно рыкнул.

— Штоф горилки! Да смотри, сосунок, сальца не забудь!

Кинул на стол шинкарю серебряный рубль, а шинкарь, паскуда, повертел его туда-сюда, да хмыкнул.

— Не знал, что старый рубака, удачу серебряную свою на олово лживое сменил.

И так обидно Захару стало, что терпеть невмогу было поклеп еврейский. Схватился за саблю, потянул, да вытащил рукоять одну!

— А-а-а, — радостно закричали вокруг, — Ещё и убивец!

Вздрогнув, Захар проснулся. Петруха как-то странно булькал во сне, будто горлом перерезанным…

А ведь верно — горлом перерезанным!

Крутанувшись через голову, Захар вытянул сабельку верную, рядом с ним лежащую, не единожды выручавшую.

Мысль первая была, — Муж вернулся, да пластовать без разбору стал гостей полуночных!

Сорвав зубами затычку, бросил на тлеющие угли камелька пороховницу свою у изголовья лежавшую.

Гулко вспыхнул порох, разом осветив скудное убранство балагана.

Не было полатей широких, да и печи русской не было. А был пол земляной, камелек трухлявый, да домовина на столе. Лежал Петруха на голом полу, а на нем сидела кикимора волосатая, c когтями в пядь длиной, рвала тело друга!

Не помня себя от ужаса, взмахнул Захар саблей, и ударил, метя кикиморе в голову, да погас порох.

Взвизгнула тварь. На удачу, авось зацеплю, крутанул саблю вкруг, сгреб в охапку Петруху и выскочил во двор.

Зло выл ветер, вторя визгу в погребальной домовине, только сейчас, холодея от ужаса, вспомнил Захар байки, которые травили казаки из дальнего дозора, дескать, в тайге дремучей встречали они домовины диковинные, где мертвяки лежат, да не простые, дескать, мертвяки, а навье зачарованное! И ни крест, ни слово святое не помогают от них!

А Захар тогда подначивать начинал, ежели так, то почему рассказчик перед ним сидит, да вино смородиновое, наливкой земляничной запивает!

Бросил Петруху поперек холки своего коня, шлепнул по крупу, взлетел на гнедого Петрухи, схватился за гриву коня и рванул прочь.

* * *

Снилось Туруйа, будто пришла к ней женщина, красоты неземной, взяла её за руки, поцеловала-понюхала, прижала к себе. Тихо говоря, напевая про себя, начала убаюкивать её, вот только слова не были похожи ни на одну колыбельную, которую пела мама. От слов этих, будто что-то горело, выгорало внутри, наполняя душу пустотой.

Туруйа вздрогнула, вспомнив вдруг страшные истории, рассказываемые у камелька зимними вечерами старухой Эбэрикээн, о мацэне — злых духах, вечно желающих живому смерти, о празднике мертвецов — вестевегабу, о неистовстве буйного празднества Арсан Дуолая — от которого раскрывались, раскалывались небеса, наполняя зимнюю ночь сиянием.

Туруйа открыла глаза. Постель, где она лежала, была из душистых веток елки и можжевельника, у дальней стены, горел огонь. Чуть приподнявшись, Туруйа огляделась. Землянка была тесной, но уютной. Стены были забраны стволиками ели, пол устилала хвоя. Рядом с кроватью стояла плошка с соком брусники, на деревянном блюде ломтями лежало мясо. Правда, ничто из вещей не наталкивало на род занятий жителя, но не трудно было догадаться, что это охотник. Кто же еще будет жить в начале зимы в землянке в глухом лесу?

Внезапно полог землянки отворился, обнажив за собой не ожидаемый зимний пейзаж, а темное пространство. Внутрь просочился черный дым, собираясь в центре землянки Полно — землянки ли? И начал обретать человекообразные черты. Составляя великана, сплошь покрытого волосами, с культяпками вместо ног. Одна рука у него заканчивалась огромным крюком, а на конце другой была человеческая голова с оскаленными зубами.

Кингир-кингир кингирдэнин, прилетел гостинец ко мне!

Гостинец дорогой от невесты-хозяйки, госпожи алааса Дюрюн!

Ух, соскучился я!

Оближу я тебя!

Будешь мостиком ты у меня!

Мостиком ко всей Срединной земле!

Несмотря на ужас, охвативший её, Туруйа с удивлением поняла, что мысли у неё текут так же вяло и неторопливо как и раньше.

— Отвечай, негодница! Какой выбор сделаешь? Все одно умерла ты уже! — загрохотало существо.

— Нет спасения у тебя. Бестолково жила, так умри достойно!

Мысли текут лениво, как облака на небе… Пушистые, белые…

И вспомнила тут Туруйа о былой жизни, которая прервалась из-за злых людей, которые как тучи темные налетели на них…

* * *

Выскочив, в чем мать родила, Савва справил малую нужду. Утренний мороз приятно холодил тело. Потянувшись, Савва нырнул в сугроб, с уханьем растер снег и зашел в дом. Служивые только начинали просыпаться — кто-то разжигал огонь в камельке, кто-то месил тесто для лепешек.

— Гей, други, — весело воскликнул Савва.

— Пора собираться до дому, до хаты, сегодня идем обратно в острог!

Хоть и знали казаки, что сегодня должны идти обратно, а все одно — радостно зашумели, предвкушая встречу с близкими.

Натянув рубаху и портки, Савва накинул зипун, схватил шапку и вышел во двор.

Подойдя ко второму дому, Савва стукнул в дверь и зашел внутрь.

— Здоровы будьте, Савва Петрович, — степенно приветствовал командира Илья.

— И ты здравствуй, — ответил Савва.

— Захар не приходил? — спросил он.

— Дык нет, — развел руками Илья.

— А здесь? — почесал затылок Савва.

— Здесь все хорошо, только… — замялся Илья.

— Ну, выкладывай, не томи, — нахмурился Савва.

— Девчушка одна, служанка княгини — начала эмэрячить… — развел руками Илья.

— А, с ума сошла?

— Вроде нет, тока заговаривается, людей пугает, пророчества всякие, опять же, до потолка — прыг, и висит на нем долго.

— Дак успокой её! Не мне тебя учить, — хохотнул Савва.

— Как её успокоить? По потолку ползает, головой аки птица сова-филин вертит. В обчем, боязно командир, — решительно подытожил Илья.

— Где только с утра успел набраться, — недовольно нахмурился он. Только подумалось, что Илья вроде пить не любитель, а в походе, тем более, где достанешь медовухи, разве что кумыса?

Тут подошел Степан, рослый мужчина в добротной кольчуге, правда, местами успевшей покрыться ржавчиной. Услышав последние слова, он гулко рассмеялся, — Айда, поглядим!

— Степан, поглядим мы сами, а ты бери людей и иди по следу Захара и Петрухи, — распорядился Савва.

— Хорошо, командир, — вся веселость сразу же слета, разом посерьезнел Степан.

— Возьми четырех казаков, — добавил Савва.

Кивком, подтвердив слова командира, Степан отправился к урасе, где остановилась на ночь большая часть отряда. Зайдя в продымленное помещение, он прищурился, высматривая казаков.

— Хлопцы, айда по коням, идем на подмогу Захару!

— Ааа, Степан, отчего ж не пойти, — зычно протянул седоусый воин, чинивший у камелька конскую упряжь, — Тока надоть Зорьку мою оставить, захромала она, далеко не пойдет. Можа, возьму Искорку — вьючную лошадь Петрухи, под седло?

— Тебе виднее, Ефим, — кашлянув, ответил Степан, — Кто это так огонь развел? Дыму напустили…

* * *

Выехав за околицу, Степан придержал своего коня и поравнялся с Ефимом.

— Как думаешь, Захар с Петрухой на князя натолкнулись, или в лесу заплутали?

— Плохо, ежели на князя. За свою кровинушку — любой взъярится. А места эти, как ни крути, дремучие. Дорога по зимнику одна. Многих можем потерять.

— Толкуешь, что не отобьемся?

— С чего бы это? Отобьемся! И не таких бивали! Но огненного зелья — мало, бронь — не у всех, из засады будут бить — многих потеряем.

— Твоя правда, — вздохнул Степан.

Немногочисленные вооруженные стычки с инородцами не всегда заканчивались бесспорной победой казаков. Несмотря на ружья, железную броню и вострые сабли — потери были ужасающими. Хорошо хоть, нрав у инородцев был не воинственным, куда им до татар и турок!

Остальные казаки, ехали чуть сзади, и оживленно разговаривали друг с другом, споря о многочисленных достоинствах немногих гулящих девок в Ленском остроге.

Когда заехали на опушку леса, Степан придержал своего коня и негромко приказал отряду остановиться.

— Делаем так, други. Митрофан — как лучший охотник, идешь по следу, я и Ефим держимся за ним. Егорка и Дормидонт — идут сбоку.

— Степан, а как же лошади? — недовольно буркнул Дормидонт, — Ноги в кровь о наст сотрут!

— А что лошади? — тут же возразил ему Ефим, — Снега мало, а Захар с Петрухой тоже, чай, не по дороге ехали.

— Дык, это они того… С наскоку! — уперся Дормидонт.

Видя, что препираться друг с другом они будут долго, Степан махнул рукой остальным и выехал вперед. Только поняв, что отстали от остальных, Ефим и Дормидонт — не доспорив друг с другом, поехали за отрядом.

Тропили по следу примерно два часа, зайдя далеко в густой ельник. Идти становилось все труднее, валежник — прикрытый снегом, грозил сломать ноги. Лошади недовольно всхрапывали, косясь на хозяев. Казаки уже давно спешились, ведя коней на поводу.

— Егорка, — задыхаясь от ходьбы в снегу, позвал молодого казака Дормидонт.

— Чего тебе, — остановился тот.

— Погодь, дай отдышаться, — опершись о ствол дерева, Дормидонт снял шапку и вытер пот со лба.

Егор остановился, схватил пригоршню снега и поднес ко рту.

— Кольчужку снять помоги, — продолжил Дормидонт, — Чую, мочи нет таскать её, стар становлюсь.

Егор только хмыкнул, доел снежок и подошел к Дормидонту. Тот уже скинул кафтан из добротного сукна и протянул Егору руки, чтобы тот, помог ему со стягиванием Дормидонтом кольчуги.

— Слышь, Дормидонт, — стянув кольчугу и положив её на седло коня, — Можа, куплю я её у тебя, али сменяю на что, — и выжидательно посмотрел на казака Егор.

— И то, правда, Егорка, — надевая кафтан, ответил казак. — Все, после этого походу, на печь, жене под бок. Стар я стал, по лесам да полям бегать.

— А сколько просишь? — беря коня за повод, спросил Егор.

— Ну, что сказать… Кольчужка добрая, двойного плетения! Её еще Михайло — кузнец сковал, почитай, лутчий кузнец по Москве — граду, — похвалился Дормидонт, складывая кольчугу в седельную сумку.

— Дык, я ж Москву — то и не видал! — воскликнул Егор.

— А ты на слово поверь! — отрезал Дормидонт.

— Да верю, верю, — покладисто ответил Егор.

— Ну, тады слушай! Приехал я как-то в Первопрестольную с самим Петром Ивановичем! Сам царь к себе пригласил! Смотрю на себя, и думу думаю, зброня — труха! Новая кольчужка надобна.

Ну и пошел я к Оружейным рядам, говорю первому купчине, так и так, к самому царю из Сибири приехал, збронь ладная нужна! А тот мне в ответ… — размахивая руками, начал Дормидонт.

* * *

— Ежели так пойдет, до вечера не обернемся, — нетерпеливо сказал Степан.

— Да след все идет и идет, — сморкаясь, ответил Митрофан. — Не могли они здесь ночью проехать, даже днем мы спешились, а уж ночью… И снег с ветвей не сбит.

— Толкую я, дело тут не чисто, — озабоченно пробасил Ефим, подойдя поближе. — Помнится мне, дело было в степях татарских, завели татаре отряд стрельцов в засаду. Те тоже по следу шли — како мы сейчас.

— Тут не степь, и нас мало, — подумав, ответствовал Степан. — Хотели бы напасть, напали бы, как только в лес зашли.

— Дык может, Захара с Петрухой леший водил, — сказал подошедший Дормидонт.

— Какой, зимой, леший! — фыркнул Митрофан. — Не знаешь — не говори! Они на Покров день на всю зиму в спячку ложатся!

— Лады, — поднял руку Степан, пресекая начинающийся спор. — Идем по следу ещё час. Потом возвращаемся обратно.

Отряд продолжил идти по следу.

Через час, Митрофан окончательно уверился, что следы подложные, о чем и сообщил Степану.

Степан почесал затылок и решил, — Была, не была, вернемся обратно! Бог не выдаст, свинья не съест, парни уж как-нибудь дадут весточку о себе, ежели еще не сложили головы в глухомани лесной.

И приказал возвращаться обратно.

* * *

Идя по поселению, Савва с Ильей тихо обсуждали захваченную добычу, аманатов, предстоящий поход до Ленского острога.

К тому времени, казаки дошли до урасы княгини, Савва поднял руку, останавливая Илью.

— Ты стой у двери, — шепотом отозвался Савва, — а я загляну в то окно, что ближе к нам.

Илья кивнул, перехватил поудобнее шестопер и подошел к двери и оглянулся на атамана.

Тот уже стоял возле окошка и прислушивался к тихим голосам, что шелестели внутри. Разглядеть, что происходит в доме, не представлялось никакой возможности, окно было забрано не слюдой, а бычьим сычугом.

Голос будто был женским, но необычно низким, слова будто выталкивались из нутра тягучей пастой.

Илья оглянулся было на атамана, и, увидев, что тот уже подошел к нему, только крепче сжал пальцы на ухватистой рукояти шестопера.

— Погодь, Илья, — положил на плечо руку Савва.

— Обождем разгонять, — и решительно потянув дверь на себя, вошел внутрь.

В тесном полумраке угадывались очертания людей слушающих бесноватую.

— Горе мне! Страшно мне! — кричала девушка.

— В незапамятно давние времена, покрытых сединой веков, что уходят дымкой вдаль, — прикрыв глаза, бормотала, раскачиваясь вперед-назад одержимая девушка.

— В медных котлах проклятой долины, что единым взглядом не окинуть, спрятался от могучего удальца, пришлого богатыря, спустившегося с грохочущих небес — Ньюргуна удальца, стремительного как молния, тать — ворующий мертвецов, злокозненный Плунтыканэлан — владелец железного крюка!

Пташечка, выпавшая из золотого гнезда, испуганно выпорхнувшая из серебряного чертога, случайно налетела-набрела на выбор роковой, тяжкий жребий достойный не всякого удальца Нижних миров, через одного — удальцам Верхних миров, и никому из Срединного мира!

Люди испуганно перешептывались. Двое казаков стояли у дверей, не зная, что делать.

Вдруг перед Ильей завертелся мир, сделалось душно и гадко, и он медленно повалился на земляной пол.

Очнулся Илья уже на свежем воздухе. Вокруг было много людей, и казаки, и инородцы. Все что-то говорили.

— Ну, Илья, вот и очухался, — заметив, что он открыл глаза, сказал атаман.

Илья непонимающе водил глазами, все еще не отойдя от шока.

— Сомлел ты там, — протягивая руку, объясним атаман.

Схватив руку атамана, Илья поднялся. В груди жгло, будто каленым железом припечатали. Расстегнув кафтан, Илья задрал рубаху, как внезапно, за плечо схватил Октавий — писец приданный отряду, для записи собранного ясака.

— Погодь, служивый. Вестимо, не знаешь ты, что под рубахой твоей крест святой светится.

Савва оглянулся на них.

— И вправду! Крест кажись не простой у Ильи. А ну сказывай, откуда такое чудо у тебя?

— Да бабка перед смертью мне его в руку положила, дескать, крест из дерева, на котором Иуда повесился, от козней нечистой силы оберег…

— Скажешь тоже, — усмехнулся Октавий, — Таких крестов в Москве — на каждом углу за копейку десяток продают.

— Погодь, те кресты из дерева на котором, будто бы, распяли Спасителя, — задумчиво рассматривая грудь Ильи, сказал Савва, — Только многовато их, ковчег впору строить…

Но тут их прервал конский топот. Прямо на них скакал казак, старавшийся удержать изо всех сил взмыленного коня.

— Ба, да это же из дозора! — воскликнул Савва.

— Атаман! Беда! — запрокидывая коню голову и поднимая его на дыбы, закричал казак.

— Что случилось?

— Никак князь возвращается! — слышалось от собравшихся вокруг инородцы.

Казак лихо спрыгнул с седла.

— Захар вернулся, Петруху привез!

Савву охватило дурное предчувствие.

— Видать…

— Атаман, Захар с ума сошел, что-то бормочет, как дите малое, а Петруха уже кончился! — перебил Савву казак.

— Где они?

— В ближнюю избу их отвели.

— Веди нас туда, — выкинув из головы странный случай с крестом, прохрипел Савва.

Маленькое помещение еле вмещало в себя так много народу, кажется, вся дружина собралась здесь. Войдя, Савва шепнул Илье, — Узнай, кто в карауле.

— Хорошо, атаман, — сказал Илья и, потянув за локоть кого-то из казаков, вышел с ним наружу.

Посередине, прямо на полу лежали два тела.

Оказывается, Захар тоже кончился, не дождавшись прихода атамана.

— Слышь, Савва, кажись, хто-то жив, — потянул за рукав седой бородач в мохнатой шапке.

Действительно, Петруха едва заметно шевелил рукой. Кто-то удивленно цокнул.

— Э, однако, — только и промолвил Савва.

Многое видали казаки, но такого — нет.

Шевеления тем временем, становились все настойчивее, теперь к противоестественному движению присоединилось и тело Захара.

Все отшатнулись.

Рядом с телами остался только Савва и Октавий.

— Атаман, он уже был холодным! — сдавленно выкрикнули из толпы.

Октавий обернулся.

В этот момент Савва заметил, что Петруха открыл глаза.

Что-то странное привлекло внимание атамана, что-то неправильное.

С неуловимой глазу быстротой, Петруха сел на корточки, огляделся.

Стоящие вкруг, оцепенело, наблюдали за ним.

Октавий подошел к сидящему Петрухе и наклонился к нему, говоря, — Такое бывает, ещё Агриппа упомянул в своем труде, о странных свойствах холода, а сейчас мы все…

Мгновенно вскинулись руки Петрухи, хватая Октавия за шею.

Рраз! Хрустнули позвонки.

Два! Тело Октавия полетело в толпу.

Три…

Но к этому моменту, опомнившийся атаман, молниеносным движением вытянув из ножен саблю, полоснул по тянущейся к нему руке нежити.

С легкостью, за которой угадываются многочасовые занятия рубкой, лезвие прорубило плоть мертвеца до кости.

Нисколько не смутясь подобным поворотом событий, тело вскинуло вторую руку, и на этот раз схватило Савву за голову.

С утробным воем подскочил к гулю седой бородач в мохнатой шапке, поднимая боевой топор.

Но навстречу ему взлетело тело Захара, с жутким хрипом вцепляясь зубами в горло бородачу.

Отбросив Савву с раздавленной как орех головой, гуль врезался в толпу, калеча и убивая остолбеневших от ужаса казаков.

* * *

Выехав из лесу, Степан первым делом обратил внимание на отсутствие конного дозора, который должен был стоять на противоположном, от острожка, берегу речушки.

— Совсем распоясались черти! — досадливо бросил он.

— Ныне молодежь совсем страх потеряла. Небось, сидят сейчас в тепле, девок щупают, да кумыс крепленый пьют, — встрял Дормидонт.

Митрофан вдруг придержал коня.

— Степан, что-то тихо вокруг, — настороженно озираясь, сказал он.

— Да, предчувствие какое-то нехорошее у меня, — поддакнул Ефим.

— Ефим, бери Егорку, и езжай вперед, — отрывисто приказал Степан.

— Домидонт, заряжай мушкет, что-то не нравится мне, что дозора нет, — добавил он.

Скинув кажущуюся расхлябанность, отряд, подобрался, как зверь к прыжку, готовясь к бою.

* * *

Причмокивая и хлопая от удовольствия себя по коленям, сидя на покрытых медвежьими шкурами нарах, князь Бахсыгыр вспоминал удивленные лица князя Мадьыгы Теренека и его дружины, когда поев — насытившись у пиршественного стола, они обнаружили, что окружены воинами Бахсыгыра.

И как потом кричал Мадьыны, дескать, подло поступил Бахсыгыр, исподтишка-обманом заманив его в ловушку.

Закончив веселиться, Бахсыгыр подумал, что не пристало соболю жаловаться на судьбу, попав в капкан охотника.

Обрадовавшись удачному сравнению, Бахсыгыр велел позвать сказителя, чтобы тот вплел его в олонхо княжеского рода.

И забыл думать об этом.

* * *

Через заснеженный лес, оскальзываясь и спотыкаясь, будто наощупь, брела человеческая фигура, прижимая к груди крест, который, казалось, светится, и тем сильнее был его свет, когда от порыва ветра склонялись ветви деревьев, создавая причудливую игру теней.

Георгий Декаев

ВАМПИРСКИЕ РАЗБОРКИ

Октябрь разлился по Якутску, лужи укрылись льдом, словно одеялом, пешеходы проклинали водителей, водители проклинали осень. А осень смеялась, брызгалась грязью и дышала холодом.

Я шел домой, маленький теплый кусочек мяса, нагой и беззащитный, перепрыгивая через лужи-океаны, сходя с ума от визга автомобилей и отшатываясь от улусных варваров.

Не спавший двое суток, вконец осатаневший, я держался на кофе и хэше.

Невзрачные улусные варвары казались древними воителями во времена мира, пьющими от скуки вина и избивающими чернь вместо того, чтобы убивать воинов других племен и насиловать их женщин. Прирученными степняками они мне казались, воющими от дикой тоски.

Тоски по временам, когда все было просто и хорошо, как жевать кусок мяса и запивать его кумысом возле руин чужого аула, когда мужья убиты, богатства разграблены, а жены и дочери лапаны-перелапаны, насилованы-перенасилованы под грубый хохот, и кого зарезали, а кого увели в рабство. Вот она, жизнь.

«Херня, надо просто вырубить немного хэша», подумал я. Меня жарило, кости словно рассыпались в труху. Простудился, наверное. Я шел домой, парень в черном бодлеровском пальто, проклятый поэт, гашишин, не хватало только пятен от блевотины, запаха перегара и стихов о том, как мне хочется сорвать одежды с прелестных якутских студенток или взорвать Ил Тумен.

«Домой, мчались мысли, в логово, найти записанные на клочке бумаги волшебные цифры, и мои личные Мефистофели в который раз предложат сделку. Нет, не душу в обмен на земные наслаждения, эта тема давно устарела. Демонам больше не нужны души, мы конвертировали их в золото, золотом и расплачиваемся за удовольствия. А души они получают практически бесплатно».

Я вошел в комнату, воображая предстоящий спектакль с хлестким названием «Замутка». Моих реплик совсем немного, можно даже не заучивать — «здарова, как сам, как сала килограмм, ха-ха-ха, ясно, слышь, а есть чо, а то скучно, серые будни размазать охота, можешь намутить чего, лавэ найдется». И дальше, в зависимости от наличия или отсутствия сладких маз… Нет, не будем думать о плохом варианте, мазы есть всегда, ищущий да обрящет… Затянуться ядом, расслабиться, поспать всласть…

— Привет, Гриша! Давно не виделись!

«Ну вот, началось, покойники с того света приходят», подумал я, глядя на развалившегося в кресле мертвеца. Сид покинул Якутск несколько лет назад, выиграв кучу золота в казино. Золото открыло врата гнилого западного рая — то ли Москвы, то ли Питера, не помню. Там он осел, покутил, побуянил, влился в какую-то отмороженную группу, и они поднялись на волне увлечения хипстерством. Ебошили панк дэнс или что-то вроде этого, люди умирали на танцполах от истощения. Называлась группа «Тигр! Тигр!» по одноименному роману фантаста Альфреда Бестера.

Сид забрался на свой личный Олимп, так казалось со стороны — наверняка куча кокаина, девочек, славы, Сид был красивый чувак, сам себя в шутку называл мечтой гомосеков. А потом внезапно щелкнул ластами, причем так шикарно, что я долго отходил от смеха.

Восторгаться было чем. Рассказывали, что он зашел в одно злачное кафе, кумарный от отходняков, и до него докопался какой-то бандит верхом на синей туче. Подкалывал, куражился, поинтересовался, мол, раз ты такой крутой, весь продвинутый и задвинутый, можешь сделать вот так, яиц хватит или они у тебя отвалились от кислоты? И потушил сигарету о ладонь. Сид посмотрел на него мутным взглядом, вытащил нож и полоснул по венам. Так и помер, не откачали.

А теперь покойник сидит в моем кресле, ухмыляясь. Одетый в стиляжное панковское шмотье, волосы торчат во все стороны, нога на ногу, в руке тлеет сигарета. Только все равно выглядел нездоровым, бледный был и худой, и глаза впавшие.

«Интересно, подумал я, у мертвецов продолжают расти волосы? Вот ногти точно растут, я читал в древнескандинавских мифах. В них сказано, что Рагнарек наступит, когда достроят Нагльфар, корабль из ногтей мертвецов. Поэтому скандинавы стригли ногти своим покойникам».

— Сид, — сказал я. — Я, конечно, всегда знал, что ты не от мира сего, и что мозги у тебя набекрень, но из могилы вылезать — это слишком, согласись. Чего тебе в земле не лежится?

Я стал переодеваться, игнорируя присутствие Сида. Не важно, призрак или галлюцинация, пускай посидит, раз ему так хочется, решил я. Мы вроде дружили, значит, нападать ему незачем. Завяжу со злыми зельями, а то мертвые уже визиты наносят, совсем крыша протекла.

— Голодно, да и сваливать надо было из Питера. Накосячил я, они бы не посмотрели, что я в гробу лежу, откопали бы и кончили меня, — хмыкнул мертвец.

— Кто — они?

— Да кровососы питерские, кто еще. «Кровь вампирская на руках, в огонь беспредельную рожу», — передразнил Сид кого-то из своих недругов. — Приговорили, не разобравшись, решили крайним сделать. А он драком барыжил, ссучился, с дампирами тусил…

— Дай угадаю… Ты решил залечь на дно в Якутске, так?

Сид глубоко затянулся, выдохнул дым, потушил сигарету о ладонь, ловко метнул окурок в пепельницу на столе. А затем показал мне руку. Ожога не было. И линий тоже. Сид ухмыльнулся.

— Правильно, Гриша, ты всегда был умный пацан.

— Пошли на кухню, что ли, чай попьем, — предложил я.

— Давай, только холодный.

Бред, который несут шизофреники, вспомнилось мне, часто оказывается логически безупречным. Заговоры, интриги, мировое правительство. Вот и мой бедный мозг придумал подходящее объяснение галлюцинации. Вампир, как же. Но я ведь не конченный наркоман, так, хэш покуриваю, откуда это все? От недосыпа?

— Кстати, раз ты в вурдалаки подался, меня, надеюсь, кусать не станешь?

— Это все байки. Раз в месяц вполне хватает, да и то без смертей обходимся. Выпивать людей досуха по вампирским понятиям западло.

— Это хорошо, что ты меня кусать не станешь. Спасибо тебе за это.

— Не говори это слово, — поморщился Сид. — Западло.

— Что? Какое слово?

— Говори «благодарю». Нас спасать не надо, это дело прошлого. Сейчас в ходу другие темы.

— А-а, понял. Забавно получается. Вы прямо как блатные. Понятия, западло. Чай с сахаром, с молоком?

— Просто чай.

— Вот тут пирожные какие-то, угощайся.

Чай и еда были реальными, и ел Сид тоже вполне реалистично. «Значит, настоящий, подумал я. Что там надо делать при таком раскладе? Молиться? Крестов и икон у меня нет, чеснок в холодильнике, серебряные украшения в родительской комнате. Ох, черт…».

Я побежал в родительскую комнату, — они жили в отдельном коттедже, — вытащил шкатулку с драгоценностями, надел серебряные цепочки, кольца, браслет. Затем бросился обратно на кухню и, косясь на погибавшего от хохота Сида, вытащил из холодильника чеснок.

— Не кипи, Гриша, это тебе не поможет. Да я и не буду тебя трогать, сказал же.

— Окей, Сид, надеюсь на слово честной вампирской братвы, — сказал я, отложил чеснок и снял украшения. Я и вправду не боялся, просто не знал, что делать, и вот вспомнил фильмы и книжки.

— Был честной, да позапрошлой весной, — фыркнул Сид. — Слушай, тут такая тема. Чтобы жажду крови перебить, многие на наркоту подсаживаются. Кумары у нас слабые, ломок не бывает, главное подсесть психологически. Кто дымит, кто нюхает, кто по вене пускает, это свободно. А я тут ничего найти не могу, знакомые кто померли, кто не обрадуется. Потяни мазу за нежить, Гриша, а? Бабло есть, можем и вместе помарафонить.

— Хорошо, попытаюсь. Что изволите вырубить, сударь?

— Кислота есть? Спиды?

— Нету, а если и есть, то для своих. Я не в курсе.

— Жаль, жаль. Кокс?

— Неа, нету.

— С хмурым как?

— Гера тоже для своих, плюс блатные тариф установили — две пятьсот за чек. Это чтобы кололись меньше, как говорят, а мне думается — чтобы барыг хлопать. Кто барыжит дешевле, тот долго не живет, нарколыги быстро сдадут. В контейнер посадят, неделю подержат, пока барыга не расколется, а потом цемент в унты и на дно Лены.

— Ну и порядки у вас тут!

Сид расхохотался. Он вообще любил улыбаться и смеяться, и даже будучи мертвецом делал это искренне. И не чувствовалось ничего холодного и злодейского в его смехе, разве что клыки все портили.

— Про цемент в унты я пошутил. А насчет тарифов — так раньше было, сейчас не знаю. Я тебе с чужих слов расклад рисую, сам не в курсах, если что.

— Да чего ты так кипешишь, я тебя за слова хватать не буду. Расслабься! Хмурого не надо, не увлекаюсь опиатами. Что еще можно?

— Энергопорошки легальные, хит сезона. Кристалиусы там всякие. Я не чекал, но говорят, что от реальных спидов мало чем отличается. План можно, спайс, хэш.

— Не надо мне спайса и энергопорошков… Что за хэш?

— Гашиш.

— А-а, ишь, какой моднявый стал, блатными фразочками кидается!

— «В озере слов я нашел свою душу», — пропел я, делая бутерброды с колбасой. — Люблю словами играть. Сам меня научил. Бутерброды будешь?

— Давай, ага. И хэш вырубай тоже, раскуримся на двоих. А то, чую, скоро кровушки захочется.

Сид подмигнул мне.

— Слышь, ты мне не угрожай, а то у нас тут церквей много, небось и истребители нечисти найдутся!

— Окей, убедил, — Сид снова обнажил клыки в ухмылке.

В тот же день якутян потрясло жестокое убийство девушки — бедняжку обнаружили с разорванной шеей. Новость обсасывали в газетах, на кухнях, в Интернете. Намечался крестовый поход против диких собак. А Сид, узнав об этом, начал грязно порочить вампиров-беспредельщиков, Питер, тяжкую вампирскую долю и вообще весь этот поганый мир.

— Остынь, Сид, может, это кто-то из местных, — успокаивал я его.

— Нет здесь вампиров, раньше точно не было. А на девке питерский почерк. За мной пришли! То ли предупреждают, то ли просто покормились. На чужой территории гадят…

— А что ты там натворил-то?

— Да ничего, дело прошлого, — отмахнулся Сид. — Крысу одну кончил.

Дождавшись вечера, мы отправились вырубать хэш к одному штриху и вот купили по пути газету. Было холодно, я продрог до костей, а Сиду, казалось, все нипочем. «Мертвым, наверное, малина в Якутске-то, подумал я. Холодно, промозгло, самое то для проклятых. Якутск в российской мифологии как Тартар, как богатое драгоценностями подземелье, куда испокон веков ссылали преступников. Край земли, гиблое место. А Москва с Питером, получается, это гнилой западный рай».

— А что, Сид, вампиры не заодно разве? Против человечества-то?

— Нет, Гриша, опять байки, — ответил Сид. — Думаешь, в реале расклад такой же, как в кино и книжках? Что вампиры лощеные аристократы, исчадия зла, дети Каина, ночные хищники? Люди тупы и жестоки, а люди, получившие бессмертие и сверхсилы, становятся только хуже. Власть и удовольствия, вот чем мы коротаем вечность. Революцию, думаешь, кто устроил? Среди нас брожение тогда началось, «Люди — наши братья», гуманизм, даже раскрыться предлагали. В девяностых тоже бойня была…

— Веселяка-то какая. А что за бойня?

— Каин по легендам с сотню человек покусал, они самые блатнячие из всех вампиров. Те, в свою очередь, породили следующее поколение, мы их называем королями. Только они способны делать вампирами, мы, их отпрыски, можем только упырей создавать. Они даже не вампиры. Так вот, раньше разрешалось двух-трех упырей заводить в качестве вассалов, они сидят на драке, вампирской крови. Это для них наркотик. И вот от нас появились дампиры, полулюди-полувампиры. Они тоже только упырей могут делать. Так в девяностых что случилось? Эти суки, дампиры, начали людям кровь давать тысячами, в рабов-нарколыг превращать, причем самых богатых. Дампиры свою кровь превратили в натуральную наркоту, драк. Героиновый драк, кокаиновый, гашишный, все, что пожелаешь, и за огромные бабки. Вмажутся хмурым, порежут запястье и кормят людей, а им крышу сносит. Всю Москву и Питер подсадили, бля, начали банды сколачивать, во власть лезть. Старшие, то есть мы, настоящие вампиры, не стерпели такого беспредела. В девяностых шла сучья война между нами и дампирами, страсть, сколько крови пролилось. Потом все утряслось.

Мы дошли до площади Орджоникидзе и увидели Дозера. Он мялся на холоде, притопывал, бормотал что-то себе, худой и длинный, как жердь, и в квадратных очках. Лицо его напоминало муравьиное.

— Ну ничего себе, какие люди. Здарова, здарова. Говорили, что тебя убили.

— Вранье все, — сказал Сид, пожимая руку. — Только ты меня не видел, понял?

— Ну раз такое дело, то ладно. Слушайте, может, посидим где, покурим, чаек попьем? Расскажешь за жизнь свою, что да как. Давно не виделись, типа…

— Не, дела у нас. Пошли, Киллед.

Удалившись на приличное расстояние, Сид сердито посмотрел на меня.

— Что ж ты не сказал, что это Дозер?

— А я откуда знал, что вы знакомы?

— Ладно, надеюсь, он не проболтается, что вот, мол, пацаны, а Сид-то живой. Неохота мне со старыми знакомыми встречаться.

— Тени прошлого, да? Жизнь с чистого листа и все такое, хе-хе.

— Ядовитый ты типок, Гриша. Давай на подъезд какой-нибудь зайдем, раскуримся.

Мы купили «Беломорканал» и забили косяки. Сид затягивался глубоко и все повторял, что наконец-то перебьет жажду крови. Холод начал кусаться, тени на стенах зашевелились, движения оставляли след, все вокруг предельно обнажилось. В таком состоянии неплохо попить кофе, покурить сигарет, подумать за свою житуху. Сиду, видимо, пришла та же мысль, и он предложил засесть в кофейне «Шоколатерия». Пошатываясь, мы побрели туда.

Сид всегда виделся мне пассионарием, эдаким сверхчеловеком, козырной масти трикстером. Есть люди, вокруг которых воздух заряжен электричеством, так вот, он был из таких. Может, я и ошибался, кто знает. Но то, что он свалил из Якутска и поднялся со своей группой, говорило в пользу моей теории.

Сиду я обязан своими музыкальными вкусами, несколькими блаженными часами чтения Альфреда Бестера и морем веселяки во время общения. А его вампиризм… Может, он инсценировал самоубийство и сбежал от долгов, а историю про кровососов придумал для смеха, он всегда был горазд на выдумки. Заявлял, что ему нипочем русские спецслужбы, потому что у него завязки на межгалактическом уровне, что сдает в аренду свое тело скандинавскому богу хаоса Локи, когда переест кислоты, и прочее в таком духе. Сид был веселяка.

Бродяга по натуре, он видел мир как динамическую реальность, живой, бурлящий хаос. А у обычного человека реальность статическая, застывшая, привычная, и если его избить в подворотне или отнять близких, жизнь затрещит по швам, иллюзия безопасности разрушится, катарсис захлестнет с головой. У Сида не затрещит, нечему будет разваливаться, подобно карточному домику.

В «Шоколатерии» никого не было, кроме любителей английского, проводивших очередной «файв о-клок» — собирались кодлой попрактиковаться, общались на английском. Вечеряло, они уже собирались расходиться. Я поздоровался с Диной и Людой, девочки нехорошо покосились на вампира с затуманенным от хэша взглядом. Не каждый день видишь кровососов, ага.

— Слушай, Сид, что ты там говорил о современных теориях происхождения вампиров, а? — спросил я, прихлебывая горячий шоколад. — Ну, когда сказал, что надо говорить «благодарю».

— А-а, это. Короче, сейчас в моде теория, что ад и рай — это планеты, и души, или астральные тела, после смерти туда попадают, кто какую судьбу себе выбрал. И если ты крутой чувак, то вполне можешь свалить оттуда. Говорят, Каин, отец вампиров, блатная шишка в аду, масть там держит. Отправился как-то в путешествие и к нам заглянул, покормился и дальше. А мы остались.

— Слушай, круто. Это тебе не сраные «Сумерки».

— Ага. А вы — спаси бог, вечное проклятие, кресты, чеснок, солнечный свет, ха-ха. Днем, на свету, недомогание у нас только, поэтому мы предпочитаем по вечерам дела мутить.

— А люди из ада сбегали?

— Неизвестно. Я лично думаю, что царь Петр и Ленин — один и тот же русский урка, который сумел один раз дать деру из ада. Может, звездолет какой угнал, не знаю.

Ад, рай, Каин, все это становилось таким безумным, что я совсем не удивился, увидев мертвую девушку. Она вошла в кофейню, как ни в чем не бывало, с перегрызенным горлом и пустыми глазами. Кровь капала на пол, теплый уют сменился могильным холодом, музыка стала глуше. И никто, кроме меня и Сида, не обратил на нее внимания.

Она села за наш столик. Одежда в крови и грязи, глаза отливали сталью, движения медленные и скупые, словно она в шоке. «Ну, если тебе перегрызли горло, подумал я, наверное, и не в таком состоянии будешь. А ведь она из-за Сида погибла. Загрызли ее центровые беспредельщики, чтобы посластиться. А сколько еще ненайденных жертв, чьи смерти замолчали?»

— Привет, красотка! — вымученно улыбнулся я. — Отлично выглядишь!

— Привет, ребята, — ее голос был тихим и безжизненным.

— Заказать тебе что-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Не говори так, западло. Говори «благодарю», — сказал Сид. Он заметно помрачнел.

— Хорошо, — кивнула девушка. С ее разорванным горлом это выглядело весьма необычно… Меня передернуло, и желудок, поднявший мятеж с одного взгляда на покойницу, забунтовал вовсю.

— Вы это, пообщайтесь там по поводу кровососов. Вижу, что у нее есть что сказать. Я в керамическую комнату схожу, бунт в животе усмирю. А ты, красотка, вконец ебу далась, ходишь с горлом разодранным, не стыдно тебе, а? Людей пугаешь.

Она ничего не ответила, только посмотрела на меня неживыми глазами. Меня опять передернуло, и я поспешил в уборную. Всласть проблевавшись, — от хэша и следа не осталось, — я стал думать, как быть.

Не знаю, какой там расклад за гробом, могут ли мертвецы возвращаться при желании или сегодня особый случай, но эта девушка… Черт с ней, не особо страшно, спасибо хэшу и бессоннице. Она к Сиду пришла, не ко мне. Видимо, хочет что-то сообщить об убийцах. Его темы, пусть сам разбирается, хэш я для него вырубил, в пакетике хватит на десяток ракет, номер Дозера тоже есть, оставаться дальше с Сидом опасно. Загрызут так же, как и девушку.

Меня затрясло, и я снова оросил унитаз блевотиной. Вытер губы тыльной стороной ладони, взглянул на зеркало… Дерьмово выгляжу, неплохо бы проспаться, да только убегает сон от всей этой вампирской канители. Какие сны, когда меня дома могут ждать кровососы-беспредельщики. Ладно, чего уж там… Пусть Сид поможет, он не сука, не кинет.

Когда я вернулся, покойницы уже не было. Сид задумчиво курил, прихлебывая кофе. «Бля, Джима Джармуша бы сюда, подумал я. Кофе и сигареты, и персонажи что надо — гашишин, вампир и покойница. Кислота!»

— Ну что, разобрались? Мало мне тебя, так еще и зомби теперь из могил повылазили. Что дальше? Казаки апокалипсиса?

— Не кипи, — махнул рукой Сид. — Она призрак. Иногда они могут возвращаться сюда, слабыми, едва контролирующими себя, связь-то держать трудно, но могут.

— Что сказала?

— Питерские ее убили, как я и думал. Никто не присматривает сверху, можно и побеспределить, зона-то чужая. Знаешь, как сладко досуха выпивать, как трудно останавливаться, чтобы не убить?

— Избавь меня от подробностей, а? Ее из-за тебя загрызли, Сид. И меня могут. Что делать?

— А вот что. Ты иди домой и забудь все, что видел. Я этого уебана попытаюсь выцепить, подтянуть на базарок, по-свойски, по-вампирски. Запиши мой номер, если на тебя выйдут, звони сразу.

— Если успею, — сказал я нервно. — Будут они ждать, пока я тебя вызвоню.

Расплатившись, мы обошли официантку, вытиравшую кровь с пола, и вышли на улицу. Холодный ветер гнал мусор, как гончая зайца. Люди шли мутить свои дела, не подозревая, что Якутск стал полем битвы между кровососами. А мы, смертные, были закуской.

— Все, бывай, если что — звони.

А мы, смертные, были закуской… Я ощутил это на своей шкуре, когда в подъезде кто-то одним ударом повалил меня на землю, затем поднял и отшвырнул к стене. И все это без малейших усилий, словно я был тряпичной куклой.

Тряпичная кукла кое-как поднялась на ноги и опять рухнула от удара в живот. Нападавшего я не увидел, лампочки, видимо, предусмотрительно разбили. Силуэт расплывался надо мной колоссом, а я лежал на полу и плевался кровью. Живот скрутило жутко, но, подумалось мне, это еще пустяки по сравнению с предстоящим. Не успел я вообразить клыки, вонзающиеся в шею, как меня снова подняли и прижали к стене.

— Где Сид, тепленький? — спросил равнодушно вампир.

— Не знаю я. Пусти, сука!

Я уже приготовился дать дуба, как голова вурдалака внезапно полетела в сторону, а меня забрызгало кровью. Кровь тут же вспыхнула искрами, кожу слегка обожгло, но это был пустяк по сравнению с его пудовыми ударами. Я повалился на землю и закашлялся.

— Живой? — голос Сида доносился сквозь шум в голове.

— Да вроде как… Ты, что ли, ему голову снес?

— Я. За тобой шел, на живца ловил.

— Вот ты гнида, Сид! А если бы я помер, не дождался тебя?

— Не помер бы, не дрейфь. Мне надо было выследить торпеду. Думал, за мной пойдет, ан нет, в подъезде засаду устроил.

От питерского киллера ничего не осталось, кроме одежды. Сид помог мне добраться до квартиры и исчез, пообещав приглядывать. Я кое-как достал ракету, замутил хэш и сладко дунул. Стало легче, вампир вроде как ничего не сломал.

Сучьи вампирские разборки, втянули в свой кипеш… И адрес мой спалили, не перекантуешься, пока жара спадет. Я даже противопоставить им ничего не могу, простые волыны вряд ли подействуют, а где взять серебряные пули? У кого попросить защиты? Не к ментам же идти… Может, в церковь наведаться. Вдруг поверят, пришлют какой-нибудь отряд монастырских спецназовцев в черных рясах, с освященными гранатами и осиновыми дротиками…

Сны навалились тяжело, словно комья земли, засыпающие могилу. Мне снились пауки, они ловили людей и высасывали досуха. Я смотрел на них сверху и хлопал в ладоши, смеясь. А потом неведомая сила подняла меня в воздух и швырнула к паукам.

Но меня не успели поймать, кто-то вытащил меня из сна. Этим кем-то оказался пухлый парень в очках, трясший меня с нехорошей улыбкой. Рядом с ним стояли два штриха, и меньше всего они напоминали людей. Один был высоким и темным, другой маленьким и лысым. Их мясистые лица не могли не вызывать омерзения — толстогубые, с острыми зубами и выпученными глазами, они как будто вылезли из якутских сказок об абааhы. «Да они и есть те самые абааhы, догадался я. Если уж вампиры с призраками существуют, почему этих чертей не должно быть?»

— Ну что, калоша, проснулся? — посмеиваясь, спросил пухлик. — Давай знакомиться! Я мистер Кузьмин, и когда ты трахаешь свою девку, она кричит мое имя. Понял?

— Понял, — ответил я, уныло разглядывая троицу. — А вы что за пацаны?

— Это моя пряга, — ответил за них мистер Кузьмин. — Ниггер — Саня, а лысый — Ваня. От деда своего унаследовал, они мне помогают с вашей вампирской канителью. В одно рыло я не разберусь, вот приходится с собой таскать этих орков.

— Что еще за дед?

— Деда Яга. Так его звали, теперь это мое погоняло, он недавно помер. Типа семейного титула. Черный шаман я, ясно?

Выглядел черный шаман совсем неопасно, обычный толстый парень в джинсах и футболке, такие любят слушать рэпчину, пить пиво на подъезде и зависать за компом. Парень вертел в руках какую-то восковую фигурку, отдаленно напоминающего коня. Приглядевшись, я разглядел волоски на фигурке.

— Факин вуду мэджик, — объяснил Деда Яга, заметив мой взгляд. — Это африканский бог ветра и болезней Пазузу с моими лобковыми волосами. Я его у тебя оставлю, чтобы ты не мог из комнаты выйти.

— Чего вам надо-то? — спросил я. — Сида, что ли, завалить? Так он в Питере накосячил, зачем вам-то убивать?

— Зачем, зачем. Старшие из центра постанову спустили, найди, мол, беспредельную рожу и кончи его, вот и поднялся кипеш. Думаешь, я один охочусь? Да тут и чучуны, и суккубы, и оборотни красные. Беспредел в Якутске никому не нужен, поэтому все хотят побыстрее словить Сида да избавиться от питерских торпед. Вон девочку какую-то уже загрызли, говорят, еще пару трупов нашли.

— Да не знаю я, где Сид ходит!

— Че ты дергаешься, нога? Никто тебя херачить не собирается. Тебе вообще фартануло, что я при понятиях, а не то участвовать тебе сейчас в грязном сексуальном эксперименте с Саней и Ваней, они это дело любят.

— Перестань, Яша. Это убого, — насмешливо ответил Саня.

Деда Яга мерзко засмеялся. Я протер глаза и покандыбал до кухни. Никто меня не остановил, но когда я пересек порог комнаты, в сердце как будто вонзились тысячи иголок. Меня зашатало, я начал падать, чья-то рука схватила меня за шиворот и втащила обратно. Боль сразу исчезла.

— Понял теперь? — спросил Ваня.

— Понял, — хрипло ответил я. Все еще слегка мутило.

Мистер Кузьмин вытащил из кармана пакетик с веществом, похожим на пластилин, зарядил мою ракету и затянулся дымом. Похвалив качество хэша, он передал ракету абааhы. Раскурившись, абааhы угостили и меня. Очевидно, прибегать к пыткам они не собирались, наверняка хотели только заманить Сида. А после него убили бы, да. Оставался только один вопрос — зачем Сиду меня спасать, рискуя жизнью? И если он не придет, я все равно труп, пользы-то никакой. По всем прогнозам я выходил из ситуации ногами вперед, и к гадалке не ходи.

— А что Сид натворил-то, пацаны? — спросил я.

— Ты че, не в курсах? — удивился Деда Яга. — Мы думали, ты его кореш. Сид одного князя вампирского завалил. Это тяжкий проступок, кровососам запрещено убивать друг друга, их итак мало осталось. Первые давно пропали, а королей всего несколько сотен по всему миру наберется. Только сходняк старших может приговор вынести. Вот и объявили охоту на него.

— За что завалил-то? Не просто так ведь?

— Хе-хе… Ладно, скажу тебе. Есть думка, что князек тот с дампирами стусовался, у своих крысил, заговор мутил. Тучи собирались, опять разборки в духе девяностых. Только раньше ни один вампир не перебегал к полукровкам. Понимаешь, какой кипеш бы поднялся? А Сид, видимо, не посоветовался со своими, самовольно его завалил. Остальные вампиры запаниковали, к войне, видать, еще не подготовились, вот и объявили Сида крайним, время захотели выиграть. Кидают вампирский понт, честь-хуесть, ага, сами такие же суки, как и дампиры. Ушли понятия вампирские, тю-тю.

Картина нарисовалась интересная. В центре шли разборки между старшими вампирами, законниками, и полукровками-дампирами, замутившими наркоторговлю своей кровью. Настругали тысячи богатеньких упырей, стабильно осыпающих их золотом. Судя по всему, по традиционным вампирским понятиям это западло, как выражался Сид. В девяностых началась война, потом все стихло, кровососы как-то поделили свои сферы влияния. А сейчас надвигалась новая бойня, и поджег фитиль Сид.

— А ты, Деда Яга, зачем за Сидом гоняешься? — поинтересовался я. — Талию ломаешь перед центровыми?

— Нам Сид живой нужен, — усмехнулся мистер Кузьмин. — Есть одна делюга…

Деда Ягу прервал вой Сани, которому откуда-то взявшийся Сид выпустил кишки, просто вонзил пальцы в живот и разорвал. На вампира змеей прыгнул Ваня. Они покатились по полу, молча и сосредоточенно нанося друг другу удары. Юный шаман вскочил с кресла и начал делать пассы руками, бормоча какие-то заклинания. Я, недолго думая, схватил с подоконника цветочный горшок и ударил его по затылку.

Мистер Кузьмин со стоном упал на четвереньки, пополз в коридор и наткнулся на Сида, присосавшегося к разодранному горлу Вани. Закончив пить кровь, Сид схватил черного шамана за грудки и швырнул на кресло.

— Помогите, меня пиздят! — заорал Деда Яга, закрываясь руками.

— Остынь, — сказал Сид устало. — Вы что, черти, думали засаду устроить?

— Кто же знал, что ты высокоуровневый, радары мои можешь подавить, — огрызнулся шаман. — Я твое присутствие почувствовать задумывал, но не смог, переоценил силы свои. Ну, кончай меня, чего тянешь? Моя карта бита.

— Погоди. Что ты там про делюгу говорил? Мол, я вам живой нужен?

— Что-что, да ничего, сболтнул. Завалим тебя и перед питерскими отчитаемся, они нам знаешь сколько лавэ отвалили бы? Слышь, я ведь не один, за мной другие придут. Давай договоримся. Вы, кровососы, сгораете, когда вас убивают. Ты тряпки оставь свои и спрячься где-нибудь, а я скажу всем, что ты на искры рассыпался. Бабло питерское можешь забрать потом, мне не нужно, не убивай только. Ну что, по рукам?

— Был бы я один, — ответил Сид, зажигая ракету. — Я бы тебя убил. Но ты не знаешь, что за масть за мной стоит. За меня короли стоят, стал бы я в одного против всех прыгать. Я еще не настолько ебанутый.

— Договорились, значит?

— Попробуем. Если обманешь… Угрожать не буду, сам знаешь.

— Все путем будет, не дрейфь, — закивал Деда Яга радостно. — Когда бабки тебе передать?

— Сам тебя найду.

— Слушайте, — встрял я в разговор. — Здорово, конечно, что все миром закончилось, рад за вас и все такое, только что мне с трупами делать? Что я ментам скажу? Родственники из деревни понаехали и замочили друг друга, одному кишки вытащили, другому горло разодрали?

— Дедушкины внучки, вот он пусть и приберет, — сказал Сид.

— А его что, — кивнул на меня Деда Яга. — Валить не будем?

— Ты че базаришь? Скорешился уже, чтобы вместе делюги проворачивать?

— Не-не-не, это я так. Понял за него, жмуриков вынесем.

Деда Яга вскоре вернулся с еще одним абааhы, жилистым типом, назвавшимся Маузером. Они спрятали трупы в черные мешки и забрали их с собой, шутя над покойниками. Взял мистер Кузьмин и фигурку Пазузу, все равно, впрочем, переставшую работать после драки. Чертыхаясь, я прибрался в квартире, вытер всю кровь, убрал разбитый горшок, затем подымил через ракету. И все, будто и не было ничего.

Прошло несколько холодных осенних дней. Сид так и не появился, чему я был несказанно рад — значит, снова инсценировал свою смерть, снова всех обманул. Но я ошибался. Сид ввалился ко мне под утро, избитый и весь в крови. В руках охотничье ружье, в глазах веселье, на лице ухмылка. Я даже не удивился спросонья.

— Что у вас за ярмарка? — спросил я. — Зачем тебе ружье? Ты же голыми руками всех в клочья рвешь.

— Для тебя ружье, Гриша. В окно выгляни.

Я как будто попал в фильм ужасов. По туманным улицам бродили мертвые и вскрикивали живые, менты стреляли, кого-то пожирали заживо. Носились туда-сюда помятые машины, сбивая зомби, которые через некоторое время все равно вставали, какие-то ушлые пацаны грабили универсамы под шумок. Милицейские патрули надрывно призывали граждан не выходить на улицу. Телевизор, радио и сотовая связь не работали. Может, правительство отключило, а может, чья-то диверсия.

— Ну и что ты опять натворил, а?

— Причем тут я? Деда Яга стрелу забил, чтобы лавэ питерское отдать. Пришел туда, а на меня абааhы какой-то накинулся, насилу отбился, не смог даже убить, отпихнул и убежал. Так и знал, что кинет. Погнался я за Ягой, а он в тачку шмыгнул и уехал. Плюнул на него, пошел на встречу с королем, и тут вижу покойников… Деда Яги дело, и к гадалке не ходил. Поехал на кладбище и с безвыходняка покойников воскресил, кипеш в городе устроил, лишь бы меня завалить.

— Ну дела… И что, много этих мертвяков? Что делать-то будем?

— Не знаю, не считал. Я джип угнал. Поехали мистера Кузьмина валить, что еще делать? Я к тебе пришел, потому что зомби сюда идут. Он думает, что я здесь появлюсь. И правильно думает, не кидать же тебя на смерть теперь, я не дампир какой-нибудь ссученный.

Ругаясь, я наскоро оделся, взял ружье и вместе с Сидом вышел на улицу. Всех встречных мертвецов вампир с легкостью упокоил хорошим ударом по голове, настолько хорошим, что головы отлетали на десяток метров. Покойники были относительно свежие, плюс покусанные тоже через некоторое время присоединялись к ордам мертвых. Вот уж не знаю, какие силы вызвал Деда Яга, но действовать надо было быстро, через несколько часов появятся военные, а то и сбросят что-нибудь сверху и спишут на атаку террористов, не светить же вампирские разборки и черных шаманов.

И еще Сид упоминал встречу с королем… Вот, значит, кто стоит за ним, поэтому он так спокоен. Деда Яга говорил, что их счет идет всего на сотни, и наверняка каждый из них стоит десяти обычных вампиров. Если так, значит, Сид знает, что делает, и у меня есть шансы выжить.

Мы сели в джип и покатили к маганскому кладбищу, сбивая зомби. Они пытались цепляться за машину, скользили несколько метров и отцеплялись. Я проверил ружье, Сид дал мне патроны. Не бог весть что, но может помочь… Буду стрелять в голову, решил я, в другие места наверняка бесполезно.

Но мы не доехали до кладбища. Другой джип протаранил нашу тачку в правый бок, наверняка переломав бедному Сиду все кости, я же сильно ударился головой о стекло. Мир исчез, оставив меня наедине с глухой болью… Я услышал шаги и звук открывшейся двери… Похоже, это вытащили Сида…

Меня посчитали настолько незначительным, что даже добивать не стали. Я открыл дверь и выполз на улицу. Холод резал лицо, тело едва слушалось. Я кое-как привстал, опираясь о бампер, и оглянулся. За рулем врезавшегося в нас джипа сидел Маузер, на соседнем кресле — Сид, явно без сознания, если вообще живой. Подмигнув мне, Маузер укатил. А сзади показались силуэты мертвецов.

Я побрел по дороге, подальше от зомби, благо те передвигались медленно. Тупые мертвые ублюдки наверняка не выдержат якутских морозов и окоченеют через несколько часов, так что их и стрелять-то не стоило. Только вот как ребятам из правительства замять эту канитель, ха… Ну, это не мое дело. Сейчас я должен был найти Сида. Он пару раз спасал мою задницу, я не мог его кинуть. Да и если его убьют, мне все равно не будет покоя, грохнут, как бешенную собаку, отдадут на съедение мерзким абааhы. А так был призрачный шанс распутать весь этот клубок.

Правда, я не знал, куда идти и что буду делать, если вдруг чудом найду Сида. Я шел за машиной, в голове клубился туман, кровь стекала по лицу. Вдруг послышался визг тормозов. Повернувшись, я увидел черную «Волгу».

— Куда путь держишь, отрок? — прогремел густой бас. — Садись, пока мертвецы с собой не утащили.

Бородатый мужик отпер замки. Недолго думая, я сел в машину. «Живой, да еще и человек, подумал я. Фартануло!». Мужик сразу покатил дальше, изредка бросая на меня цепкие взгляды.

— В аварию попал, что ль? Чего в крови весь измазанный? — спросил мужик.

— В аварию, — отозвался я. — О стекло головой переебался.

— А куда ехал? Не слыхал, что дома надо сидеть, пока мертвые по улицам бродят?

— Друга выручать надо…

— А-а, это дело святое. Молодец, о людях думаешь. Как тебя зовут?

— Гриша.

— А меня Сергей. Рад знакомству.

И все это басом, словно ленивые львиные рыки. Мужик явно был непростой. Краем глаза я заметил сзади связку кольев, ружья, пистолеты. Вот тебе, бля, и истребители нечисти.

— В бога веришь, Сергей? — спросил я, кивая на склад оружия. — Мертвецов успокаивать собрался?

— Надо, надо мертвых в землю вернуть, нечисть наказать. А то что ж такое! Посреди бела дня! Тебя где скинуть, мил человек?

— С тобой поеду, — решился я. — Друга моего походу уже убили! Отомщу гнидам.

— А не боишься? — усмехнулся бородатый. — И вообще, кому отомстишь? Мертвякам безмозглым?

— Деду Яге, шаману черному, который и поднял всех мертвых.

Мужик бросил на меня быстрый взгляд, пожевал губами.

— Откуда знаешь?

— Это он друга увез моего.

— А что надо ему от друга? Кто он такой?

— Обычный парень, — соврал я. — Не знаю, чего надо.

— Ну, поехали, коли такое дело, попробуем что-нибудь сделать.

— А вы сами кто будете?

— Простой мирянин, — улыбнулся мужик.

Мы подъехали к кладбищу. Возле входа нас ждали еще двое бородатых мужиков. «Какие-то чертовы инквизиторы, подумал я. Церковный спецназ, мать их! А Сид вампир, может, и от них его придется спасать. Несладко…»

«Миряне» обнялись, Сергей раздал оружие — мне тоже досталось ружье с посеребренными патронами, освященными, важно сказали мужики, православными попами. Меня он представил как добровольца. Перекрестившись, мы двинули вглубь кладбища. Я держался позади и нервно прикидывал расклады. Кто знает, может, мне придется стрелять в своего спасителя.

На кладбище мертвые покоились в могилах, как им и полагалось. Тишина разливалась вокруг, солнце играло на снегу. Видимо, черный шаман послал всех, кого смог поднять, в город, на поиски меня и Сида.

Деда Яга окопался на дальнем краю кладбище, посреди надгробий. Он слепил нас белой шубой, как у черных сутенеров из гетто, и опирался на трость с набалдашником в виде змеи. Рядом с ним стоял Саня, Ваня и Маузер. Саню и Ваню, убитых Сидом, Деда Яга воскресил, предварительно отрубив кисти и нацепив на культи всевозможные приспособы — тесаки, крюки, ножи, пилы.

Сид валялся рядом, прислонившись к кресту. Он был без сознания, из плеча его торчал осиновый кол. Деда Яга копошился вокруг вампира. Я заметил в его руках пакетики с кровью.

— Эй, ты! Что колдуешь, нечистый? — громко крикнул Сергей.

Деда Яга даже не обернулся, только сказал что-то негромко Маузеру. Тот кивнул, оглядел нас с ленцой, с вальяжностью, и вдруг по-кошачьи прыгнул на Сергея. Прозвучали выстрелы, абааhы взвыл и приземлился уже мертвой тушей. Видимо, он не предвидели серебра в патронах.

— Суки, монахи обдрисные! — заорал Деда Яга. — Вечно мне мешают, палки в колеса ставят!

Он выкрикнул какое-то заклинание, и два оживших абааhы кинулись на мужиков. Для зомби они были весьма шустры. Я вскинул ружье, прицелился в Деда Ягу и хотел уже спустить курок, как мои руки вдруг повернули ствол в сторону Сергея, отбивавшегося от тесаков мертвого Сани. Черный шаман мерзко захохотал. Чудовищным усилием воли мне удалось направить ствол чуть-чуть в сторону. Заметив мои потуги, мистер Кузьмин щелкнул пальцами, и ружье выстрелило. Голову Сергея пробило навылет.

Одновременно выстрелил другой монах, ранив мистера Кузьмина. Он закричал, упал в снег и пополз к Сиду. Освободившись от чар, я начал дико озираться. Ваня был мертв, монахи тоже, а Саня потрошил труп одного из мужиков. Взяв себя в руки, я прицелился и снес ему голову. Остались я, раненный Деда Яга и Сид.

Черный шаман подполз к Сиду и начал, злобно ругаясь, собирать пакетики с кровью. Я не был уверен, что он заметил смерть своих миньонов. Я вскинул ружье и прострелил ему руку. Он снова дико завопил.

Тяжело дыша, я подошел к Сиду и выдернул осиновый кол из его плеча. Вампир слабо застонал, открыл глаза и окинул мутным взором кладбище, увидел меня, стонущего Деда Ягу, трупы абааhы и монахов.

— Вот гадкая канитель, — пробормотал он, вставая с моей помощью. — Что тут за ярмарка?

— Встретил монахов каких-то, спецназовцев монастырских, на улице один из них меня подобрал, спас от зомбаков. У них пули серебряные и колья осиновые. За шаманом шли. Я прибился, подумал, с их помощью тебя освобожу.

— Дуралей, — засмеялся Сид. — Они бы меня не пощадили. Нечисть и есть нечисть, они мастей не различают!

— Сид, черт дырявый, кровосос, сука гнойная! — снова заорал мистер Кузьмин. — Всю жизнь мне поломал! Если я сегодня не умру, меня все равно кончат за весь мертвяцкий кипеш, не ты, так другие!

— Кстати, что ты с Сидом делал? — спросил я.

— Мне кровь его нужна, драк вампирский, круче, чем героиновая гниль полукровок! У нас ведь нет кровососов… Я политика нашего, Джаббу Хатта, хотел на драк посадить, рабом своим сделать. А потом в президенты выбить и управлять, как марионеткой… Вот почему ты мне живой нужен. Слышь, Сид, может, договоримся? Дай кровь свою, я ее Джаббе скормлю. Подумай! Всю Якутию будем вместе держать! А здесь золото, алмазы. Поднимешься! Питерским вампирам начнешь условия диктовать!

Сид, пошатываясь, подошел к мистеру Кузьмину, опустился на колени и ласково удавил шамана.

— Плюсовой интеллект у пацана, — выдохнул Сид. — Жаль, мутный до делов, беспредельщик.

Изнемогающая на солнце, Сид поспешил сесть в черную «Волгу». Мы покатили в город и там распростились. Больше я его никогда не встречал.

Все здравомыслящие люди, соприкасавшиеся с подземным миром теней, будут отрицать свою связь с ним. Это касается и нечисти, и обычных преступников. Так вот, если меня после всей это жуткой истории спросят о Сиде или мистере Кузьмине, я отвечу — нет, пацаны, вы попутали. Не знаю таких.

Гаврил Калачев

СПАСТИ ПРЕЗИДЕНТА

— Ну что там у тебя, показывай… — Приемщик был недоволен, до конца смены 10 минут, а тут возни с бумагами на полчаса, не меньше.

— Да вот, кажись важный какой, ты на звезды посмотри.

— Таак, эка большая звезда… сейчас гляну…

Приемщик полез в ящик стола и достал толстый засаленный журнал.

— Ой ё! Это ж генеральские! Неужто самого Стахина притащил?

— А награда, награда-то какая?

— Погоди ты! За главного якутского мента мало не отвалят! Надо срочно сообщить наверх, давно такой крупной рыбы не было…

Испорченное было настроение приемщика поднялось, еще бы, ведь за доставку бывших руководящих чинов премия полагалась не только охотнику, но и ему, как важному звену в цепи машины по отлову зомби, официально именуемой «Комиссия по поимке инфицированных из числа руководящих лиц Республики Саха (Якутия)»…

* * *

…Никто не знает, как все началось. Кто-то винит во всем привозное мясо, которое таило в себе странную инфекцию, кто-то — проклятие духов, потревоженных на месте одной из многочисленных новостроек. Как бы то ни было, в начале лета Якутск накрыла странная и очень заразная инфекция. Она передавалась любым доступным путем — через кровь, воду, воздух. Бурно распространяясь по всем клеткам зараженного организма, инфекция в считанные часы превращая человека в существо движимое лишь одним — голодом. За какие-то полторы-две недели Якутск превратился в город смерти. По улицам бродили толпы инфицированных, выискивая новые жертвы. «Зомби» как их тут же прозвали в народе, не боялись боли, не знали сна и усталости, они были быстрыми и почти неуязвимыми. Их можно было переехать машиной, расстрелять из автоматов, как пытался местный ОМОН, но они упорно шли дальше. Со свернутыми шеями, с перебитыми ногами, они ковыляли, ползли к своей жертве. У них была одна забота — еда. Еда же пряталась по квартирам и зданиям с крепкими дверьми. Вполне естественно, что со временем голод и жажда вынуждали выживших выходить на улицы, где большинство становилось либо жертвами зараженных, либо пополняли их ряды.

Чрезвычайная заразность стала главной причиной приостановления спасательной операции с Большой земли. Потеряв одну за другой семь спасательных групп, власти заняли выжидательную позицию. Якутск оказался в блокаде. Тут и появились первые «охотники». Как выяснилось, у немногих выживших обнаружился стойкий иммунитет к заразе. Они не боялись даже прямого контакта с инфицированными. Тогда же из добровольцев и создали первый штаб охотников на зомби. Надо было выяснить, что это за инфекция, если ли способ с ней бороться или же придется выжечь весь город.

Первые пара десятков зомби, отловленные на окраинах города, в строжайшей биологической изоляции были направлены в лабораторию, обосновавшуюся недалеко от Покровска. Но даже несмотря на наличие подопытных, ученые долго не могли понять как вирус распространяется так быстро и почему, по сути живой человек не может контролировать свое тело. Оставалось непонятным и то, как зараженный продолжает двигаться к цели с несовместимыми для жизни ранами. Убить зомби можно было двумя радикальными способами — ранением в голову, разрушающим мозг, либо полным уничтожением, например, сожжением.

Вскоре выяснилось, что при соблюдении некоторых условий, зараженных можно вернуть к нормальной жизни. Оказалось, что срок жизни у инфекции короток. При достаточно долгом отсутствии пищи зараза начинала изживать себя вплоть до полного исчезновения. Требовалась примерно неделя «диеты». Исцеленные ничего не помнили о днях, проведенных будучи зараженными. Последнее, что они запомнили — помутнение в глазах. Выяснилась еще одна неприятная деталь. Из первых трех вылеченных выжил лишь один. Первый оказался с травмой внутренних органов, и как только инфекция сошла на нет, пошло внутреннее кровотечение и пациент умер. У второго при жизни был диабет, и, на второй день освобождения от инфекции у него отказало сердце — инсульт. Третий выживший и доказал, что к исцелению надо подходить с осторожностью, полностью исследовав зараженного на возможность осложнений. Радовало одно, исцеленный приобретал иммунитет к инфекции.

Первой мыслью у всех было — дождаться, когда у зомбированных несчастных кончится «пропитание» и они сами начнут отходить от страшной болезни. Если бы не одно веское НО — исцеленный тут же становился жертвой, едой для остальных зараженных. Решение было одно, попытаться спасти как можно больше людей — ловить зомби и дожидаться их исцеления в изолированных помещениях. Конечно, не обошлось без политиков и бюрократов. Только они могли принять решение спасать в первую очередь ведущих политиков, а не, скажем, детей и женщин. Так и возникла организация с неуклюжим названием «Комиссия по поимке инфицированных из числа руководящих лиц Республики Саха (Якутия)».

* * *

…По непроверенным данным, Борис Егоров, президент Республики Саха (Якутия)не успел эвакуироваться, и забаррикадировался на последнем этаже здания. Что было дальше никто, естественно, не знает. Может он выжил, может у него оказался иммунитет, может… В общем, он был одним из главных, и одним из самых «дорогих» целей охотников. Две команды уже сгинули в попытке доставить главу Республики. В третьей команде, вместо положенных пяти человек было трое. Потеряв двоих товарищей на предыдущей вылазке, они еще не успели добрать состав. Так и пошли, втроем. Главным по праву был Сергей Бравых, бывший майор-пограничник. Он был одним из первых, кто выбрался из города. Осознав, что его организм не поддается заразе, он тут же предложил себя в качестве спасателя. В его команде был еще один бывший военный. Но увы, прошлое задание по поиску живых, лишило жизни его самого. Двое оставшихся даже не служили, но, тем не менее, были крепкими парнями. Студент-физкультурник Айсен Иванов и продавец овощей, в прошлом борец, Нурдин Жафаров. Вооруженный чем попало в начале своей «карьеры», в этот раз отряд экипировали по полной. Автоматы Калашникова с укороченным стволом, пистолеты и даже гранаты. Но огнестрельное оружие в городе наводненном зомби не могло их спасти. Наоборот, звуки выстрелов только выдали бы местоположение еще живых людей. Что собственно и стало причиной гибели первых спасательных групп. Так что главным оружием охотников стали холодное оружие и тишина…

— Тихо! Не видишь, зомби прет! — знаком приказал пригнуться Сергей.

За трибуной, что под памятником Ленину, притаились трое. Их перебежку до Дома правительства приостановил одинокий путник, вразвалочку бредущий по проспекту. Аккуратно огибая оставленные тут и там машины он, казалось, идет к заветной где-то цели.

…Бывший администратор модного магазина, Виктор Терехин, выглядел теперь совсем не по моде. Фирменная сиреневая кофта была вся запачкана еще не высохшей кровью. Двадцать минут назад он встретил свою соседку по подъезду. Девушка, оказавшаяся в закрытой квартире, только отошла от кошмарного вируса. Еще ничего не успев понять, вышла на улицу, где и стала жертвой соседа. Временно сытый, Виктор брел по проспекту, и его пустой взгляд говорил, что никакой цели у него нет…

Дождавшись, когда зомби повернул в сторону Русского театра, троица двинулась дальше. Их целью был Дом правительства. Никто из них раньше здесь не был, так что действовать предстояло наугад. Центральные двери были выбиты, везде осколки стекла и человеческие останки. Впрочем, зрелище уже привычное для охотников. Поразило другое — необычайная для такого большого здания тишина. Обычно вездесущие зомби сегодня как будто обошли дом правительства стороной. Пустым оказался и второй этаж. Только хаос в наспех покинутых кабинетах. Коридор на третьем этаже оказался заложен мебелью. Похоже, информация подтвердилась. Осталось только добраться до президента. Завал из мебели оказался добротным, с два десятка столов и почти столько же шкафов, забитых бумагами. Преодолев баррикаду, охотники оказались у двери с заветной табличкой — «ПРИЕМНАЯ ПРЕЗИДЕНТА РЕСПУБЛИКИ САХА(ЯКУТИЯ)». Естественно она была заперта. Выбив дверь, охотники оказались в большой комнате, с двумя дверьми по разным сторонам. За первой оказался рабочий кабинет. Пустой. Вторая комната, видимо, была чем-то вроде зала заседаний. Но и там никого не оказалось.

— Может, у него там еще одна комната есть, ну, из кабинета? — Айсен предположил, что как у всякого шишки такого ранга, у президента должна быть комната отдыха. Чутье студента не подвело. Действительно, в кабинете, под видом встроенного шкафа, скрывалась массивная дверь.

— И чем ломать будем? — почесал затылок Сергей.

— Оп-па… — Нурдин потянул за ручку и дверь тихонько поддалась — не заперто, кажется…

Из открытой щели сразу потянуло трупным смрадом. Охотники привычным движением натянули повязки на лица и вошли…

В просторной, хорошо обставленной комнате были видны следы бойни. Судя по останкам, не меньше семи человек.

— Проверьте всех — доставая фотографию президента, распорядился Сергей.

— Да как же тут разберешь то, у половины от голов одни черепушки, остальные опухли, что не узнать — развел руками Айсен.

— Что мы, зря столько прошли? — недовольно буркнул Нурдин и оперся рукой об большой шкаф и тут же отскочил от него — оттуда раздался приглушенный стон.

— Ой ё! Как же зомбак туда залез-то — воскликнул студент.

— А может, там живой? — отозвался Сергей — Э-эй, ты там живой или как?

На всякий случай Нурдин приготовил свой тесак, которым раньше шинковал капусту, а с недавних пор крошил «в капусту» зомби.

— Не стреляйте, не убивайте, прошу вас! — из шкафа донеслись всхлипы.

— Выходи, никто тебя не тронет — жестом показав быть наготове, ответил Сергей.

Дверь с тихим скрипом отворилась, и показался полненький мужчина, в замызганном кровью костюме.

— Ба! Да это ж он! Нашли! — обрадовал товарищей Айсен.

Действительно, это был он, Борис Егоров, президент Республики Саха (Якутия). Поиски увенчались успехом. Было только непонятно, как он тут выжил… Напоив и поделившись сухим пайком с президентом, охотники поинтересовались, как же он тут очутился, в комнате, полной трупов?

— Я ни-ничего не помню — голос Егорова дрожал, — помню, как началась эта паника, суета. Меня не успели вывезти и мы с охраной и вице-президентом укрылись на этаже. Но потом один охранников сошел с ума, напал на меня. Его застрелили прямо на мне, когда он пытался укусить меня за горло. Это видимо его кровь — президент потер рукавом по груди — Дальше ничего не помню, у меня в глазах помутнело. Я, наверное, сознание потерял, а когда очнулся, все уже были мертвы…

— Все понятно… Он же всех своих поел. Видимо заразился от того охранника — процедил сквозь зубы Айсен. — Семь человек… вот скотина!

— Он не один их съел, по трупам смотри, первых зараженных было четверо. Трое стали первыми жертвами, от них почти ничего не осталось. Видимо, потом они друг друга поели по мере выздоровления… — рассудил Сергей.

— Что, что вы такое говорите? — всхлипнул президент. — Да как вы, да я, я не мог, не мог такого сделать…

— Ладно, собираемся — Сергей посмотрел на часы — не нам его судить. Мы все-таки спасать его пришли, тем более, что нам за это платят.

Обратная дорога была не близкая, надо было добраться до машины, оставленной у поста ГАИ на Покровском тракте. Подъезжать ближе к городу было бы самоубийством. Вертолет не могли использовать по той простой причине, что попросту не было пилотов из числа выживших с иммунитетом к заразе. Приходилось подъезжать к окраине города, а дальше идти пешком, сторонясь «людных» мест.

Маршрут был прост — надо было тихо выйти до набережной и, под прикрытием дамбы, добраться до окраины. Там через дачи на Петуховке уже и до поста недалеко. Единственное, чего опасались охотники, это нерасторопность президента. Егоров переоделся в чистый костюм из того же шкафа, где прятался и попросил оружие.

— Что если на нас нападут, я что, буду безоружен? — аргументировал свою просьбу президент.

— Нурдин, отдай ему свой пэ-эм — выдохнул недовольно Сергей.

Бывшему продавцу овощами никогда не нравилось огнестрельное оружие. В ближнем бою он гораздо эффективнее использовал тесак. Без сожаления расставшись с лишним грузом, он первым вышел в коридор. Айсен направился следом, когда из коридора послышалась ругань на киргизском — Нурдин забежал обратно — Зомбики! Пятеро! Они меня заметили!

Айсен метнулся к двери, однако запереть ее не получилось — сами же выбили замки, когда искали президента. Он так и не успел ничего сделать, на дверь с той стороны навалились, и студент отлетел на пол. На него тут же набросились первые два прорвавшихся зомби. Одному Нурдин оттянув голову за волосы, рубанул тесаком по горлу. Голова покатилась к дверям, где показались еще трое зараженных. Прозвучал выстрел, пуля попала в дверной косяк. Стрелял президент. Сергей выругавшись резанул очередью по наседавшим зомби. Нурдин добил второго, напавшего на Айсена, но было поздно. Из разорванного горла студента хлестала кровь, сам он уже не подавал признаков жизни.

— Ты, ублюдок! Ты всем нам смертный приговор подписал! Сейчас все твари этого города сбегутся на твой выстрел! — Сергей достал пистолет и добил выживших зомби.

— Откуда я знал, я же не знал, я хотел помочь… — пролепетал Егоров.

— Ну теперь нам точно никто не поможет — вздохнул Нурдин.

С коридора послышался топот, бежало не меньше десятка зомби…

— Ну что друг, помирать так с музыкой? — грустно ухмыльнулся Сергей и передернул затвор. Стоя с автоматами напротив двери они не заметили, как президент убежал в свою тайную комнату…

* * *

— Значит так люди, сегодня важный день. На связь со штабом вышел президент Республики. Он смог настроить спутниковый телефон и связался с нами. Он жив, и его надо вызволять. Президент Егоров находится в Доме правительства, в своем кабинете на третьем этаже. Три команды, ранее посланные на его поиски не вернулись, что говорит об опасности данного задания. Однако и вознаграждение будет соответствующим. Так что, добровольцев прошу за мной, для дальнейшего инструктажа…

У приемщика вспотели ладони. Верный знак удачного дня! Три недели как не было ни одного ВИПа. Мэр Якутска, доставленный неделю назад пока не в счет, тот был заражен и ранен. Не факт, чтоб выкарабкается. А тут сразу президент, да еще и живой! Целых пять команд записались на задание, а значит, кто-нибудь да и притащит этот золотой мешок…

Гордей Спиридонов

Добрые соседи

Бытыкыевы с самого начала показались мне подозрительными. Возможно из-за того, что я оказался единственным свидетелем их прибытия на нашу тихую, но уютную асфальтированную улочку. Ведь дело происходило глубокой осенней ночью. И я очень кстати пришелся со своей бессонницей, для того чтобы быть удостоенным воистину удивительного зрелища. Бытыкыевы же ужасали и восхищали до глубины души. Мало было того, что они своим ходом приехали из какой-то совершенно затерянной на кривых берегах Вилюя деревеньки Сунтарского улуса на раздолбанной до состояния полнейшей рухляди «Ниве». Так ко всему прочему к заднему бамперу чудовищного создания отечественного Автопрома были привязаны корова со свиньей.

Добрые соседи.

Которые, как и впереди шествующая машина, особой красотой не отличались. Даже наоборот. Корова была страшна как смертный грех. Или, по крайней мере, как корова смертного греха. А свинья выглядела так, как будто она этот смертный грех изнасиловала и убила. А потом и вовсе съела.

На усталом неприлично канареечного цвета багажнике несчастной «Нивы» было уложено груза как бы не больше, чем весила сама машина, вместе со всеми своими косорукими сборщиками и кривоглазыми конструкторами, явившими ее миру. Опечатанные сургучом фанерные коробки самого разнообразного калибра, мешки топорщащиеся острыми углами, рулон сена, колченогие табуреты, израненная тумбочка, прожженная насквозь столешница, какие-то перекрученные штуковины непонятного назначения и гроб. Гроб возлежал на вершине барахольного кургана с достоинством шотландского короля, павшего в жестокой сече и успевшего перед своей смертью самолично зарубить четверть вражеского войска, тем самым послужив причиной победы своего народа. И потому впечатление производил немаленькое. Но всякий восторг и ужас от увиденного мерк по сравнению с тем восторгом и ужасом который возникал при виде самих Бытыкыевых.

Из выстрадано застонавшей и ставшей, возможно на веки вечные, машины выбрался хозяин дома и отец семейства. Удивительно азиатского вида мужик. Низкорослый, круглый, с огромной сплющенной головой, с шарообразным животом, короткими ногами и толстыми руками. Просто колобок какой-то, а не человек. С плоским носом, раскосыми глазками и поистине «ханской» бородкой и усиками. При виде которых у любого человека приличного возраста и разумения вспоминался эпизод из фильма об Илье Муромце, где на фоне степи усаженной тысячью шатров Хан оглаживал свою бородку и выспренно произносил «Иду на Киев!» после чего собственно и шел к нему.

За ним из жестяного чрева «Нивы», не смогши открыть заклинившую насмерть дверь со своей стороны, выбралась его лучшая половинка. Дылда. Каланча. Башня. Верзила. Годзилла. Супруга колобка оказалась его абсолютной противоположностью. Тощая и высокая. С тонкими и длинными ногами и руками. С крохотной головкой на лебединой шее. И это было вовсе не приукрашиванием. Шеи у лебедей может и изящные, но изогнутые под углом, несовместимым у людей с таким понятием как красота. А вот личико, практически незаметное на фоне ее вертикально-гигантского тела, было очень даже не дурным. Можно сказать, красивым. Даже на мой взгляд. А ведь я не заглядываюсь на женщин по ряду естественных причин.

После всего увиденного можно было бы ожидать и выхода остального семейства. Но меня ждало разочарование. Больше никто из машины не вылез. Вместо этого госпожа Каланча отворила ворота, а хан Колобок поднатужившись и крякнув, вручную закатил погибшее славной смертью средство передвижения внутрь ограды. Как бы особо и не возмутившись полному салону пассажиров, тонне хлама на крыше и ужасным животным на привязи. И захлопнул за собой ворота.

Кстати о воротах. Ворота эти, изящные и прочные, закрывали и отворяли проход на земельный участок в двадцать пять соток размером. На доброй земле которого стояли непоколебимо трехэтажный каменный особняк со всеми благоустройствами и круглогодичной оранжереей взамен крыши, гараж на пяток дорогих автомобилей и сарай, более смахивающий на бункер, способный уберечь своих хозяев и их добро не только от непогоды, но и от атомной войны. Как минимум. Так что эта семейка хоть и выглядела на редкость убого, быть нищей не могла. Дом с участком стоил дорого. Даже очень дорого. И его бывший хозяин, соответственно являвшийся моим бывшим соседом, явно не спешил расставаться с ним. И был он мужиком деловым и жадным. Но никак не пугливым. И потому решение срочно продать дом мог принять только при виде очень большой кучи денег. И потому я посчитал Бытыкыевых представителями особо редкой, для славного города Якутска, да и для России в целом, породы эксцентричных богачей.

Это будет весело, подумал я тогда. И я не ошибся.

Веселье началось уже на следующее утро. То есть буквально через несколько часов. Не успел электронный петух моего будильника пропеть свою звонкую электронно-петушиную песню как чудовищное рычание возвестило всему нашему уютному пригородному району о том, что начинаются интересные времена. Я вскочил с лежака и выскочил на улицу. Благо мне почти и не надо было одеваться. И опять оказался свидетелем замечательного происшествия. Только на этот раз я был не единственным зрителем. Все соседи выглянули из своих домиков и двориков, не на шутку встревоженные ревом. Который кстати и не думал прекращаться вовсе. А даже усилился и обрел дополнительные нотки. Вроде человеческих взвизгов, крепкого матерка, коровьего мычания и жуткого свиного воя. Проклятая свинья-монстр вместо хрюканья или визга выла так, как не выл израненный в битве и умирающий волк Акелла, передавая власть человеческому лягушонку Маугли. Стало жутковато. Даже мне. Про соседей же и говорить нечего. Любопытные головки высовывавшиеся из-за ограды тут же стремительно исчезли. Наверное вытаскивать из сейфов и из-под диванов ружья, одновременно названивая по телефону всем службам могущим только быть заинтересованными в подобных случаях. Будь то милиция, пожарные или срочная доставка заминированной пиццы.

Я же будучи лишенным всякого оружия способного пулять на расстоянии разноначиненными снарядами, но зато вооруженный поистине кошачьим любопытством, решил разузнать подробнее об источнике рева и суеты во дворе новых соседей. И подкравшись к высоченной железной ограде с удобной смотровой щелью был полностью удовлетворен в исполнении своих низменных замыслов. Увиденное зрелище потрясло меня до глубины души.

По двору, ревя и размахивая конечностями, бестолково носился самый что ни на есть настоящий мертвец. То бишь зомби. В его современном, по-голливудски агрессивном, понимании. И был это не одурманенный при помощи магического супа-гумбо гаитянский негр с разукрашенным мелом и петушиной кровью лицом. Вовсе нет. И не внезапно озверевший от искусственно выведенного британскими учеными-дегенератами «вируса Гнева» брызжущий кровавыми соплями обыватель. Абсолютно нет.

Это был самый настоящий мертвец. Внезапно получивший возможность оказаться среди живых более чем просто неподвижным объектом и доброй памятью. В отличии от большинства киношных трупов, выдающихся от живых героев-людей только более густым гримом и меньшим гонораром, зомби Бытыкыевых выглядел куда реалистичнее. Мертвец с высохшей до барабанной крепости синюшней кожей, в прорехах которой виднелись черные мертвецкие мышцы и пожелтевшие ребра. С уродливо-угловатой башкой, увенчанной пучком совершенно седых легких как пух мертвых волос, с сифилитически провалившимся носом, усохшими до полного исчезновения ушами, с недобрыми красными и голодными огоньками в черных провалах жадных глазниц. Ну и зубами. Кривые и почерневшие обломанные пеньки, крепко-накрепко сидящие в закаменевших деснах, и способные при некотором усилии со спокойствие рвать мягкую человеческую плоть. Даже закованную в прочные джинсовые штаны и бронированную кожаную куртку. Тонкие, с огромными шарнирами суставов, руки-ноги увенчанные кривыми когтями завершали эту прекрасную картину активно-некротического великолепия.

Зомби был просто потрясающ. Настоящий, явственный, можно даже сказать сермяжный, восставший мертвец. Такого не перепутаешь с чересчур бледным, тощим и плохо одетым, пьяным парнем. У такого не спросишь сколько сейчас времени и в какую сторону надо идти, чтобы добраться до улицы Курнатовского. И даже вечером в темной подворотне будучи с компанией не очень трезвых и совсем недобрых друзей-мамбетов не попросишь прикурить или дать позвонить по сотовому телефону. Ибо даже со спины, с расстояния предельного для человеческого зрения, и быть может даже с низкоорбитальных космических станций каждому человеку становились ясны внутренние мотивы обладателя тощей фигуры.

Желание. Невероятное желание. Бесконечно вожделение утолить поистине бездонный голод. Взять и насытиться. Насытиться так, чтобы потом об этом сложили песню, или сняли фильм за шестьдесят миллионов долларов. Насытиться способом неподобающим в цивилизованном мире. А именно впиться шею, вырвать кусок сонной артерии, выхлебать горячую кровь, разорвать кожу на брюхе и набить собственное еще теплыми чужими потрохами, и на десерт, раскусив черепную коробку, жадно зачерпывая грязными ладонями горсти студенистых комков, начать лакомиться мозгами. Зомби был голоден. Голоден со хтоническим размахом. Насколько был крепок сон Ктулху, вот уже пять тысяч лет давящего храпака, настолько же был голоден и зомби. Казалось, дай ему волю, и он сожрет все население земли. И не только людишек, но вообще всю пищевую цепочку, включая и уссурийских тигров, и планктон.

Я восхищенно прищелкнул языком. Какой великолепный экземпляр. А потом пелена восхищения спала с моих глаз, и я увидел то, что категорически противопоставлялось всему вышеизложенному. Вся эпичность и красота некротического зрелища сдулась самым неподобающим образом. За хтоническим зомби гонялся круглый мужичок. Хан Колобок собственной персоной. В одной руке у хана Колобка была плошка с кашей, в другой — садомазохистский ошейник с шипами. Естественно, направленными внутрь. За ханом Колобком неслась какая-то детвора. Скорее всего, его чада рожденные в браке с Каланчой. Удивительно посредственные детишки для настолько непосредственных родителей. Таких в любой начальной школе на дюжину-десяток. Блестящие любопытные глазенки, розовые оттопыренные ушки, не замолкающие ротики, выдающие по сто «Почему?» в минуту, задорно торчащие вихры и тело казалось состоящее из одних только коленок и локтей. Детишки как детишки. Разве что ни чуточки не боящиеся голодного зомби. От одного вида которого обычный человек, вроде тяжеловооруженного спецназовца, впал бы в прострацию и стал бы дожидаться своей неаппетитной кончины. Интересненько, хмыкнул я себе под нос. И стал смотреть, как далее будут разворачиваться события.

А далее события развернулись таким вот образом. Хан Колобок сумел хитрым образом поставить неугомонному зомби подножку. И когда нежить рухнула на землю, тут же застегнул на ее шее суровый садомазохистский прибор. Зомби взвыл напоследок, как ребенок, которому обещали торт и карусели, а вместо этого отвели к зубному врачу, и угомонился. Поднялся с земли, оттряхнул запачканные лохмотья и, прихватив с собой плошку с кашей, ушел в сарай. Орущие детишки последовали за ним. А ихний папочка, ни капельки не побеспокоившись за детей, и тем более за зомби, оставленного детишкам на растерзание, удалился в особняк.

Вот это да, восхитился я увиденному зрелищу. Причем настолько, что даже не заметил, как самозабвенно начал грызть ногти. Интересно, где это я подхватил такую дурную человеческую привычку? И решил дождаться сумерек. Ибо сумерки самое подходящее время для того, чтобы одинокие мужчины могли удовлетворить свое невероятное любопытство. Что бы на этот счет не говорили прыщавые любительницы нежных вампирских юношей и розоватых романтических соплей, им же и сопутствующих.

Мне было до жути интересно. Кто же все-таки эти Бытыкыевы? Откуда у них такие уродливые животные? И почему они сами выглядят так, как будто только-только сошли со странички шаржей сатирического журнала? Зачем и за что на зомби был одет ошейник? Почему детвора совсем его не боится? Что за каша была в плошке? Миллион подобных вопросов и возможных ответов, вперемешку с догадками, подобно скверной браге так и колобродили в моей опухающей голове до самого вечера. И как только солнце стало стыдливо прикрываясь тучами склоняться к закату, и небо обрело достаточную серость, я двинулся в сторону ограды Бытыкыевых. И ничуть не смущаясь высоты железного забора и остроты кольев, в приступе паранойи наваренных на него предыдущим хозяином, оказался внутри двора.

Было тихо. В особняке, лишь в паре окон горел слабый желтоватый свет. Как будто, пренебрегая практически завершенным и частично рухнувшим планом по всеобщей электрификации России, Бытыкыевы затеплили свечки, а то и вовсе лучины. Мне это было только на руку. Скорее в сарай, поспешал я себя, в пару прыжков оказавшись перед стальной дверцей бункера. И начал выдавливать ее, ставшую преградой между мной и интересненьким зомби, питающимся кашей и одетым в наипривлекательнейший садомазохистский наряд. Заскрежетал рвущийся железный лист. Застонала болезненно сталь выворачиваемых петель. А я все давил и давил. И наконец бронированная дверь, смятая как лист бумаги, поддалась и практически беззвучно рухнула внутрь. Следом за рухнувшей дверью в сарай влетел я.

И застал там зомби за интересным занятием. Мертвяк, водрузив на огрызок оставшийся от провалившегося носа толстенные бабушкины очки, читал книжку. Книжка была занятная. На ее обложке мальчик с луковицей вместо головы наддавал славного леща злющему мужику с башкой-помидором. И видать настолько затянула своим несложным, но верным революционным сюжетом странную нежить, что она даже не думала обращать на меня внимания.

— Мертвяк! Теперь ты мой! — взревел я и рванул застежки куртки на груди. Одновременно попытавшись стянуть с себя еще и штаны. Но видать была не судьба. Штаны спасти не удалось. Громоподобно треснув, они расползлись по швам.

Естественно, все это я проделывал вовсе не для того, чтобы тут же, на бетонном покрытии, начать с зомби мерзопакостное соитие самым противоестественным образом. Я, конечно, чудовище, но никак не некрофил. Я люблю в мертвецах нечто иное. А именно, их отменный вкус и питательные свойства. Как они обожают жрать человечину, так и я не упускаю малейшей возможности полакомиться восставшей из небытия плотью.

— Газа-зиги-зиги-за! — расхохотался я, как самый настоящий демон. Что было для меня совершенно нормально. Вместо мягкой розовой кожицы на мне блистала бронзой прочнейшая чешуя. Плечи, грудь и пузо раздались вширь, да настолько, что прими я настоящий облик снаружи сарая, было бы проще пробить в стене дыру, в форме самого себя, чем пытаться пролезть в узкий человеческий проем двери. Башка, огромная, угловатая, отлично чувствующая себя безо всякой шеи, была украшена венцом из коротких, но крепких черных рогов. Тоненькие человеческие ручонки обратились в мощные лапы с кривыми когтями. Хрупкие, тонкие и длинные человеческие ноги, превратились в устойчивые тумбообразные коряги, оснащенные нехилыми шпорами, и при всем своем неуклюжем виде, способные развивать просто запредельную скорость. Картину довершал изящные тонкий хвост, на конце которого сверкал остро отточенной сталью полумесяц ядовитого, даже для нежити, жала. Я был неприлично, демонически красив в тот момент.

В следующий момент, я уже хватал опешившего мертвеца за талию. С намерением скусить его сушеную головку и похрустеть власть. Благо размер моей пасти позволял подобные забавы. Но был прерван самым наигрубейшим образом. Не успел зомби ощутить моего горячего смрадного дыхания на своей макушке, как огненная стрела очень некстати впившаяся в хребет нарушила все планы. Раздался смачный хлюп разорвавшейся демонической плоти. Чешуя не смогла сдержать ярость боевой волшбы. И меня впечатало в стену. Зомби отделался легким испугом и, расхрабрившись, даже начал грызть обхватившие его тушку пальцы.

Но что человечку смерть, то демону забава. В мгновение ока я отлип от стенки и развернулся в сторону метателя огненных стрел. И увидел все семейство в полном сборе. Впереди, на острие атакующего клина Бытыкыевых, в необъятных семейных трусах формой и расцветкой напоминающих безумного бога Нъярлатхотепа, с горящим взором и горящей ладонью, извергающей одну огненную стрелу за другой, несся хан Колобок. Позади мужа распяленной телевышкой возвышалась Каланча в прелестной нежно-сиреневой комбинации. Ее руки-ноги в сумеречном свете казались длиннее раза в два утрешних. И изгибались так, как не каждая змея изгибается. По бокам воинства копошились детишки с деревянными сабельками и рогатками, полыхавшими такой жуткой смертоубийственной аурой, что даже легендарному Дюрандалю, со всем его содержимым, и не снилось. Позади семейства же неторопливо брело нечто настолько древнее и ужасное, что на миг показалось, отворились таки врата в Ад, и явился в Срединный Мир повелитель Тьмы. Я, даром что демон, не на шутку струхнул.

Разъяренный боевой маг, резиновая тварь с бесконечной длины конечностями, коротышки с артефактами, и сам Сатана в придачу. Так весело мне не было уже очень давно. «Гуза-гуза-гуза-га!» — расхохотался я напоследок и, встав в гордую позу, не обращая и капельки внимания на зомбика, успевшего прогрызть палец наполовину, обратился к Бытыкыевым.

— Я демон Каразун-Гуль! Пожиратель ходячих мертвецов! Ночной едок! Столующийся на кладбище! Смерть вампиров! Крадущийся за крадущимся! Тень в тени! А кто ты, смертный, что защищаешь эту нежить?

— Я Лоокут Андреевич Бытыкыев, — чинно представился хан Колобок, и совершенно неожиданно для меня стал знакомить меня со своим семейством.

— А вот моя жена — Лилия Мардуковна Бытыкыева, — резиновая женщина мило улыбнулась и помахала ручкой с высоты где-то второго этажа.

— Мои сыновья. Гильгамеш и Петр. И доченьки. Мария и Нинсун.

— Здравствуйте, дядя Каракуль, — хором пролепетала воинственная, наполовину православная — наполовину шумерская, кучка детишек. Причем было заметно, что они намеренно переврали мое имя. Хитрые бесенята.

— Моя теща. То есть мама. Назхаг Энкидуевна, — невидимое, но явно ощутимое зло приветствовало меня из-за спин своих детей и внуков. Я, несмотря на отсутствие всяких потовых желез, покрылся холодной испариной и судорожно глотнул вставший в горле ком.

— Ну, теперь мы представлены друг другу. Что будем делать дальше? — и Лоокут щелчком пальцев зажег возле моей зубастой морды ревущий плазменный шар.

— Всего один вопрос. Ответьте, зачем вам зомби в сарае? — чуть ли не хныча, потряс я тушкой вяло отбрыкивающегося мертвяка.

Тяжело вздохнув, Лоокут слегка пригасил ярость плазменного шара, и совершенно «ханским» движением огладив бородку, ответил на вопрос. Да так, что у меня, привыкшего ко всякому за прожитые века, по-идиотски отвисла челюсть.

— Был день, был он ясный и свежий, как помню.

С братом любимым бродил я по лесу.

В день тот охотой мы промышляли.

Били зверье, ради шкуры и мяса.

Но кончился день, и забрался злой месяц.

На черную плоть полуночного неба.

Тогда набрели мы зверя чудного.

О двух хвостах и с гривою львиной.

Горбатый три раза был тот зверь спиной.

И когти имел и копыта на лапах.

И золото глаз сияло над мордой.

Зубастой и страшной скажу я вам, други.

И схвачен был брат мой любимый тем зверем.

Разорван весь в клочья и обескожен.

Я приготовился принять смерть достойно.

Кылыс свой взметнул из кожаных ножен.

И клич древний рода воскликнул я в морду.

Зверя, что отбросил прочь убитого брата.

Но зверь тот не стал терзать мое тело.

Не стал он и рвать мои сухожилья.

И кости дробить ради вкусного мозга.

И кровь мою также не стал он лакать.

Лишь медленно он мне тогда поклонился.

И рыкнул заветное заклятие-слово.

«Тебе быть великим волшебным киджаем.

Я крови родной тебе вылакал вволю.

Теперь я насытившись кровью киджайской.

Служить буду верно тебе три столетья.

Когтями в ночи я расправлюсь с врагами.

Направлю я стрелы во недругов шеи.

Щитом оскаленным сомкнусь за спиною.

От огня сберегу и от злого железа.

И дам тебе знаний, людям недоступным.

И даже шаманам почти неизвестным.

Могучий киджаем тебя я намерен.

Взрастить за столетья, чтоб был ты премудр.

В делах как людских, так и нелюди разной.»

После чего тот зверь окаянный и страшный.

Радостно вскрикнув, взлетел и исчез в небосводе.

Звездами яркими мужеских душ испещренном.

Я же остался возле убитого брата.

И там же почуял во теле своем измененья.

Как силы взбурлили кипящей утиной ухою.

Как небо разверзлось над головою моею.

И шквалом обрушило тайн своих мне разгадки.

В тот жуткий миг оказавшись раздавленный мощью.

Чуждой мне силы и чуждой мудрости вечной.

Я оказался во зыбком мире подземном.

И увидал там любимого брата осколки.

Сам толком действий своих не совсем разумея.

Куски я собрал и слепил из них брата, как помнил.

Только видать, я плохо его таки помнил.

Вместо охотника бравого вылепил монстра-урода.

Монстра что мертвый среди живых обитает.

Лопает кашу из Нижнего Мира и горя не знает.

И носит оберег заветный на шее костлявой.

Дабы смирить свою мертвецкую ярость и голод.

И пусть он разум утратил чуток в Мире Теней.

Он мой брат и после семьи нет его мне родней.

Дом!

Я не сразу понял, что хан Колобок закончил свое эпическое повествование. Ибо казалось, что будет он петь персональное олонхо еще три дня и три ночи, как и полагается настоящим олонхосутам. Ошарашенный рассказом-песней Лоокута, я сделал единственное, что должен был. Бережно опустил на бетонный пол сарая зомби-брата и зааплодировал. Мои огромные когтистые лапы, созданные для того чтобы рвать и метать, оказались так же замечательны и для рукоплесканий. Гром, а точнее грохот моих оваций и неподдельный восторг самым положительным образом сказались на сложившейся ситуации. Шар плазмы, уже начавший подпаливать бронированную чешую моей морды, бесследно исчез. Хан Колобок погасил свою горящую ладонь. Его шумерская резиновая жена стала более походить на человека. Детишки попрятали свои артефакты по карманцам и перестали отсвечивать убийственной аурой. И даже чудовищная невидимая тень тещи расцвела улыбкой и слабо запахла фиалками. А зомби же, увидев как славно все закончилось, подобрал книжку о приключения Чиполлино и убравшись в свой угол и продолжил чтение.

— Это было великолепно! Хора-хора-хора-хора! — выразил я свое восхищение веселым демоническим смехом.

— Спасибо! Я рад что тебе понравилось! — Лоокут благодарственно кивнул. И весело, но в то же время опасно, прищурившись добавил.

— Значит, передумал есть моего брата?

— Конечно! Как можно? Я хоть и демон, но Девиз свой соблюдаю. «Злокозненной Нежитью Ублажить свое Брюхо!» У меня в подвале дома даже древний дедовский щит с этой цитатой валяется. Если не веришь — могу показать.

— Ладно. Верю. Верю, что ты не будешь есть моего брата. Но ты все равно демон. И ты открылся обыкновенному человеку. Что будешь делать?

— Ну не такой уж ты и обыкновенный человек. Почти такой же обыкновенный, как и я. Так что ударяться в бега не буду. Тем более я жуть какой любопытный. Пока любопытство не удовлетворю в полной мере, меня будет проще убить, чем прогнать угрозой раскрытия моей истинной сущности.

— Хм… Значит остаешься. А я не против. Мне с демонами даже легче общаться, чем с людьми, — Бытыкыев с улыбкой взглянул на свою резиновую жену, и повернувшись обратно ко мне, спросил.

— Будем соседями?

— Будем. И не просто соседями. А добрыми соседями.

И мы протянули друг другу руки. Лоокут Бытыкыев, прозванный мной ханом Колобком, и Григорий Ксенофонтов, более известный, в демонической среде, как Каразун-Гуль. Широкий и низкорослый, ну прямо натуральный азиатский гном, человек и огромный трехметровый монстр в чешуе и с хвостом, осторожно, чтобы не разрушить зачаток дружеского сосуществования пожали руки. И начались интересные времена.

Кэри Анисимова

ИСТОРИЯ ОДНОГО ОТПУСКА

По чему я всегда скучаю в Л.А.?

По бабушкиным пирожкам. По тому, как она наивно полагает, что они самые вкусные и излечат от любых болезней.

По узким улицам, по низенькому небу, по небольшим скоплениям больших разноцветных огней. По Лешке, который любит обзывать меня фрицем, по Бекке, который со своей компанией изводит меня каждые утро и вечер, когда я иду по улице один.

В конце концов, по страшным лицемерам одноклассникам, по Лене, издевающейся надо мной не первый год, и, конечно же, своей семье — людям, которые по всем параметрам подходят под определение «чужаки». Но… это мои близкие и родные.

Я смотрю в зеркало, и вижу в себе половину своей мамы, половину своего папы, частицу сестры, частицу брата. Через половину от внешности папы вижу связь с бывшими одноклассниками, Ленкой, Бекке.

Я такой. Эрик. Говорю по-русски, по-якутски и по-немецки с детства. Недавно вот углубился в изучение английского, чтобы нормально жить и не тужить в Л.А. Но все равно чувствую там себя не в своей тарелке и страшно скучаю.

Поэтому еду сейчас через Москву в город, где я родился. В Якутск.

У меня всю жизнь была одна главная проблема: мое происхождение и мое местонахождение. Это довольно сложно. Я толком не знаю, кто же я на самом деле. Балансируя масками, нужно понимать, что рано или поздно их должно стать меньше. И та из них, которая останется последней и единственной, может прирасти к твоей ничего не подозревающей мордашке… Раз — и нет Эрика. Два — встречайте невесть кого.

Я сделал шаг по трапу самолета и увидел словно нарисованное мелом солнце. «Неплохо», — подумал я и сошел вниз. Особый состав из ароматов в якутском воздухе пробудил во мне кучу воспоминаний. Вот он я, малыш Эрээк, бегу с распростертыми объятиями навстречу дедушке. Он протягивает мне подстреленную на охоте утку. Я хватаю птицу с красивыми разрисованными перьями на среднего размера крыльях, поднимаю ее голову за клювик и вижу пятна запекшейся крови. «Она мертвая», — хныкаю я. Вместо того, чтобы пожалеть меня, дед разражается хохотом и приговаривает: «Эрээк, Эрээк, сордох». Я замечаю, как он сильно отличается от меня: смуглый, морщинистый, как кора сосны, с узкими мутноватыми глазами. Я бросаю утку на траву и в страхе убегаю.

А вот я иду в первый раз в двадцать седьмую школу и замечаю среди всей толпы девчонок в темных платьях, с бантами на голове и букетами в руках одну только Лену. Мне явно не нравится город с его пустотой, мертвостью, обилием вонючих машин и отсутствием деда, но нравится именно эта девочка, и улыбка ее лучистых смородиновых глаз оправдывает, пожалуй, переезд нашей семьи.

Это потом я понял, что всю жизнь был рабом положения. Судьба нагло распоряжалась мной, и стоило проглотить наживку, как на горизонте появлялась новая. Я шел, как второсортный актер в погоне за призрачной славой, посреди всего этого карнавала с переодеванием масок и костюмов, и играл роли то якутского внучека, то школьника-русского, то немца из респектабельного района Кельна и, немного позже, американца демократичного района Лос-Анджелеса. Конечно, это были не все роли, о чем я и подумал, когда оказался перед дверью квартиры своих родителей. Покрытая кожезаменителем, с позолоченными циферками «63» наверху. Я вздохнул от такого фарса. Позвонил.

— Эрик! — взвизгнули за дверью.

Мама бросилась мне на шею, едва я успел поприветствовать ее, принялась целовать меня, щупать за щеки, укоризненно хлопать по плоскому животу и измерять ладонью мой рост. Отец вежливо дождался, пока она освободит ему место, и бросился с ничуть не меньшим азартом. Его объятия заметно ослабли за прошедшие годы, но по-прежнему были куда крепче всего, что я испытал в жизни. Затем прибежала сестра, болтушка Элиза. Она порхнула ко мне, я стиснул ее как можно нежнее, и замер в ожидании брата, доброго непосредственного мальчика, чьи веселые вопли обычно всегда наполняли дом каждый мой приезд. Вместо него прибежала собака. Черт, всякий раз новая. В этот был той-терьер.

— Решили завести породистую? — удивился я.

— Да, папа сдался, — мгновенно отреагировала мама. — Уж сколько я убеждала Васю, чтобы он купил нам нормальное животное…

— Пап? — вопросительно кивнул я отцу. Тот поморщился, незаметно указывая на маму, и я улыбнулся.

Той-терьер тявкнул на меня, трусливо поджал обрубок хвоста и спрятался за мамины ноги.

«Убожество», — подумал я.

— Мы все шутим и спрашиваем у мамы: «Когда мы заведем собаку?» — добавила Элиза.

Тут из комнаты, в которой я раньше обитал один, вышло нечто и вытаращило на меня бездумные глаза. Я стушевался, но потом разглядел за свисающими космами, чернью вокруг глаз и ужасными шмотками своего брата Алекса.

— И тебя постигла эта адская эпидемия, — печально констатировал я.

Нечто рыгнуло и отозвалось:

— И ты туда же.

— Алекс у нас ходит на плавание, — принялась зачем-то выгораживать брата мама и любовно обхватила его за плечи. — Весной занял первое место на городском соревновании.

— Угум, только тогда чуть ли не каждый второй болел гриппом, — иронично заметила сестра.

— Да пошли вы, — сказал Алекс и развернулся.

— Стой, — приказал я ему. — Вернись. В эмо-культуре что, предполагается отказываться от общения с родственниками? Или я чего-то не понял и ты в сатанисты пошел? Ма, куда ты смотришь?

— В его возрасте это нормально, — пожала плечами мама. Отец закатил глаза. — Вот ты, к примеру, увлекался машинками. Тебе даже тринадцать было, а ты до сих пор собирал и собирал эти жужжащие и мигающие механизмы…

— Мам, но это ведь не то же самое. Теперь вся моя карьера связана с разного рода машинами. А что какая-то странная субкультура, в которой почитают за крутость умение плакать даст Алексу в будущем, я не знаю.

— Я не эмо, я просто играю на досуге рок!

Брат взвыл, ушел в мою, теперь уже его, комнату и хлопнул дверью. Я с досадой мотнул головой и принялся снимать кроссовки. Чуть не забыл, мог бы и так пройти на кухню.

Мы сели за стол. Пока мама наливала чай, я спросил ее, где бабушка. Мама ответила, что эбэсик отдыхает в деревне. Потом мы попили чай и я рассказал о жизни. Семья явно не понимала львиной доли моих проблем, но зато я понимал их. Это нас сближало.

Каникулы потекли мучительно медленно. Жаркий июльский воздух не давал свободно дышать. Мне было тесно в крошечной квартирке моих родителей, многие предметы в ней казались лишними. В очередной раз с удивлением я обнаруживал, что придавал значение самым обычным вещам, таким, как барочные пуговицы на сиреневом халате моей бабушки в шкафу. Целыми днями я только и занимался тем, что мерял шагами все пространство жилплощади, а на уговоры домашних сходить куда-нибудь или съездить на природу у меня всегда находились отмазки. Наступил день, когда бабушка возвращалась из деревни со знакомыми на автобусе, и я был единственным незанятым человеком в доме, который мог ее встретить. Делать нечего. Оделся в свои привычные светлые брюки, хлопковую белую футболку, завязал арафатку. Нацепил солнечные очки и неторопливо вышел из квартиры. Запер ее, и тут же чуть не сбил с ног какую-то девушку.

— Ой…

Я произнес слова извинений и хотел было спросить, все ли в порядке, как взгляд мой нашел в пострадавшей нечто очень важное для меня. Короткие черные волосы, постриженные «слоями», как это модно везде. Смеющиеся глаза. Пухлые бледные губы. Приземистая фигура в цветастом топике, шортиках и сандалиях. Лена?

— Эрик? — удивленно вопросила девушка.

Я скорбно оглядел некогда такую привлекательную для меня особу и неуверенно сказал:

— Х… хай.

— Не думаю, — по слогам ответила бывшая одноклассница. — Хотя выглядишь цугойно.

— Извини? — не понял я.

Лена зло хихикнула и посмотрела на ведущую вниз серую лестницу. По-видимому, я подзабыл русский язык. Она это предполагала и потому говорила по слогам.

— Все такой же высокий и такой же рыжий. Олох красавчик.

— А ты… похоже тоже не имзенилась. Я имею в виду рост.

— На каникулы приехал, чего не заходил?

— Ну, я, — носки моих летних туфель вдруг показались мне очень интересными. — Я был страшно занят и вообще… ты меня не звала и я…

— Эсь, брось ты, — засмеялась Лена непонятно над чем.

— Эсь, сама брось, — тут я рассердился. — Ты никогда не выходила гулять, когда я за тобой заходил, так что претензии обнуляются.

— Да ну тебя, скучный ты, — скорчила кислую мину Лена и посмотрела на проход. Лицо ее оживилось. — Куда направляемся?

— Эбэ, — сообщил я.

— Э-э-э, правда? — весело улыбнулась она. — Вместе пойдем?

— Тебе по пути? — неуверенно спросил ее я.

— Ага, ага. Подруга дальше остановки живет.

Я вышел под палящее солнце и оказался среди несущихся в разные стороны ребятишек. Двор был уютным, маленьким, будто кукольным. Мы отходили все дальше от нашей пятиэтажки. Тонкие деревья впереди с трудом выдерживали атаки воюющих за Родину мальчиков.

— А теперь поджарим Барака Обаму как индюшку на День Благодарения! — проорал один из них, и все гурьбой ринулись на самого смуглого пацанчика. Я подумал было, что ребенку потребуется помощь, но потом увидел, что тот смеется. Вполне возможно, ему и нанесли увечья, но мы к тому времени явно были далеко от дома.

Я шел по улицам, которые помнил гораздо хуже собственного двора, и старался не обращать сильно внимания на людей, которые их украшали. Честное слово, такие колоритные лица нельзя встретить где попало. Может, местные и считали, что находятся «где попало», но, мой Бог, как они не правы!

Кстати, в Бога я не верю. Просто выражение приелось. В Л.А. все его только и говорят на каждом шагу.

Вот женщины с тяжелыми пакетами, при виде них мне стало как-то радостнее: напоминают бабулю лет десять назад. Вот юноши, просматривающие на мобильном одного из друзей порнушку. Дед просто идет и улыбается птичкам в небе. Девушки, невероятно красивые девушки, количество которых в республике все не убывает, а растет в геометрической прогрессии, кокетливо на меня поглядывают. Лена умудрялась выразить свое отношение к каждой из них, обрывая временами длиннющий рассказ о нелегкой жизни девушек за 20 в современном Якутске.

— Дура, корни закрась, — прошипела она последней, очень хорошенькой, между прочим, чике.

На остановке было всего три человека. Я встал, ожидая, что сейчас распрощаюсь со своей спутницей, но она заняла позицию рядом со мной и тоже принялась сосредоточенно вглядываться в один конец пыльной дороги. Я повернулся к ней с дурацкой улыбочкой.

— Ну, спасибо, — бодренько выдохнул я и пожал даме руку. — Было очень приятно видеть тебя снова.

— Я могу продлить тебе удовольствие, — не растерялась Лена и выпустила мою руку. — Я тебе просто обязана рассказать, как меня однажды подруги замуж чуть не выдали. Это было что-то с чем-то, ой, я тебе сейчас расскажу…

Прошло минут двадцать, а автобус все не подходил. Я подумал, что никакой Лены вовсе и не было в прохладном подъезде, и все, что я вижу — это мираж, видение плавящегося мозга. Тем не менее я не посмел «мираж» попросить замолчать. Потеряв всякое терпение, набрал номер мамы.

— Ну где там бабушка? — спросил я, нисколько не сомневающийся в том, что у них с ней постоянная связь.

— Она еще не приехала? Ничего, автобус наверно сломался. Подожди!

— Но, ма, я жду уже очень долго!

— Жди, жди, забыл, как автобусы ходят?

— Да, забыл, — помрачнел я и сунул телефон обратно в карман. Посмотрел на Лену.

— Может, сделаешь доброе дело и купишь в магазине воды? — буркнул я, не пытаясь скрывать эмоции. — Мне надо быть здесь.

— Сеп, — откликнулась та.

Я вспомнил, что у меня нет с собой рублей, и мы договорились, что потом я ей заплачу, а пока возьму в долг. Лена перебежала дорогу и скрылась в маленьком строении с бордовой обшивкой. Я видел сквозь мутные стекла магазина кучку людей. Потом внимание мое переключилось снова на левый конец дороги. Черт подери, где же этот автобус?

И, черт подери, почему же я такой скотина?

Где-то в дальнем уголке сознания воспоминания пищали, требуя им дать право на жизнь. Но я отметал их, не хотел даже знать, что они были моими. Моя первая любовь… первый объект желания… первая женщина, о которой мечтал, рисовал перед сном картинки, будто мы построим семью.

Я даже не ревновал ее к другим мальчикам, коих вилось вокруг нее всегда достаточно. Подвижная, непосредственная, она была как вкус жизни, который мне жутко хотелось ощущать всегда. Нет. Мне была нужна только она одна. Я хотел именно ее, а не уважение класса.

Но что-то теперь совсем не так. Я знал, что могу заполучить ее легко, и знал, что буду делать, когда заполучу. Я нахмурил брови, хотел пнуть песок, но вдруг услышал предупреждающие возгласы:

— Эй!

— Осторожно!

— Эй, парень!

Всего за какие-то считанные доли секунды я успел отшатнуться, прежде чем бежевый автомобиль «Жигули» врезался в телеграфный столб. Люди засуетились, одна женщина подбежала ко мне, двое мужчин пошли посмотреть, в чем дело, к машине.

— Ой, Господи спасибо Боже, ой-ой, — повторяла она, трогая зачем-то мое лицо. — Что ж это творится-то с людьми, а? Ты как, нормально, дорогой?

Она смотрела на меня расширенными от волнения глазами, а пот на ее лбу лишь подчеркивал всю опасность ситуации, в которой я только что очутился. Ясен пень, пот у нее выступил давно и от жары, но, мне прямо-таки стало не по себе, когдя я осознал это. Блондинка лет сорока с большими синими глазами; красивая женщина. Я наблюдал за тем, как один из прохожих открывает дверь «шестерки», а женщина все пыталась у меня выпытать, как я себя чувствую и надо ли вызывать скорую.

— Все хорошо, пройдет пара минут, и я встану, — успокаивал ее я.

— Ты что, милок, а вдруг с сердцем неладно или нога? — ее фамильярный тон от того, что я едва не попал в беду, а она была очевидицей, меня рассмешил, и смех слился с дикими воплями поодаль. Наверно, водителю очень плохо. — Ой, Господи, Господи, Господи…

В следующее мгновение я понял, что шока для меня на сегодня достаточно. И все. А спустя секунды три я, забрызганный чужой кровью, уставившийся на снесенные полголовы блондинки и мужика с пустым взглядом, держащего топор в руке, вскочил и бросился что есть мочи через дорогу.

Люди прятались в машины и уезжали, пешеходы бежали наутек. Какие-то бравые мужики принялись усмирять водителя, с которым, как я понял, все было в порядке или не совсем, но три трупа на остановке он оставить сумел…

— Лена!

— Эрик!

Мы остановились друг перед другом, пытаясь хоть что-либо сообразить, но тут сзади подруги из магазина выбежала какая-то безумная девочка. Лена завизжала и ринулась вперед, схватив меня за руку.

Мы бежали вдоль дороги, и мне все время казалось, что вот-вот из-за кустов кто-то выпрыгнет. Или сейчас выбежит толпа. Или нас будет преследовать виляющая машина. Или как это там бывает в фильмах.

— Дерьмо! — чуть ли не с наслаждением заорал я.

Представляю, до чего мы комично смотрелись с Леночкой. Жаль, никто этого заценить не мог.

Мы бежали, пока дыхание у подруги не сперло, и только потом остановились. Разумеется, погони за нами и быть не могло, тут бы и кенийский бегун ничего поделать не мог. Но и ждать, пока откуда-нибудь не выпрыгнет еще один сумасшедший, совершенно не хотелось.

— Лена? — обратился я к девушке. — Что там случилось в магазине?

Ответ последовал незамедлительно, хотя Лене было явно очень и очень тяжело:

— Я стояла в очереди. Смотрю себе на соки, и одновременно слышу: «Настя, чычах, тебе плохо?». А потом! Потом!

Я сочувственно взглянул на нее.

— Кошмар вообще был! — смачно выдавила Лена и продолжила корчиться.

Машин было мало. Мы находились на окраине города, не знаю, насколько печальный факт.

— Сейчас попутку поймаю, — сказал я тоном заботливого отца. — Поедешь домой.

И тут мне позвонил неизвестный номер.

— Эрик Филиппов.

— Алле… это… это… я Алекс, узнаешь, да?

— Алекс? — занервничал я. Заметно изменившийся всего за какие-то жалкие три года брат не мог просто так звонить мне на мобильный телефон. Особенно в свете последних событий.

— Да, я, — брезгливо ответили из динамиков. — Ты где там с бабушкой шляешься?

— Вот и я хотел б знать, — очень твердо сказал я, — где бабушка ш… ходит.

— До сих пор не приехала? — ошарашенно переспросил Алекс и выругался. — Ты где там блин?

— На оста… то есть, метрах в пятидесяти от остановки, наверно.

— Уходишь что ли?

— Поверьте, я не по своей воле…

— Так, слушай сюда. В городе по ходу очень нехорошие вещи творятся. Поэтому сейчас садись в какое-нибудь такси и вали, вали, быстро вали туда, где есть пушки.

Я так и выпал. В голове появились вопросы, но я решил задать самый на мой взгляд важный.

— Ты не знаешь, что вообще происходит?

Алекс шумно вздохнул. Я услышал, как там, откуда он звонит, стреляют.

— А это еще что такое?!

— Это не я, мы тут в компьютерном клубе с друзьями, — сказал брат. — Правда, играют немногие. Только самые оптимистичные.

— А что делают пессимистичные? — спросил я, теряя всякое терпение.

— Не, мы тут все оптимистичные. Просто некоторые из нас самые-самые…

— Алекс! — рявкнул я.

— Ну хорошо, мы смотрим на ненормальных челов, которые пытаются пробить стекло и войти внутрь, чтобы нас растерзать. Вот и думаем, чем будем бить их.

— Ненормальные? Бить? Вы что? Объясни мне!

— Да я-то откуда знаю, чего эти ненормальные сдались? Пока что мы их прозвали «зомби».

После его слов услышал еще голос какого-то паренька:

— Да е-мое, это и есть зомби, Алекс, ты че глючишь…

— Может, психи из дурдома сбежали, — задумчиво предположил брат, а я уже представил, как он открывает с друзьями дверь клуба, и у меня мурашки по коже побежали. — Эй, ребят, дурдом далеко? Кто знает?

— Так, слушать сюда, — брызгая слюной, скомандовал ему я. — Никуда не выходить и всякому кто полезет к двери по рукам бить, а если будут упрямиться — то и по морде. Ясно?!

— Э-э… так точно, — согласился Алекс.

— Где клуб находится? — спросил я.

Парень объяснил.

— Еду. И, кстати, а где мать, отец, Элиза?!

Алекс вздохнул еще тяжелее, и у меня сердце екнуло.

— Мама последний раз звонила где-то полчаса назад, спрашивала, где я. И дала твой номер на всякий случай. Сказала, что у нее батарейка на нуле. Они с отцом где-то там непонятно шляются, но ты не парься, как с родителями может что-то случиться? А Элиза она тут, со мной. Все ведь было как. Я пошел ей навстречу, потому что она с парнем поругалась, а он к ней приставал. А тут вдруг толпа несется. Я подумал: нафиг, нафиг. Хвать Элизу и обратно в клуб. А они вон… ломятся. Выглядят неважно… один старик… три телки… еще восемь мужиков. Лешка, так, да?

— Да, — глухо отозвались Алексу.

— И восемь мужиков, — констатировал брат.

— Ждите, — пробормотал я и завершил звонок.

Лена так и продолжала крючиться от заработавшихся легких.

— Ты бы хоть машину ловила, — взвыл я и сам вскинул руку. Кажется, никто и не думал останавливаться. Уж больно скорость у многих была бешеная.

АЛЕКС

Я выключил телефон. Друзья все хохмились над ломившимися к нам «зомбаками» и не думали даже, что же там происходит с их близкими. Я обнял сидевшую рядом со мной на полу Элизу и сказал ей, что все будет хорошо.

— Откуда ты знаешь? — простонала сестра.

В чем-то она права. Родители неизвестно где, у мамы телефон отключен. Хотя, стоп, наш тормознутый отец ведь тоже обладатель сотового телефона…

Мне позвонили.

— О! — радостно воскликнул я. — Впервые я настолько рад нубу в команде. Ты где, па?

Отец неуверенно сообщил:

— Я тут с твоей мамой и бабушкой у бабы Гали, чай пьем сидим.

— Вот это круто, — протянул я. — У вас все нормально?

— Все просто замечательно, сына.

— Точно?

— Ну, у бабушки плохое настроение сегодня.

— Как она оказалась у бабы Гали?

— Ох, ты же знаешь эбэсика, — проворчал отец. — Ее баба Галя заманила тем, что саженцы даст, и она приехала раньше времени. Мама тут, значит, всех обзвонилась знакомых, а бабушка чай пьет. Сейчас домой пойдем.

— Вызовите такси, хорошо? — посоветовал я, в душе хихикая над бабушкиными вывертонами.

— А с чего это вдруг? У бабули и так плохое настроение, опять будет ворчать, что деньги тратим. Или, чего доброго, заподозрит, что мы считаем ее старой, — добавил отец.

— В городе небезопасно, — сказал я. — Потом объясню. Вы сейчас езжайте в милицию.

— Почему?

— А к нам тут в клуб банда ломится! Мы милицию вызвали, а она все не едет.

— Порешили всех, — промычал рядом Лешка.

— Чего? — не понял отец.

— Не едет милиция, говорю. Вы бы съездили туда.

— А-а, сейчас, сейчас, сынок. Вы там запритесь посильнее, я перезвоню.

Элиза сразу же принялась меня расспрашивать. Но я предпочел оповестить пацанов.

— Предок звонил, — сказал я. — Поедут мои в милицию.

Восемнадцать парней, все знакомые с компьютерного клуба, с некоторыми состою в тиме по одному очень известному шутеру. Персонала клуба на месте не было. Мы толком не поняли, куда делся администратор вообще. Каждый из нас перепробовал зомби-стрелялки и зомби-слэшеры, так что каких-то там одиннадцать, да еще и в родном городе Якутске нас не особо встревожили. Наоборот, мы были счастливы. Лешка даже почему-то был уверен, что дяди милиционеры возьмут его к себе и дадут «пестик».

— А на ДПС у ребят «калаши», — мечтательно произнес Славик минут десять назад. — Если тех замочат, мы заберем у них все «аки».

Я увидел своих друзей в ином свете. Вовсе нет, они нисколько не изменились. Просто разговоры о «мочилове» и мечты о том, как мы всех перебьем, перенесенные в реальность, стали восприниматься по-другому. Это-то и пугало меня больше всего.

Папа позвонил опять.

— Сынок, мы едем в милицию. Как у вас там? Мама волнуется.

— Ждем, папа, ждем. Смотрим пока на них через окошко.

— Бабушка, представляешь, оказывается тоже сегодня пережила нападение грабителей. Говорит, проучила их как следует, и они отстали. Поэтому у нее было плохое настроение.

Поневоле я рассмеялся.

— Ну, главное, что те уроды с ней ничего не сделали, — сказал я.

— Ой, и не говори, — прошептал отец, и мы закончили разговор.

Элиза стала ходить в поисках всего, что могло бы стать средством обороны, некоторые убивали время на компьютерах, Лешка восторженно лаял от каждого поступка зомби.

— Эй, пацанчик, — сказал он одному через стекло с насмешливой ухмылочкой. — Пацанчик, я к тебе обращаюсь!

И хотя мужчина на той стороне вряд ли его слышал, он начал биться головой об стену. Лешка прям так и взвыл.

— Ахах, вы только посмотрите на него!

Прошло семь минут. Я положил телефон на пол, Элиза нашла топор, огнетушитель, метлу. Лешке надоело издеваться над желавшими сожрать его тварями.

— Ну када там? — стал похныкивать Лешка.

Я и сам хотел бы знать.

Прошло десять минут. Следующий звонок от отца, как я и предчувствовал, не был таким уж спокойным.

— Сына, — очень твердо проговорил отец, и я слышал, что он задыхается. — Ты там как? Их много?

Мне стало ясно, что «их много» для него значит уже не просто какую-то там банду.

— Одиннадцать, — сказал я. — Вся улица пуста.

— Хорошо, — слегка расслабился отец. — Никуда не выходи. Мы тут… застряли.

— Где? — мгновенно отреагировал я.

— Кварталах в двух. Да вот, буквально за домом. Ты там не переживай.

Я услышал мамин крик.

— Скоро будем! — отрезал отец и отключился.

Секунды мне хватило, чтобы сообразить, что родители могут скоро и не «быть». А то и вообще никогда.

— Предки попали в заварушку, — громко сказал я, и Элиза почему-то закричала. — Надо по-быстрому переть да вызволять.

— Милиция с ними? — спросил Лешка.

— Думаю, что да, — ответил я. — Да, точно да.

— Идем! — оживились все и стали хватать и ломать разные предметы, чтобы не остаться совсем уж безоружными.

— Ли, запрешься изнутри, — скомандовал я сестре.

— Еще чего! — завизжала та. — Я пойду с вами!

— Тогда бери топор, — времени спорить у меня и родителей не было, а сестре надо было дать лучшее, что имелось в наличии.

— Раз, два! — зарычал я и мы открыли дверь.

Эллэй, Денис и Саша рванули впереди всех, потому что весу в них было больше. Они буквально растолкали руками толпу, не давая никому вцепиться, а потом большинство принялось избивать тех самых великолепных «друзей Оушена».

Я, Славик, Лешка, Элиза, Толик и Колян побежали к предполагаемому месту нахождения моих родителей. Мы не ошиблись, только, пожалуй, силы свои как-то… не рассчитали. Милицейский автомобиль был атакован такой кучей зомби, которую я в жизни не видывал, но Лехе удалось разглядеть, что все целы, правда, налепившиеся как мухи зомбаки не давали хранителям порядка даже выстрелить, а пробивать окно опасно.

— Остальных подождем? — спросил я, указывая головой назад.

— Не, эти дураки не смогут, — проанализировал Леха и почесал свой коротко стриженый русый затылок. — Дай подумать.

Мы стояли и смотрели, как озверевшая горстка жителей Якутска раскачивает машину, и не решались подойти. Элиза всхлипывала. Я дал ей затрещину, чтоб не пускала нюни раньше времени, но она еще хлеще стала плакать.

Тут Колян заметил осторожно крадущуюся по крыше магазина женщину в белом халате. Она глянула на нас и скрылась, а вскоре появилась в двух шагах от нас с чемоданчиком в руках.

— Ща попу колоть будут, — пошутил Леха, и я еще глубже задумался над тем, с кем это я дружу — с нормальными пацанами или откровенными дебилами. Вопрос встал риторический!

— Ребята, — шепотом позвала нас женщина. — Ребята. — Она подошла ближе. Ничего так себе: стройная, с волосами, стянутыми в конский хвост, в очках, с симпатичным лицом. Только старая, лет 24–25. — Что вы тут стоите, прячьтесь поскорее!

— Не, мы должны этих спасти, — отозвался Лешка и показал пальцем на зомби.

— Я тоже, — сказала женщина. — Только как вы спасать будете, у вас же вакцины нет… Ой. — Она закрыла рот рукой, будто сказала что-то неприличное и постеснялась. — Вы имеете в виду тех, кто в машине?

— Да, — подтвердил я. — Там мои отец и мать, и бабушка, и еще милиционеры с оружием. А там где-то сзади еще несчастные юноши, которые героически отбиваются от одиннадцати зомби.

Женщина посмотрела внимательно на нас, на машину, а потом произнесла:

— Подождите.

И вернулась в магазин.

Через минуту оттуда вышел — я глазам своим не поверил — Петя, то есть Бекке, со своей компашкой. Пацанчики были укомплектованы по полной: «профессионального» вида дубины, цепи, кастеты. Все одеты в черные куртки и спортивные штаны.

— О-па, — возбужденно проронил Бекке при виде меня. — Это ж наш вылизанный Сашка-Алексашка-Санек.

Друзья поддакивали ему.

— Привет, — скромно ответил ему я.

Потом Бекке увидел Элизу и растерял все свои понты.

— Вот этих надо, да? — спросил он со своим обычным жутким акцентом.

— Да, — с надеждой сказал я.

— Ладно. Доктор Лазарева, в магазин обратно бар да.

Женщина кивнула и вернулась в магазин, наблюдая через стеклянную дверь за происходящим.

— Чэ! — крикнул Бекке и вся братва с громогласными воплями побежала на зомби. Те услышали их и, я уверен, некоторые хотели спрятаться.

Зомби было не меньше сотни, а Бекке с друзьями всего-то двадцать. Но они всех сделали. Всех. Я разглядел в толпе, как моя родная бабушка разбрасывала зомби как настоящая Лейла Али.

Я протер глаза, но понял, что мне не померещилось.

— Эбэсик! — заорал я и побежал к ней на помощь. Элиза и все остальные — за мной. Докторша ринулась с криками, чтобы мы бежали обратно.

Здесь, вблизи, я слышал, как Бекке ругается с зомби. Один из сошедших с ума цапнул его за рукав, и Бекке ошалел от подобного «неуважения».

— Туох дирий? Э? Э? Миэхэ пушка баар, э, понял, да?

Зомби с равнодушным видом снова бросился на него, и тут же получил от Бекке «фаталити». Я такого в жизни ни разу не видал!

Но круче всех была моя бабушка. Она двигалась медленно, неуклюже, вес ей не позволял бороться так же, как Бекке. Но у нее были мощные удары, от которых зомби отлетали, и она всегда успевала взять хотя бы одного за шкирку и надавать ему по голове. Некоторые попросту отключались. Я остановился в растерянности, и решил, что к бабушке не смогу подойти даже при всем желании.

Спустя какое-то время мы победили, и родители вместе с милиционерами смогли выйти из машины и присоединиться к нам. Остатки были добиты. Славик напомнил про ребят, которых мы оставили возле компьютерного клуба. Докторша побежала за нами.

Естественно, больше и речи быть не могло об одиннадцати жалких зомби. Их стало намного больше, и несомненную долю популяции прибавили наши друзья.

Даже Бекке стушевался. Мы спрятались за стеной, выискивая глазами кого-то из живых. И нашли их. Дима, Эдик, Рустам были в компьютерном клубе и, как мне показалось, ревели как маленькие. Еще бы, я бы и сам поревел, если б дали!

Тогда я решил, что лучше всего поддержать друзей и двигаться напролом.

— Пустим бабушку как танк, — невозмутимо предложил я.

Никто не посмотрел на меня как на ненормального.

— Мы следом, — на всякий случай вставил я, но даже папу это нисколько не озаботило. А что сказать, он видел, бабушка ведь сама вырвалась из милиционерской машины.

Только глупая Элиза, насмотревшаяся ужастиков, опять стала ныть:

— Но это же наша бабушка!

— Да, — сказал Лешка, — а это зомби, которые чуть по десять раз каждого из нас не убили, а бабушки вашей даже не дотронулись!

Бабушка наша плохо слышит, поэтому даже не разобралась, о чем мы говорили. Я вручил бабуле метлу и сказал как можно громче на ухо:

— Эбэ, там плохие люди нас обидели. Вон они, там.

И указал на толпу у компьютерного клуба.

— Ханна баарыый? — возмущенно прокричала бабушка, и мы съежились, поскольку толпа нас услышала.

— Тама, там, — я снова показал, где предстояло устроить зачистку.

Бабушка понеслась с проклятиями незамедлительно. Мы — следом, как и рассчитывали.

— Представляю, как сейчас безопасно было бы в афроамериканском гетто, — успел только пошутить Лешка, и это придало нам всем духу.

ЭРИК

О плане думать было еще рано. Сперва бы разобраться, с чего вдруг Якутск атаковали зомби, а там и погадаем.

Я кричал проезжающим мимо, пытался хоть как-нибудь их остановить, правда, выбегать навстречу не решался — небось задавят и глазом мне моргнут. Каждый спасал свою шкуру. Через несколько минут я снова услышал в окрестностях крики, перекрываемые шумом движения.

— Черт! — сквозь зубы прошипел я и пнул камешек. — Как вообще такое возможно?

Лена села на обочине и опустила голову. Этот ее поступок меня взбесил, поэтому я попробовал успокоиться методом дыхания.

Кто я?

Я Эрик Филиппов. Я нахожусь в родном городе, и у меня есть семья. Кроме того, у меня есть работа, друзья, ну и… девушка, которую я любил. Когда-то. Первого числа у меня билет в Москву, а потом обратно, в Штаты, и я снова смогу погрузиться в свой скромный, но ладный быт. С любовью я разобрался. Впереди меня ждет множество свободных и чудесных девушек. Ничто не мешает. Я могу получать удовольствие на полную катушку.

— Лена, — мягко проговорил я. — Не сиди, пожалуйста, здесь очень опасно. Надо быть готовыми бежать в любую секунду. Знаешь, что со мной случилось, пока ты была в магазине? Какой-то человек не справился с управлением и попал в аварию. Потом он вышел и стал всех убивать.

Лена не реагировала. Я слегка напрягся, но продолжил ее уговаривать и звать:

— Лена… Лена-а… Встань, не сиди.

Лена мотнула головой, заставив меня вздрогнуть.

— Это все не правда! — неожиданно зарыдала она. — Я не хотела ничего подобного!

— Лена?

— Я должна тебе кое-что сказать, Эрик, — всхлипнула Лена. — Я знаю, что произошло. Это я во всем виновата.

О-ля-ля. Впрочем, сегодня я готов поверить и в инопланетян.

— На днях, — начала Лена, — я заходила к своей подруге Ольге, ну, той самой, о которой я рассказывала… и вот, она назвала меня нюней, необразованной и дала мне одну книгу. Она сказала, что все читают сейчас психологические книги, и это модно… посоветовала разобраться в себе и стать позитивной… Открыла я эту книгу, а там: «Визуализируйте свое счастье, визуализируйте…». И так на каждой странице. «Мысли материализуются», и так далее. — Лена обиженно поджала губы. — И вот я увлеклась, представляла и представляла себе свое счастье, и однажды, представь себе, мне позвонил Вова, как я и хотела! Я обрадовалась, а потом смотрела себе фильмы про зомби… очень много фильмов… Ты же знаешь, я люблю… И вот — Лена трагично обвела рукой пространство. — Все сбылось!

От «умиления» у меня аж ноги подкосились.

— Лена, ты молодец, что пытаешься разобраться в себе и все такое, но пойми, что мир не вертится вокруг тебя одной. Если Вова позвонил, значит, он просто позвонил, может, он планировал это и до того, как подруга дала тебе книгу. Ты ни в чем не виновата. А теперь, пожалуйста, встань, потому что я слышал крики.

Словно бы подтверждая мои слова, вопли повторились метрах в пятидесяти от нас, только видно ничего не было.

— Это было в той стороне, — сказала Лена и показала туда, откуда мы прибежали.

Затем она вскочила и мигом остановила старую белую «тойоту», в которой сидел явно ничего не подозревающий водитель. Мы запрыгнули в автомобиль и велели ему мчаться по-направлению к городу так быстро, насколько может его тарахтелка. Я хотел добавить: «И сбивайте всех, кто мешается перед колесами», но передумал.

Чем дальше мы ехали, тем сильнее я напрягался. Но пока мы проезжали мимо автобусной остановки, сумасшедшего мужика и, что самое ужасное, трупов и след простыл. Какие-то идиоты опять ждали автобус.

«Тойота» спокойно лавировала по улицам, и лишь четко ощущаемая атмосфера напряженности говорила о том, что происходили странные события. Люди шли себе по своим делам, правда, очень часто озирались по сторонам и смотрели друг на друга с большим недоверием. Я понимал, что сейчас вот в эту минуту в том магазине может быть опасно, и вон в том переулке, кстати тоже. В кинотеатр я бы тоже не ходил, да и вообще, умно брат сказал, что надо туда, где оружие.

Водитель повернул машину на другую улицу, но вовремя остановился. Мы с Леной сглотнули и посмотрели назад. Нет, никто не замечал того, что происходило у них прямо за поворотом. Прохожие шли мимо, общались по телефону, выходили из машин, совершали покупки, подростки катались на велосипедах. А тем временем прямо на соседней улице была самая настоящая кровавая бойня, и участвовало в ней по меньшей мере десять ненормальных.

— Объедем? — предложил я нетерпеливо.

Водитель разинул рот, как рыба, намереваясь что-то сказать, но замолчал и послушно развернул машину. В следующий момент мы почувствовали толчок сзади и обнаружили, что какой-то перец ну просто глаз не спускает с Леночки.

«Зомби с соседней улицы» заметили нас. Тогда я гаркнул ехать назад. Не послушаться меня было не возможно!

Машина смогла проехать ровно две трети пути, дальше дело обстояло хуже. Около площади была сплошная кутерьма, и водителя выхватили и съели. По крайней мере, было очень похоже на то. Лихорадочным взглядом я поискал то, чем можно было тяжело ударить, и спросил у Лены, что у нее в сумке.

— Моя сумка? Нет, ты что, она дорогая!

Я набросился на нее, отобрал сумку и открыл ее одним движением. Увидел баллончик лака для волос, с торжествующим «Йа!» достал и нашел в кармане зажигалку.

— Смотри, детка, — произнес я как натуральный фильмоидный маньяк. — Это, — я показал баллон и зажигалку запуганной Лене, — чудо повседневной жизни.

Потом, когда один из зомби перестал интересоваться водителем и сунул голову к нам в разбитое окно, я использовал зажигалку, нажал на баллон и хорошенько опалил тому рожу. Я уже заранее ненавидел этих тварей, не знаю почему, но ненавидел всей душой. Мысленно я прозвал их «недочеловеки», забыв, откуда знаю это слово. Причинять боль этим людям для меня было настоящее удовольствие. Город в огне автомобильных аварий, город, полный трупов, крови, несчастных, испуганных, спасающихся людей — я не понимал, почему раньше недооценивал красоту данных явлений.

Я выскочил из машины, взял за руку Лену и поволок по маршруту, который вел к брату. Все было сказочно: несколько раз к нам приставали десятки сумасшедших, и ко всем я применил тот же трюк. У меня было самое действенное средство. Не думаю, что палка имела бы тот же эффект.

Лена перестала для меня быть лебедем, который внезапно превратился в гадкого утенка. Нет. Теперь я видел ее такой же, как раньше. Она была моей спутницей, моей Бонни, моей подругой Бонда. Я восхищался тем, с какими глазами она наблюдала за моими действиями, как тряслась от страха, когда мы прятались за стеной и я дышал ей в шею, не в силах устоять против такой соблазнительной дамы рядом.

Наконец мы вышли, я увидел тот самый клуб, увидел толпу, в которой было явно больше одиннадцати ненормальных. Я оставил Лену, и с гортанным криком бросился вызволять брата.

Толпа обернулась на меня и приняла вызов от живого. Я пинался, кусался, ударял, хватал за волосы и впечатывал головы врагов в стены. Я ощущал на себе их склизкие руки, их крепкие зубы, их цепкие пальцы, я уже весь был в крови. Более того, я истратил весь огонь, отшвырнул баллончик и все равно продолжил бороться. В конце концов у меня помутнело в глазах; я чувствовал, что сейчас, может быть, умру, но зато как умру! У меня было абсолютное знание того, что я герой, я был словно на вершине мира.

Господь Бог.

Больше толпы вокруг клуба не было. Я устало взглянул в окно и увидел в нем ошарашенное выражение лица брата. Потом увидел Элизу, мать, отца.

Лешку из нашего подъезда.

Бекке с одного района. Узнал среди друзей Федю, Тайсона, Баhылая.

Бабушку.

Внезапно Алекс заплакал, и губы его зашевелились в отчаянных: «Нет, нет, нет!». Что ж, мой мальчик, подумал я, герои умирают первыми. Зато ты будешь гордиться своим старшим братом, и не будешь больше исповедовать эту нетрадиционную культуру… как ее… эмо. Алекс бросился на стекло и принялся яростно бить по нему. На миг я засомневался, что он мной гордится, но потом его заслонила какая-то приятная девушка в очках. Я подумал, что зря тут стою, пока могу двигаться, надо ведь прятаться в укрытие, поближе к родным.

Я побежал назад за Леной, но ее нигде не было. Растерянный и опустошенный, я вернулся к стенам клуба, и мне открыли дверь. Та самая девушка.

Она прошла ко мне в своем белом халате и лучезарно улыбнулась. Потом она посадила меня на непонятно откуда взявшуюся скамейку и спросила:

— Эрик Филиппов?

— Да.

— 25 лет. Гражданство — Россия и Германия.

— Но живу я вообще-то в Штатах. Понимаете, дали работу, о которой я всегда мечтал…

— Холост. Детей нет. Здоровье до сего дня было отменное. Правда, наблюдались легкие расстройства в психике. Что ж, это сыграло вам на руку.

Я удивленно посмотрел в ее теплые карие глаза.

— …Все началось с того момента, как на станции обнаружили тот самый вирус. До того планета словно виделы сны о хранящейся в Арктике угрозе, — спокойным голосом поведала девушка. — Кино, сюжеты игр… Я тоже понимала все каким-то шестым чувством. Потому и пошла работать сюда. Хоть биология — и не мое призвание. Мне просто хотелось узнать все первой, если так случится.

— Так вот оно что… Интересно, — почтительно прокомментировал я.

— Весной этого года планету одолевала очередная пандемия гриппа. Была изобретена вакцина. Но не все прошли процедуру.

— И в итоге все гриппозники заразились вирусом с полярной станции? — сделал предположение я.

— Можно было бы подумать, что именно так, но на самом деле, переболевшие тогда гриппом в любых формах приобрели антидот в крови.

— Повезло им.

— Я тоже так думала, пока не увидела обезображенные трупы…

— Значит, я был в зоне риска?

— Сейчас я сделаю вам укол. Будет не больно… так… потерпите.

В глазах побелело. Я увидел белые стены, кушетку, на которой сидел, девушка сидела передо мной и щелкала пальцами.

— Эрик? Вы меня слышите?

Ничего еще не соображая, я оглянулся и обнаружил себя в больничной рубашке. Я пощупал кушетку, погладил свои обнаженные колени. Девушка улыбнулась мне и осведомилась:

— Все в порядке? Вы меня видите? Я доктор.

— Д… да, — выдавил я и понял, что тело ломит.

— Вы помните, как вы здесь оказались? — тон девушки стал более бесцветным.

Я подумал немного, вспомнил прошлые события, затем нахмурился и очень осторожно спросил:

— Я… я все выдумал, да?

Доктор вздохнула, посмотрела на пол и промолвила:

— Боюсь, что не совсем, Эрик.

Я уставился на нее с вопросительным видом.

Она попросила меня рассказать, что я помню, и я послушался. Слова, которые последовали в ответ, я воспринял как во сне.

— Вы были зараженным, Эрик. Точно не знаю, где эпидемия застигла вас врасплох, но передавалась она воздушно-капельным путем и процессы могли начаться в любом месте. С тех пор, как поступила информация о первых случаях в Якутске, прошла половина недели. Больных было не так много, и власти сумели установить порядок довольно скоро. Пока что благодаря очевидцам удалось узнать, что жертвами вашего… э-э… больного состояния стали гражданка Елена Алексеева, 1985 года рождения, Егор Семенов 1976 года рождения, Валерия Доронина 1993 года рождения…

Имена посыпались на меня как погребальные цветы на могилу.

— Ладно, полный список можно узнать в другом месте, — встревожилась моя «ангел» в медицинском халате. — Наказания за вами не будет, не переживайте… Вы ни в чем не виноваты… Это сделали не вы, а вирус…

В горле стоял комок. Что тот день оставил после себя в наследство? Знание того, что я трус, плюс всего-то десяток жертв в придачу.

— Вы до смерти напугали свою семью, когда они заметили вас среди толпы атаковавших больных возле компьютерного клуба. К счастью, я находилась рядом с ними, и им не пришлось искать родственника по всему городу и его окрестностям. Вас оперативно дезолировали и вот, вы снова с нами.

— Я был среди толпы атаковавших заведение зомби? — проговорил я не своим голосом.

Доктор замялась на секунду и ответила:

— Ой, извините, я ошиблась. Я просто была обязана вам сказать, что вы вели себя крайне мужественно и как бы… пытались бороться с болезнью. Сейчас вы мало что помните и мозг в целях самозащиты слегка изменил вам память, но то, что вы рассказали, шокирует. Вы нападали на других больных, по всей видимости пытаясь защитить свою семью, находившуюся в здании.

— А что с теми больными? — сипло спросил я.

— Они… мертвы, — тихо подтвердила мои опасения девушка. — Ожоги оставили всякую надежду на реабилитацию.

Неожиданно из меня градом выкатились слезы. Не скупо, а градом.

Доктор оставила меня одного.

Из поликлиники меня выписали в тот же день, но я не захотел даже встречаться с родными, разбираться, как так получилось, и поэтому я тайно снял номер в гостинице. Вид у меня был бледный, что ввергло меня в панику.

Ничего больше не хочу слышать о смерти.

Я спустился, вышел на улицу, отправился в Парк Культуры и Отдыха. Сел прямо на траву и, жмурясь от яркого света, очутился…

Я бегу вниз с холма, к открытому и такому привлекательному для меня аласу. Размазывая слезы по щекам, я спотыкаюсь, останавливаюсь, чтобы отдышаться, но замечаю, что дед уже близко, с той самой противной уткой в руке.

— Бар! — кричу я и бегу дальше, но дед подхватывает меня на руки и со скрипучим хохотом подбрасывает меня своими сильными руками в воздух.

Я сопротивляюсь, ору, а дед все смеется и смеется.

— Эрээк, — приговаривает он. — Кып кыра.

И тут у меня вдруг разливается тепло по телу, и мне кажется, что с каждым подбрасыванием вверх я смогу дотянуться до яркого, будто мелом нарисованного солнышка. У дедушки слишком заразительный хохот! Я протягиваю ладошки к небу и уже начинаю смеяться вместе с ним, а то и пуще, чем он.

Потом мы обнимаемся, и меня согревает: с одной стороны — дед, с другой — живительные лучи жаркого летнего солнца.

По чему я буду скучать в Л.А.? По своим близким, конечно же. По маме, которая с годами становится все только красивее, по отцу, который так смешно обращается с мобильными телефонами.

По милой, чистой и ласковой Элизе, по растяпе брату, который, я знаю, обязательно станет еще даже лучшим добытчиком для семьи, чем я. Теперь я это знаю. Однажды вкусивший вкус победы, пусть даже и на соревновании по плаванию, не может больше ее забыть.

По моей наивной бабушке… Но я рассказывал про нее? Да, уже рассказывал.

По убитой мною Лене, по Лехе, по Бекке — по всем-всем-всем.

Но я больше не вернусь к ним. Я умер.

Поэтому сейчас я еду через Москву в Лос-Анджелес, туда, где я смогу родиться заново.

Александр Фролов

ВЛАСТИТЕЛИ ДУМ

— Описать хоть сможешь?

— Да вот… не запомнился он мне как-то. Обычный такой парень, худощавый, волосы короткие, куртка черная, джинсы темные, на лице шарф, бежевый. Ну и он ведь сразу побежал, как меня увидел.

— А чего тебя так это зацепило? Ну, впаривал мужик девке наркоту, ну ты его за этим попалил, он и побежал, все естественно, откуда он знает, может ты мент?

— Ох, Коля, Коля, «мент», не «мент»…

Алексей затянулся и поежился — хотя октябрь в этом году и выдался довольно теплым, порывы осеннего ветра пронизывали насквозь.

— Понимаешь, во-первых, предчувствие у меня, что не такой простой этот парнишка, каким кажется на первый взгляд, а во-вторых, девка та, это не абы кто, а Настена.

Друг закатил глаза.

— Лешка блин. Каждый раз, когда у тебя проблемы, я это имя и слышу. Нафига она тебе сдалась? Ты же женатый мужик, взрослый, серьезный. Не связывайся ты с ней, — от увещеваний, друг перешел к уговорам, — конченый она человек. Знаешь же, назад ей уже ходу нет, кто с иглой подружился, тот по своей воле не слезет.

Алексей молчал, сосредоточенно изучая облезлую стену дома, явно не желая продолжать разговор, и собеседник покачал головой, а затем, пожав на прощание руку, открыл дверцу служебного УАЗа.

— Бывай. Только дел не натвори.

— Постараюсь. А ты посмотри, что я просил, только не забудь!

Машина тронулась с места, разбрызгивая из-под колес грязно бурую мешанину грязи и снега, а затем скрылась за поворотом. Выбросил окурок через плечо и, накинув капюшон, Алексей прошел под аркой, выйдя на проспект Ленина. Серое небо, серые дома, вдобавок слякоть напополам с гололедом — какое тут могло быть настроение? Думая о своем, он сделал пару шагов, к дорожному переходу с непременной лужей, по-хозяйски разлегшейся вдоль обочины. Вдруг с диким ревом и громыхающей из приоткрытых окон музыкой, мимо пронеслась белая «карина», обдав его фонтаном воды из-под колес. Водитель даже не взглянул на не вовремя подвернувшегося пешехода, а спокойно проскочив на красный, уже продолжал свой стремительный полет по полукольцу площади. Впрочем, даже если бы он и оглянулся, вряд ли успел бы разглядеть за столь краткий миг, как в глазах парня мгновенно загорелся недобрый огонек.

Внезапно задние колеса «карины» повело, раздался душераздирающий скрип тормозов, и машина, выскочив на тротуар, где по счастью не оказалось пешеходов, с размаху влетела в чугунную ограду здания ЛОРПа.

Сразу набежали зеваки, случайные прохожие заворачивали головы, силясь уловить и свой жирный кусок «вкусненького» в серой толчее дня, откуда-то издалека завыли сирены. И только один человек так и стоял у самой кромки проезжей части, совершенно, с виду, безучастный к случившемуся. Загорелся зеленый, и, пробормотав под нос строчки из старой песенки «не воюй со мной, не воюй», Алексей, в два прыжка преодолев лужу, добрался до сухого асфальта и пошел своей дорогой.

Судьба у парня была необычная. Лет до четырнадцати он ничем от сверстников не отличался — как и все, носился по дворам, дрался, ходил с пацанами рыбачить на протоку. Но вскоре он сам, да и окружающие, стали замечать странности, из-за чего, за глаза, и прозвали колдуном.

Началось все с сущей ерунды — «заказать» нужный автобус, успокоить не в меру разбушевавшегося приятеля — в общем-то, конечно, никакое не колдовство, а скорее приятные мелочи жизни. Но дальше — больше. Вскоре Леха без труда, взглядом, мог катать по столу, сперва скомканные бумажки, а потом уже и чашки с чаем, чем забавлял приятелей, наслаждаясь своими способностями и тем эффектом, что их демонстрация производила на окружающих.

Продолжалось это до тех пор, пока однажды, в самый разгар веселья, когда под восторженные крики приятелей, Леха жонглировал в воздухе, без помощи рук — одной силой мысли, десятком столовых приборов, не вернулась с работы мать.

Вилки и ложки в беспорядке рассыпались по полу, а гости были немедленно выдворены на улицу. Леха ожидал крепкого скандала, но, его не случилось. Напротив, мать, даже не сняв пальто и сапоги, прошла на кухню, села за стол и повела обстоятельный допрос — давно ли это с ним? Много ли народу об этом знает?

Вопросов было много, а ответы удивляли один больше другого. Они проговорили весь вечер, и, когда утром следующего дня, стоя на остановке «Сайсары» и ожидая переполненного в эти часы «пятнадцатого», школьные приятели попросили его слегка «очистить» салон (раньше он частенько проделывал этот трюк — кому охота толкаться с утра пораньше?), Леха лишь разочарованно развел руками — дескать ничего не получается, этой ночью, как отрезало.

С того памятного вечера прошло уже больше десяти лет, но он навсегда запомнил правило — никто, никогда и не при каких обстоятельствах не должен ничего узнать. Сила, которая досталась ему по наследству, была бесценным Даром, и Даром этим, как и любой дорогой вещью, нельзя было кичится.

Вместе с восхитительным чувством собственной значимости, пришла и ответственность — имея возможность с легкостью возвыситься над другими, повелевать и приказывать, без шанса на отказ, он не мог использовать Дар, когда вздумается — это было не правилом, а законом той игры, в которую он попал по праву рождения, и соблюдался закон строго.

Жизнь текла своим чередом, и все в ней было гладко — работа, дом, хорошие друзья и успех в любых начинаниях, да разве и могло быть иначе? Конечно, нет. И завершающим штрихом к этому портрету, стала встреча с Настей, почти по анекдоту «девушка, закурить не будет? Какая красавица, вы случайно не Ольга Арефьева?», и насмешливое — «Арефьева ведь не курит?», в ответ.

Настя тоже носила в себе Дар, и её сила была гармоничным дополнением его собственной. Не слишком заметная в толпе, «обычная», как говорят, она в один момент стала Лехе ближе всех на свете. Они много гуляли вдвоем по парку, он рассказывал, она все больше слушала и улыбалась чему-то своему. Казалось, Леха нашел свое счастье, если бы не одно НО — Настя была наркоманкой.

Обычный человек, не протянул бы в её состоянии и года, но хрупкое с виду, тело этой девушки служило местом сосредоточения такой силы, что дни сливались в месяцы, а месяцы складывались в года, а она будто и не менялась вовсе.

В общем, не смотря на порок, и, что главное — несмотря на протесты матери, вскоре Алексей и Настя стали встречаться, потом жить вместе, а потом, случилось чудо — однажды утром Настя встала и поняла, что больше в её жизни не будет ни исколотых вен, ни шприцов в мусорном ведре.

Целый год прошел в мире и согласии, и вдруг, случилось несчастье — брат Насти разбился на мотоцикле, а мать, обезумевшая от горя, запила и вскоре умерла от кровоизлияния. Девушка замкнулась в себе, а тут ещё на беду, на одной из вечеринок, Леха познакомился с Мариной, девушкой красивой и умной, как и бывает в таких случаях, разделявшей все его увлечения («какая хорошая девушка, вот бы тебе такую, сынок!»). С этого времени и пошла у их пары череда размолвок, все дальше отдаляющая их друг от друга, которая завершилась в один день, отъездом Алексея в командировку в Новосибирск — очень важную и сулящую в перспективе столько, что на все раздумья — ехать или нет, у него ушло не более двух часов.

Отсутствовал он месяц, а случилось за этот месяц столько, что, как говориться и в сказке не сказать. Настя сорвалась, не дождавшись возвращения, и когда Леха вернулся назад, вместо того, чтоб попытаться вернуть её, он лишь подлил жару в огонь, обвинив девушку во всех грехах, и ушел, хлопнув дверью.

Спустя два месяца, Леха и Марина поженились, а о Насте, он теперь если и вспоминал, то только наедине с самим собой и бутылкой коньяка, улучив момент, когда все домашние разбегутся по своим делам. Вспоминал и корил себя за глупую гордость.

Нельзя сказать, что он сидел, сложа руки — пару раз они встречались, случайно, в городе и жизнь на какое-то время превращалась толи в ад, толи в рай. Кто-то за кем-то все время бежал, дрался, события крутились в калейдоскопе мест и лиц, заворачиваясь в тугие узлы, плодя бесчисленные сюжеты для книг и кинокартин, даже за один взгляд на которые, маститые писатели и сценаристы, продали бы дьяволу душу. Они клялись в любви, потом ненавидели друг друга, и снова пропадали, чтоб повторить все снова и снова, будто стремясь вырваться, на очередном вираже, из заколдованного круга колеса жизни. Такова была простая история двух непростых людей.

* * *

Звонок разбудил его в час ночи. Спросонья шлепая по столу рукой, Алексей нащупал телефон, и тут же уронил его на пол. Чертыхнувшись, и наконец, сдвинув в сторону верхнюю панель, он раздраженно рявкнул:

— Да?

— Леша ты? Спишь, небось?

— Но… Чё случилось?

Нашел чего спросить, умник, «спишь, небось». Думает раз у него ночной дежурство, то весь город не спит.

— Ты про парня того спрашивал, помнишь? Ну, дилера?

Сон сняло как рукой.

— Да, Коля, да! Есть новости?

— Короче разговор не телефонный, но кое-что есть.

— Сейчас буду.

Марина, протирая глаза, повернулась к нему:

— Ты куда-то собрался?

— Да, Колька попросил подъехать, какие-то проблемы. — Алексей старательно не смотрел жене в глаза.

— Колька, совсем, что ли охренел?

— Ну, успокойся, он же друг мне, не обижайся, лады?

— Друг, ага. А я тебе не друг? Мне теперь не спать и волноваться за тебя.

— Марин, ну не сердись. Приеду все тебе расскажу, а ты спи, — он попытался поцеловать её, но девушка поспешно отвернулась к стене, делая вид, что уже уснула.

Поспешно одеваясь и на ходу вызывая такси, уже в дверях, Леха столкнулся с матерью, тоже заспанной и видимо разбуженной шумом.

— Ты куда ночью?

— К Кольке.

Похоже, её такое объяснение не удовлетворило:

— Ты это жене рассказывай, а мать не обманешь. Опять твоя цапля на горизонте показалась?

Не желая больше слушать, он шагнул за дверь.

— Когда же она отстанет то от тебя? Свою жизнь угробила, теперь ещё за твою взялась!

Алексей не слышал этих слов, быстрыми шагами спускаясь по лестнице и вскоре, его шаги затихли внизу. Юлия Петровна ещё несколько секунд постояла, вслушиваясь в звук отъезжающей машины, а потом, закрыв дверь на цепочку, пошла в комнату к Марине. Та не спала, сидя на кровати и обхватив колени руками.

— Что сказал?

Девушка вздрогнула, не заметив появления свекрови:

— О, Юлия Петровна, напугали, — рука Марины легла на сердце, — сказал, что к дружку своему ненаглядному.

— Мне тоже самое сказал, — многозначительно ответила свекровь.

— Знаете, я тоже ему не верю. Просто никак он Её забыть не может…

Юлия Петровна присела на край кровати.

— Он действительно не может, дочка. А может и рад бы.

Марина взглянула в ответ с недоумением и женщина продолжила.

— Ты же знаешь про Дар, не первый год живете? И так получается, что те, кто носят его в себе, они необычные люди, и все у них не обычно.

Юлия Петровна подбирала слова.

— Леша и его эта цапля, прости господи, — крестное знамение, — они… связаны. Такая связь иногда устанавливается между теми, у кого это внутри. И потому судьба их постоянно сводит.

На щеках Марины заблестели слезы, бриллиантами сверкая в свете уличного фонаря.

— Значит это навсегда?

Юлия Петровна замолчала.

— Ответьте мне, это навсегда?

Внутри женщины шла напряженная борьба, это было видно по её лицу, наконец, она коротко и решительно ответила:

— Нет. Если круг прервется, прервется и связь.

Её слова прозвучали зловеще, и у Марины на миг перехватило дыхание. Легко говорить, что твоя свекровь — ведьма, не вкладывая в это никакого смысла, и совсем другое дело, знать, что слова соответствуют реальности, чуть менее чем на сто процентов. Однако она нашла в себе силы спросить:

— Вы… Поможете?

Юлия Петровна что-то взвешивала в уме. Не говоря ни слова, она встала и уже в дверях повернулась к девушке. Её глаза вспыхнули на секунду огнем, скорее всего (во всяком случае, Марина хотела на это надеяться), от фар проезжающей под окнами машины, и коротко бросила:

— Да.

Не зажигая свет, женщина прошла в свою комнату и, открыв сервант, достала из дальнего угла шкатулку. Повернулся ключ, крышка отошла в сторону, и в неверном свете фонаря, приглушенного зашторенным окном, среди прочих вещей, ярко выделился белый квадрат старой фотографии, сделанной пять лет назад. Счастливо обнимаясь, на неё смотрели две пары глаз — её сына и той, другой.

* * *

— Кузнецов у себя?

— Иду, иду! Пойдем на крыльцо, постоим, покурим.

Кивнув дежурному, Николай быстро пожал протянутую руку друга, и, закуривая прямо в помещении, вышел на улицу.

— Так что там за новости? Я так подорвался, что весь дом перебудил.

Усевшись на перила и взяв сигарету, Алексей нетерпеливо ерзал.

— Я начну издалека, если позволишь, а ты слушай и не перебивай, договорились? Был по весне случай. Три дурака влезли в здание сберкассы, на Каландаришвили, дом такой красный, приметный, знаешь?

Леха кивнул.

— Ну, так вот, все трое были, мягко говоря «не в себе». Мы сперва думали обдолбаные, и так оно конечно и было, только вот вели они себя странно — действовали как на автомате, убежать даже не пытались, а когда в себя пришли, ни один из троих, так внятно и не смог объяснить, как они возле этой сберкассы оказались. В один голос говорили, что сидели где-то на двести втором районе на песках.

— Ну и… к чему это?

Николай поглядел укоризненно:

— А я говорил не перебивать? Вот и слушай дальше. В общем, ещё случай был, совсем недавно — в конце лета. Кафешка такая есть, на проспекте, — он пощелкал пальцами, — ну ты знаешь, открытая такая, между «Туймадой» и Ленина.

Леха кивнул.

— Так вот, залетел какой-то бык и молча совершенно, схватил кассовый аппарат и попытался слинять. Меня там не было, район не наш, но ребята говорят — дрался как бешеный, будто бы не замечая вокруг себя ничего, и боли не чувствуя, на силу скрутили. А как в себя пришел, никак понять не мог, как он в отделении очутился и почему на нем наручники — клялся-божился, что отдыхал с ребятами на подъезде у себя, отгадай где?

— Откуда я знаю?

— На двести втором, дурная башка, а как на проспекте очутился, и знать не знает. Кстати парнишка тоже был обкуренным, да и при себе у него дурь была. И знаешь что самое интересное?

Николай понизил голос и заговорщицки поглядел на друга.

— Один друган рассказал, что к ним, вернее в коллеге его, заходил в то время мужичок — бывший разведчик, спецназовец какой-то. Так вот, поглядел он на парня и сказал, что точно также ведут себя люди, когда их особым способом обработают ребята из какого-то там сверхсекретного ведомства. Чтоб значит, тайны государственные никому не выдали, память стирают начисто. Но там, говорят, неделями с людьми работают, а тут — ну часа три-четыре, не больше, а с тем же эффектом.

— Ну и? Леха явно был в тупике.

— А вот ту я перехожу к самому интересному. Ни тот громила, ни те трое, как их не крутили, так и не смогли ответить на один простой вопрос — кто им дурь, продал. Вернее, описать то они все описывали, но получалось у них как-то стремно.

— Коля, ты может ме… — Леха покосился на вывеску, — милиционер хороший, но рассказчик из тебя — фуфло. Давай по делу?

Тот усмехнулся.

— Они могли в деталях описать, что они делали до сделки, о чем говорили сами, как отсчитывали деньги, но не запоминали ни одной характерной детали — ни особых примет дилера, ни цвета глаз, ни даже его национальности и тембра голоса. «Обычный такой парень», примерно так это у них и звучало.

Леха вытаращил глаза и побледнел:

— Слушай, а ведь тот паренек, которого я видел. Слушай, а ведь и, правда — я его себе хорошо представляю, память у меня вроде нормальная, но вместо лица — сплошное размытое пятно.

Друг был доволен эффектом.

— Я тебе больше скажу. Дилеры, они ведь обычно не такие уж глубоко законспирированные фигуры, кому надо, те о них все знают. То здесь попадется, то там засветится. Так вот, про этого парнишку могу сказать одно — кроме тех двух случаев, его больше никогда и никто не видел, то есть действует парень наверняка.

Леха схватился за голову.

— Ё-моё, Настя…

— Да ты успокойся, кому она нахрен нужна? Ладно, там эти, — он кивнул через плечо, — хоть здоровые мужики, а от твоей рахитичной наркошки какой может быть прок, ты её давно видел в последний раз? Даже на панель не поставишь, краше только в гроб кладут.

— Ты, Коля, многого не знаешь.

— Не понял? Что за тайны от лучшего друга?

Леха уже готов был ответить, но в это время в морозной тишине ночи раздалась мелодичная трель звонка. Друзья переглянулись.

— Походу дома потеряли, — Леха сдвинул крышку и вдруг, его лицо вытянулось, и он почти заорал в трубку, — Ты где?! Слава богу, будь там, будь там, я сейчас подъеду!

— Настюха твоя?

— Она! Как чует, что я о ней подумал.

— Чего говорит?

— Просит забрать её, напугана сильно.

Алексей моментально схватил друга за руку, пожал её и рванулся с крыльца.

— Стой! Да погоди ты!

Николай забежал в здание, схватил свою куртку, потом что-то яростно объяснял дежурному, а затем, пулей выскочил, и понесся следом, на ходу крикнув «я на машине!». В самом деле, на стоянке их ждал видавший виды «пробокс» с транзитными номерами.

— Вот, только два дня как оформил!

Он хвастливо хлопнул по рулю, но Леха нетерпеливо рявкнул:

— Ты заводи, заводи, ехать надо, потом поговорим!

Мотор заурчал, и машина тронулась с места, с минуту петляя по дворам студенческого городка, и наконец, вывернув сперва на улицу Кулаковского, а затем на Чернышевского, прямую как стрела, Коля дал газу и уже через пару минут, остановился возле здания КГФ.

— Настя!!!

Леха огляделся по сторонам. Шел легкий снег, пушистыми хлопьями покрывающий землю, и улицы, окутанные покрывалом полумрака, наводили на мысли о романтических прогулках. Выхватив телефон, Леха судорожно жал клавиши телефона, но абонент уже был «вне зоны доступа сети». Готовый зареветь от отчаяния, он обернулся назад и в это время, Коля крикнул:

— Смотри!

В самом конце аллеи, идущей вдоль дороги, медленно перемещалась одинокая фигура. Оба друга кинулись следом.

— Настя!

Леха сжал её в объятьях:

— Настя прости меня. Какой дурак я был, мы больше с тобой не расстанемся, никогда-никогда, слышишь? Мы уедет отсюда, ещё не знаю куда, но уедем, я увезу тебя.

Он говорил это и целовал её лоб, щеки, волосы и тут на его плечо легка рука и тихий голос Николая вернул в реальность.

— Леша, Леша… она, кажется, тебя не слышит.

Алексей отступил на шаг назад и заглянул в лицо девушки. Немигающий взгляд, глаза закатились, а из уголка рта тонкой струйкой стекает слюна, уже подмерзшая на морозном воздухе.

— Что с ней?

— Она кажется только что ширнулась, дай-ка, — и, оттеснив друга, Коля, зачерпнув рукой снега, а потом, схватив девушку за плечо, ткнул её лицом в получившийся снежок.

— Ты охренел что ли?

Лёха чуть не бросился на него с кулаками, но Настя, закашлявшись, отпихнула от себя мучителя и вдруг произнесла.

— Леша?

Он даже не поверил.

— Настя? Настена!

Девушка улыбнулась, сделала шаг вперед и тут покачнулась, а потом стала заваливаться назад. К счастью Николай стоял недалеко и среагировал мгновенно, вовремя подхватив её под руки.

— Слушай, давай в машину, у нее, походу обморок.

Алексей только кивнул, и, помог дотащить бесчувственное тело до машины. В тот момент, когда водитель уже сел за руль, а он, все ещё возился, стараясь запихнуть тело подруги на заднее сидение, ночную тишину вдруг разорвал пронзительный голос, усиленный динамиком:

— ВОДИТЕЛЬ БЕЛОГО «ПРОБОКС», БЕЗ НОМЕРОВ, ОСТАВАЙТЕСЬ НА МЕСТЕ!

Леха так и застыл перед открытой дверью, только сейчас заметив, подъезжающий наряд ППС.

— Вот попали!

Николай, стиснув зубы, прошипел — «садись, садись» и остался на своем месте, обхватив руками руль.

— Как думаешь, номер они видели?

— Хрен его знает, но он же сказал — «без номеров»

ППС-ники остановились. Хлопнули двери и из машины вышли двое в форме и направились к ним.

— Коля, чё будет?

— Плохо будет — они походу нас за пьяных приняли, или что ещё хуже, что мы человека похитили. Сейчас начнут осматривать, а она обширявшаяся. Эх, плакали мои погоны.

Бойцы патруля были уже в десятке шагов, когда Николай вдруг прошептал «держись!» и в следующее мгновение «пробокс» сорвался с места.

— Отморозок!

— Заткнись, твою же бабу спасаю!

Вслед завыла сирена. ППСники замешкались и рванули следом только тогда, когда беглецы были уже на Чиряева.

— Налево, налево!

Машину круто занесло в повороте на ул. Губина и чудом избежав встречи со столбом, она все-таки выскочила на трассу, и вывернула перед самым носом несущегося навстречу такси.

— Куда дальше?

— Во дворы, во дворы, сворачивай!

— Больной что ли? Нас тут же сцапают.

— Не спорь.

Леха сказал это так спокойно, что самообладание вернулось и к Николаю. Было ощущение, что тот знал, о чем говорит.

— Глуши двигатель!

Свет погас, приятели напряженно вглядывались в просвет между домами. Машина преследователей остановилась как раз напротив.

— Ну, все, теперь точно попали…

Меланхолично промямлил Николай, глянул на Леху и вздрогнул — глаза друга будто бы сияли изнутри холодным, мертвенным светом и от этого становилось не по себе.

— Леха, Леха, это ты вообще?

Привыкший за время работы в милиции ко всякому, в этот момент он был готов открыть дверь и бежать отсюда ко всем чертям. Но Леха сморгнул и как ни в чем небывало откинулся на спинку кресла.

— Да я это, я.

От сердца отлегло и Николай тут же, вспомнив о главной опасности, вновь поглядел в лобовое стекло. Машины ППС нигде не было видно. Оглядываясь по сторонам, он задумчиво пробурчал:

— Чертовщина какая-то.

И тут с заднего сидения раздался новый голос — Настя постепенно приходила в себя.

— Леша, это ты? Где я?

Алексей успокоил её, погладив по волосам, а Николай, вновь повернулся к нему.

— Чего делать будем?

— Поехали к тебе? Посидим, подумаем, что-нибудь придумаем

Но машина никак не желала заводиться — двигатель только чихал и жалобно урчал при каждом повороте ключа зажигания.

— Ничего не понимаю. Весь день простояла и завелась с полуоборота, а тут вдруг пятнадцать минут и все?

Все усилия были тщетны и в итоге, махнув рукой, мол, утром заберу, все трое покинули машину и пошли пешком, благо, идти было буквально три дома.

— Ты Колян, инстинктивно, как в детстве, при опасности домой побежал?

Леха хохотнул, ступая осторожно, поддерживая Настю, которая все ещё не пришла в себя.

— Пошел ты. Если бы я не убегал, сидели бы сейчас в тепле и уюте. На бетонном полу.

Оба приятеля рассмеялись, и компания вошла в подъезд.

Пока хозяин ставил чайник, Алексей растирал руки и лицо девушки. Она видимо была на улице достаточно долго и изрядно продрогла. Появился горячий чай и, сделав пару глотков, Настя окончательно пришла в себя.

— Леша, Леша…

Они обнялись и долго сидели так. Алексей чувствовал, что тело девушки буквально пышет жаром, но она этого даже не замечала, только твердила снова и снова его имя, время от времени всхлипывая «не отпускай меня».

Вновь вошел Николай и встревожено сказал:

— Лех, она, кажется, серьезно простыла, давай-ка вызовем «скорую»?

Тот кивнул в ответ, даже не слушая, и друг принялся набирать номер.

— Вот сволочи. «Машин нет, минут через сорок ждите!» Человек может, помирает, а они…

Но видя, что его никто не слушает, он ещё минуту покрутился, а потом тихонечко вышел, прикрыв дверь.

— Настя, Настенька, что случилось, ты можешь объяснить?

Она всё плакала и плакала, без остановки, но уже вполне пришла в себя.

— Я не знаю. Мне кажется, будто кто-то лезет мне в голову. Иногда я не помню что происходило, потом вдруг прихожу в себя и всегда оказываюсь совершенно в другом месте.

— На двести втором?

— Да… Какой-то человек, я помню его хорошо, но не могу понять кто это. Он разговаривает со мной, дает «медленного», за так, знаешь, я не знаю почему. И у него есть Дар.

— Ты уверена?

— Дар, как у нас с тобой. Но он слабый. Просит помочь. Его дар слабее, ему нужна помощь.

— Посиди здесь любимая, я только на секунду, покурю и все.

Алексей поднялся и едва вышел за дверь, как послышался телефонный звонок. Закурив сигарету, он затянулся и тут же что-то внутри кольнуло. Бросив окурок, он рывком распахнул дверь на кухню.

Телефон, разбитый, лежал на полу, а сама Настя стояла посреди кухни.

— Тебе нужно…

И тут он увидел её в лицо. Глаза закатились, мышцы, будто одеревенели — не лицо, а посмертная маска. Развернувшись на носках, она четким шагом пошла к окну, при этом её движения напоминали движения робота — были четкими и резкими. Бросившись вперед, он схватил девушку за руку и дернул к себе, в ответ та с размаху ударила его рукой — плашмя, с такой силой, что взрослый здоровый мужик отлетел к самой двери.

— Коля!!!

Николай вбежал на кухню в ту же секунду.

— Держи её!!!

Однако он даже не успел дернуться с места — Настя, вернее то, что Настей в этот момент управляло, сделало два быстрых шага и стремительно ударило парня головой в челюсть, от чего тот повалился рядом с Лёхой.

Затем, развернувшись, Настя в два прыжка преодолела расстояние до окна, и раньше чем, парни успели что-то предпринять, раздался звон стекла, и в кухню потянуло октябрьским холодом.

— Чё это было?

Медленно поднявшись, оба проковыляли к окну и поглядели вниз. Тела нигде не было видно.

— Второй этаж, это не шутки. Леха, ты или мне объяснишь, что происходит, или вызываешь наряд с Котенко, потому что у меня кажется, отъезжает крыша.

Николай был бледен как мел, а его губы дрожали. Леха молчал, в полной растерянности.

— Ладно, но ты слушай как есть, и не вздумай перебивать.

Через полчаса, заткнув дыру в окне, оба сидели за столом.

— Я бы рад тебе не верить, но, все видел своими глазами.

Николай задумчиво курил.

— Что же ты раньше не рассказал? Хотя, действительно, о таком не рассказывают. Одного только понять не могу, если она такая вся из себя волшебница и чародейка, какого черта он, если он весь такой лох и неудачник, её охомутать то сумел?

— Не знаю. Может не такой он и лох. Да и плюс…

Леха хлопнул себя по колен.

— Конечно! Все ведь вокруг наркоты и крутится — человек принял дозу, и барьер защитный, который разум от вторжения извне защищает, становится проницаемым. Так и наша Настя — не коли она себе всякую дрянь, хрен бы кто сумел к ней в голову залезть.

— Ну а резон ему с этого, какой?

— Да как же? Прямой резон — сила она или есть, или её нет. Вот с чем человек родился, с тем всю жизнь и проживет — Дар не натренируешь, это не мышцы. И если он действительно, кроме как над наркоманами, ни над кем силы не имеет, то заполучить под свой контроль Настю — для него просто мечта. Она то, как раз очень сильна, и дальше уже чисто механический принцип запускается — он, маленькая шестерня, крутит большую шестерню, её…

— А она в свою очередь, крутит всех, понятно. Одно только не понятно — как этого хмыря найти.

Оба приумолкли.

— И смотри, ведь все по нарастающей идет.

— В смысле?

— Три дня назад, когда ты её встретил, она была почти нормальной, когда мы её сегодня забрали, она была явно не в себе, но сумела вырваться, а сейчас…

— А сейчас, она наверняка подхватила воспаление легких, и как минимум сломала ногу.

— А ведь это, друг мой, очень не логично.

Коля подпер рукой подбородок и, глядя в стремительно наполняющуюся пепельницу, принялся рассуждать вслух.

— Если, как ты говоришь, она ему так нужна, значит, беречь её надо как зеницу ока. А то получится как в сказке про курочку несущую золотые яйца — вспороть брюхо, чтоб выгрести все за раз, не думая про завтра. А парень, вроде бы, не производит впечатление дурака.

— Значит что-то важное должно произойти именно сегодня, до завтра, при таком темпе, она просто не протянет. Причем степень «важности» должна быть весьма не хилой, такой, чтоб хапнуть и на всю жизнь осталось.

Коля озадаченно забарабанил пальцами по столу.

— Так, а что там у нас сегодня важного?

И тут же ударил кулаком по столу, — «черт, вот ведь я баран! Была же ориентировка!»

Леха вскинул бровь.

— Выставка!

— Не понял.

Коля набрал воздуха и официальным тоном произнес:

— С 17 по 19 октября, состоится выставка-ярмарка бриллиантов, ювелирных и сувенирных изделий, «Сияние Севера». Ярмарка пройдет в торговых рядах «Кружало». А сегодня, у нас какое? Семнадцатое, то есть самое время успеть к открытию. Хотя… — закончил он уже более сдержано и хотел продолжить, но Алексей уже вскочил как ошпаренный, — ты со мной?

— Да, брось, не полезут они туда. Это же бри-ли-ан-ты, там такая охрана будет, мама не горюй. Да ладно бы просто охрана, там же повсюду датчики, стекла бронированные, короче, даже если из людей никого не будет совсем, один черт, сильно не разгуляешься. Одно неверное движение и вся городская милиция на уши встанет.

Леха уже выскочил в подъезд, и хотя идея и казалась безнадежно глупой, Николай с глухим ворчанием, захлопнул дверь и бегом побежал за приятелем.

— Блин, пешком, что ли до старого города драпать?

В ответ, Леха предостерегающе поднял палец, прислушиваясь, и, уловив шум подъезжающего автомобиля, потянул друга за собой, к дороге. Выскочив на проезжую часть, прямо перед стареньким жигуленком, за рублем которого сидел тучный мужчина лет 50, едва успевший притормозить, он оперся на капот руками и тяжело дыша, прошипел: «шеф, подбрось до „Кружало“».

Водила уже выскочил из машины, сжимая в руках монтировку:

— А ну с дороги, щенок, зашибу! Какое тебе «Кружало», не видишь домой еду, иди, проспись!

Алексей, не ввязываясь в перепалку, кивнул другу — «садись», и тут же взглянул в глаза шоферу, который мигом замолчал и вернулся на свое место. Хлопнули двери и «жигуленок», развернувшись на пятачке, рванул по направление к центру.

— Леша, я тебя уже боюсь.

— А я сейчас только одного боюсь — не успеть.

Глядя на выражение его лица, Николай даже спорить, не стал — себе дороже.

Машина притормозила у въезда в Старый город, и друзья скорым шагом пошли по направлению к торговым рядам. Впереди, на скамейке, шумела подвыпившая компания, но благополучно миновав её, оба остановились на тротуаре, откуда хорошо просматривалось нужное здание.

— Я же говорю тебе, не сунутся они сюда, — Николай показал рукой на вход, рядом с которым несли вахту два здоровяка в форменных куртках, — если даже снаружи охрана, то, что там внутри, даже страшно подумать.

Он ещё не успел закончить, а Лёха уже шел прямиком к входу.

— Леша, ты сдурел что ли?

— Заткнись и смотри.

Подойдя вплотную, он, снизу вверх, помахал охране рукой, и отчетливо произнес «здорово, бойцы!», однако те даже не шелохнулись.

— Видал? Птичка, в клетке, как говориться — они внутри.

— Слушай, уже пятый раз за сегодня, ловлю себя на мысли, что будто фильм смотрю. А ты их можешь, э-э-э, «перепрограммировать»?

Леха отрицательно покачал головой.

— А как нам тогда внутрь-то попасть?

В этот момент сзади раздалось развязно-приблатненное «братишка, закурить не найдется?», и, обернувшись, друзья имели счастье лицезреть перед собой четыре плохо стоящих на ногах тела, явно настроенных на продолжение беседы.

— А вот вы-то мне и нужны, — задумчиво протянул Леха и, обведя всех четверых взглядом, развернулся и указал рукой в сторону дверей.

Двигаясь словно роботы, почти механически, новоиспеченные помощники, потащились к крыльцу. Разбившись по двое, они стали окружать охранников, которые так и продолжали стоять, не двигаясь, пока не была пройдена некая черта, после чего развернулись, каждый в свою сторону, и тоже пошли на сближение.

Николай как завороженный смотрел на эту драку — жестокая и яростная, она была похожа на сцену из дешевого фильма ужасов. Ни одна, ни другая сторона не просила пощады, ни старалась подловить противника в момент слабости, нет. Они просто молотили друг друга кулаками, как заведенные, и все это происходило в абсолютной тишине, нарушаемой только топотом ног по деревянному настилу.

— Давай Колян, времени мало.

Бочком, старясь не задеть противников, оба протиснулись в узкие двери и тут же шарахнулись в разные стороны тамбура, потому что прямо перед их носом, прошагал охранник, судя по походке абсолютно не контролирующий себя, зато несущий в руке пистолет.

Николай выглянул из своего убежища и обомлел. Расставленные посреди полукруглой залы столы, в которых десятками крупных звезд и сотнями крошечных звездочек, сияли драгоценные камни, удачно оттеняемые темным бархатом подложек, были открыты. Бронированные крышки стояли торчком, будто бы на благотворительном вечере какого-то спятившего мультимиллиардера — подходи и бери!

Тихий шепот, мигом вернул его из царства грез:

— Коля, а у тебя ствол с собой?

Николай обернулся и по выражению лица, Алексей понял все без слов.

— Тогда хоть сделай вид, что помогаешь. Нам надо видимо наверх, как только этот пройдет назад, выскакиваем и быстро наверх, лады?

Затаив дыхание, оба приготовились. Едва тень охранника миновала, они, стараясь не шуметь и в то же время двигаться достаточно быстро, ломанулись к лестнице. Леха, был уже на самом верху, когда, на миг, отвернувшись назад, он вдруг ткнулся головой во что-то мягкое. Мгновенно развернувшись, он успел заметить только чьи-то ноги прямо перед собой, и, заорав «бежи-и-и-м!», оттолкнулся от пола всеми конечностями, рванув вперед и проскочив под самым носом охранника. Раздался выстрел, особо громкий, в тишине здания, и перед Николаем, который полз вторым, расколов деревянную панель, в пол вошла пуля.

Леха моментально вскочил на ноги и что было сил, толкнул охранника с лестницы. Тот полетел вниз, а чудом уцелевший приятель, напротив, стремительно взлетел вверх, прошмыгнув мимо Лёхи, и сходу столкнувшись со вторым стражем порядка, сбил его с ног.

— Ищи их, пока я его держу!

Коля попытался заломить противнику руку, но, тот яростно отбивался, совершенно не чувствуя боли. Наконец, прием удался, что-то противно хрустнуло, но даже с вывернутым суставом, противник ничуть не растерял своей силы. Град ударов посыпался на голову Николая, причем казалось, что колотит его не один человек, а целая банда, причем не руками, а палками. Не в силах терпеть боль, он вскочил на ноги и побежал по галерее. Чтоб перевести дух, он свернул в один из павильонов, причем как раз вовремя — гром выстрела и дыра в деревянной панели, на высоте его роста, свидетельствовала о том, что хотя охрана и вела себя почище зомби из ужастиков, стрелять она не разучилась.

Алексей огляделся. Краем глаза он видел, как его приятель борется с лишенным разума охранником, а с другой стороны, в его сторону движется ещё один, слава богу, без пистолета, но сжимающий в руках дубинку.

«Думай!» и, на удачу, толкнув первую попавшуюся дверь, он оказался в помещении — не павильоне, а скорее длинном зале, где, по-видимому, и должна была проходить основная экспозиция.

Вдоль стен стояли уже знакомые столики с откинутыми крышками, только половина их уже пустовала. Чтоб понять, что происходит, у него была лишь доля секунды, но этого хватило, чтоб ухватить взглядом и тоненькую Настину фигуру в дальнем конце зала и пару охранников с оружием в руках, и, самое главное — фигуру парня в черном пуховике, в натянутой на лицо вязаной шапке, с прорезями для глаз. В руках его была здоровенная спортивная сумка «Reebok», в которую он и сметал подчистую украшения с одного из столиков.

— Убей его!

— Коля!

Оба, и неизвестный и Леха, крикнули почти одновременно, а затем…

Воцарилась тишина — ни криков, не выстрелов — ничего. Влетевший, через секунду Николай здорово прихрамывал, а его левую половину лица украшал смачный фиолетовый синяк. Секунды (хвала армейской выучке!), хватило, чтоб оценить обстановку, и в следующий миг, он уже рванулся назад к двери и щелкнул тяжелым засовом. Как раз вовремя — в дверь немедленно заколотили, но, хотя и имитирующая деревянную, внутри она представляла собой цельнолитую металлическую плиту, такую, что не то, что зомби — танк не справится.

Картина, открывшаяся его взгляду, была неправдоподобной до ужаса. С одной стороны Настя видом больше напоминающая покойницу. В драной и повисшей лохмотьями одежде, с закатившимися глазами и неестественно вывернутой левой ногой, она, стояла, повелительно воздев руку в направлении Лехи. Тот смотрел на неё, не мигая, поддавшись вперед, с таким видом, будто он пытался мысленно отодвинуть от себя гранитную стену — лицо перекошенное, раскрасневшееся, на лбу выступили крупные градины пота.

Между ними, метался незнакомец в черном, а два охранника, как сломанные игрушки, поворачивались вокруг оси, склоняясь то в Настину, то Лехину сторону, держа пистолеты в вытянутых руках.

— К… Коля, п…помоги.

Друг, явно держится из последних сил, нужно было срочно что-то предпринимать. Обшаривая помещение взглядом, Николай наткнулся на «кулер» для питьевой воды, мирно стоящий в углу. Тут же подскочив к нему, он схватил пластиковый стакан, видимо оставленный кем-то из охранников, и подставил его под тоненькую струйку воды, приговаривая «ну, ну, давай!».

Из-за спины донесся слабый голос Алексея:

— Коля, ты м… мудак.

Времени на объяснения не было. Наполнив стакан и прикрыв его рукой, Николай побежал через зал, а в ушах стоял такой звон, будто толпа с палками, до этого терзавшая его тело ушла покурить, а на смену им пришла другая толпа — с литаврами и принялась ожесточенно колотить ими прямо по мозгам. Делая последний рывок, он буквально физически ощутил, как что-то холодное и скользкое, но совершенно невесомое, влезает в его мозг, и тут же выбросил вперед руку со стаканом.

Настя, вздрогнула, и её лицо, по которому катились холодные капли воды, на миг обрело осмысленное выражение, тут же сменившееся гримасой боли. Не в силах больше сопротивляться ей, она мешком рухнула на пол и затихла. В ту же секунду за спиной Николая раздалась оглушительная канонада, от которой он даже присел, а когда, повернулся, все было кончено. Незнакомец в маске лежал на полу, а на его развороченной выстрелами груди растекалось кровавое пятно. Оба охранника, все ещё стояли над его телом и их пальцы, теперь уже совершенно бессмысленно, щелкали по спусковым крючкам.

— Всё…

Только и сумел сказать Алексей. В глазах помутилось, сделав шаг назад, он оперся на стену, чтобы не упасть, а стражи порядка, сменившие за пятнадцать минут сразу двух повелителей разума, упали на пол, как игрушки, у которых внезапно закончился заряд аккумулятора.

Вдали привычно завыли сирены.

— Леша… Леха!

Пощечина вывела друга из беспамятства.

— Что, надо идти?

— Леша, не надо никуда идти, надо бежать!

Он собрал последние силы и, пошатываясь, встал.

— Настя…

* * *

Больничный коридор. Реанимационное отделение. Тихие шаги.

— Как она, доктор?

— Вы кто ей?

— Близкая подруга.

Врач, женщина в годах, полная, с усталыми, добрыми глазами за стеклами очков, тяжело вздохнула.

— Молиться надо. Двухстороннее воспаление легких, нога сломана и два ребра в придачу, ушибы по всему телу, сотрясение, нервное перенапряжение и общее истощение. Плюс к этому, — врач поправила очки, внимательно глядя на собеседницу, — она видимо вела совсем не тот образ жизни, который принято называть здоровым и как следствие — надежды очень мало.

— Спасибо вам доктор, а можно её навестить?

— Она сейчас в коме, вряд ли вам самой захочется её такой видеть. Но, если вас это успокоит, можете зайти, но через две минуты я вернусь, и вы уйдете.

— Хорошо.

Марина застыла в дверях, а в глазах стоял немой вопрос — можно?

— Входи…

— Ты очень плохо выглядишь, Леша. Я принесла бутерброды, ты ведь почти ничего не ешь. Вообще не понимаю, как врачи позволяют тебе находиться здесь так долго? Тебе ведь тоже надо спать — ты третий день на ногах.

— Спасибо тебе. Врачи… Они меня просто не замечают, наверное. А спать… Я очень хочу, но не могу сейчас уснуть. Она умрет, если я усну.

— Я говорила с врачом, надежды мало…

— Но она есть.

Марина присела на корточки и поглядела в глаза мужу.

— Отпусти её. Она столько вынесла, зачем ей страдать ещё?

Он улыбнулся, грустно, краешком губ.

— Ей сейчас хорошо, она ничего не чувствует. Ах, если бы ты только видела её сны.

Глаза Алексея заблестели, и он поспешил отвернуться.

— Прости Марина, но если это её последние дни, я хочу побыть с ней рядом. Иди домой, я приду. Обещаю. Скоро.

Марина вышла из палаты и разревелась как школьница. Она даже не могла толком объяснить от чего эти слезы — толи от обиды, толи от бессилия, толи от жалости. К себе, к Лехе, к Ней. Все ещё всхлипывая, она запустила руку в сумку и вытащила на свет небольшой бумажный сверток. Разорвав нитку, извлекла на свет ивовую веточку и секунду её рассматривала, вглядываясь в непонятные узоры или руны, покрывающие поверхность. Она твердо помнила, что когда срезала её вчера, ничего похожего ещё не было.

Эх, хоть бы появился сейчас рядом человек опытный, знающий как поступить, хоть бы… Но Юлия Петровна отдала все на откуп ей — «сама решай». А что решать, чего ждать от этого решения? Слезы накатили новой волной, и Марина пошла к дверям, сжав веточку в руке. Её шаги почти затихли в дверях, как вдруг раздался четкий и ясный звук.

Щелк! Толи переломилась тонкая ветвь чьей-то судьбы, толи просто, на секунду кончилась пленка в аппаратной небесного киномеханика.

Станислав Ортмайер

НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Якутск.

Глубокая ночь.

Старенький уазик, громко тарахтя, направлялся по дороге в сторону города. За рулем сидел молодой парень. Ему не хотелось останавливаться, не доехав до города, но стрелка индикатора топлива практически показывала ноль. Он начал замедлять ход. Зачем он каждый раз прижимает машину к обочине, когда нужно заправиться? Боится, что будет мешать проезжающим автомобилям? Навряд ли из-за этого.

Сколько он ехал, так и не встретил ни одной машины. Это скорее привычка. Такая же, как и привычка лезть в карман за мобильником, что бы узнать, сколько времени, хотя ты пару дней как носишь наручные часы. О, боже как же он устал. Устал все время оглядываться назад. Устал, от того, что словно как какой-то напуганный зверь, с опаской проезжает мимо домов. А тут нужно сделать вынужденную остановку. Здесь было открытое место, так что не будет никаких неожиданных встреч.

Аркадий, так зовут этого парня, вышел из машины и достал с багажника канистру. Хорошо, что он заранее запасся бензином, иначе ему пришлось бы добираться до Якутска пешком, чего он хотел бы в последнюю очередь. В уазике он чувствовал себя более-менее в безопасности. Безопасность он чувствовал, так же и от того, что на соседнем сидении легковушки лежало заряженное двуствольное ружье. Это было ружье двенадцатого калибра с хромированным дулом и с чокбором, подаренное отцом на его совершеннолетие. «Каждый мужчина должен хотя бы раз в жизни побывать на охоте» — сказал ему отец. Аркадию эта мысль сначала не очень понравилась. «Как можно получать удовольствие, убивая животных?» — спрашивал он себя тогда. Но его мнение на этот счет, резко изменилось, когда он в первый раз ходил на уток. Его охватил такой азарт, что он даже не хотел возвращаться домой. Всю зиму он мечтал, о том, чтобы выбраться из города и вдоволь поохотиться. И вот, две недели назад, под конец лета, он радостный выехал из города в соседний улус к родственникам. Там у него жил двоюродный брат Вася, который позвал его с собой на охоту. Несколько дней они пробыли в тайге. Жили в охотничьем домике, который находился в двух часах езды от села. И в конце, этого похода они, загрузив старенький уазик дичью, довольные возвращались обратно в деревню. Они предвкушали увидеть реакцию родственников, удивленных результатом этого похода. Но подъехав к деревне, они увидели совсем другое…

Закрыв крышку бака Аркадий, закинул канистру обратно в багажник. И перед тем как сесть в легковушку, он посмотрел в сторону города. Город отсюда казался тихим и вымершим, но это могло быть нормально в это время суток. Надежда в том, что там, в городе могли быть люди, не угасало внутри парня. Ведь, где же еще, если не там, могли остаться выжившие. Люди, которые, могли ответить на давно мучавший его вопрос: «Что же происходит?».

Аркадий открыл дверцу машины, и вдруг услышал сзади какие-то звуки. Он обернулся назад. По дороге, откуда он приехал, в ста метрах двигался силуэт. Аркадий протянул руку вовнутрь кабины и достал ружье. Проверил, заряжен ли он и взвел курок. Силуэт в это время медленно, но верно приближался к нему. Оставалось метров пятьдесят.

— Стой! Кто идет!? — крикнул Аркадий и направил ружье на странного гостя.

Человек, а это существо было именно им, ответил только коротким рыком, и уже быстрее стал щеголять в сторону парня. Он передвигался мелкими шагами, пошатываясь всем телом, словно пьяный человек пытающийся добраться до дома. Аркадий быстро пробежал глазами вокруг себя, чтобы убедиться, что этот нежданный гость один. И при этом он не отрывал мушку от этого человека:

— Ты слышишь!? Стой!

Их расстояние друг от друга сократилось до 20 метров, но человек так и не собирался останавливаться. Аркадий прицелился в голову силуэта, глубоко вдохнул и при выдохе нажал на курок. Шум выстрела разрезал тишину и человек уткнулся в асфальт. Прошло секунд десять, но тело не двигалось. Аркадий не опуская ружье, медленно начал подходить к лежачему. Подойдя до расстояния трех метров, он убедился, что этот человек был мертв. Причем мертв давно. Его лицо было бледное и весь покрыт кровавыми разрывами. А из разинутого рта высовывался синий язык. Лицо трупа было перекошено словно в агонии. Аркадия передернуло от этого вида. Сколько раз он видел этих тварей, но всегда его охватывал страх от такого зрелища. Парень отвернулся и зашагал обратно к машине. И тут он снова услышал рык. Он резко развернулся и направил ружье на тело. Но труп как был, так и остался лежать. У Аркадия по спине пробежали мурашки. И он повернул голову налево. Там, у края дороги, в пару метрах стоял еще один человек с разрывами на лице. Из запавших глазниц на него хищно смотрели черные блестящие глаза. Существо резким движением присел и прыгнул на Аркадия. Парень в ужасе быстро направил ружье в сторону нападавшего и, не целясь, выстрелил. Из-за чего человек не долетев до парня, с глухим стуком распластался на дороге. Посмотрев по сторонам, Аркадий заметил, что с противоположной обочины к нему приближаются еще три существа.

— Да откуда же вы все беретесь!? — прокричал им парень и разломил ружье, освобождая его от пустых гильз. Пошарив по карманам, он понял, что оставил патроны в куртке. Ругая себя за глупость, Аркадий хотел было побежать в сторону машины, но тут, чьи-то руки схватили его за ногу. Посмотрев вниз, он увидел, что лежавший возле его ног труп был все еще «жив» и с неистовством пытался откусить ему ногу. Парень в панике начал дергать ногой и с неимоверными усилиями освободил ногу от мертвецкого захвата. Отскочив подальше от него, он повернулся в сторону троих нападавших. За это короткое время эти существа успели приблизиться на расстояние прыжка. Аркадий нырнув направо, увернулся от них и ринулся к машине. Мысли прыгали у него в голове. Как ему лучше поступить? Попробовать достать из куртки патроны или сесть в машину и попытаться уехать до того, как эти существа доберутся до него. Когда он подбежал к открытой двери уазика, он еще не принял решения и поэтому на секунду замешкался. И тут спереди машины выпрыгнула еще одна тварь, и всем весом навалился на него. Из-за толчка Аркадий не устоял на ногах и упал. Холодные руки прижали его к земле, и он почувствовал боль от укуса в левое плечо. Парень заорал и отпихнул укусившего в сторону, но тут подоспели другие твари и не дали ему встать на ноги. Он начал кричать и отбиваться, чтобы отцепиться от холодных рук, но все было тщетно. Аркадий почувствовал, как его укусили снова. И тут, он понял, что он сейчас умрет. Умрет, так и не добравшись до города. Умрет, так и не узнав, что здесь происходит. Погрузившись в такие мысли, и практически перестав предпринимать попытки освободиться, он и не услышал, как неподалеку донеслись крики, а затем прогремели несколько выстрелов. Тут он отключился…

— А почему свет в окнах не горит? — удивленно спросил Аркадий.

— Наверно опять электричество отрубили — ответил ему Васька. — Они каждое лето так делают. Плановая проверка электросетей, чтобы зимой особо не мучиться.

Аркадий кивнул в знак того, что он понял. Отсутствие света его немножко расстроило. Он ведь так хотел посмотреть телик. Хоть здесь ловится только пара каналов, ему было бы приятно посидеть перед частичкой цивилизации.

Они выехали с охотничьего домика где-то после трех часов дня, так как все утро они собирали вещи и убирали мусор за собой. На полпути к деревне машина застряла в грязи и ребята потратили целую вечность, чтобы вытащит ее оттуда. И вот, за полночь они въехали в деревню. Несмотря на сильную усталость, они оживились, наконец-то добравшись до дома.

— Откроешь ворота? — попросил брат.

— Да, конечно! — отозвался Аркадий, и когда машина остановилась, вылез из машины.

Васька загнал машину во двор и заглушил мотор. Аркадий направился к дому, где их ждали родственники.

— Куда спешишь? — крикнул ему брат. — Не терпится родителей увидеть?

Аркадий смутился.

— А что? Они должно быть уже приехали к вам из города.

— Эх, Аркаша, Аркаша… так дело не пойдет — весело затянул Вася. — В первую очередь, нужно вещи разложить по местам. Вас что, в городе не учат? А домашние сами выйдут нас встретить, если они соскучились по нас.

Аркадий, уже поднимавшийся на крыльцо, повернул обратно и помог брату перетащить вещи из машины в сарайчик.

— Что-то слишком тихо… — удивленно сказал Васька, озираясь по сторонам.

— А может, у нас часы отстали? Может сейчас глубокая ночь?

— Нет, я о собаках… они обычно лают, когда ночью проезжает машина.

— Ну, значит, они решили сегодня взять выходной, — пошутил Аркадий. — Им уже наверно надоело лаять на каждого прохожего.

— Может быть, — усмехнулся брат.

Закончив с делом, они направились к дому. Вася казался чем-то обеспокоенным, и это чувство передалось и Аркадию. Осторожно поднявшись по ступенькам, брат задержался у двери и прислушался. Из дома не доносилось ни звука. «Спят наверно» — подумал Аркадий. Когда они открыли дверь, из дома ударило запахом гнили. Вася вбежал в темный дом. Входная дверь вела сразу к кухне и там, на полу лежали останки разложившихся трупов.

— О, боже! — вскрикнул Васька. — Папа!? Мама!?

Несмотря на то, что трупы были обезображены, он узнал их сразу. Нагнувшись над телами, протянул руку к останкам родителей, но отдернул его так, и не коснувшись их. Аркадий присел рядом с ним и зажал пальцами нос, т. к. запах мертвечины был очень резким.

— Нет, это не они, — попытался успокоить брата. — Этого не могло случиться с ними.

— Это произошло! — взревел Васька. — Они мертвы! Кто мог с ними такое сделать!? Что за зверь мог пойти на это!?

Брат начал рыдать сидя над телами своих родителей. И тут, с соседней комнаты кто-то вышел. Они оба подняли головы и посмотрели на вошедшего. Там стоял отец Аркадия. Его лицо было бледное и весь покрыт какими-то болячками. Аркадий встал и хотел подойти к нему, но отец зарычал и повалил его на пол. Застигнутый врасплох, сын даже не сопротивлялся, а лежал, недоуменно уставившись на лицо своего папы. Тот раскрыл рот, показав ряд белых зубов, и попытался укусить его.

— Аркаша! — крикнул брат и отбросил нападавшего на пол.

Отец тут же быстро поднялся и навалился уже на Васю. Брат отбиваясь от него попятился назад, затем поскользнувшись упал. Аркадий увидел, как он при падении сильно ударился головой об край тяжелого стола и бездыханный распластался над трупами родителей. Папа тут же накинулся на тело Васьки и откусил от его шеи кусок мяса.

Аркадий, все это время лежавший на полу, закричал и быстро поднялся. От крика его отец повернулся и с того же положения набросился на него. Парень увидев, что случилось с его братом, сам не понял как увернулся от прыжка. Он уперся спиной к кухонному столу, и его рука нашарила там нож. И когда папа вновь повторил попытку, Аркадий ударил его ножом в грудь. Когда отец застыл в его объятиях, он отпихнул его назад и перескочил через его тело и выбежал из дома. Глотнув свежего воздуха, он начал думать над тем, что же сейчас произошло. Возвращаться в дом было страшно. Ведь, там лежали трупы. И его отец… «Что же я наделал?» — ужаснулся Аркадий, «Я убил своего отца!». Мысль об этом совершенно сбило его с толку. И он долго стоял возле дома пытаясь собраться с мыслями. «Нужно сообщить людям!», после долгого размышления, догадался парень. Он побежал напрямик к соседнему дому. Перепрыгнув через забор, он очутился сразу у двери.

— Эй, откройте! — кричал он, барабаня по двери. — Есть кто дома!? Откройте!

Но дверь ему никто не открыл. Постучав еще несколько минут, он понял что, внутри, скорее всего никого нет. И направился к следующему дому. Там тоже никто не откликнулся. Запах гнили распространяющийся из дома через разбитое окно дал ему понять, что все кто были внутри, тоже были убиты…

Аркадий начал приходить в сознание. Открыв веки, сначала не мог ничего разглядеть кроме яркого света. Когда его глаза привыкли, он повернул голову к источнику света. Это было окно, через которое было видно чистое небо и яркое солнце. Аркадий лежал, уставившись на небесное светило, пытаясь вспомнить, что случилось, и как он здесь очутился. Сначала, его воспоминания были туманны. Он вроде куда-то ехал на машине, но не знал куда. Потом он остановился у заправочной станции, нет… на самом деле, было не так. Кажется, заправлялся с канистры. «Ага, потом…» — напрягал он мозги. И тут, перед его глазами нахлынули все события прошлой ночи. Как на него напали эти твари, как он от них отбивался и попытался добраться до машины.

И тут он понял, что у него болит левое плечо, как раз в том месте, где его укусили. Аркадий протянул здоровую руку к плечу, чтобы проверить рану. Но к его удивлению пальцы наткнулись на какую-то шершавую ткань. Он повернул голову и увидел, что левое плечо у него была перебинтована. Оглядевшись вокруг, парень понял, что лежит в комнате.

Если судить по мебели, то можно было сделать вывод, что это была спальня. Он не мог понять, как сюда попал, хотя помнил прошедшие события практически во всех деталях. Может, в конце концов, вчера ночью он смог отбиться от тех тварей и добраться до города? Может быть. Но Аркадий отбросил такую версию, так как не знал, как перевязываются раны, тем более так аккуратно. Парень опять посмотрел на плечо, думая, что ему, возможно, показалось, что оно перевязано. Но бинты были на месте, выделяясь своей белизной. Значит, его кто-то оттуда вытащил. И этот человек и принес Аркадия сюда не забыв обработать раны на теле. «А за что меня еще кусали?»

Он приподнял голову и нашел свою правую ногу тоже перебинтованным чуть выше колен. Аркадий откинул голову назад на подушку и немножко полежал. Потом после долгих раздумий на тему «Стоит ли подать голос, чтобы дать знать своему спасителю, что он очнулся или лучше не следует привлекать внимание тварей, которые могли находиться рядом» он решился на первое. Ведь, его спаситель не мог уйти далеко, бросив пострадавшего на произвол судьбы.

— Эй! — неуверенно прикрикнул Аркадий. — Есть кто?

За закрытой дверью спальни послышались шаги. Дверь открылась, и в комнату заглянул человек. Это был накачанный парень в расстегнутой спортивной куртке, которая была одета поверх голого торса. Также на нем были ярко-зеленые штаны. Это наряд никак нельзя было назвать стильным, даже если не смотреть на остроносые туфли, которые когда то были черного цвета, но сейчас они скорее были серые и потрепанные.

— Чего орешь? — спросил сердито парень. — Жить надоело?

— А… нет, — только и смог ответить Аркадий. — Просто я очнулся и…

— И что? Решил снова стыкануться с этими тварями!?

Он, казалось, рассердился из-за криков. Аркадий решил, что его поступок был глупым, и про себя пожалел, что не лежал тихо, пока его спаситель сам не зайдет.

В это время парень повернул голову назад, показав наколку на шее в виде надписи «Титан».

— Христа, — обратился он к кому-то в соседней комнате. — Он очухался.

С той комнаты приблизились торопливые шаги, и в комнату зашел второй человек. Он протискался через маленькое пространство между дверным косяком и качком. Парню это наверно, показалось смешным, и он усмехнулся. Вошедшему мужчине было лет сорок, но, несмотря на возраст, он казался маленьким рядом с качком. Очки и чистая белая рубашка с джинсами, делали его похожим на офисного работника. Белые, нежные, руки и лицо, только подтверждали это предположение.

— Как себя чувствуешь? — поинтересовался мужчина. — Не болит? Голова не кружится? Дай проверю раны.

Он говорил очень быстро и словно все время перебивал себя. Его руки суетливо начали снимать бинты на ноге Аркадия. Движения были быстрые и ловкие.

— Вы кто? — решил заговорить Аркадий. — Вы, меня спасли?

— Ах… да, — откликнулся мужчина. — Мы отбили тебя от тварей. Их было много. Чуть тебя не убили… Меня зовут Христофор. Но зови Христа. Так короче… и быстрее…

Он закончил разматывать бинты и осмотрел ногу. Быстро пробежав глазами по ране, он утвердительно кивнул и начал обратно налаживать повязку.

— Это Лева, — указал он, не оглядываясь на дверь. — Он сильный. Принес тебя сюда. Ругался, но донес.

Аркадий посмотрел на парня, который так и стоял у двери. Их взгляды пересеклись. Лева смотрел на него оценивающе и не отрывал взгляда. Когда Аркадий не выдержав, отвел глаза и сказал «спасибо», тот снова усмехнулся:

— Простым «спасибо» не отделаешься. Ты мне жизнью торчишь, — затем обратился к Христофору и притворным жалобным голосом спросил. — Ведь так, доктор?

— Лева, будь добр, — ответил ему мужчина. — Разбуди Валентина Павловича.

Качек одарил его тяжелым взглядом, но повернулся и ушел, крепко печатая каждый шаг.

— Раны чистые. Заражения нет, — констатировал Христофор. — Пару дней и можешь передвигаться.

— Вы врач?

— Да. Дежурный терапевт. Был раньше. До этого…

— А что здесь произошло? — задал Аркадий мучавшие его вопросы, на которые сам не мог найти объяснения. — Почему, все эти люди…

Не успел он закончить, как в комнату зашли два человека. Одним из них был уже знакомый ему качек Лева, а другой был старик с седыми волосами одетый в камуфляжную форму.

— Наш друг проснулся, — произнес он размеренным голосом. — Как обстоят дела с его ранами, Христофор Юрьевич?

— Все хорошо, Валентин Павлович, — отрапортовал доктор. — Несколько дней. И все заживет. Главное покой. Никакой нагрузки.

— Прекрасно, — улыбнулся старик. — Примите мою искреннюю благодарность, Христофор Юрьевич, за вашу заботу к пострадавшему.

Приняв несколько быстрых «Да что вы! Не стоит!» он обратился к Аркадию:

— Как тебя величать, сынок?

— Аркадий.

— Приятно познакомиться с тобой, Аркадий. Ты, наверно, уже знаком с нашими уважаемыми товарищами и знаешь мое имя, но все равно позволь мне представиться. Я, Корбут Валентин Павлович, раньше преподавал в вузах культуру русского речи и ораторское искусство. Ныне на пенсии.

Аркадия не удивило бы, если бы старик сделал сейчас глубокий поклон. Но, несмотря на интеллигентную манеру речи, он вел себя довольно просто. Если слушать его, закрыв глаза, то человеку бы показалось, что перед ним стоит какой-нибудь дворянин из девятнадцатого века. Но стоит лишь посмотреть на него, то окажется, что с виду он вполне обычный человек. Слушая Валентина Павловича, Аркадий сразу проникся к нему глубокой симпатией, так как старик казался человеком приятным и спокойным. Не то, что эти двое, тупой качек и дерганый доктор.

— Аркадий, ответь, если не сложно, на один вопрос, — спросил Валентин Павлович. — Как ты смог пережить этот ужасный военный акт?

— Военный акт? — ответил вопросом на вопрос парень. — Так это все происходит из-за войны?

— А ты разве не знал об этом? — удивился старик.

— Нет. Я был в тайге две недели.

— Понятно. До тайги оно не добралось, — затараторил Христа. — Только город заражен. Было предположение. Теперь есть подтверждение. Хм, возможно где-то есть еще люди. Надо проверить.

— Хорошая мысль, Христофор Юрьевич, — поддержал его Валентин Павлович. — Но, не помешало бы, перед этим немножко подкрепиться. Я, если вы не возражаете, отлучусь не много, чтобы приготовить всем нам чаю.

За чаем, Аркадий рассказал как он и его брат встретили этих тварей, когда вернулись с охоты. И как он покинул то место в надежде найти других выживших людей.

От слов Валентина Павловича и Христы, он узнал, что чужая страна, которая в последнее время конфликтовала с Россией, решила нанести по ее городам биологическую атаку. Наши шпионы, которые смогли выведать вражеские планы, предупредили о возможной угрозе. Вследствие чего, в России были предприняты некоторые меры по безопасности страны. Одним из этих мер было получение вакцины, которая могла защитить население от заражения смертельным вирусом. И когда российское правительство получила от шпионов сигнал о том, что враг собирается нанести удар, они дали распоряжение врачам начать вакцинацию.

Но так как, исследования нового препарата велись практически вслепую, действие вакцины нельзя было проверить. Было известно только то, что сама вакцина не вызывала побочных эффектов у человека. И поэтому, за несколько дней была привита практически все население страны.

Когда начались военные действия, враг смог ударить по городам России химическими бомбами, в том числе и по Якутску. По идее, зараженный человек умирал за три-четыре дня. Что и случилось с теми, кто не успел или отказался от прививки. А вакцинированные люди из-за того, что соединение болезни и вакцины привело к непредвиденным последствиям, превратились в ходячих мертвецов. Их так называл Христа, так как он проводил наблюдение.

Он заметил, что если твари не питались в течение нескольких дней, то их организмы начинали разлагаться, при этом сами они подавали все признаки жизни. Несмотря на то, что твари когда-то были разумными людьми, от болезни их мозг деградировал, сохранив только первичные животные инстинкты. И они целый день бродят по улицам в поисках пропитания.

Аркадий удивился, когда узнал, что эти твари более активны при солнечном свете:

— Странно, а я всегда думал, что они должны бояться света.

— Откуда выводы? — спросил его Христа. — Из фильмов? Из страшилок?

— Ну, да.

— Это, извините меня за выражение, все сказки, — начал Валентин Павлович. — Все, что люди видели по телевизору и все что им рассказывали, только плоды человеческой фантазии, не имеющие за собой научного подтверждения.

— Совершенно верно, — поддержал Христа. — Человек боится тьмы. И он боится монстров. Они едят людей. А самое страшное… монстр во тьме. Шоу-бизнес этим пользуется. Много денег.

— А, в самом деле, они такие же, как и другие дневные животные. Ведь они раньше были людьми, которые не боялись нашего светила.

— Так что мы выходим только по ночам, — впервые за столом заговорил Лева. — Ныкаясь по углам, мы как ниндзя, двигаемся только тогда, когда никого рядом нет.

— А зачем вы выходите из убежища? — поинтересовался Аркадий, обращаясь скорее к старику и доктору, но опять, же заговорил Лева.

— Чтобы живых людей искать! — резко ответил он. — Зачем, ты думаешь, мы швыряемся по улицам? Потому что, нам нравиться тусоваться с этими уродами?

— Да будет тебе, Лева, — сказал Валентин Павлович. — Зачем дерзишь нашему дорогому товарищу? Он ведь просто задал интересующий его вопрос.

Лева, который начал заводиться, немножко успокоился. Аркадий понял, что если качек всячески насмехался над доктором, то старика он уважал. И наверно, это единственное, что его удерживало в этой компании.

Христа в это время со скоростью звука объяснял Аркадию цели их ночных вылазок. Ими оказались, пропитание и вещи первой необходимости, такие как лекарства, одежда, патроны и т. д. Но основной задачей являлся поиск выживших людей. На данный момент они проверили все районы от ГРЭСа до Старого города. Сегодня ночью они планировали разведать центральные кварталы. Аркадия они решили пока не брать с собой. Но как только у него затянутся раны, он, если согласится, может помочь им в поисках.

Когда солнце село за горизонт Валентин Павлович, Христа и Лева собрались в путь. Они оставили Аркадию еды и немножко вещей. Старик предупредил Аркадия, что возможно задержатся, тогда они выждут день в другом месте. Но в течение двух дней они должны были вернуться к нему.

— Ты главное не выходи из квартиры — советовал ему старик. — И старайся не привлекать внимания тварей. Но можешь не беспокоиться насчет того, что они смогут влезть сюда. Двери железные, а окна крепкие. Но если ты соберешь вокруг дома толпу тварей, то нам при возвращении будет проблематично пробраться сквозь них.

Христа в свою очередь показал Аркадию, как перевязывать раны и какие лекарства принимать во время их отсутствия. Он сообщил, что раны не очень серьезные и скоро затянутся. Главное вовремя пить лекарства.

Даже Лева, который особо его не жаловал, поделился патронами со словами: «Это тебе для развлечения. Если заскучаешь, то можешь завалить парочку зомби с балкона». И поймал осуждающий взгляд Валентина Павловича, который не понимал его юмора.

Пожелав Аркадию удачи и скорейшего выздоровления, троица покинула квартиру. И через некоторое время прошли под окнами убежища, направившись в сторону центра. Аркадий видел, как силуэты его спасителей скрылись за мрачные соседние дома. Он опять оказался в одиночестве…

Когда он понял, что в деревне нет никого в живых, Аркадий сел в старенький уазик, на котором они с братом ездили на охоту, и выехал из деревни. Он решил добраться до другого населенного пункта, где мог сообщить людям о случившемся. Но над всеми селами и деревнями, на которых он натыкался, висела гробовая тишина. Не было ни одного прохожего на улицах, а дома казались заброшенными. А выйти из машины и постучаться в двери Аркадий боялся.

Когда третье по счету село осталось позади, началась асфальтированная дорога, и вскоре он выехал на трассу идущее с районного центра до Якутска. Решив, что добраться до первого будет быстрее, он повернул машину направо. Дорога была прямая и ровная, чего явно не доставало в столице, и позволяла уазику набрать большую скорость. Машина от этого начала громко тарахтеть и дрожать, создавая ощущение, что она сейчас развалится. Но, несмотря на это, Аркадий гонимый страхом давил на педаль газа до упора.

Так он пролетел несколько десятков километров, когда он заметил иномарку у обочины трассы. У нее был открыт капот, а рядом стояла хозяйка этой машины и махала рукой. Аркадий, обрадованный встречей, нажал по тормозам и остановился возле иномарки. Не дав ему времени выйти из машины, женщина подбежала вплотную к двери и начала быстро говорить. Она была встревожена и пыталась что-то объяснить, но Аркадий так ничего и не разобрал.

— Успокойтесь, пожалуйста! — оборвал он словесную тираду. — Я ничего не понял! Говорите по отчетливее!

Если он вначале думал, что она может ему помочь, то теперь был убежден в обратном.

Женщина от его резких слов, встрепенулась и замолкла. Потом словно поняв, что она только что показала себя с неприятной стороны, неосознанным движением руки поправила волосы и прочистила горло.

— Так что случилось? — повторил Аркадий более мягко.

— У меня муж и дочь сильно заболели и лежат без сознания. Я везла их в Якутск, чтобы показать врачам, но по дороге сломалась. Не знаю что произошло, машина просто заглохла и остановилась. Может, посмотришь на нее? Может, тебе удастся починить и завести?

Аркадий посмотрел на иномарку, потом вернул взгляд на женщину.

— Извините, — с сожалением сообщил он. — Но я не разбираюсь в моторах.

— Как не разбираешься? — спросила она. — Ты же мужчина, ты должен разбираться в них.

— Еще раз извините, но я ничем не могу помочь.

— Но хоть взгляни на мотор, — начала отчаиваться женщина. — Может, ты заметишь то, что я пропустила?

Аркадий еще раз посмотрел в сторону иномарки и покачал головой:

— Нет, только зря потеряем время. Я очень спешу. Мне срочно нужно найти людей. Может кто-нибудь другой сможет вам помочь.

— Но ты не понимаешь, — не сдавалась женщина. — Я уже торчу здесь три часа! У моей дочери сильное кровотечение из носа, ей срочно нужна помощь врачей. Умоляю тебя, помоги!

Ее слова заставили Аркадия пересмотреть планы. Слушая ее, можно было понять, что им и вправду нужна помощь.

— Ладно, — после недолгих раздумий ответил он. — Мы сделаем так. Вы пересаживаетесь в мою машину, и я отвезу вас до Якутска. Отсюда ехать около шести часов. Надеюсь, успеем вовремя туда добраться.

Женщина радостно засуетилась:

— Ой, спасибо тебе! Мы будем тебе так обязаны. Кстати, меня зовут Елена.

Аркадий представился. Он вылез из уазика и помог женщине перетащить семью из иномарки.

Муж Елены еще был в сознании, но не понимал, что происходит. Он на своих двоих добрался до уазика и с помощью Аркадия сел на заднее сиденье. Зато девочка была неспособна на какие-либо движения. Она часто дышала и при этом тяжело хрипела. Все лицо было измазано кровью, а руки и ноги были посиневшие.

Когда они развернули уазик и направились в город, женщина начала рассказывать.

Оказалось, муж с дочерью приехали к ней из Якутска два дня назад. У них была сильная кашель и мучила жажда. Они показывались сельским врачам, но те не смогли поставить диагноз. Выписали какие-то таблетки и сказали, что если не помогут, то нужно обращаться к более квалифицированным врачам.

— И вот вчера Света побледнела и упала в обморок, — тревожно сказала Елена, оглянувшись к дочери. — Лишь бы с ней не произошло ничего плохого.

— Надеюсь, ничего не случится, — посочувствовал Аркадий. — Вы звонили в Якутск?

Женщина помотала головой.

— Нет. Вся связь пропала. Электричество во всех селах отключено. Из-за чего такое может быть? Муж сказал, что на город упала ракета с вирусом. Но мы, же все получили прививки от этого. Врачи говорили, что нам незачем волноваться. Почему они заболели?

— Не знаю, не знаю, — тихо ответил ей Аркадий.

Он и вправду ничего не знал. Он тоже прошел вакцинацию, когда был на лекциях в институте. Их всей группой пригласили в медпункт, где всем сделали инъекцию.

Тому, что отец с дочерью заболели, было только два объяснения: либо они на самом деле не прошли вакцинацию, либо им дали ненастоящий препарат. В газетах писали, что мошенники продают людям левые вакцины на улицах и советовали получать прививки только в больницах. Было конечно еще одно объяснение, но Аркадий пытался о нем не думать.

Вакцина могла не действовать против того вируса, которое по словам этой женщины распространили в Якутске. Это было маловероятно, ведь если бы врачи сомневались в правильности выбора препарата, то они могли назначить целый комплекс вакцин, чтобы наверняка угадать с профилактикой.

Прошло пару часов. Аркадий и Елена сидели молча. Каждый думал о своем, и нарушать тишину они не собирались. Отец с дочерью полулежали на задних сиденьях, и казалось, уснули. Елена через некоторое время тоже начала клевать носом, наверно от стресса она сильно устала и нуждалась в отдыхе. По ее словам, в районном центре все были живы и здоровы, и сильно испугалась, когда Аркадий рассказал о том, что творится в тех селах, где он побывал.

— Если в районном центре все нормально, — сделал тогда вывод Аркадий. — То в городе тоже наверняка все в порядке.

Они отвлеклись от своих мыслей, когда услышали, как мужчина сзади застонал. Повернув головы назад, они увидели, что мужчина проснулся от того, что девочка уткнула голову к его животу и вгрызалась зубами к плоти.

— Светка! — крикнула сбитая с толку Елена. — Что ты делаешь!?

Девочка не отреагировала на слова матери и не отрывала головы с живота отца…

Стоя сейчас у окна второго этажа, Аркадий вспоминал этот момент. Абсолютно черные глаза девушки напомнили ему его отца, когда тот напал на них с братом. Поняв, что она тоже, кажется, сошла с ума и начнет бросаться на них, он сразу остановил уазик и выпрыгнул из кабины, приказав Елене сделать то же самое. Но женщина осталась в машине и пыталась уразуметь свою дочь.

Потом Аркадий увидел, как Света с животным рыком набросилась на свою мать и растерзала ее шею. Он долго не думая открыл заднюю дверь машины и вытащил оттуда ружье. И когда девочка попыталась выбраться из машины, он направил ствол на нее и нажал на курок.

«Кем же они становятся?» спрашивал Аркадий себя, «Зомби? Упырями? Или просто каннибалами?». По тому, что ему сказал Христа, получалось, что так называть этих людей ошибочно. Но Аркадий все-таки склонялся к версии про зомби.

К утру, троица не вернулась, и хотя они могли спрятаться от зомби в другом месте Аркадий невольно начал волноваться. Он часто ловил себя на том, что подходит к окну и всматривается в то место, где троица скрылась за домами. На улице было пустынно, если не считать одинокую фигуру зомби бродящего по детской площадке. Со стороны он был похож на обычного прохожего, не знающего куда идти. Зомби сначала ковылял вперед, потом останавливался, словно думал о чем то, затем изменял направление и шел в другую сторону.

Валентин Павлович сказал, что эти твари обычно очень медлительны, но стоит им заметить жертву, их движения ускоряются. А когда подойдут на достаточное расстояние, они показывают удивительную резвость, внезапно прыгая на жертву и цепляясь к нему железной хваткой.

Солнце уже давно стояло над горизонтом и волнение Аркадия усилилось. Он медленно передвигался по комнате, прихрамывая правой ногой, и понял, что он тоже как тот зомби во дворе, одинок и не знает куда податься.

Раны от обезболивающих таблеток перестали ныть, но осталась какая-то скованность в движениях. Аркадий несколько раз обрабатывал раны на плече и ноге и заметил, что они быстро заживают.

От скуки начал строить карточный домик на тумбочке возле кровати, что ему не очень удавалось. И когда трехэтажное строение очередной раз развалилось, Аркадий тихо выругался и решил поспать.

Спал он до ночи. Когда проснулся, часы на стене показывали три часа ночи. Аркадий быстро вскочил с кровати, совершенно забыв о больной ноге, вследствие чего ее кольнула резкая боль. Приняв таблетки, Аркадий вышел из спальни, в надежде, что троица вернулась.

В квартире было пусто. Он подошел к входной двери и прислушался. Никаких звуков. Выглянув из окна Аркадий, тоже никого не увидел, кроме того одинокого зомби, который блуждал здесь прошлой ночью. Чувство тревоги опять вернулся к нему, он сейчас больше всего хотел вновь очутиться в компании Валентина Павловича, Христы и Левы.

Старик ему предложил присоединиться к их компании, но сказал, что если Аркадий откажется, то они его отпустят без возражений. Времени на раздумья он дал до следующей их встречи и посоветовал хорошенько все взвесить, так как троица, ища выживших людей, сильно рисковали жизнями, и в любое время кто-нибудь мог погибнуть. Но, несмотря на все предостережения Валентина Павловича, Аркадий уже принял себе решение согласиться на его предложение и примкнуть к их группе.

Время, десять часов утра. Аркадий наверно уже сотый раз подошел к окну и бросил взгляд вниз. Тот одинокий зомби был все еще здесь, но у него в отличие от Аркадия появился друг. Они вдвоем целенаправленно шли в сторону того подъезда где находилось его убежище и скрылись за открытой дверью.

Аркадий испугался. Кажется, зомби его заметили у окна и теперь направлялись сюда, чтобы утолить голод. Он зарядил ружье и подошел к двери. Некоторое время стояла тишина, но потом он услышал шаги.

Кто-то поднимался по лестнице.

У Аркадия волосы стали дыбом. Если зомби смогли вычислить его квартиру, то они оказывались на много умнее, чем думала о них троица.

Шаги стихли возле квартиры. Аркадий чтобы лучше слышать приложил ухо к двери.

И тут в дверь постучали.

От страха, Аркадий отскочил от двери и чуть не нажал на курок. Постояв не много, он дрожащим голосом спросил:

— К… к… кто-там?

За дверью никто не ответил.

— Кто там!? — чуть увереннее повторил Аркадий.

— Дед Мороз, блин! Отворяй! — послышался голос из-за двери.

Аркадий положил ружье и быстро открыл дверь. В квартиру ввалился Лева. Он, увидев, что Аркадий не закрывает дверь, спросил:

— Что застыл? Кого-то еще ждешь?

— А… а… а, где Валентин Павлович и Христа?

— Они прячутся в одном из общаг ЯГУ. Меня послали проведать тебя и в случае чего проводить тебя к ним. Да захлопни ты дверь и так холодно!

Пройдя к кухне, Лева начал скидывать вещи.

— Ну что? — поинтересовался он. — Как житуха? Что расскажешь?

— Да так… ничего.

— Наверно, тоскливо было?

Аркадий до сих пор чувствовал себя неуютно рядом с качком.

— Ну, да.

— А что в тех тварей не пульнул, которые возле хаты шатаются? Жалко было? Они за мной приперлись, когда заметили, что я захожу в подъезд. Ну, ничего мы от них избавимся.

Потом он достал из рюкзака пару бутылок водки и торжественно поставил на стол.

— Я принес средство от скуки. Как говорится: «Водка машина времени. Выпил и уже завтра». Эх, отдохнем!

— Вообще то, я не пью, — отказался Аркадий.

— Правда что ли? Ну ладно, мне больше достанется. Скоро за горилку мы будем друг другу глотки грызть, хе-хе.

Кроме водки на столе оказались консервы, сухари, печенье и сушеные фрукты.

Они сели за стол. Веселый Лева наливал себе большие порции водки, выпивал залпом и закусывал кильками из банки. Аркадий в свою очередь сидел и ждал, пока на примусе вскипит чайник и жевал фрукты. Он объяснил пиршество Левы тем, что в группе не позволяли ему употреблять спиртное. И поэтому когда он оказался на свободе от Валентина Павловича, решил расслабиться.

Качек и вправду начал расслабляться. Он сидел напротив Аркадия и рассказывал разные истории, которые с ним произошли еще до войны. Выслушав скольких человек, он «загнул» и скольких «поставил на бабки», Аркадий поинтересовался, как троица смогла избежать заражения, находясь в городе, в эпицентре взрыва.

— Христа, он же врач, — заплетаясь языком начал Лева. — Он в ночь взрыва вроде дежурил в Медцентре. Когда прозвучала тревога, он напялил один из тех костюмов, которые защищают от всяких там вирусов. И Валентина Павловича тоже одел в него.

— А ты был с ними?

— Нет. Это они потом мне рассказали, когда мы стыканулись спасаясь от тварей.

— А ты как спасся?

— Я… Не помню… Пьяный был.

При этом Лева встал со стола, показывая этим, что разговор на эту тему исчерпан. Он, слегка шатаясь, подошел к двери и посмотрел в глазок:

— Стоят гады. Ждут! Ну мы сейчас им покажем, что не на того пасти свои разинули.

С этими словами он взял свой дробовик и открыл дверь. Аркадий, боявшийся его остановить, тоже схватил ружье. Лева пинком открыл дверь и выскочил на лестничную площадку. Две зомби, которые зашли в подъезд за ним, стояли на лестнице.

— На, хавай! — крикнул качек и начал судорожно нажимать на курок.

Послышались щелчки, но никакого выстрела. Лева удивленно посмотрел на дробовики и не заметил, как зомби начали подниматься к нему. Аркадий одним прыжком оказался рядом с ним. Прицелился и выстрелил обеим зомби в голову. От громких выстрелов у Аркадия заложило уши. Зомби отлетели назад и покатились вниз по лестнице. У них снесло головы.

— Но я, вроде заряжал, — не мог понять Лева.

Они вновь сидели за столом, и качек успел выпить еще пару стаканов водки. Его взгляд стал затуманенным, а движения стали менее точными.

— Хорошо, что ты был рядом со мной. Может ты не так уж и бесполезен, каким кажешься с первого взгляда.

Аркадий молча, сидел. Он снова почувствовал усталость. Ему сейчас хотелось лечь и уснуть, но не хотел оставлять Леву одного. Что еще ему взбредет на пьяную голову. Тот посидел, словно что-то вспоминал и сказал:

— Все мои друзья погибли. Если они не превратились в этих тварей, то пошли к ним на корм. Вот Марк, например. Он был моим лучшим другом. Корешили еще со школы. Что мы с ним только и не вытворяли… тебе и не снилось.

— Может, отдохнем немного? — предложил Аркадий не горя желанием опять выслушивать рассказы о «великих похождениях» качка.

— Отдохнуть? — переспросил Лева. — Знаешь, чего сейчас не хватает?

— Нет.

— Голой бабы не хватает, хе-хе. Вот помню, мы с Марком однажды зажали в подъезде какую-то школьницу. Она сопротивлялась, но нам от этого больше хотелось ее…

Потом Лева вдруг опомнившись, посмотрел на Аркадия и резко сказал:

— Ты же вроде спать завалиться хотел. Чего сидишь?

Аркадий ошеломленный стал из-за стола и покинул кухню. Растянулся на кровати и долго лежал без сна. У него опять зароились мысли. Он крутил в голове последние слова Левы, и окончательно убедился, в том, что он был кем угодно, но только не человеком. С такими мыслями он погрузился в сон…

— Хай, Аркаша! — говорил голос с телефона. — Подтягивайся на «Ватное», мы тут на купалку собираемся.

— Да, конечно! — согласился Аркадий. — Буду через десять минут.

— Хорошо мы ждем.

Положив трубку Аркадий начал собираться. Только что ему позвонили друзья. Он давно их не видел, поэтому очень спешил с ними повидаться.

Быстро перекусив, Аркадий выскочил из дома.

Над городом стояла жаркая погода. Солнце сильно пекло, а ветра не было, поэтому было слегка душновато.

Аркадий вышел со двора на проспект Ленина и направился в сторону площади Орджоникидзе. По пути ему попадались прохожие одетые кто как, лишь бы на них было меньше одежды. Некоторые пытались остудить тело с помощью огромных мороженых, которые таяли до того как их успевали съесть. А другие поливали себя водой или накидывали на голову мокрую тряпку.

До места под названием «Ватное» оставалось несколько минут ходьбы, когда Аркадий среди толпы заметил очень знакомую ковыляющую фигуру. Он присмотрелся и узнал в этой фигуре зомби, который шел за какой-то женщиной. Аркадия охватил страх. Он посмотрел на людей, которые проходили мимо зомби, но они не обращали на него внимания, словно он был невидимый. Аркадий подбежал к той женщине:

— Отойдите от него! Он опасен! Он нападет на вас!

Женщина недоуменно посмотрела на него.

— От кого отойти?

— От зомби! Он идет за вами! Бегите!

— Какого зомби? — продолжала женщина.

Аркадий начал злиться из-за такой реакции. Он подошел к зомби и схватил его за руку.

— Вот от него! Он может убить вас!

Женщина долго смотрела в сторону зомби, потом, словно только заметив его, улыбнулась.

— А, он что ли? — уже смеялась она. — Да это мой друг. Мы скоро собираемся жениться.

Аркадий, пораженный таким ответом, отпустил зомби. Тот недовольно рыкнул и стал рядом с женщиной. Тем временем женщина объясняла:

— Они раньше были злобные, теперь мы с ними дружим. А ты что не знал?

Она снова рассмеялась. Аркадий оглядел на людей собравшихся вокруг них. Люди стояли и улыбались ему, словно он был маленьким ребенком, который спросил «откуда появляются дети?». Аркадий проснулся…

— Подъем! — орал стоя возле кровати Лева. — В гробу поспишь! Нужно рвать когти!

Аркадий, разбуженный криками качка, не сразу понял что происходит.

— Что? — спросил он. — Почему мы должны уходить?

— Да потому! — послышался крик с кухни. — Днем своими выстрелами, ты привлек к нашей хате кучу тварей. Нужно быстрее драпать отсюда! Не сиди там, помоги собрать вещи. Скоро их соберется целая толпа.

Аркадий поднялся и подошел к окну.

Солнце уже село.

Возле дома собирались несколько десяток зомби. Они медленно подходили к подъезду.

— Они заполонили подъезд. Вниз хода нет. Попробуем выбраться на крышу, оттуда мы проберемся в соседний подъезд — решил Лева, когда они с вещами вышли из квартиры.

Зомби, стоявшие на первом этаже, увидев Аркадия и Леву, начали подниматься по лестнице.

— Не стреляй! — приказал Лева, заметив, что Аркадий направил на них ружье. — Патроны береги! На всех не хватит.

Они побежали вверх по лестнице. Люк, ведущий к крыше, был заперт на висячий замок. Лева отойдя на приличное расстояние, выстрелил по замку.

Искореженный кусок стали со звоном упал на пол.

Когда они очутились на крыше, качек с досадой заорал.

— Что случилось? — попытался узнать Аркадий.

— Люк был заперт, значит, входы к другим подъездам тоже.

— Тогда что? Идем обратно?

Лева начал возбужденно ходить по крыше.

— Так, так, так… надо как-то спуститься на землю.

— А может, спустимся по пожарной лестнице?

— Нет, — отрезал Лева. — В этих домах нет лестниц.

Аркадий посмотрел на люк, откуда они сюда попали. Зомби уже поднялись на четвертый этаж, но они не могли залезть к ним. Захлопнув люк, Аркадий приложил сверху кусок шлакоблока, чтоб наверняка.

Тут его подозвал Лева.

Оказывается, один из люков немножко приоткрывался. И качек решил просунуть туда ствол дробовика и прострелить замок.

Сказано, сделано.

Когда они спустились по пустому подъезду и вышли во двор, к дому подошли еще больше зомби. Сначала Лева и Аркадий что есть мочи бежали от них, а когда зомби остались далеко позади, они резко изменили направление, чтобы запутать следы.

— Все, осади, — прокричал бегущему Аркадию качек, который еле тащился за ним. — Нужно передохнуть.

Они спрятались под каким-то домом и перевели дыхание.

— Им теперь нас не найти, — сообщил Лева. — Ну и прыткий же ты, хе-хе. Сейчас нам нужно направиться к Палычу и Христе. Их, скорее всего в общаге не застанем, но в конце ночи они должны туда вернуться. Ну, все потопали. Держись за мной и не отставай.

Выбравшись из временного укрытия, они направились в сторону центра. Через несколько минут они вышли на площадь Орджоникидзе.

Аркадий невольно остановился, увидев, что случилось с Якутском. Он впервые видел город после заражения.

Некогда очень живая и шумная часть города теперь была пустынной и тихой. Все вокруг стало серым и мертвым, от чего по коже Аркадия побежали мурашки. Он и не представлял, насколько разрушительна была это война, даже если здесь не было никаких военных столкновений. Город, в котором он родился и вырос, город который он любил, теперь нагонял на него только страх.

На улице тут и там стояли разбитые машины. Наверно их владельцы почувствовали недомогание и врезались друг в друга. Но некоторые машины были в целости, в основном те, которые стояли на парковке.

Аркадий посмотрел на Хаммер, который стоял напротив гостиницы Лена. Он всегда хотел покататься на такой машине.

— А почему мы не возьмем одну из этих машин?

Лева тихо, но сердито ответил.

— Ты что, еще не догнал? Тебя в детстве много роняли? Если поедем на машине, то привлечем к себе половину тварей города! Лучше сразу взять рупор и спеть гимн России.

Аркадий замолчал. А он хотел въехать в город на уазике, который громко тарахтел. Если бы ему это удалось, то он бы сейчас прятался от огромной толпы зомби.

— Вот смотри, — Лева указал пальцем, когда они проходили площадь Ленина. — Ракета с вирусом упал здесь.

Качек указывал на Дом правительства № 2. Край верхнего этажа была разрушена. Наверно, ракета даже не взорвалась, а просто распылила вирус, так как урон зданию от нее был маленький.

Если раньше от площади до зданий ЯГУ можно было добраться пешком за пятнадцать-двадцать минут, то они смогли это сделать только через полтора часа, так как по пути им приходилось огибать места скопления зомби.

— Вот мы и дома! — объявил Лева, когда они зашли в один из зданий общежития. — Наша комната двадцать четвертая.

Когда он толкнул дверь, та не открылась.

Качек постоял и тихо спросил:

— Палыч? Христа? Вы там?

Никто не открывал дверь, но теперь Аркадий ясно услышал, как внутри кто-то говорит. Судя по размеренному голосу, говорящим был Валентин Павлович. Услышав его голос, они постучали в дверь. В комнате замолкли.

— Лева? — спросил голос Христы.

— Да это я.

Дверь открыли, и они зашли внутрь.

Старик и доктор были не одни. На кровати сидели девушка-подросток и маленький мальчик. Девушке можно было дать лет пятнадцать, а мальчику — десять. Они были усталые и испуганные. Если паренек еще кое-как общался, то девушка все время молчала и смотрела в одну точку.

Когда Аркадий и Лева вошли в комнату, она сначала посмотрела на первого, потом медленно перевела взгляд на второго.

И вдруг на ее лице появилась гримаса ужаса.

Она вскочила с постели и залезла под нее.

Валентин Павлович и мальчик встали на колени и начали ее успокаивать и просить, чтобы она вылезла оттуда.

— Состояние кататонии, — объяснил Христа. — Каталептический ступор. Был стресс. Замкнулась в себе. Громкую речь не слышит. Реагирует на шепот. Сильно напугана. До вас, тоже пыталась сбежать. Ее брат уговорил.

— Настенька, вылезай, пожалуйста, — тихо просил мальчик. — Это хорошие дяди, они не злые. Они нам помогут. Будут защищать нас.

После некоторое время уговоров девушка все-таки позволила вытащить себя из укрытия. Но она все равно продолжала с опаской посматривать, то на Леву, то на Аркадия.

— То есть она не может говорить? — почему то тревожным голосом спросил качек.

— Да. Только отвечать. Задай вопрос, она ответит. Но первая никогда.

Аркадий рассмотрел мальчика. Его звали Виталя. Он был слегка упитан, поэтому отцовская куртка не очень сильно болтался на нем, только рукава были длинные.

— Мы обнаружили этих милых дитя в районе Сайсары. — начал Валентин Павлович. — Они не знали куда идти. По их словам, их любимый отец остался в Медцентре, потому что повредил ногу. А им он велел убежать, так как их осаждали твари. Это неприятная история случилась сегодня утром, так что, мы с уважаемым Христофором Юрьевичем посоветовавшись, решили пойти на выручку этому человеку. И нам ваша помощь, если вы не возражаете, была бы очень кстати.

Аркадий сразу поддержал эту идею, а вот Лева засомневался.

— Наверно, он уже нежилец. Зачем зря рисковать?

— Потому что, эти милые дети не проживут долго без отца. И если есть хотя бы маленький шанс того, что он до сих пор жив, то мы должны попытаться освободить его с капкана.

— Все равно мне кажется, что это не очень хорошая идея.

— Я не могу взять в толк твой ход мыслей, мой дражайший друг. Ты прежде не страшился риска, а теперь принялся опасаться, будто бы тебя подменили.

После этих и еще нескольких вычурных изречений, Лева все-таки согласился пойти с ними, но все равно казался недовольным этой идеей.

Подробно расспросив детей о том, где остался их отец, группа начала готовиться. Взяли только дробовики, патроны и аптечки, а остальные вещи они решили оставить здесь.

Наказав детям ни в коем случае не выходить из комнаты и дождаться их возвращения, они покинули здание.

Начинало рассветать.

Аркадий уже возненавидел короткие ночи, которые стояли в это время года. Рискуя быть замеченными пробудившимися зомби, они начали свой путь. Они планировали пройти по улице Каландаришвили и выйти на набережную озера Сайсары. И там прямиком по улице Лермонтова добраться до Медцентра.

Никто не разговаривал, поэтому Аркадий почувствовал себя неуютно.

— Валентин Павлович, — обратился он к старику.

— Чем могу быть полезен, мой дорогой товарищ, — тихо отозвался он.

— А почему враг выпустил именно такой вирус, а не боле сильный?

— Нервнопаралитический газ? — уточнил Христа.

— Ну, да.

— Тут у нас есть одно объяснение, — начал Валентин Павлович. — Если бы на Якутск упал такой тип газа, то погибли бы только жители города. А близлежащие населенные пункты остались бы в целости и сохранности. А в случае медленнотекущего смертельного вируса, то тут урон населению страны будет больше. Напуганные горожане разъехались бы по селам, не подозревая о том, что они могут передать вирус другим людям, которых они встретят по пути. Вот только враг не учел того, что практически все население получили прививки.

— То есть получается, что если они знали о вакцинации, то, скорее всего они отказались бы от этого вируса? — сделал вывод Аркадий.

— Может быть, мой друг. Но наверно, враг знал, что у нас неверный препарат, и поэтому он без сомнений направил на нас свои адские ракеты.

— А почему они не боятся того, что вирус может вернуться к ним?

— Вирус, если у него нет живого носителя в течение нескольких дней, умирает из-за нехватки энергии. Вот почему мы с вами сейчас живы и гуляем по городу. И поэтому пока он каким-нибудь образом, попытается переплыть по морям и океанам до врага, то за это время от него не останется и следа. Теперь я попрошу тебя сохранять тишину. Нам не желательно сталкиваться с зомби продвигаясь до места назначения.

Аркадий погрузился в размышления. Их враги наверно, сейчас сидят у себя дома и попивают кофе, слушая по радио расслабляющую музыку. Даже во время прошлой войны, когда они с Россией вместе воевали против общего врага, их страна практически не пострадала, в то время как у нас проводились ожесточенные бои. И Аркадия это разозлило.

Солнце уже вышло из-за горизонта, а до Медцентра было еще около километра. Группа ускорила шаг. Через некоторое время, пробравшись через дыру в металлической ограде, они очутились на территории Медцентра.

— Если Виталя все объяснил правильно, то их отец находится на четвертом этаже правого крыла. — уточнил Валентин Павлович. — Но мы зайдем в здание с левого крыла, так как прилежащая территория Медцентра очень открыта.

Все в группе согласились с этим. Аркадий заметил, что старик перестал говорить вычурными словами. «Наверно, чтоб не тратить время» решил он.

И тут слева, где проходило Сергеляхское шоссе, донесся лай.

Все остановились.

— Собаки! — прошипел Лева.

— Собаки? — удивился Аркадий. — Они что остались в живых?

— Почти, — ответил Христа. — Вирус убивает все. Люди делали инъекции животным. Домашним любимцам. Подействовало не сильно. Не как у людей. Они остались в живых. Но стали хищными. Они опасны. Нужно бежать.

Группа, не заставляя повторять, побежала.

Аркадий посмотрел в ту сторону, откуда лаяли собаки. И он увидел, как свора собак разной породы бегут к ним. Они передвигались очень быстро, не то, что зомби. Собаки с громким лаем приближались к ним, но наткнулись на решетки ограды и остановились. Потом словно передумав, они побежали в сторону Гимеина.

— Они уходят! — облегченно крикнул Аркадий. — Бегут в другую сторону!

Он замедлил шаг, но бежавший за ним Валентин Павлович схватил его за плечи и поволок за собой.

— Они не уйдут! Просто ищут обходной путь! Не сбавляй темп!

И правда, собаки пролезли через ту же дыру, через которую прошла группа, и возобновили погоню.

Валентин Павлович из-за своего возраста начал рано выдыхаться и отставать. Христа и Лева подхватили его с обеих сторон и побежали дальше, но они существенно замедлились.

Аркадий бежал чуть впереди. До входа в левое крыло было около трех сотен метров. Но было видно, что собаки их догонят раньше, чем они успеют скрыться в здании.

— По команде все разворачиваемся и стреляем в собак! — приказал Валентин Павлович.

Три!

Все сняли с плеч дробовики.

Два!

Остановились и развернулись.

Один!

Нацелили стволы.

Пли!

Все одновременно начали сыпать собак свинцовым дождем.

Собаки никак не реагировали, когда их сородичи падали замертво во время погони. Они все приближались, быстро сокращая дистанцию. Когда прогремел последний выстрел, собак осталось около четырех-пяти. Времени на перезарядку не было.

— Бегите, — приказал Валентин Павлович, доставая кинжал. — Я их задержу.

Когда они попытались оспорить его приказ. Он быстро одарил их взглядом, не терпящий возражений. И Аркадий, Христа и Лева, словно под гипнозом развернулись и побежали дальше.

Аркадий побежал что есть мочи. Он не хотел оглядываться назад, чтобы не увидеть, как собаки нападут на Валентина Павловича. Его охватила отчаяние.

И тут воздух прорезал короткий крик полный боли и ярости. Аркадий невольно оглянулся. Собаки с поразительной скоростью разрывали на куски Валентина Павловича, беспомощно лежавшего на земле. Они немножко отвлеклись, и оставшаяся часть группы благополучно добежала до двери.

Аркадий, добравшийся до двери первым, открыл дверь и подождал пока Лева и Христа забегут внутрь. Потом бросив последний взгляд на свору собак, которые виляя хвостами, доедали тело старика, закрыл за собой дверь.

Попав внутрь здания, они присели, чтобы восстановить дыхание. Легкие у Аркадия горели при каждом вдохе, а сердце бешено билось, словно сейчас выскочит из груди. Перед глазами все расплывалось, поэтому он прикрыл веки.

Если бы он попал в такую ситуацию неделю назад, то он сейчас расплакался бы. Но теперь после всего происходившего он перенес смерть Валентина Павловича без слез, хотя внутри у него все сжалось.

Нога у него вновь заболела. Христа осмотрев ее, сообщил, что рана на ноге открылась и слегка кровоточит. Как можно плотнее наложив бинты, он сказал, что если наткнутся на аптечку, то он даст Аркадию обезболивающие.

— Переход к правому крылу находится на втором этаже? — спросил у него Лева.

— Да. Мимо гардероба. Повернуть направо. Подняться на лестнице. И идти туда.

Они проверили снаряжение. Зарядили дробовики и начали осторожно продвигаться по зданию.

Входные двери здания были закрыты, так что зомби и собаки не могли попасть внутрь. Но Христа сказал, что по коридорам могут шататься зараженные пациенты, которые были здесь во время атаки.

До места где, начинался переход, они никого не встретили. Вокруг было тихо, что одновременно успокаивало и пугало. Начался легкий спуск.

Христа с дробовиком на изготовке начал спускаться вниз, возглавляя шествие. Когда спуск закончился, они попали в маленький зал, где тут и там были расставлены тележки с грязным постельным бельем, были разбросаны ведра и метлы. Наверно, это было подсобное помещение. В этом месте переход резко поворачивал направо.

Христа прижавшись к стене, осторожно заглянул за угол.

— Там тварь. Одна. Идет сюда.

— Так завали его из дробовика, — предложил Лева.

— Нет. Будет шумно. Соберутся другие.

— А, ладно. Дай я с ним разберусь, — сказал качек и поднял с пола метлу.

Он занял место Христы и стал ждать. И когда зомби вылез из-за угла, он, замахнувшись, ударил его по голове. Метла сломалась, но зомби свалился с ног. Лева запрыгнул на зомби и острой стороной обломка проткнул ему череп. Тот подергался и затих.

— Вот так нужно поступать с этими тварями! — прохрипел качек и поднялся.

Они продолжили движение, и вскоре попали на правое крыло Медцентра.

— Лестница слева — сообщил Христа. — Мимо лифта.

Отыскав лестницу, они поднялись на четвертый этаж.

Здесь обстановка с зомби была другая. Они все толпились вокруг закрытой двери какого-то кабинета и с рычанием толкали друг друга, чтобы оказаться ближе к двери.

Группа спряталась за углом. Христа посмотрел на спутников.

— Слишком много. Не перестрелять. Нужен выход.

— Я отвлеку их внимание, — вызвался Лева. — А вы прихватите оттуда мужика и драпайте отсюда. Я потом догоню вас.

— Хорошая идея.

— Надо все заранее обдумать, — предложил Аркадий. — Лева, если мужчина будет мертв, мы опрокинем вон тот кактус и убежим к выходу, где подождем тебя. А если ты увидишь его на месте, то забегай в кабинет. Нам может понадобиться твоя помощь.

— Решено. Вы спрячьтесь в этом кабинете. А я поведу тварей на верхние этажи. Спущусь с другой стороны. Только вы не дрейфьте. Все будет путем.

Аркадий с Христой спрятались за дверью кабинета.

— Эй, вы! — услышали они крик Левы. — Поймайте меня, сволочи!

Потом они услышали, как зомби ожили и один за другим прошли мимо них, следуя за криками. Выждав пару секунд Христа, подал знак Аркадию следовать за ним и на цыпочках покинул кабинет.

Вокруг было тихо, только шум возни и звуки выстрелов доносились с верхнего этажа. Убедившись, что никого нет рядом, Христа с Аркадием подошли к двери, где ранее собрались зомби.

— Откройте! Мы пришли помочь! Есть кто живой!?

Не желая ждать ответа, Христа отошел назад, затем разбежался и всем телом навалился к двери. Дверь треснула и распахнулась.

За столом кабинета прятался человек и направлял на них пистолет.

— Брось оружие! — крикнул он. — Не то буду стрелять!

— Успокойтесь. Мы пришли за вами. Мы вытащим вас отсюда, — сказал Аркадий.

Мужчина вылез из-за стола и сильно прихрамывая, направился к ним.

— Вы пришли за мной? Но… как вы узнали?

— Мы нашли ваших детей. Они и сообщили нам о вас.

— Настя? Виталя? Где они сейчас?

Не успел Аркадий ответить, как у двери за ними появился силуэт в зеленых штанах. Лева сильно запыхался и торопливо начал перезаряжать дробовик. Все время посматривая на то место откуда прибежал, он и не заметил мужчину вкабинете.

Мужчина сузил глаза пытаясь разглядеть его. Потом вдруг его лицо наполнилось гневом, и он направил дуло пистолета на Леву.

— Это ты!

Лева отвлекся от дробовика и недоуменно уставился на мужчину. Тот начал наступать к нему.

— Ты, тот самый тип, который надругался над моей дочерью! Животное!

— Эй, мужик! Ты что-то попутал! — отозвался Лева. — Убери ствол!

Аркадий и Христа сделали шаг назад.

— Стойте! Что вы делаете!?

— Откуда вы его знаете? — спросил у них мужчина, не отводя глаз с Левы. — Вы знаете кто он такой!? Он зверь! Я убью его!

И тут Христа одним прыжком очутился возле него и схватил его за руку, которая держала пистолет. Они начали бороться. Хоть мужчина и был слаб, но он не сдавался.

Тут пистолет выстрелил и Христа мертвый ухнулся на пол. Аркадий в шоке прижался к стене. Мужчина с секунду посмотрел на тело доктора, потом перевел взгляд на Леву.

Тот стоял, направив на него дробовик.

— Брось ствол!

Несмотря, на предостережение, мужчина начал поднимать пистолет. И Лева нажал на курок. Мужчину выстрелом немножко отбросило назад, и он упал на пол.

Аркадий сидел уставившись на трупы перед собой. Он смотрел, как их кровь начинает заливать пол.

Лева заглянул в кабинет.

— Ты идешь? Твари уже на подходе.

Аркадий молчал. Он не слышал вопроса.

— Ну ладно. Если хочешь, оставайся. — сказал качек и прикрыв дверь удалился.

Аркадий никак не мог оторвать глаза от трупов. Его мозг опять не хотел ничего понимать.

Он пришел сюда вместе с другими, чтобы помочь человеку выбраться из капкана, но в конце он сам угодил в этот капкан.

Зомби уже подходили к двери кабинета. Аркадий встал и подвинул стол к двери, чтобы она не распахнулась от первого толчка. Сломанная дверь долго не выдержит, рано или поздно она раскроется. И сюда завалится десятки зомби. При всем желании он не сможет от них отстрелятся.

Аркадий поднял свое ружье и присел к креслу у стола. Он стал ждать.

Георгий Герасимов

ЯКУТСК ОТМОРОЖЕННЫЙ. ИСХОД

Мороз ласкает мою кожу. Неспешными движениями я стряхиваю со своих рук иней. Любуюсь самым ярким солнцем, наслаждаюсь самым свежим воздухом за три месяца.

Я свободен.

Меня зовут Артем. Точнее, меня звали Артемом. Сейчас у таких, как я, нет имен. Да мы на них и не отзываемся. Я — отморозок. Так нас сейчас называют — кажется, вполне официально.

«Отморозкам по трое не собираться!», «К сведению отморозков: во вторник и в среду в связи с проведением праздничных мероприятий территория, ограниченная улицами Курашова, Орджоникидзе, Ярославского, Октябрьской считается полностью свободной от вашего присутствия».

Началось все в первые дни нового года. Мне вдруг стало плохо. Если вы подумали, что я перебрал, то это не так. Я пил немного и, в силу возраста, недолго — в те дни, правда, поднял и за успехи, и за здоровье, и за все хорошее, но иные осиливают в разы большие дозы.

В самом деле, недомогание возникло на ровном месте. Вскоре я уже лежал в постели с сильнейшим жаром, но лежать не моглось и не хотелось — зато почему-то очень сильно хотелось на свежий воздух. Я встал, оделся и вышел на улицу. Обратно я уже не зашел.

Показалось, что на улице я был не один такой. Народу было немного, и тех, кто передвигался очень медленно, ссутулившись и шатаясь, было заметно издалека.

Этой своей нетрезво-стариковской походкой я привлек внимание ментов. Они стали задавать какие-то вопросы; я им отвечал невпопад — и тогда они решили отвезти меня в отделение. До того мне вроде бы полегчало, однако в «воронке» вновь стало плохо.

Привезли, однако, меня быстро. Когда я выгрузился из машины, один из задержавших меня ментов спросил: «Че с твоей рожей?» И тут же — своего напарника: «Ты его отоварил, что ли?» Тот ответил: «На фиг мне это надо? Сам, поди, мордой постучался».

С этими словами мы подошли к двери отделения. Но только один из них протянул к ней руку, как она слетела с петель. Всех нас откинуло прочь: из здания с криком, с воем вынеслась толпа. Я лишь успел заметить, что стена напротив были залита кровью — так, будто по ней плеснули из ведра. Затем дверь захлопнулась, и я обнаружил, что нахожусь во дворе один. Ментов толпа унесла с собой, оставив кровавый след на снегу.

Постояв немного, я направился к воротам. Один из ментов сидел прямо за ними на дороге: он хрипел, судорожно хватая воздух. Поодаль бродили те, кто выбежал из отделения. Мент похрипел еще немного, хрип перешел в сипение, затем он вообще затих, и пар, до того шедший клубами из его рта, перестал выходить. Он встал и пошел.

И я тоже пошел — не зная, куда и зачем.

В городе было шумно. Слышались крики, бились окна, где-то стреляли. Через стеклянную стену одного торгового центра мне предстала такая сцена: из-под кассового аппарата показалась голова — это прятавшаяся кассирша решила оценить обстановку. Результат проверки оказался неутешительным для нее: какой-то парень, прыгнув метров на пять, выбил ее наружу, врезался вместе с ней в стену и впился зубами в горло — кровь брызнула к потолку.

А я шел по улице, и мне было все равно.

Заражение — если это было заражение, — как я понял, произошло практически одновременно. Точной информации не было ни у кого. Новостей извне больше не поступало, Интернет остался только местный: внешка работала еще пару дней, но не обновлялась — разве что какие-то урывочные сведения поступали из северных регионов. Впрочем, сомнений не оставалось: это случилось во всем мире, с разбросом в считанные минуты — может быть, часы. Лишь на некоторых информационных порталах успела проскочить информация о начавшихся где-то беспорядках.

Поговаривали, сработал какой-то экспериментальный вирус — и иммунитет на него выявился у значительно меньшей части населения. Я в эту часть не попал. Так я стал зомби.

Правда, я сейчас пребываю в пассивной фазе. Причина этому — холод. При минус двадцати и ниже с нами не происходит никаких изменений, при комнатной же температуре мы становимся быстрыми, сильными и агрессивными. По состоянию кожного покрова даже можно определить, сколько времени его обладатель провел в активной фазе. Впрочем, зомби — или отморозки, как нас вскоре стали называть — могли и не иметь видимых изменений кожи, если не считать таковыми ее бледность и застывший на ней иней.

Было еще два дня войны. Оставшиеся в живых принялись рьяно истреблять нас. Чтобы обезвредить зомби, достаточно размозжить ему череп — иные нарочно отказывались от огнестрельного оружия и вовсю орудовали ломами, топорами, молотками, кирками, арматурой.

Да, мы были медленнее. Чем холоднее, тем заторможеннее наша реакция и скованнее наши движения. Однако очень вовремя для нас — в первой декаде января — случилось потепление. Нам стало удаваться обезвреживать неприятелей. Однако потери росли. И тогда кто-то додумался бить стекла. Люди отстреливались из окон, но мы размораживали их дома один за другим. Мы раскурочивали трубы, обрывали провода, кабели — вот тогда граждане узнали, что такое настоящие проблемы в сфере ЖКХ!

Часть наших поступила иначе. Хоть пребывание на холоде и является для нас желанным, они пошли к ним, в тепло. И кое-кому пришлось туго.

В общем, вскоре было заключено перемирие. По городу проехало несколько машин с громкоговорителями, и противостояние действительно закончилось. Одни были изнеможены и напуганы, другим просто не хотелось воевать.

Хоть многие дома были выведены из строя, пригодной жилплощади все равно оставалось достаточно. Оставшиеся в живых съехались в менее пострадавшие от войны кварталы — всего их оказалось 16. Соответственно, всю остальную территорию города вскоре прозвали 17-м кварталом.

Нам, обитателям этого 17-го квартала, в места проживания людей вход оказался закрыт — повсюду развесили таблички с надписями «Только для людей», «Отморозкам вход строго воспрещен!» Вооруженные патрули круглосуточно следили за тем, чтобы мы не появлялись возле котельных, прочих важных объектов и вообще не совались в их дворы.

Еще нам запретили ходить в верхней одежде — чтобы отличать нас издалека. Так моей повседневной формой сделалась старая, еще при жизни до дыр заношенная футболка с надписью COME ON BABY, LIGHT MY FIRE. Сейчас дыр на ней прибавилось, благодаря забаве детишек — расстреливать нас из рогаток и воздушек. Были и те, кому проказнички серьезно подправили внешность.

Но объектами развлечения мы сделались не только у малолетних жестоких детей. С Пояркова нам была видна спортивная площадка между домами, в центре которой в землю был воткнут обломок фонарного столба — к нему цепями прикрутили девушку-зомби. И сверху прикрепили табличку «Отморозки, вам тут не рады». Она висела там молча, иногда мотая головой — возле «городской достопримечательности» собирались праздношатающиеся: куражились, фотографировались в разных позах, тыкали в нее палками.

Однажды к пугалу приперлась веселая компания, в составе которой выискался обладатель лирического тенора. Я наблюдал эту сцену. Скорчив страдальческую гримасу и художественно заламывая руки, он принялся выводить:

— Отморо-ожена… Затормо-о-о-ожена… С ветром в поле когда-то… повенчана. Вся ты словно… в оковы зако-ована…

Один из присутствующих подвигал палкой цепи, другой стал поправлять:

— «Уложена» спой, так в рифму будет!

— Драгоце-енная ты-ы… м-моя… же-е-енщина-а-а-а!..

В завершение своей партии он встал перед висящей на одно колено, а остальные захлопали и заулюлюкали.

Однако большинство номеров программы не было столь романтичным. Чаще в наш адрес звучало что-то наподобие:

— Барыгыт баскытын хампарыта сынньыталаабыт киhи![1]

Однажды я наблюдал, как некий субъект в алкогольном угаре приставал к зомби южной наружности. Он отвешивал ему пощечины, приговаривая:

— Давай сдачу! Сдачу давай! А то понаехали в страну олонхо!

Вскоре южанин ему наскучил, и он переключился на местного:

— Тугуй, даа?! Тугу көрөҕүн, сүөhү?![2]

Попавший под раздачу отморозок молчал.

— А-а, маргинал эбиккин дии! Зомби буолбут маргинал! Этэбин, дуо? Эн урут эмиэ зомби этиҥ! Мэ, билээт![3]

И с этих слов он плюнул отморозку в лицо. Я потом видел этого отморозка несколько раз — он так и ходил с примерзшим харчком на щеке.

Времени у нас теперь было много. Чем мы его занимали? Мы делали то, что привыкли делать, правда, уже без смысла и целеполагания — обычное дело при вырождении.

Я, к примеру, ходил от универа к себе домой и обратно — и там, и там было пусто. Пытался найти маму — и однажды я все же ее встретил. Она посмотрела мне в глаза и сухо сказала: кто бы ты теперь ни был, ты — не мой сын. Потом развернулась и пошла прочь. Думаю, она плакала.

Дело, возможно, в тех двух днях террора. Или во взгляде. Нам то и дело говорили, что взгляд у нас — пустой, бессмысленный. Людям объяснили, что мы уже умерли — поэтому родственные связи не могут иметь значения. Что мы-то уж за них точно не переживаем — и это действительно было так. Ни чувств, ни чувствительности.

А еще я имел привычку заглядываюсь на девушек. Раньше я делал это тайком — а сейчас стал оборачиваться вслед за ними и стоять, наблюдать. Вроде бы и не хотел, а приходилось. Девушки это замечали и, если не проходили молча, то комментировали это примерно так:

— О дьэ, наhаа ынырык![4]

Однажды напротив автовокзала мне попалась целая стайка длинноногих красоток. И мое внимание не осталось ими незамеченным. Они принялись слать мне воздушные поцелуи и наперебой кричать:

— Вау, какой красавчик!

— Чмоки, сладенький!

— Какой пылкий кавалер!

— Горячий!

— А зомби как-нибудь размножаются?

Тут одна вышла вперед и со знакомыми интонациями вывела:

— Ряженый мой, суженый, голос твой простуженный…

И немедленно загоготала, а вместе с ней — и все остальные. Вдруг из-за их спин вышла еще одна и сказала:

— Прекратите, как вам не стыдно! Он же еще совсем мальчик!..

Она подошла ко мне и протянула мне руку — так, чтобы я за нее взялся, за локоток. И мы пошли вместе. Вслед мы услышали:

— Мальчик и мальчик, какая разница, все равно отмороженный…

Какое-то время мы молчали. Возле Сбера она наконец спросила:

— Как тебя зовут?

— Женя, — почему-то соврал я.

— А меня — Сардана. Ты не обижаешься на девчонок?

— Мне ничего не остается, кроме как сохранять хладнокровие.

Она взглянула на меня, в глазах ее я увидел легкое недоумение.

— Я бы на твоем месте на них разозлилась.

— Да я как-то и не понял, что они имели в виду. Что-то там про простуду, сладкое и горячее. Наверно, про чай с малиной или медом.

Сардана прикрыла лицо варежкой. Однако, моя реакция была неожиданной и для меня самого. Я даже и не раздумывал особо, прежде чем отвечать. И мне явно удавалось производить впечатление. Прежде с девушками у меня как-то не очень ладилось — наверное, я портил все своей чрезмерной охотой и нетерпением. Нынешней сдержанности мне как раз тогда и не хватало…

Словно прочитав мои мысли, Сардана спросила:

— Почему ты так смотришь на девушек?

— Я так и остался девственником.

— О, как печально. Ты жалеешь об этом?

— Ты не поверишь — мне сейчас без разницы. Да у меня и не получилось бы. Видишь, я даже уже не боюсь в этом признаться.

Меня вовсю несло.

— И вообще, мы же кровожадные, а не похотливые. Если б были похотливые, то это было бы интересно… Почему-то не уверен, что так было бы лучше…

Она укоризненно покачала головой — и засмеялась, звонко и нежно, чуть запрокидывая голову. Я же не мог сдержаться:

— Лайк э верджин… Пам-па-парам-пам-па-пам-пам… — делая похожие на непристойные движения.

— Ты какой-то странный зомби, — перебила мое блеяние Сардана. — Остальные отвечают как-то медленно, односложно…

Я хотел ответить: «Может быть, потому, что с нами и не разговаривают по-человечески». Или: «Душевная теплота нас тоже заводит». Но успел принять решение относительно этого пафоса:

— Мне выбирать не из чего — я говорю так, как у меня выходит. Немного отмороженно, да?

Тут сзади послышался скрип тормозов — мы уже были на перекрестке у «Норд-Хауса». Из «крузака» выскочил белобрысый чувак в камуфляже.

— Я не понял, че это за хрень?

— Отстань, Влад.

— Че за хрень, я тебя спрашиваю?!

— Не видишь — мы разговариваем. А ты уже и шпионов ко мне приставил…

— Потому что ты ведешь себя, как дура!

— Ну, раз я дура, стерва и б…ь, то это вполне естественно.

— Так… садись в машину.

— Да ну тебя.

— Садись в машину, я сказал!

— Не сяду!

— Слышь, ты… Садись, а то пожалеешь!

— Да? И что ты мне сделаешь?

Чувак достал пистолет, передернул затвор и приставил к моей голове.

— Так сядешь или нет?

— Ну ты и сволочь…

Сволочь выразительно подняла руку с пистолетом и надавила так, что я чуть не упал. Сардана произнесла про себя какое-то ругательство и направилась к джипу. Этот Влад постоял, постоял и с размаху влепил мне рукояткой в скулу — так, что я подлетел. Уже из сугроба я услышал:

— Еще раз увижу, как ты с кем-то под ручку ходишь, урод — расколотка из тебя будет. Я тебя запомнил!

И, уходя, бросил:

— Консерва тухлая…

Теперь у меня слева вмятина — как напоминание о лучшем дне моей… Я не знаю, как это назвать.

Мы, зомби, ко многому питаем безразличие. До поры до времени нас не заботило наше будущее — а оно находилось уже рядом, где-то в двух-трех неделях. Когда в один пригожий день случилось -19, все мы почувствовали неприятное возбуждение и беспокойство. Каждый, кто побывал в активной фазе, знал, насколько это больно и неприятно. Так что вопрос заимел для нас некую актуальность.

Впрочем, людей наше будущее заботило не в пример больше. Как-то по улицам проехался микрик с громкоговорителем: нам предлагалось отправиться на Полюс Холода в Верхоянск. Почти сразу появился другой микрик — в качестве конечного пункта вояжа указывался Оймякон. На перекрестке Ленина-Кулаковского экипажи выгрузились из машин и устроили знатную потасовку — с расквашенными носами, выбитыми зубами, матом и проклятьями.

Вечером того же дня по городу был запущен милицейский УАЗик — теперь мы должны были направиться на Северный полюс. Кто-то, может, и ушел, но вскоре выяснилось, что там температура поднимается до нуля. Это обстоятельство в корне все меняло: в состоянии полной активности хоть как-то забываешься, а так…

Прошла еще неделя — и начался очередной виток суеты. Речь коменданта транслировалась по всему городу и окрестностям.

— Уважаемые товарищи зомби! Некоторые вопросы требуют незамедлительного решения. Мы нашли для вас два варианта. Оба они тщательно подготовлены, действенность их заверена нашими ведущими учеными. Некоторые из вас спустятся до зимы в подземную лабораторию Института мерзлотоведения, в которой дополнительно установлены мощные холодильные агрегаты. Все вы туда не поместитесь, конечно. Поэтому мы с гордостью представляем вам второй вариант. Мы подготовили для вас специальный самолет… специальные самолеты-рефрижераторы. Они доставят вас в Антарктиду! Там стрелка термометра не поднимается выше минус двух градусов! Уверен, это оптимальное решение для всех…

Потом выступил какой-то профессор и объяснил, что упомянутые в речи коменданта минус два градуса даны по его шкале, в которой за нуль взята температура перехода зомби в активную фазу.

Далее какой-то вояка представил нам порядок действий. Загрузку предполагалось осуществить определенными партиями, которые формировались по месту текущей дислокации. Я попал в ту часть, которая направилась по Портовской, в третий поток. Еще до захода солнца я был на Гагарина.

Когда ворота открылись, и наш поток направился к стоявшему напротив здания аэровокзала самолету, меня остановил охранник с автоматом.

— Эй, ты, иди-ка сюда, — глаза его блестели. Из спортивной сумки он извлек две бутылки «Гленморанджи». — Это вискарь, понял? Нехеровый вискарь. Так, значится, берешь это дело и несешь хлопцам из охранения на дальней полосе — вон, в ту сторону. Скажешь, от Гарика. Делаешь это шустро, понял? Времени у тебя — полчаса максимум. Находишь, отдаешь, возвращаешься, садишься, угребываешь — ферштейн? И смотри, пойло зачотное, просрешь — я тебе лично череп вскрою. Все, вперед, гаденыш!

На дальней полосе покоились обломки рухнувшего в день заражения «Боинга». Никого возле них я не обнаружил. Зато обнаружил кучу пустых бутылок. Хлопцы явно не скучали. К тому же, морозец к вечеру ударил крепкий. Это значило, что хлопцы, скорее всего, продрогли и оставили свой пост. И это значило, что… я шел медленно.

Словно в подтверждение этого мимо стремительно пронесся 76-й. Еще медленнее, чем в эту сторону, я двинулся в обратную.

Гарик был немного раздосадован.

— Ты че, удод, рейс свой просохатил?! Оставь бухло, где стоишь! Че с тобой делать-то тогда, а?! Пристрелить тебя, что ли? Че ты встал тут, консерва? Пшел вон отсюда! Жди теперь новый борт, чуркестан тупорогий! Будет скоро.

И я пошел обратно за ворота.

Следующая загрузка осуществлялась уже под светом прожекторов. Охрана времени даром не теряла. Теперь хлопцы собрались в одну кучу и со стороны давали ценные указания своему приятелю:

— Серега, вон ту прихвати, она почти целая! И эту тоже!

Серега, держа в одной руку поднятый кверху АКСУ, подходил к тем, на кого указывали, выхватывал из толпы и швырял в сторону своих:

— Пош-ла…

Подобравшись к очередной «избраннице», он просигнализировал:

— Слышь! Да она же без глаза!

— А… ниче! Морду прикрыть — так сойдет.

Один, шатаясь, вышел и дал очередь поверх голов. Это был упоротый в хлам Гарик.

— Легли, с-суки!.. Легли, я кому сказал, б…ь?!

Серега, видимо, сообразив, что Гарик может ненароком промахнуться в воздух, посмотрел на него виновато:

— Да забей, пусть идут.

С последней бабой-зомби Серега бежал уже сам, держа ее за загривок. Еще один помог ему закинуть ее в грузовик, после чего он прыгнул в стоявший рядом джип. Оттуда раздалось:

— Ты-то куда, ты же здесь!

— Да л-ладно, че с ними будет?

Кортеж двинулся в сторону ангаров.

К самолету мы шли сами. Передние ряды уже прошли по трапу через задний люк. И тут я произнес:

— Номер тот же самый.

Шедший передо мной высокий зомби остановился и обернулся. Его длинные волосы полностью закрывали лицо.

— Этот самолет уже летел сегодня, — добавил я.

Высокий повернулся обратно.

— Я Г. Г.! Я умный и со-о-бра-зительный! Нас о-бманывают! — сказал он громко. И, не дожидаясь реакции остальных, зашагал в сторону передней части самолета. Я и еще отморозков пятнадцать двинулись следом.

Едва мы поднялись по трапу, как люк открылся, и из него показался человек. Незажженная сигарета повисла в углу рта и, сорвавшись, полетела вниз. Человек заверещал и сиганул вслед за ней. Мы же пошли внутрь. Там мы какое-то время стояли и ждали, пока проморозится. Затем часть пошла в нижнюю кабину, донимать штурмана. Я с остальными поднялся в кабину пилотов.

— Пирожок, йоптить, не май-месяц же!

Тут пилот обернулся. Взгляд его показался растерянным — но ненадолго.

— Вам чего надо, ребята? Я вас к себе не приглашал.

— Самолет улетел недавно.

— Да, улетел, и что?

— Этот самолет улетел недавно.

— Вы что тут, совсем тормоза? Позавчера я улетал, пробным маршрутом. Все нормально там, полоса готова, пингвины вас ждут не дождутся. Вот только обратно прилетел, и сразу снова лечу.

Все стояли, молчали. Пилот понял, что ему не поверили.

— Где Пирожок?

— Улетел, — ответил ему Г. Г.

— Куда улетел?

И снова никто не ответил ему словом.

— И что, далеко улетел?

— Нет. Приземлился жестко. Но не аварийно.

— Сыкун, б…ь. Пошли на хрен отсюда, все. Тут, б…ь, положено только пилотам находиться, а не всякому мерзлому сброду. Что, непонятно?!

Однако, он быстро научился понимать отсутствие ответа.

— Я вас сейчас всех поодиночке ухайдокаю, — сказал он и тут же зарядил кулаком ближнему отморозку. Тот пошатнулся, но не упал — пилот ударил его еще. И тут один приблизился и свалил его хуком в челюсть.

Еще один уселся в кресло и начал что-то нажимать.

— Остыньте, ребята, вы чего… — пробормотал пилот, покуда четверо зомби волокли его в заднюю часть кабины. — Вы что делаете, придурки? — простонал он оттуда. — Как вы полетите, вы же ничего не сможете! Ты же, блин, даже не знаешь, что там к чему!

— Йа геймер, — ответил ему отморозок из кресла.

Теперь настал черед пилота отмалчиваться.

Паузу прервал тот, кто его свалил:

— Йа боксер!

— Да у вас там горючки часа на два лету! Не будет вам никаких пингвинов, м…чье консервное!

— Йа геймер! Пи-и-и-иу, бум, бабах, гейм овер!

— Что?

В очередной раз изобразив нашу сообразительность, пилот потянулся в карман — и достал оттуда мобильник.

— Так вот что ты задумал, сучонок… Алло, Петрович! Этих не получится высыпать. Ну вот так вот, не получится! Эти извращенцы все просрали… Говорил же: замените, вам бы там по любому хватило!.. Пирожок, чмо, слинял. Петрович! Вам тут Нью-Йорк показать собираются! Да!.. Да, я понял. Я сам. Ага. Да, сам! Ладно, давайте, мужики…

Потом он позвонил сыну. К этому времени 76-й вырулил на взлетно-посадочную. Когда самолет пошел на разгон, Г. Г. обратился к пилоту:

— Сотовые выключаем!

— Ага, сейчас выключу. Я сейчас вообще все выключу. Вот только еще один номерок наберу.

Сделав итоговое движение большим пальцем, он произнес:

— Жарьтесь, гниды.

Едва передние колеса оторвались от земли, я услышал глухой удар. Нас всех швырнуло наверх и на лобовое стекло, затем болтнуло так, что мы сделали круг по потолку, стенкам и полу. Я увидел оставшуюся часть самолета, полыхавшую ярким пламенем. Она заворачивалась в сторону. Кажется, это называлось дрифтом. Из нее высыпались и разлетались по летному полю горящие головешки, части тел. Потом снова раздался грохот — это рванули уже топливные баки. Шлейф огня метнулся в нашу сторону. Пахнуло нестерпимым жаром.

Последнее, что я запомнил — выпученные глаза пилота прямо перед моим лицом.

Когда очнулся, услышал чей-то крик. Сначала он шел как будто издалека, но с каждой секундой звуки становились все явнее и явнее. Я повернул голову и увидел мужика, который стоял возле бортового ГАЗ-66 с надписью «ЛЮДИ» и подосипшим голосом орал:

— Оо, дьэ, бырах итинтиккин! Олор манна, айаннаатыбыт, түргэнник![5]

Поняв, что это мне, я направился было в его сторону — и обнаружил в своих руках что-то темное. Это была голова пилота. Я узнал ее, несмотря на прокопченность и выгоревшие брови. Видимо, я немного погорячился. Голова что-то пыталась сказать, но у нее, естественно, ничего не получалось.

Выбросить ее? Но она ведь совершенно беззащитна: ни с места сдвинуться, ни за себя постоять. Я прижал ее к своей груди и пошел к грузовику.

— Бырах, диэтим![6]

Из машины высунулся водитель:

— Ыллын ээ, ылар буолласына, хайыаххыный…[7]

В кузове под брезентом сидели еще зомби. С усеянного мертвыми костями летного поля мы двинулись в сторону Мархи. Проехав ее, мы оказались на Намцырском тракте. Где-то под горой нас ждали.

Водила выскочил из машины:

— Еще семерых привез! Или восьмерых…

— Ты че, считать разучился? — принимавший груз пожилой мужик в камуфляже нахмурился.

— Так… это…

— Трудно, что ли, было по головам посчитать?

— Ну раз по головам, то восьмерых!

Мы выстроились в ряд. Пожилой прошел вдоль него, похлопал меня по опаленной щеке:

— Красавчик!

Тут он заметил голову и поправился:

— Красавчики!

Привезший нас грузовик поехал обратно. Проводив его взглядом, пожилой глубоко вздохнул и показал в сторону города:

— Ваших там бьют. Конкретно бьют. В этот раз лучше подготовились. Варфоломеев штабом руководит… Такой вот прикол. Мы с вами иначе поступим. Мы на самом деле отправим вас в вашу Антарктиду. Все это мы готовили сами, наверху нам в этом не помогали. Поэтому подготовились, как смогли. Допускаю, доберутся не все. Но процентов 80 я вам дам.

Подъехала «санитарка», из нее выбрались еще четыре зомби. Внимание пожилого переключилось на них. К нам подошла девчонка, явно школьница — тоже в камуфляже:

— Следуйте за мной.

Пройдя через лесок, мы оказались на поляне. На ней располагалось с полтора десятка воздушных шаров. Усадив нас всех в одну гондолу, школьница принялась нас инструктировать:

— Летите все время на юг, желательно не опускаться ниже девяти километров, слишком высоко тоже не забирайтесь, чтобы контроль не терять, посматривайте на термометр, если будет ближе к минус двадцати — поднимайтесь выше, каждая тысяча метров — это шесть с половиной градусов…

Из леса показался пожилой, он орал в трубку:

— По Маганскому их веди! Гони что есть дури! А, блин, какая на «шишиге» дурь…

Все, кто были на поляне, принялись переглядываться.

— У нас скоро гости будут!

— Может, начнем уже по одному запускать? — спросил кто-то.

— Ну, минут десять-то как минимум у нас есть. Может, дождемся еще Володи с Герой. Едут уже, должны прорваться. Но готовность к запуску — максимальная!

Я спросил у одного из них — того, что стоял возле нашего шара:

— Кто вы?

— Мы — гребаные гнилые толерасты. На самом деле, мы — все еще люди.

И, заглянув мне в глаза, он добавил:

— Удачи вам, пацаны.

Когда мы летели еще на высоте птичьего полета, отдаляясь от освещенного заревом пожаров и восходящим над Леной солнцем Якутска, я посмотрел вниз и увидел на трассе толпы плетущихся в его сторону зомби. Гонимые ранней весной, они шли на север в поисках хотя бы временного спасения. Передние уже прошли Покровск, и поток этот не прерывался даже на подходе к Качикатцам… А дальше видимость заслонили облака и туман.

Теперь это все подо мной, далеко от меня.

Мороз ласкает мою кожу. Неспешными движениями я стряхиваю со своих рук иней. Любуюсь самым ярким солнцем, наслаждаюсь самым свежим воздухом за три месяца. Теперь я это умею.

Голова смотрит куда-то мимо меня безучастно. Ну и что, я тоже так смотрю. Может, когда-нибудь у зомби будут свои доктора, которые будут пришивать им части тел. Тогда я узнаю, что она мне говорила тогда, на летном поле. Если нам повезет, и наш шар долетит, то мы еще долго будем вместе… А если не повезет, так хоть будет трапеза напоследок.

Я свободен, я лечу.

Марина Аржакова

МАЛЬЧИК ПО ИМЕНИ НЭД

1

Когда Нэд родился, он не заплакал. Его мама лежащая на родильной кушетке тут же сжала губы. Сознание ее балансировало на хрупком промежутке между ясностью и провалом в беспамятство. «У меня мертвый сын» — мысль обожгла как кипяток. Палату разрезали два шлепка, после которых, мальчик которого в скором времени назовут странным именем Нэд, заплакал громким и чистым голосом, обрадовавшим слух матери и позволивший ей наконец с откинуться на подушку.

В Якутске начиналась зима. 19 октября, в день когда родился Нэд, выпал первый снег. Лежа в пластиковом контейнере, Нэд смотрел за окно и пока, конечно не понимал, что означают белые хлопья, падающие с низкого, облепленного тучами неба. Не понимал он и что век тому назад, в далеком начале двухтысячных, 19 октября Якутск уже покрывал уверенный слой снега, люди торопились одеться в пуховики и толстые шапки, а лед на озерах был таким толстым, что сотни детишек обувались в коньки и резвились на нем, выписывая невиданные круги.

Нэд был в семье первенцем. Мама и папа его, уже немолодые люди были так рады долгожданному сыну, что уже до рождения не чаяли в нем души.

Свою маму он увидел в тот же вечер. Малыша Нэда принесла робкая медсестра, и уложила в уютные мамины руки. Он смотрел на нее, ощущая на себе любящий взгляд, и впервые улыбнулся. Мама в ответ ему улыбнулась то же, и провела пальцем по крохотному носику. Прикосновение было таким приятным, что малыш заулыбался еще больше.

Имени сына она пока не знала и звала его про себя «мой ребеночек». Поев, ее ребеночек Нэд, закрыл глаза и засопел, боясь разбудить, мама сидела с ним на руках до тех пор, пока та же самая робкая медсестра на забрала его в комнату для младенцев.

После того как сына забрали, она долго лежала без сна, глядя как за темным окном в свете фонаря танцуют снежинки. Время от времени она улыбалась, чувствуя безмерную любовь к сыну. Вдруг, в ее голове ясно прозвучало имя «Нэд». Боясь поверить, она сильнее зарылась в одеяло, но голос продолжал: «Нэд, Нэд, моего сына зовут „Нэд“. Она провела ладонью по животу, в котором еще недавно жил ее сын и уверенно произнесла — Нэд.

Когда на следующий день радостный папа услышал имя сына, он опешил.

— Нэд? — повторил он вслед за женой, уверенный, что услышит нечто другое, ведь со слухом у него давно черти что творилось. Но жена кивнула, и подтвердила:

— Нэд.

Он сделал большие глаза и начал доказывать что имя неправильное. „Как это так Нэд?“ — спрашивал он, то и дело касаясь лба и взъерошивая волосы на макушке — Пусть будет Колей, или Митькой. Мииитя, слышишь как хорошо? Митя Савельев»

Но жена улыбалась одной из загадочных улыбок, за которую он ее любил и повторяла странное имя «Нэд».

Спорить он с ней любил, они даже поженились, поспорив еще в студенчестве. Правда сегодня, глядя на жену в больничной кушетке, ему совсем не хотелось ей перечить. Сославшись на врачебное предупреждение о возможных странностях в поведении жены, после родов, он поспешил перевести разговор на другую тему.

Позже, выйдя из палаты жены, он направился к стеклу, за которым в стерильной палате лежал его Нэд. Упрекнув себя за ошибку, он поправился на нейтральное: «мой сын», но стоило ему взглянуть на ребенка завернутого в одеяльце, как лицо его расплылось в улыбке, и он довольно-предательски произнес: «Нэээд».

Вот так случилось, что Нэд, все-таки стал Нэдом.

Мальчик рос крепким, несмотря на уверения врачей о слабости его здоровья из-за позднего рождения. Поначалу родители и вправду ждали долгих дней в больнице и лекарств вместо конфет, но Нэд с каждым днем крепчал. Ровно в полгода он сел, и довольный этим весело разбрасывал игрушки по комнате, лопоча на известном только ему языке. В девять месяцев он не пошел, а побежал, да так быстро, что отвлекшаяся на рекламу в телевизоре мама, не успела понять, куда это подевался ее Нэд, а после, запечатлевая на миниатюрную камеру его уверенные шажочки, все никак не могла простить себе что пропустила такой важный и счастливый момент в жизни сына.

В год с небольшим Нэд заговорил. Вновь приближалась зима, снег в этом году выпал немного раньше, чем в тот, когда родился Нэд, так что Якутск за окном его спальни напоминал кекс, неровно посыпанный сахарной пудрой.

Мир его заключался в родительской квартире, углы которой он успел разведать, и понять что в кладовой темно, а от этого страшно. Вообще вся квартира пугала его необъятно широким пространством, в котором находились очень странные вещи. Его пугали высокие стеллажи в библиотеке, которые сколько Нэд не запрокидывал голову, не кончались, упираясь в белый потолок. Глядя на них, Нэд думал, что и на этом они не заканчиваются, а протыкают потолок и устремляются «на улицу», куда мама водила его по утрам и вечерам.

Еще Нэда пугала ванная, с кажущейся огромной черной стиральной машиной. Со страхом, он подходил к двери и видел в щель, блестящий бок машинки притаившейся в темноте ванной. Как-то раз, няня сидящая с ним по пятницам, пригрозила что когда-нибудь засунет его туда и зловещая стиральная машина проглотит его с потрохами. Так и сказала: «с потрохами». Нэд запомнил это слово, потому что никогда раньше его не слышал, и очень испугался его хрипящего звучания. Для убедительности няня Нэда взяла плюшевого кенгуренка, и кинула его в распахнутый рот стиральной машины, которая незамедлительно загудела, пожирая несчастную игрушку.

Но больше всего Нэд боялся шкафа стоящего в гостиной. Исполинских размеров, он разевал огромные створки, обнажая висящие в нем пальто и куртки, за которыми крылась тьма. Когда храбрая мама, усадив его в коляску бесстрашно раскрывала шкаф, чтобы достать пальто, он видел как тьма позади вещей отвратительно шевелится, приходя в бешенство от потревожившего его света. Чудища живущие в нем бесшумно отступали, уходя в черную непроглядную бесконечность. Это радовало и успокаивало Нэда днем, но стоило в квартире заиграть сумеркам, а в прихожей потухнуть одинокой лампочке, как малышу тут же представлялись кошмарные монстры выползающие из шкафа, и жмясь к стенам пробирающиеся к нему в спальню. Дело спасал маленький ночник в виде гнома, синим светом колпака разгоняющий темноту. Чудовища дышали за дверью, подглядывали в скважину, но не смели войти, боясь уничтожающего их света.

Так вот Нэд заговорил именно у шкафа. Он сидел в коляске, мама одела ему шапку и хотела было достать пальто, и потянулась к дверце, как оно отворилось само.

Нэд в коляске икнул, ему представились все ужасы готовые хлынуть черной волной на его маму, и он громко, испугавшись звука собственного голоса крикнул:

— Мамоська!

Мама остановилась, и со смехом посмотрела на него.

— Повтори сладенький, ну? Нэдик?

Но Нэд молчал, от удивления позабыв о грозном шкафе, прокручивая в голове момент, когда ему удалось выговорить слово.

2

Когда это случилось, Нэду было десять. Из пугливого малыша он вырос в озорного мальчика, который интересовался всем. Позабыв о детских страхах, он врывался в этот мир беспокойно, грозясь перевернуть его с ног на голову. То он мчался по улицам, приводя в неистовство бабушек злобно пыхтящих ему вслед, то рассекал по школе в компании друзей — забияк, неизменно вызывая в их глазах восхищение собственной храбростью и изобретательностью. Как от него уставала мама не передать. Жалобы от бабушек и учителей, все чаще приводили ее к мысли, что она упускает в воспитании сына такую важную вещь, как дисциплина.

Якутск 2153 года, несильно отличался от Якутска в начале нового тысячелетия. Конечно, он совершил большой скачок, после обнаружения на территории Якутии новых видов полезных ископаемых. Улицы его теперь, сплошь каменные, рассекали новейшие автомобили, по вечерам он горел огнями не хуже городов центральных, да и заметно потеплевший климат сказался во благо, сократив зиму и все чаще даря якутянам, редкое в былое время тепло. Город разросся, включив в свою территорию несколько наслегов, ставших теперь деловыми центрами Дальнего Востока. Но по большей части Якутск остался все тем же городком с островным менталитетом, закрытым для новых явлений, и делением на привычное, и все что за ним.

Так случилось, что Нэд родился в самом центре этого культурного и технологического коллапса. Отец и мать его, были одними из тех, кто двигал Якутию вперед, в лоно всепоглощающей глобализации. Их обвиняли в убийстве традиций и поклонении новым центрам мира, ненавидели и одновременно любили за возможность нового этапа, и перешептывались в газетах, строчивших все новые и новые слухи о последующих шагах интеллектуального центра Якутска, и куда это может привести Якутию в целом.

Впрочем, Нэду было десять лет и его мало интересовали занятия родителей, и уж тем более он не читал изданий, разжигавших распри между последователями основного курса и теми, кто всеми силами держался за привычность. Он был ребенком, его интересовали новые игрушки и он был рад дружить со всеми, кто проявлял хоть мало-мальски, интерес к его личности.

Таким образом, у Нэда было множество друзей, с которыми он искал приключений в свободное от занятий время.

— Эй, Нэд! — обращались к нему приятели, и в их игривых прищурах он видел новую потрясающую задумку — айда на старую птицефабрику?

Его глаза загорались в ответ. Старая птицефабрика считалась в Якутске злачным местом. Снести ее не могли по неизвестным никому причинам, и этим причинам Нэд с друзьями был благодарен. Заброшенных зданий в Якутске было мало, старая птицефабрика давала единственную возможность детворе, испытать зуд под ложечкой, исследуя заброшенные коридоры, в которых, как им казалось, таилась опасность.

Ускользнуть из дома не составляло труда, так как после школы за ним присматривала все та же няня, пугавшая его стиральной машинкой. За десять лет они узнали друг друга с лихвой, и Нэд прекрасно знал, что если успеет вернуться к семи, то о его походе никто не узнает, ведь его няне хотелось и отдохнуть от него, и получать зарплату. Такой договор, на грани света и тьмы его устраивал, хотя он иногда ужасался того, что еле успевает к назначенному времени.

В заброшенном здании было страшно. Так страшно, что даже самый рослый из друзей Нэда, Димка вздрагивал от каждого шороха. Но никто не смел над ним смеяться, потому что Димка мог вмазать, да так, что даже «Аспергель» — лучшее средство от синяков и ссадин, не помогало в течении многих и многих недель. Пробираясь по хрустящим под ногами осколкам и цементу, они с пересохшим дыханием оглядывались вокруг, в надежде увидеть призрака.

Призраков, если верить слухам, на Птицефабрике было множество: и старый охранник, скончавшийся прямо на рабочем месте, да так и не успевший понять этого, и проворовавшаяся директриса, беспокойный дух которой не мог оставить в покое кабинет бухгалтерии, и маленькие, безобидные призраки несушек, кудахтанье которых отчетливо слышали пара ребят постарше.

По мнению Нэда, самым жутким из этого множества, являлось привидение работницы насмерть заклеванной обозленными курами в бройлерной. История эта пугала его своей невероятностью, и документальной достоверностью, в которой он убедился лично.

Как-то раз, он потратил целый день в архиве, пытаясь найти в подшивках подробности о смерти несчастной женщины. Архив был старого типа, и он чуть не исчерпал весь запас подходящих слов, ища нужный заголовок. И вот наконец, всплыла заметка тридцатилетней давности: «Ужасающий случай на Птицефабрике!» — к заметке прилагалась фотография. Молодая женщина смотрела на него, а в глазах у нее было удивление. Нэд тогда над этим хихикнул, а потом долго жалел, дрожа при мысли, что призрак мог услышать этот его смешок.

И вот он на птицефабрике, втайне жаждущий найти место скандального происшествия, но сколько бы он не высматривал, время нещадно уничтожило ориентиры. Краска со стен сошла, верхние этажи были недоступны, а дверей и вовсе не было, в их проемах теперь гулял ветер, несущий за собой смрад и призрачные шорохи.

В тот самый день, все начиналось как и двести раз до этого. Они вошли через окно на первом этаже, прошли по узкому коридору к лестнице, осторожно поднялись по ней на второй этаж, и чуть не упали в обморок от шума взлетевшей птицы.

Придя на место, Димка деловито сплюнул, желая показать бесстрашие, и громко сказал:

— На месте?

…Месте?… Месте?… ответило эхо, и только когда оно вконец утихло, друзья решились перевести дыхание.

— А мы ниче да? — улыбнулся Саша продолжая оглядываться. — Как взаправдышные сталкеры!

Нэд посмотрел на него.

— … то есть не, не как взаправдышные… то есть… — затараторил Саша.

Не слушая его, Нэд начал выписывать круги по новому месту разведки, время от времени прикладываясь рукой к кобуре сигнального пистолета.

— Отчет? — обратился он к секретарю, роль которой исполняла Яна, самая смелая девочка из знакомых ему.

Красиво, так что все залюбовались, Яна вытащила из кармана схему здания, и тыкнула пальцем сбоку.

— Мы здесь.

— Бокс А — прочитал Дима и посмотрел на Нэда.

— Черт… — буркнул тот, как можно более сиплым голосом. — Проверьте еще раз, наши здесь пропали?

Под «нашими» значилась группа разведчиков канувших в неизвестность, пять лет тому назад. Яна вытащив тетрадь, хмуро пробежала глазами по исписанным страницам. Тетрадь они заполняли по очереди, еще до похода на Птицефабрику, в прошлом году.

— Нет командир, — обратилась она к Нэду — они исчезли в боксе В.

Саша хлопнул себя по колену.

— Вот дерьмо! — выкрикнул он. — Вот дерьмо! Кто наметил этот хренов план?

Дима толкнул его в плечо.

— Успокойся мальчик, на операциях разное бывает…

— Но у нас ничего не осталось — чуть не плача сообщил Саша — полегли все! И все из-за этого хренова плана!

— Прекратить истерику.

Дима и Саша тут же прервали диалог, а Яна встревожено посмотрела на Нэда.

— Что-то есть?

Он приложил палец к уху, в котором торчал наушник.

— Помехи… чщщщ… бежим!!!

Ребята ринулись за ним, включаясь в неожиданный поворот игры. На лицах каждого суровая ухмылка сталкера напавшего на след. Командир Нэд мчится впереди, выкрикивая приказы подчиненным. Игра в разгаре. Они сейчас в самом деле не дети, а команда сталкеров пробирающихся через зараженную зону, в поисках пропавших друзей. Их ждет слава и доблесть, ведь они обязательно…!

И тут Нэд пропал. Так резко, что Саша, Дима и Яна остановились как вкопанные, приняв наступивший факт, за уловку бравого командира.

Первым опомнился Саша, с криком:

— Невозможно!

Он ринулся к месту, на котором Нэд исчез, за ним кинулся Дима, затем и Яна. Увидев в полу провал, она засмеялась, а потом закричала. Нэд лежал внизу.

3

А ему казалось, что все будет по-другому, он ожидал туннелей, и голосов зовущих в даль. Он ожидал увидеть кого-то великого, кому его мама молилась по вечерам, а папа глядя на нее критично вздергивал бровь. Он думал, что опустится на зеленый луг, вдохнет запах невиданных цветов, а солнце будет ласково касаться его кожи. Он думал. В эти неизмеримые минуты, а быть может часы или секунды, ему вспомнились все легенды, которые он когда-либо слышал. Ада он не боялся, так как знал, что души детей туда не попадают. Откуда-то взялось слово «лимб». Паря в невесомости, он попытался понять, что оно значит. «Лимб — слово, сказанное ему в раннем детстве мамой — там оказываются неверующие».

Стоило ему вспомнить, как он оказался на чем-то твердом. Боясь открыть глаза, он прошелся ладонью по поверхности под собой, шершавая. Воздух был горячим, Нэд вспотел, и хотел открыть глаза.

— Тыц! — помешал ему голос сверху — не здесь ты еще, не гляди.

От страха Нэд весь сжался, и зажмурил глаза так, что в них тут же заплясали разноцветные огоньки.

— А мальчик хорош! Как звать то?

Нэд молчал.

— Ну да — вздохнул голос — не отвечай, ты все равно не здесь.

«Здесь» — начинало казаться Нэду нехорошим местом. Он испугался что все же попал в ад, и думая обо всех своих прегрешениях, а особенно о побегах на птицефабрику, заплакал.

— Абээ, что такое да?

Кто-то утер ему слезы. Прикосновение оказалось тошнотворно холодным.

— Такой мальчик, а плачешь.

От этих слов Нэд зарыдал сильнее.

— Пахай да пахай! Чэ, марылыы марылыы сыт!

Голос затих, Нэд почувствовал что остался в одиночестве. Приоткрыв левый глаз, он увидел над собой землю, с копошащимися в ней опарышами.

— Фу… — вырвалось у него.

Тут же Нэда дернуло назад. Словно гигантским пылесосом его засосало в шланг и влекло в неизвестность. Выдирая внутренности до последней капли крови, он вернулся на Землю. Какими чувствами он это понял, Нэд объяснить не мог, потому что чувств не было вовсе.

«Может я в памятнике застрял?» — подумалось ему, до того ощущения были непривычны.

Он пробовал пошевелить рукой, ногой или хотя бы мизинцем, но тщетно. Каменноподобное тело чувствовалось чужим и не похожим на его собственное.

Больше происходящего, Нэда расстраивало что он на Земле один. Ни голосов, ни других, даже еле слышимых звуков, и уж тем более никаких прикосновений. Вскоре Нэд перестал понимать как долго он заточен в камне. Вместе с тем уходили воспоминания, прошедшая жизнь виделась сквозь грязное стекло. Душа покидала его, а он этого даже не замечал. С каждым новым «сейчас» все больше и больше Нэд не мог удивляться, бояться или сожалеть о чем бы то ни было. Краски уходили оставляя за собой черно-белый ряд бессмысленных картинок. Вереница ощущений пропала, приложи к нему лед или огонь, он бы не смог отличить одно от другого. Нэд застыл, уставившись в непроглядную тьму, превращаясь в нечто неживое. «Сейчас, — билась в нем последняя мысль — сейчас».

Однажды он перестал воспринимать себя, растекшись в пространстве, он остался никем, повторяющим лишь одну единицу времени. Сейчас. Сейчас. Сейчас. И не было больше картинок, не было лиц друзей, звона их смеха в ушах, не было теплоты маминых рук и блага отцовского уважения, не стало чувства теплого ветра и дыхания, с шумом врывающегося из легких. Все ушло. Все умерло. И если бы он хоть на капельку было прежним Нэдом, он мог бы пожалеть, о маленькой, нелепо потерянной жизни…

4

В 11:30 по Нью-Йорскому времени Яна Смит проснулась от телефонного звонка. Раздававшаяся в огороженной от солнечного света комнате песня древних «Битлов», заставила ее сесть в кровати, она вспомнила на кого поставлена эта мелодия.

В 21:00 в Кабульском кинотеатре у Димы, больше известного здесь как Русский, завибрировал телефон. Высветившееся на дисплее имя, заставило его выбежать из зала, и севшим голосом произнести в трубку: «Алло?»

В 16:30 в Якутске, Саша Алексеев нажал на кнопку «Конец связи». Лоб его покрылся испариной. Смотря на старомодный аппарат, он не мог поверить, что час на стал. Он знал о нем с самого начала, но за десять лет это начало казаться несбыточно далеким. Но время пришло.

В ночь на 24 июля Савельевы не спали. Сидя в комнате отдыха «Центра Научных Технологий», они по очереди смотрели друг на друга. За прошедшие десять лет они стали другими: больше морщин на лице, больше седых волос. Десять лет назад будущее рисовалось им другим, полным приятных тревог и ожиданий, а оно оказалось отравлено ядом ожидания. Ожиданием этого дня.

Все началось с больницы куда привезли их истекающего кровью сына. С глазами полными отчаяния, они смотрели как его тело покидает жизнь. Один раз он пришел в себя, но лишь для того, что бы в последний раз взглянуть на них удивленным взглядом. Когда врачи накрыли его простыней, сердце матери Нэда остановилась вместе с ним, рука мужа лежащая на плече отяжелела. Он то же смотрел на сына, и то же умирал, хороня надежды и мечты, не понимая, как он мог его потерять. А затем в их жизни появилась Виктория. Красивая и уверенная в себе, в те дни она виделась им ангелом сошедшим с небес. Она рассказывала о невероятных вещах, показывала множество схем, а самое главное, счастливых фотографий. Она обещала вернуть им его, вернуть их Нэда.

Этот день настал. Правда теперь все виделось иначе, горе не забылось, но стало не таким ежеминутным. Их жизни обросли множеством нитей заполнивших возникшую пустоту. Главным из них была девочка Катя, которая день за днем проживала жизнь их мертвого сына. Они жили в другой квартире, на другой улице, с другой мебелью, и просыпаясь по утрам не встречались с горечью потери и многочисленными «если бы». Только одностраничный контракт в папке с важными документами напоминал о том, что их Нэд не просто был, а наверно еще будет.

Как легко их оказалось выдернуть из наладившейся гармонии жизни, один звонок, и вернулась боль, вернулись «если бы». Пытаясь заглушить вопросы бушующие в головах, они тут же ринулись в Центр. Напрочь позабыв о Кате, новой квартире и появившихся обязательствах. Они сели ждать, не веря, и ужасаясь мысли что их мертвый сын в одной из соседних комнат.

— А что…

— А?…

— Если…

Молчание. Повисший в тишине страх. И вот за дверью шаги, входит Виктория в белом халате. Рыжие волосы сколоты на затылке, безупречный макияж, если она и волновалась, то умело это скрывала.

— Как самочувствие?

Савельев ответил: «хорошо».

— Где он? — спросила жена.

Виктория замедлила, советы психолога как всегда вылетели из головы. Сама она уже видела мальчика и не раз. Родителям восстанавливаемое тело видеть запрещалось, у компании «NewP» были свои понятия морали и нравственности.

— Вы готовы?

Савельевы закивали и взялись за руки.

Дрожа всем телом, Виктория вновь покинула комнату, за дверью ее ждал мальчик.

— Эй, — она опустилась на корточки — скажешь «мама» и «папа» ладно?

Мальчик кивнул. «Мама и папа» — повторил он про себя.

Виктория взяла его за руку и набрав в легкие воздуха толкнула дверь.

Мальчик увидел мужчину и женщину сидящих на зеленом диване. Они смотрели на него во все глаза. Застывшая в комнате тишина не показалась ему странной, он к ней привык.

— Мама и папа — произнес он.

Слова вывалились изо рта и рухнули на сердца родителей. С плачем, они бросились к нему и начали прижиматься. От неожиданности он не отпускал руку Виктории, «Спаси меня» — хотел сказать он, но тут сознание прорезали расплывчатые образы: женщина и мужчина с ним в парке, он улыбается во всю ширь; женщина и мужчина приносят ему торт с цифрой один, он младенец.

— Мама и папа.

Дотронувшись до сына, мать ощутила чувство обретения, почти как в тот день, когда услышала его плач в первый раз. «Нэд» — прошептала она ему в ухо, не веря в реальность происходящего. Сомнения о правильности их поступка стерлись при виде живого сына. Словно никогда не было в их жизни момента когда он закрыл глаза в последний раз. Теперь он ими вновь смотрел на них, и пусть в них не было полноты жизни, одного лишь присутствия его здесь хватило с полна.

Виктория старалась не смотреть на них. За пятнадцать лет работы в компании, она так и не смогла привыкнуть к моментам встреч. Она и компания упрямо называли возвращение мертвецов «встречами», хотя противопложники их деятельности всегда верно указывали на неуместность этого слова.

Мальчик не отпускал руку, и умоляюще смотрел на нее. Она не должна испытывать к нему чувств, для нее он «Проект Нэд» и завтра, ее ждет завтра прес-конференция на которой, она объявит о первом успешном эксперименте на территории Якутии.

Регион был для компании особо значим из-за климата, благодаря подземным льдам, здесь можно было хранить множество тел, без риска лишних затрат и неустоек. «Неустойки» — Викторию чуть не стошнило при одном только воспоминании, в теплых странах их было несколько, и «NewP» на протяжении трех лет не могла отмыться от скандала. Но Якутск, будет непременно успешным местом деятельности, в этом Виктория не сомневалась, так же как и в себе.

Проводив Савельевых, она в одиночестве прибралась в комнате отдыха, затем встав у окна, сделала то, чего не делала уже много лет — закурила, завтра предстоит тяжелый день.

5

Они отгородили его от всех источников информации, но Нэд все равно чувствовал себя непривычно. Образы появлялись все чаще, он знал как они называются эти штуки — воспоминания, на них он видел себя со стороны, и мог узнавать, что с ним происходило до «отключения». Уютно ему было только в одиночестве, сидя на одном месте, глядя в одну точку, тогда мир уравнивался.

В лаборатории, психолог много часов рассказывала об эмоциях. Он знал, что когда вокруг улыбаются, надо улыбнуться в ответ, а когда люди расстроены, надо хмурить лицо. Он так же долго занимался с группой, и хотя они говорили что у него все отлично получается, но он все никак не мог понять «контраста» и «образности»

Мир же сводимый в одной точке обретал покой и ясность. Но мама и папа не желали оставлять его в покое, Нэду даже начало казаться, что им не нравится когда он сидит спокойно, и поэтому все время заставляли что-то вытворять. В такие моменты картинки особенно помогали. Например, давали ему машинку, в голове тут же проскакивал он, носящийся по комнате с громким: «джжжж уооооооууууу джжжж». Он начинал делать подобное, родители умилялись, девочка Катя, которой в воспоминаниях не было, саркастически улыбалась, а он чувствовал себя полудурком.

Прошла неделя, на улицу он выходил лишь раз. Мама вела его за руку, а прохожие вокруг них оборачивались, и даже снимали на камеры. Нэду это показалась не совсем естественной реакцией, и придя домой, он смотрелся в зеркало, желая найти причину пристального внимания к себе. Выглядел он как все люди, разве что бледнее. Он считал, что в нем многое даже лучше, например, его лицо не искажали проявления чувств, так уродливо деформирующие человеческое лицо. И лишь одно внушало страх, Нэд дотронулся до шрама на затылке, хирург смеясь говорил, что здесь вся его жизнь. Что он имел в ввиду? Ночами, не нуждаясь во сне Нэд думал об этом, он подозревал, что в него что-то вшито. Однажды он спросил у Виктории: «Я киборг?» — было это после того как они вместе посмотрели фильм о подобном существе. Виктория провела рукой по его волосам и объяснила, что бы он не в коем случае не думал так. «Ты человек» — говоря это она не смотрела ему глаза.

Я человек? Вопрос для Нэда был привычен как солнце по утрам. Да человек, уверяли его в Центре. Говорят он находился там долго, но помнил он только последние три года. Самым дорогим существом за это время стала Виктория, просто, в отличии от психолога, отвечавшая на его вопросы, а самое главное он ей верил. Правда в ее убежденности, что он человек Нэд сомневался. Иногда, особенно если часами смотреть в одну точку, в его памяти всплывали неясные воспоминания, в подлинности которых он сомневался. Они были другими, превращающими его в другое существо, ему хотелось от них смеяться, или наоборот плакать. Одним из страшнейших была картина провала в полу, и чувство столкновения с твердым. «Так не бывает — думал Нэд пытаясь уйти от непрошенных картин — на воспоминаниях все видно со стороны». Но тем не менее они были, нарушая «душевный баланс» они врывались в действительность грозясь разрушить его спокойствие. Тогда Нэд ложился под кровать и закрывал глаза. Темнота вновь все упорядочивала, ему бы хотелось провести так вечность, но мама начинала звать его, а не дождавшись принималась искать.

Задавать ей вопросы он боялся. Его вырастили с понятием бережного отношения к маме и папе, перед ними запрещалось демонстрировать непонимание, а уж тем более не подчинятся. «Это может привести к непредсказуемым последствиям» — грозилась психолог. Странностей в жизни хватало, так что Нэд послушно продолжал терпеть неудобства.

Виктория больше не появлялась, сидя за столом, перед не нужной тарелкой с едой, он думал, что она смогла бы все объяснить. Сказать: «Нэд, главное не волнуйся» — он бы ей как всегда поверил. Как-то раз он увидел ее по телевизору, с улыбкой на лице она рассказывала сидящим перед ней людям о каком-то проекте: «Возможно именно сейчас, мы достигли новой вехи в истории человечества — вещала она — компания „NewP“ дает шанс жить вечно. Конечно инструменты еще несовершенны и реконструкция длится достаточно долгое время, но пройдет пара лет практики, и я уверяю, мы сможем возвращать их за месяцы!

— А бог? — спросил кто-то из зала.

Виктория издала смешок.

— Боюсь вы застряли в средневековье…»

Нэд отключил телевизор, если верить психологу то он по ней «скучал».

Дни длились за днями, вскоре подсчет пошел на месяцы. Прохожие все так же тыкали Нэду в лицо, и он почти к этому привык. Мама с папой делали вид что все в порядке. Ему принесли множество старых игрушек, в которые ему было наказано играть. Он играл, механически перебирая машинки и лошадки, не понимая в чем их прелесть. Конечно он несколько раз видел, как дети во дворе возились с подобными вещами, он пробовал к ним подойти, они пробовали с ним играть, но вскоре им надоедало отвлекаться на объяснения и они убегали. «На птицефабрику!» — шептались они. Нэд оставался в одиночестве, и сидел на месте до тех пор, пока спохватившаяся мама не прибегала за ним.

— Наигрался? — радовалась она.

— Да — отвечал он и шел за ней домой.

А затем появились они. Их было трое. Папа представил их как Яну, Диму и Сашу. Люди двадцати лет смотрели на него с трудом сдерживая слезы, Яна, которая сообщила что она теперь Смит и живет в Америке, волновалась особенно.

Нэда усадили перед ними и оставили наедине. Кто вы? Хотел спросить он, но помня напутствия психолога не стал. Трое принялись вытаскивать подарки, растянув на лице улыбку он принял их по всем правилам.

После этого начался кошмар. Картинки стали четче. Дети на них были похожи на сидящих перед Нэдом людей. Их лица смеялись, он сидел напротив двоих и смеялся вместе с ними: «Нэд! — зазвучало в голове — ты хрюкнул!» — новые раскаты смеха.

От обилия образов он упал, трое вскочили с дивана, он отшатнулся от них и неровным шагом направился к двери. Они? А как же он? Зеркало в гостиной усугубило ситуацию. Он снова увидел себя, таким же, как и в воспоминаниях, и увидел их, таких не похожих на себя, но все же их! Нэд с трудом справился с замком и выбежал на площадку, затем по лестнице на улицу. Сзади раздавались крики, он бежал, ноги с неимоверной скоростью мчали его вперед, трое остались далеко позади в голове мелькали картинки, в них он тоже бежал.

Дорога привела его к зданию. Заброшенное оно стояло на отшибе, жизни в нем не было и этого оно виделось Нэду прекрасным. Проникнув во внутрь, он добрался до самого верхнего этажа. Далось ему это с трудом, на лестницах зияли дыры, некоторые из них со скрипом качались на остатках арматуры, одна, даже успела рухнуть после того как Нэд сошел с нее. Но он не обернулся, слово «опасность» внушаемое психологом забылось. В нем осталось только желание найти темноту. Он нашел его в одной из комнат с сохранившейся надписью «Бройлерная», шкаф находившийся там надежно захлопнулся защищая Нэда от света. Прижавшись к стенке, он закрыл глаза, обретая долгожданное успокоение.

Маргарита Туприна

ДНЕВНИКИ ЗОМБИ

Понедельник, 9:33

Дорогой Дневник! Сегодня я, придя на работу, как обычно, залез вконтакты. Но, вместо бесцельного разглядывания новых прикольных аватарок друзей (которых, кстати уже 2486))), я получил мощной вспышкой в глаза. Было очень неприятно, я уж думал, что ослеп.

Не понял, откуда вспышка, из самого компа или из вконтактов. Заорал, прижал руки к глазам, а потом вдруг понял, что жутко проголодался, и хочется мне не абы чего, а человечины…

Поблизости были только: Альбина, тупая пиарщица, считающая себя гламурной красавицей, и недоумок Константин, начинающий курьер на полставки. Мой рев боли и обиды постепенно переходил в рев озлобленного голода — стервятины или гомосятины не хотелось, вдруг заразно. А жрать охота.

С новоприобретенным рефлексом — ходить, вытянув руки, я, почему-то приволакивая ноги, вышел прочь из кабинета «рекламщиков» (мы так себя гордо называли). Вслед мне неслись визгливые вопросы, как я себя чувствую и что со мной случилось. Я не понял, кто из двух коллег заботливо визжал. Мне хотелось или утолить голод, или дружеского совета, как и с кем это сделать. Я мог думать только об этом.

9:56

Выйдя в офисный коридор, увидел всех четверых куриц из бухгалтерии. У главной мимика при виде меня стала невыносимо высокомерной.

— Че эта младежь, не ра-аботаете? А-апять к своему Коле а-апахмеляться?

Коля — это наш славный сисадмин. Да, я иногда с ним выпиваю. Это правда. Но всегда после работы! А не до! Что-то в этом роде я хотел сказать этой крашеной пеляди, косящей под блондинку. Но получилось что-то вроде:

— Агррр!.. Агхрр!.. — Мда уж. Да ладно, хрен с ней, решил я, хрен с ней и ее бандой вечно недовольных, а сегодня и неаппетитных куриц. Решил вообще их не трогать, хотя это они в коридоре лясы точат — типа утренняя очередь в туалет. Я-то делами занят, выполняя зов вспышки. Нет, не так — Вспышки, с главной буквы, а может, даже курсивом —

Вспышки…

— Че сказал? — совершенно базарно понеслось мне вслед. Собрав все силы во рту, кое-как произнес:

— Ид-ди тты!.. Нне х-х-хоч-чу т-теб-бя!.. — Не хочу тебя есть, такая ты мерзкая, хотел я сказать, но сил хватило лишь на первую часть.

— Ой-ой, тебя будто кто-то хочет! Тоже мне, секс-символ нашелся! — и хохот.

Хоть и стервы, а обидно слышать такое. Я же молодой, красивый, успешный! Хотел даже развернуться, вернуться к ним и пару раз покусать за места, которые они так старательно и гордо обтягивают. Но стало лень — двигаюсь я теперь медленно, неповоротливо. К тому же в отражении на коридорном окне я увидел, что мои визжащие коллеги надоумились выглянуть в коридор и посмотреть, как я там. Их головы смешно торчали из-за двери и крутились как у бородатой неясыти (на Нэшнл Джиографик про птиц передачу смотрел).

Изо всех сил волоча ноги, сворачиваю к Коле. Его каморка была непривычно светлой, по-настоящему светлой — от окна, от солнечного света. Приглядевшись слабоватыми еще глазами, увидел, что плотные шторы «от бликов» сорваны и кучкой лежат на полу.

— Ааррр? Охрр? — зову я друга.

— Охрр… Охрр…

Я почему-то сразу понял, что кореш мой лежит под шторной кучей, что он в панике после

Вспышки (он тоже ее видел!) крутился по кабинету и сорвал на себя затемнительные занавеси…

Я кучу времени помогал Колямбе выпутываться из этой гребаной ткани. Как это было сложно! Мы оба такие теперь непластичные, и еще мешают руки, почти все время вытянутые вперед. Почему даже вспомнил, как в детском саду зарядку делали: «Раз-два, сели-встали, руки вперед, дышим носом! Раз-два…»

12:12

Дорогой Дневник! Не поверишь! Я же зомби! Зомби!!! Доперло!

Я по этой теме мало что знаю. Смотрел где-то года полтора назад как его… Эээмм… Зомбиленд! Вспомнил… Что-то там правила какие-то были, типа, первыми умирают толстяки, стреляй сразу… Черт, когда фильм смотрел, он казался мне смешным. Еще, конечно, смотрел 28 дней и 28 недель спустя. Там смертельный вирус выпустили тупые гринписовцы или кто-то в этом роде. А зомби блевались кровью.

Что-то же было еще… А, «Я — легенда» с Уиллом Смитом. Там зомби были такие нарисованные, гы-гы-гы, как люди без кожи. Даже зомби-собаки были. Кстати, надо не забыть попробовать травануть собаку. Вдруг мы с ней тоже поймем друг друга без слов, как с Колямбой и Директором.

Чуть не забыл — Директор наш тоже стал зомби. Потому что он тоже с утра сидел в соцсетях. Когда он вышел из своего кабинета за мясом, мы это четко поняли из его «Агх-агхррр!», его личный охранник-водитель Евдоким, врубившись раньше всех в происходящее, попытался убить Директора. Убить пытался вроде большим фарфоровым чорооном с позолотой. Ну, хоть на что-то эта штуковина пригодилась. Хотя нет, у Евдокима же не получилось убить Директора по-настоящему. Так, лицо только покоцал, а сувенир зазря разбил.

Кстати, Директор первым, как настоящий лидер, покусал человека и сделал его одним из нас. Директор хотел съесть сопротивляющегося Евдокима, но он оказался очень невкусным, к том же, как я уже говорил, дрался чорооном. В этот момент мы с Колей пришли в приемную, где они и валялись. Этого качка стало корчить — видимо, зомби-токсины попали ему в кровь после довольно глубоких укусов Директора. Потом Евдоким встал, руки вытянул, глаза закатил и нас стало четверо, как Арамис, Д’артаньян и кто-то там еще. А, Атос и Портос!! Что-то я очень забывчивый.

Минусов зомби-жизни все больше, меня это беспокоит.

Так вот, очнулся Евдоким, встает и как-то нам стало понятно, что пока мы на него пялились втроем, все работники, во главе с секретаршей Ольгой, куда-то делись. Или убежали, или спрятались. Даже мои истерично-безмозглые стерва и гей.

Директор наш — ох и умный же он! — предложил пойти поесть в другом месте, где люди не такие злобно-неаппетитные. Например, поехать в ресторан «Маргарита». Мы выковыляли на улицу, неловко скатились по лестнице — ноги-то как в гипсе, плохо гнутся — Коля даже руку сломал, сунув случайно ее, руку торчащую, в прутья перил, пока скатывался. Но он сказал «ахдж», и мы перестали за него тревожиться — если не болит, значит, все нормуль, а перекрученная рука смотрится очень даже ничего, колоритно.

Ну, решили поехать на директоровом крузере. Мы с Колямбой сзади, Евдоким за рулем. Выезжаем с парковки нормально, машин других мало, людей и подавно след простыл. А потом на дороге водителя как-то странно занесло, врезались в другую машину, вылетели все через стекло, совсем как в мультиках! Все вылетели, кроме Евдокима, он в лепешку, руль промеж лопаток торчит, а руки шевелятся. Он нам помахал на прощанье, я так думаю. Мы так думаем.

Кстати, у нас что-то вроде коллективного сознания появляется. Интересно, это минус или плюс?

Короче, пешком начали топать. А люди все пялятся, будто трех мужиков в крови не видели. Ладно, ладно, не просто в крови, а с торчащими в разные стороны ребрами и вытекающими органами.

Я иду и думаю, что это несправедливо — Директор при нормальной жизни был главным, и теперь лидерство на себя взял. Поэтому я, решив проявить независимость и инициативность, решил утолить голод прямо на улице. Не буду я шестеркой. И вообще, я первым стал зомби! Короче, остановился я, поозирался, головой кручу, как неясыть. Увидел детей — детей мне жалко стало. Старушку — она производила впечатление немывшейся много дней, если не месяцев, гадость. О! Вот! Мужик упитанный идет!..

Чуть позже, тот же день.

Дорогой Дневник! Уже и не знаю, сколько времени. Нас, зомби, очень стало много. Если б я сохранил свой сарказм, то сказал бы, что теперь-то точно видно, кто работал, а кто вконтактах сидел.

Так вот, я отбился от своего мини-стада, пошел на мужика упитанного, а он, сволочь, заорал, взял с земли какую-то ржавую трубу и на меня!.. Сперва досталось по рукам — кстати, когда ходишь, вытянув руки, как-то легче держишь равновесие. Потом ударил по голове, я уж думал, все, хана. Конечно, я упал, а сволочь эта еще и подлым образом попинала по той же бедной голове, прежде чем убежать.

Пока я неуклюже вставал, кто-то успел вызвать милицию и скорую. Медики первыми приехали, ко мне подбегают, и снова укладывают на землю. Все усилия мои насмарку! Щупают они меня, тычут в разные места, а мне и не щекотно, оказывается. Короче, удивили они меня — решили в больницу везти. Я пытаюсь им сказать, что я мертвый уже, и помощь эта на фиг мне не нужна, но они всей бригадой успокаивают что-то, говорят, у меня шок. Конечно, у меня шок!

В общем, парниша тот, который вроде как медбрат, врачихин помогайка, сильный такой — запихал меня в санитарку, а я сказать ничего не могу — только мычу. Ну, разозлился, решил его укусить. И вдруг водитель, который вроде как герой эпизодический, неожиданно отпихивает меня вон, и начинает кусать медбрата. Когда он успел стать зомби? Я проморгал, не до него мне было.

А потом хаос такой начался, милиция приехала, орут, кто-то с пистолетом бегает, народу — немерено собралось. Пробка, кто-то сигналит, кто-то ревет, кто-то меня снова с ног сбил, врачиха орет. Я барахтаюсь на земле, и тут кто-то допер: «Зомби! Зомби!» орет. Тут хаос удвоился, утроился, началось всеобщее безобразие. Кто-то даже смеялся, я сам слышал. Короче, чудом мне удалось встать наконец-таки, и я побежал, своей новой смешной манерой, вытянув руки, мыча и прихрамывая.

Не успел пробежать и ста метров, как слышу в голове голос:

— Стой, дурак! Подожди!

— Ты кто? — спрашиваю мысленно, не оглядываясь — сосредоточен был на беге.

— Уйбаан.

— Какой на хрен Уйбаан?

— Водитель скорой.

— Аа. А как там медбрат? — спрашиваю, не без горечи.

— Отбился же, эмэhэ.

Короче говоря, я с Иваном все-таки пошел, к нему домой. Он сказал, нам надо сил набраться, а у него дома родственники нелюбимые из деревни гостят. Я, чуть ли не похихикивая от предвкушения и обеда, и мести всем непрошенным гостям («за всех ответите!»), неуклюже и весело бежал рядом с Иваном…

Чуть позже, тем же днем.

Мы услышали, как голос медбрата таки присоединился к нашему коллективному сознанию. Кстати, чем больше нас становилось, тем быстрее новенькие адаптировались. Это я, бедолага, первый блин, который комом.

Так вот, пробегаем мы с Иваном мимо ДП-1 (направляемся на Ярославского), там чиновник какой-то на парковке стоит. Увидел нас, лицо такое надменно-злое сразу стало (я вспомнил бухгалтершу, начал нервничать). И орет что-то невразумительное про парад зомби, который запретили. Хотел я ему растолковать, что к чему, мычать даже что-то начал.

Кстати! Я как-то быстро деградирую: уже и на «Агрр!» усилий не хватает, только мычу, как бык кастрированный. Это ужасно. И соображаю медленно, нелогично.

Так вот, решил я мужику рассказать, чё да как, все мычу уже что-то, вдруг доходит, что эффективнее было бы продемонстрировать новые порядки. Это, наверное, стадное чувство мне подсказало. Хотя нет, это скорее голос голода (я его пытался в себе хоть на минуту подавить, увлекая свою голову другими мыслями — о беге, например, еще пытался сконцентрировать внимание на своих многострадальных руках — без толку). И потом только вдохновенно озаряюсь мыслью — не парся, съешь дядьку! Тут голос Ивана доминантно так вторгается в меня:

— Не трогай его, съесть не успеешь, отобьется — вишь, на высоких постах без умения драться никак, а превратишь его в зомби — он всех нас без обеда оставит. Видно же, жадный черт.

Такие вот дела. Оказывается, быть зомби довольно хлопотно. Приходиться продумывать некоторые шаги.

Вечером.

Дорогой Дневник! Не дошли мы до Ивана. Его грузовик размазал по дороге. Ошметочки некоторые время еще шевелились. Бедняжка. Но лучше он, чем я. О, Боже, я такой эгоист! Ну да ладно.

Директор меня нашел. Все-таки командное сознание — это минус. Никакого уединения. Колямба тоже пал жертвой самозащиты. Я завидую нормальным людям. Я голоден, устал, кажется, отморозил себе руки, ноги (они, оказывается, почему-то босые).

Мне хочется плакать. Ненавижу вконтакты!

Что мне делать?

Домой в таком виде возвращаться нельзя — мама расстроиться и расплачется, а папа — мент, он меня расстреляет.

К девушке своей тоже не получится — я ее видел сегодня, она одна из нас. Она некрасивая стала, кровь и мясо ей не идет. Агрессивные девушки вообще всегда меня немного пугали.

Так вот, Директор нашел меня, хотел, чтоб я присоединился к большому теперь уже стаду. И тут я понял, что не хочу больше никому подчиняться. Хватит с меня. Теперь, когда я такой беспредельщик, правилам подчиняться не буду. Я даже порычал на своего директора. Кстати, бывшего директора (и с маленькой буквы).

Думаю, я пойду в магазин, поем там говядины. Все лучше, чем ничего. Да-да, остальные будут надо мной смеяться, а мне по фиг.

Я чувствую, что мне дан второй шанс — быть таким, каким захочу. Пусть в таком виде, пусть я неполноценный, зато свободный.

Пойду к себе на дачу, доковыляю как-нибудь. Там пережду в булусе первые недели хаоса. А мясо… Ну и хрен с ним, мясом, буду зомби-вегетаринцем.

Индивидуальность, какая-никакая.

Андрей Брэм

МУЧИН КРЕСТ

Кладбище «Мучин Крест» являлось местом, где хоронили погибших и умерших арестантов якутской тюрьмы, которая находилась неподалеку. «Мучин Крест» считался кладбищем для бедных слоев населения: кроме арестантов туда свозили умерших на морозе бродяг.

Настоящие границы этого кладбища неизвестны.

Предположительная площадь на карте современного г. Якутска соответствует 140 кварталу (от пересечения ул. Дзержинского и Ф. Попова и почти до ул. Кальвица).

Непонятно — что за суета происходит в немецких окопах: все надели на головы какие-то маски с огромными глазницами и с хоботами, и стали похожи на бесов из преисподней. Что — хотят напугать? Не похоже на то, что готовятся к атаке, опять каверзу удумали.

К прапорщику подошёл ротмистр Корнилов:

— Гриша, похоже, газ пускать собрались. Смотри — баллоны выкатывают.

— Что за газ?

— Хлор.

Вот оно что! В войсках было известно, что этой весной немцы атаковали союзников газом, случилось невероятно огромное количество жертв.

— Фёдор Васильевич, нас же обещали снабдить противогазами и каким-то раствором…

— Обещанного, как говорится, три года ждут, Гриша!

В то же время приказ командующего фронтом о немедленном штурме позиций неприятеля не опоздал. Или опоздал… буквально на несколько часов.

— Началось, Гриша!

— Вижу… — со стороны неприятельских окопов поплыли облака жёлто-зелёного дыма, — это же верная смерть, ваше благородие!

Но приказы не обсуждаются, вполне возможно, что эта заведомо провальная операция была частью важного стратегического плана.

— Мы давали присягу, прапорщик, — капитан, кажется, с видимым интересом рассматривал в бинокль за происходящим, — надеюсь, Гриша, ты об этом не забыл?

Григорий промолчал.

Солдаты как в гипнотическом трансе угрюмо наблюдали из-за брустверов, как к ним неумолимо приближается сама Смерть. Кто-то не выдержал:

— Бегём, хлопци!

Корнилов развернулся, выстрелил из револьвера в воздух:

— Застрелю любого, кто побежит! — это возымело действие, паника была подавлена в зародыше. Ротмистр во весь рост встал на бруствер, и так, с поднятым вверх пистолетом, скомандовал: — в ата-аку-у! За-а мно-ой! — и, уже не оглядываясь, уверенный в том, что рота пойдёт, размашисто зашагал.

Григорий, по привычке крутанув барабан нагана об предплечье, повторил команду ротного:

— В атаку, братцы! — и так же, не пригибаясь, пошёл в полный рост: нельзя подчинённым показывать пример трусости.

Поначалу неуверенно, затем смелей, солдаты стали выходить из окопов, пошли с винтовками наперевес. Отставшие ускорили шаг, цепь выровнялась. Шли молча, в полной тишине, только слышно как чёрная после дождей грязь чавкает под сапогами.

— Почему не стреляют, Фёдор Васильевич?

— На газ свой надеются, Гриша! — весело ответил ротмистр, — а мы их на штык!.. Веселей, братцы! На штык возьмём немчуру!

— На штыки, братцы!.. — раздалось и у солдат.

Странная атака: ни выстрела, ни крика, — тишина. Только клубы страшного тумана приближаются. Фронт тумана шёл по косой: облака уже приближались к левому флангу, до правого еще было далеко.

Туман достиг левого фланга, солдаты начали спотыкаться и падать. Ротмистр выстрелил в сторону немецких траншей и закричал:

— Беглы-ым, аго-онь! — команду продублировали взводные с отделёнными.

Началась беспорядочная стрельба. Стреляли больше для поднятия духа, чем на поражение: уверенные в том, что русские до них не дойдут, неприятель из окопов не высовывался. Практика показала что газ — ещё и мощное психологическое оружие: часто войска, только завидев выпускающиеся из баллонов струи жёлто-зелёного дыма, в панике обращались в бегство.

По мере вхождения атакующих в желтовато-зелёный туман, цепь редела. Григорий посмотрел на правый фланг, там наблюдалось волнение: командиры уже угрожали пистолетами и гнали в атаку упирающихся солдат, которые поняли, что их ждёт: жажда жизни оказалась сильнее позора отступления. Двоих, кажется, застрелили.

— Агонь, агонь! — щёлкая курком револьвера с уже опустошённым барабаном, продолжает кричать прапорщик, — агонь, братцы!

— Молодец, Гриша! — весело крикнул ему ротмистр, — советую зарядить револьвер, прапорщик! Всякое бывает!..

Туман неумолимо приближался к Григорию. «Раствор… раствор…». Корчась в страшных муках упал третий от него, схватившись обеими руками за горло споткнулся второй, ближний… «Как странно, воздух будто посвежел…». Григорий вынул из кармана платок, сунул в жидкую грязь под ногами, быстро прижал к лицу, и тут же все нутро пронзило нестерпимо жаркое пламя. Подкосились вмиг ослабевшие ноги, упал…

— Где огонь, Гриша? — у кровати стояли не на шутку встревоженные мать с молодой кухаркой Евдокией, — опять что-то страшное приснилось?

— А!? Где я!?

— Дома ты, Гриша. Уже с месяц как дома, сынок.

— Прости, мама… — Григорий, тряхнув чёрными кудрями, откинул одеяло в сторону, сел, — дымом что-то пахнет.

— Да это соседи с вечера печку затопили, Гриша. Вроде лето на дворе. Чего это они? Евдокия, закрой окно, в самом-то деле — сюда затягивает! Спи, сынок, спи…

Мать нежно погладила сына по плечу, на выходе из комнаты Евдокия быстро глянула на молодого хозяина странным взглядом, обе вышли из комнаты…

— Покоя не можешь найти, Григорий Павлович?

Гриша обернулся — кухарка, раскидывая овёс перед суетящимися перед ней кудахчущими курицами, смотрела на него тем же странным взглядом, что и ночью.

Сунув руки в карманы, Григорий ответил:

— А с чего это у меня покоя нет, Евдокия?

— Так ведь Настя к другому ушла, пока вы, Григорий Павлович, войну воевали!

Вроде не шутит, взгляд серьёзный. Или намекает на что? Руки в карманах сжались в кулаки:

— Твоё какое дело!?

— Так ведь жалко мне вас, места себе не находите.

— Ты, Евдокия, знай — курей да свиней корми, а в своих делах я сам разберусь!

— Револьвертом? — несмотря на полуденную жару, почудилось, будто всего обдало холодом — «откуда она знает?», — такие дела так не делаются, Григорий Павлович!

— Да пошла ты!..

Уже находясь на крыльце дома, услышал:

— Ну, ежели что, подходите, завсегда подмогну…

Тяжелее чем память о войне была весть о том, что Настя его не дождалась, ушла к другому. «Другой» — это сын известного в городе купца Онуфриева — Иннокентий. Каждый вечер перед сном, сидя на кровати, Гриша долго крутил барабан своего револьвера об предплечье и, устремив пустой взгляд в никуда, рисовал в своём воображении картины страшной мести: вечером, дождавшись молодожёнов после прогулки, он их хладнокровно убивает, или — ворвавшись ночью в их комнату, стреляет, стреляет, стреляет!.. Стреляет до тех пор, пока не закончатся патроны в барабане! А курок всё будет щёлкать вхолостую как в той атаке!.. Ишь, проходит мимо под ручку с Кешкой, не замечает, глаза отводит! А ведь какие слова жаркие говорила, когда на войну провожала: и — люблю, и жить без тебя, миленький, не смогу… Баба гулящая!

Да, гулящая!.. Одно слово — баба! Бабам верить нельзя! …Странная эта баба — Евдокия. Чего только про неё не говорят: и порчу навести может, и креста на себе не носит, и с нечистью водится. По крайней мере, работящая и семье вреда от неё не было. А то, что в церковь по воскресеньям не ходит, так это от того, что работы по хозяйству невпроворот. Наговаривают люди… Двадцатый век: паровозы, телеграф, аэропланы, а суеверия — средневековые… Или не наговаривают?.. Отчего-то люди её не любили… Да ну её, взбредёт же в голову!.. Настя…

Григорий прекратил хрустеть барабаном, сунул пистолет под матрац — нужно поспать. Сон не шёл. Белые ночи, белая луна. Гриша встал, задёрнул тяжёлые бархатные шторы, в комнате стало темней. Прошел, наверное, час. Может и два. Теперь не давал покоя интимный мужской физиологический процесс: когда-то в среде молодёжи гуляла тетрадь ссыльного социалиста Залевского с пародиями на восточные сказки, где особой изюминкой в его похабных рассказах были такие слова как «перси», «нефритовый стержень» и что-то про «бутон прекрасного цветка». Когда на молодёжных вечеринках студенты вслух это читали, гимназистки густо краснели, смущались и фыркали. Тем не менее, слушали, с плохо скрываемым интересом.

Позже, говорят, церковь предала этого Залевского анафеме, но социалист только радовался: его рукопись студенты стали размножать и распространять с ещё большим рвением. Даже в семинарию одна такая тетрадь попала. Вот этот самый «нефритовый стержень», при воспоминании о Настиных «персях» и не давал покоя. А уж то, что обильный нектар с бутона сейчас, возможно даже в сию минуту, своим осиным жалом снимает Иннокентий — попросту ввергало в бешенство.

Мука-мучение: опять эти картинки с противогазами! Кажется, Настю в противогазе увидел: она стояла на бруствере вражеского окопа, и ветер развевал подол её большого жёлтого платья. Ветер дул в его сторону, и подол платья стал напоминать огромное страшное облако грозящее смертью, а на поле боя — полуистлевшие тела его солдат.

Вот ведь бесовщина… Как плохо, муторно на душе!

Надев брюки, Григорий откинул портьеру в сторону и вымахнул в окно. Встал босиком посреди двора наслаждаясь ночной прохладой, у ворот громыхнул тяжелой цепью пёс и приветливо замахал хвостом.

— Не спится, Григорий Павлович?

От неожиданности Гриша вздрогнул — в раскрытое окно на него пристально смотрела Евдокия.

— Жалко мне вас, Гриша…

Ругаться не хотелось:

— Да, уснуть не могу, — молодой человек подошёл к окну кухарки, — отвык я от белых ночей.

— Ага, в Якутске оно завсегда так, летом то.

Гриша смутно понимал, что Евдокия от него не любовных утех желает, а действительно хочет помочь. Только от этой помощи тоже веяло чем-то люто страшным и жутким. Но ведь и его собственные мысли наверняка ещё страшней.

— В Петербурге летом так же.

— Да!? Вот ведь чудные дела, это ж где Питербурх, а где ж мы!

— Что ты мне хотела сказать? — Григорий понял, зачем он выскочил в окно, он решился!

Евдокия, кажется, этот вопрос и ждала:

— Душе вашей помочь желаю, Григорий Павлович, ведь места себе не находите из-за этой…

— Каким образом помочь?

— А тем самым, о чём и вы мните, разве что по-другому.

Григорий понял, что Евдокия подразумевала под «тем самым», но вот «по-другому» — этого он никак не мог взять в толк:

— Объясни.

— С револьвертом вас мигом на каторгу, — Евдокия понизила голос, — здесь по-другому надобны, штабы самому чистым остаться. Есть один человек, он поможет. Никто и ведать не будет!

Григорий долгим взглядом посмотрел на большую щербатую луну, затем в глаза Евдокии. Глаза определённо не лгали, ей доверять можно:

— Убивца нанять что-ли?

Глаза у кухарки стали сплошь чернющими, даже белков не видать. Но это видимо оттого, что долго на луну смотрел.

— Дорого, возьмет, наверное.

— Да вы что, хозяин! Полиция это вмиг! — Евдокия торопливо с придыханием зачастила: — и так про вас уже всякое говорят, Настасью родители оберегают, сразу про вас вспомнют, Григорий Павлович. Я ж говорю — «по-другому», и нанимать никого не надыть!

— Ладно, как это «по-другому», не томи, Евдокия!

— Тот человек в Залоге живёт, к нему идти надобны. Никто и не догадается что к чему, не раз испытано. Да и не он это сделает, а «другой».

— Кто это «другой»? — по коже поползли мурашки: интонация, с которой Евдокия произнесла слово «другой», отметала сомнения в том, что дело затевается нечистое, тёмное. Однако, не зазря люди про неё всякое говорят. Белки глаз всё ещё не были различимы, будто чёрные стекляшки в глазницы вставлены. Гриша машинально посмотрел на луну, затем на белую шею кухарки — в глубокой прорези рубахи видны большие белые груди, креста и в самом деле нет, — ты про что это?

— Глядите, Григорий Павлович, добра желаю. Да не смотрите вы на меня так, мне же стеснительно! — Евдокия запахнула ворот, — всё-таки душевное здоровье, говорят, беречь надобны. Все болезни от этого.

Гриша отвёл взгляд в сторону:

— Ладно, с утра пойдём к нему, Евдокия.

— Спокойной ночи, хозяин! — ласково бросила в спину. Григорий не ответил, но подумал — «ведьма!».

Ночь была спокойной, только странные чёрные зеницы без белков мерещились. Тем не менее, Григорий в первый раз по возвращении с войны хорошо выспался.

Григорий с кухаркой направлялись в глухой район города — Залог. Проходя мимо Богородицкой церкви, Гриша, глядя на купола, перекрестился, кухарка же шла так, чтобы хозяин как бы прикрывал её от храма, кажется, даже ростом чуть меньше стала — до того ужалась. Перекрестилась ли она, Григорий не заметил, да это его и не интересовало: душа пылала жаждой мести.

Миновав пару кварталов, остановились у пустыря.

— Пришли, Григорий Павлович.

Молодой человек растерянно огляделся:

— Куда?

— К «нему».

В центре пустыря стоял неприметный, срубленный из сосны, старый дом. Создавалось впечатление, что вокруг этого дома стоит невидимая глазу крепкая ограда: теснившиеся вокруг дома как бы не решались сдвинуться на это пустое место, теснились и теснились, не осмеливаясь развернуться хозяйствам вширь на свободной территории. Оттого и дворы у ближних домов были невероятно малы.

— Смелее, Григорий Павлович, — засмеялась кухарка. На миг показалось, что глаза у неё вновь стали сплошь чёрными, — это за что же вас георгиевской медалью наградили, куды ж вся храбрость то подевалася?

Гриша и в самом деле смутился не на шутку. День ясный, весёлый, небо чистое, а на душе тревожно. Грудь кольнуло — комар, наверное, Гриша прихлопнул. Снова кольнуло. Нащупал. Нет, это серебряный крестик как-то боком встал, колется.

Вспомнил — почему этот район города Залог называется: знающие люди говорили, что в старину именно на этом месте находилась «божедомка» — это общая яма, могила, которую устраивали во время мора, а также здесь было место погребения убитых во время восстаний язычников-туземцев, нищих и самоубийц. «Залаживали» их в яме сверху брёвнами, и всё. «Заложные» покойники должны были хорониться за речкой, так оно и было. Позже город разросся, подобные погребения приняли цивилизованный характер, и кладбище для отбросов общества устроили ближе к тюрьме.

Машинально поправив крест, отметая нахлынувшие сомнения, уверенно сказал:

— Веди, Евдокия!..

— …Крещёный, господин офицер?

— Конечно! — Гриша, не найдя в красном углу иконы, быстро перекрестился на окно и начал было расстегивать ворот гимнастёрки, — вот…

— Не нужно! — торопливо остановил хозяин мрачного дома, — значит, составим договор.

— Какой договор? Евдокия, ты же говорила найма не будет…

— Слушай, Григорий, — непривычно жёстко остановила Евдокия своего хозяина. Григорий стушевался, оробел от такого наглого поведения кухарки, — слушай, Григорий, что тебе говорят!

Обстановка в доме была обычная, только удивляло отсутствие икон, а то что всё как-то неряшливо, так это наверняка из-за отсутствия женской руки. Сам хозяин — невзрачный бельмоватый мужичок, неопределенного возраста, по улице мимо пройдёт — и не заметишь.

— Дело довольно щепетильное, — глядя прямо в глаза, сказал мужчина, — как бы опосля ты разворот не дал, подстраховаться бы мне следовало, сам должен понимать. Я, как бы это сказать, всё-таки, какой-никакой, а «исполнитель заказа».

Зазвучали малиновым звоном колокола Богородицкой церкви, лицо мужчины перекосилось как от мучительной внутренней боли, или, как это бывает — когда скребут гвоздём по стеклу. В помещении тут же запахло жжёной серой. Мужчина несколько раз глубоко вздохнул полной грудью, казалось, именно от этого запаха ему стало намного лучше:

— Не в детские игрушки играем, Гриша, полдела и ты должен сделать. По крайней мере, обещаю — с моей стороны всё будет исполнено гладко, комар носа не подточит.

— Хорошо, — взяв себя в руки, ответил Григорий, — что нужно сделать? — злая ревность, гнев и обида взяли верх над здравым смыслом: всё-таки он осознал о каком «договоре» идёт речь.

Хозяин поставил перед ним на стол глиняную чашу, рядом положил острозаточенный якутский нож:

— Плесни сюда своей крови!

Отвернув рукав, Григорий, нисколько не сомневаясь, полоснул ножом по тыльной стороне ладони, в чашу полилась кровь.

— Достаточно, много не нужно.

Евдокия тут же перевязала ладонь чистой тряпицей, будто уже заранее знала об этом зловещем ритуале, наверняка загодя и приготовила.

— Сегодня же найдёшь на погосте «мучин крест» свежую могилу без креста на надгробии, наберёшь в любой церкви святую воду, и в полночь жди меня у западного входа на кладбище.

— На «мучином кресте»? — уточнил Григорий.

— Я не ясно выразился? — вопросом на вопрос ответил мужчина.

— Понял, сделаю.

— Не забудь взять с собой лопату.

— Зачем?

— Там увидишь…

«Мучин крест». Это кладбище для захоронения воров, насильников, самоубийц и нищебродов пользовалось в городе дурной славой, люди и днём старались обходить его стороной, а уж ночью — тем более. Когда-то, говорят, там был мученически убит и распят на перевёрнутом кресте припозднившийся беспечный прохожий, полиция так и не смогла найти преступников. Отсюда и пошло название погоста. Тем не менее, крестов на могилах там было мало, в основном кресты устанавливали богатые родственники известных померших.

Направляясь на поиски свежей могилы, прихватил с собой и револьвер, он никому не позволит дать себя в обиду. Однако свежая могила нашлась сразу — мужчина сорока лет, от чего он умер — неизвестно. Запомнив место, Григорий направился в Никольскую церковь за святой водой, и сразу домой.

Долгое состояние крайнего возбуждёния и ожидание близкой развязки дали о себе знать: в животе ощущался неприятный холодок, как во время массированного вражеского артобстрела тяжёлыми орудиями, когда при близких разрывах снарядов всё тело сковывал животный страх, и хотелось забиться как можно глубже в землю. При этом, осознавая, что в случае чего и земля не поможет выжить.

В знойном июльском воздухе явно чувствовался запах горелой серы, этот запах преследовал Гришу повсюду. По возвращении домой дворовый пёс при виде молодого хозяина заскулил, поджал под себя хвост и забился в конуру, чего раньше с ним никогда не бывало. К великому удивлению, сняв перед обедом повязку, обнаружил, что рана на руке полностью зарубцевалась!

Дождавшись, когда домочадцы уснут, Григорий взял лопату, склянку со святой водой, и направился на погост «мучин крест». Думы ни на секунду не оставляли его: тщетно силился понять — как позволил втянуть себя в эту, попахивавшую глупейшей средневековой дикостью, авантюру. Но обратной дороги уже не было: отказ от «договора» означал бы поруганную честь.

В полночь к воротам подошёл «исполнитель»:

— Показывай!

Григорий понял, привёл его прямиком к могиле:

— Здесь…

— Копай!

Превозмогая страх и ужас, Гриша приступил к раскопке могилы. Земля ещё не успела достаточно осесть, копалось довольно легко. Светила полная луна, напоминая о чёрных глазах Евдокии, на соседней старой могиле жутко фосфоресцировала прогнившая оградка, вкривь и вкось торчали редкие покосившиеся кресты. Страх подгонял копателя: «скорей бы всё это закончилось!».

Наконец лопата стукнула по дереву.

— Открывай, Григорий и выйди из могилы, — ухмыльнулся «исполнитель», в его глазах мелькнули языки пламени, — рано тебе ещё. Сам недавно из могилы вышел так и ближнему подмогни, не стыдись добро делать… — смех исполнителя был густым и громким. Он явно не боялся, что его кто-то услышит. По всей видимости, кладбищенский сторож, если таковой и есть, запер двери на все запоры и сейчас трясётся от страха и ужаса.

Поднатужившись, Гриша вскрыл плохо сбитую крышку ящика — именно в таких сколоченных ящиках и хоронили на этом погосте, благо он был забит деревянными гвоздями, а не железными, и перебросил её через насыпь. Пахнуло плесенью и трупным запахом. Стараясь не смотреть на покойника, выбрался из могилы и сразу обнаружил на земле ту самую чашу, в которую он ещё днём нацедил свою кровь. В чаше, покачиваясь, отражалась не белая, а багровая луна — она отражалась от не свернувшейся за день крови.

Исполнитель стоял поодаль, по нему было видно, что сейчас он тоже чего-то боится, но явно не покойника:

— Вылей в чашу воду! — не то испуганно, не то брезгливо передёрнулся, — да смотри, ни капли мимо не пролей!

Григорий послушно выполнил приказ — бережно, стараясь не расплескать, налил из склянки святой воды. Он почувствовал, как на голове зашевелились волосы: вода в чаше тотчас забурлила!

— Это кипит твоё благородное негодование, юноша! — нехорошо засмеялся исполнитель, в голосе вновь зазвучала стальная уверенность, — возьми чашу и вылей содержимое на покойника!

Григорий выполнил указание, и отошёл как можно дальше от могилы. Всё происходящее казалось кошмарным сном. Но всё это происходило в реальности: смердящий труп, луна, жаркий воздух, грязная одежда. Он еще не знал, какие жуткие потрясения ждут его впереди, и какие страшные муки уготовлены его душе в вечности!

В яме послышалось слабое копошение, затем показались две руки, которые беспокойно шарили по краю могилы в поисках какого-нибудь предмета или куста, за который можно было бы уцепиться. Ничего не найдя, руки принялись энергично загребать землю, наподобие того, как начинающий пловец загребает воду, мертвецу удалось перекинуть туловище на свежую насыпь. Покойник вышел из могилы и встал во весь рост перед «исполнителем», в сумерках его неподвижное лицо напоминало бездушную немецкую маску-противогаз, только без хобота-шланга: большие тёмные глазницы и ввалившийся рот.

Исполнитель, видно, вошёл в раж, и ему уже плохо удавалось сохранять человеческий облик: зрачки глаз стали вертикальными, черты лица исказились, и голова стала похожа на череп с мышцами по верху. Небрежно направил чрезмерно удлинившийся острый палец на Григория и приказал мертвецу:

— Он твой хозяин, слушай его!

Покойник развернулся и молча подошёл к юноше, ноги двигались медленно, как бы отдельно от тела, руки — невпопад шагам. Словно невидимый начинающий кукольник управлял посредством верёвочек мёртвым телом. Это было невероятно, но Григорий видел это! От объявшего его леденящего ужаса Гриша не смог проронить ни слова. Горло будто захлестнула удавка, не пуская на волю крик, все члены онемели.

— Говори, Григорий! — в глухом смехе исполнителя сквозил лютый ужас, будто голос раздавался из-под земли, — что, ни разу покойников не видел?

— Настя… — только и смог выговорить несчастный.

— Веди его, Григорий, он всё сделает!..

— Здесь, — не глядя на мертвеца, Гриша показал рукой на дом купца Онуфриева, — здесь она…

Вязкая тишина ночи была нарушена: от удара ладонью с треском вылетела из петель калитка крепких ворот. Мертвец, от ходьбы уже вполне размявший окостеневшие мышцы, уверенно прошёл к крыльцу, ухватившись за ручку, дернул дверь на себя, мимо пролетел выскочивший из пазов кованный металлический крюк и громко стукнул об воротину. «Что я творю, Господи!?» — успел подумать поздно раскаявшийся Григорий, и в этот момент в доме раздался сдавленный девичий крик, тут же умолк. Похоже, Настя даже не успела толком проснуться. В конуре продолжала тихо скулить дворовая сучка.

— Настя! — закричал обезумевший молодой человек, в окнах заплясали огоньки зажжённых свечей, — я сейчас, Настя! Я сейчас! — Григорий вбежал в дом, выхватил из кармана револьвер, крутанул барабан. Навстречу ему вышел сам хозяин дома — купец Онуфриев:

— Гра-абя-а!.. а-ах… — его рёбра хрустнули в объятиях подошедшего сзади покойника, свеча упала на ковёр и погасла, следом повалилось грузное тело. Гриша выстрелил в исчадие зла, но мертвяк, не обратив на это ни малейшего внимания, уверенно направился в соседнюю комнату…

На глазах несчастного влюблённого восставший из ада покойник убил семерых домочадцев. Семь пуль пытались остановить зло, но — безуспешно…

Версия полиции была такова:

Убив всех членов семьи купца Онуфриева ненайденным впоследствии орудием преступления, отставной прапорщик Мучин Григорий Павлович, на почве душевного расстройства после пережитых военных действий, раскопал могилу недавно захороненного убийцы, и, выпустив в его мёртвое тело семь пуль из своего наградного револьвера системы «наган», отрубил лопатой голову. После чего покончил жизнь самоубийством через повешение на своём поясном ремне на воротах погоста «мучин крест».

Он действовал один: возле могилы были найдены только его следы, и следы ног покойника. Было похоже на то, что отставной прапорщик зачем-то ставил мертвеца на ноги, это поведение лишний раз доказывало психическую невменяемость несчастного при жизни.

Немудрено — в последнем бою он один в живых остался со своего взвода — кто ж такое выдержит. Безутешная мать поставила на его могиле большой крест, и до конца своих дней слёзно молила Бога о прощении сыновней души.

Но утаить тот факт, что полиция обнаружила многочисленные следы ног кладбищенского покойника и в доме купца — не удалось, эта молва разлетелась по городу с быстротой молнии.

Журналиста «Якутскiх въдомостей» Новгородова, осмелившегося опубликовать правду, лишили аккредитации. Но скоро началась лютая и кровавая гражданская война — белые… красные… Ужасная история, в своё время взбудоражившая весь город, канула в лету…

Николай Татаринов

ОДНА ЧЕТВЕРТАЯ ДОМА

Пожалуй, Глеб нервничал. Хотя нет… определенно Глеб нервничал, еще как. Его раздражал этот беспечный девичий хохот, глухой стук ног об стену и вообще, его определенно раздражала эта атмосфера всеобщего праздника. На столе стояла пустая бутылка, в руке был зажат холодный, граненый стакан. В черном окне отражался небритый субъект в драной бесцветной футболке. Субъект сидел за столом, в руках он держал стакан и смотрел в окно.

— «Совсем как бич» — подумал Глеб, глядя в свое отражение в стекле. Черное как космос вечернее окно, не показывало то, что творилось снаружи, зато отлично отражало то, что творилось внутри. А внутри творился уже недельный запой, одного маленького человека с непростой судьбой.

Не так давно, если не брать по меркам судьбы одного отдельно взятого человека, когда вся страна праздновала Новый год, Глеб и его боевые товарищи выживали в полуразрушенном войной городе. Там среди серых улиц Грозного, Глеб и его взвод двое суток удерживал многоэтажный дом. Сорок восемь часов сплелись в один короткий миг, доверху наполненный страданием, порохом и смертью. Тогда умер тот Глеб, бесцельный, непонятый никем и ничего сам не понявший, и появился новый, хладнокровный механизм войны. Что-то тогда в нем умерло, он сам чувствовал, что то не так. Куда делся страх? Куда исчезло то обилие мыслей: а вдруг меня убьют, а вдруг я не смогу? Все в один миг испарилось и на смену этому пришли холодный расчет и железная логика. Как же после этого ему стало легко, Глеб превратился в какой-то стреляющий и раздающий приказы механизм. Раньше боялся он, теперь бояться они. Он отрезал их уши и носил как сувениры на веревочке… Не просил пощады, но и не давал ее.

Но война закончилась, и он вернулся. Растянулись серые будни мирной жизни, дни наполненные непониманием вперемешку со злобой и ночи рождающие давно забытые кошмары с отблесками былой человечности. Два года Глеб ждал изменений в себе, верил, что тот потерянный в Грозном Глеб вернется. Пока однажды не сорвался. Сосед квартирой сверху, один из тех людей для которых конфликты с окружающими как способ самовыражения, стал устраивать каждодневные попойки, с дикими танцами и драками до рассвета, как раз над квартирой Глеба. Внизу тихий алкаш с поломанной судьбой, наверху эгоист плюющий на всех и вся. Первое предупреждение, так же как и второе и третье не вразумили юнца. Тогда, прямо в разгар очередного застолья, Глеб поднялся к соседу. Последовала короткая схватка и сосед полетел вниз со второго этажа. В итоге шесть лет спец поселения для одного и инвалидное кресло на всю жизнь для другого. Когда Глеб рубил лес в тайге, в Чечне опять шла война. Все нутро, вся сущность Глеба рвалась туда в его стихию, которая стала для него родной и единственно понятной. — «Если бы не тот случай»… — думал Глеб, не испытывая, впрочем, сожаления или угрызений совести, потому что война научила его делить мир только на черное и белое. Своих и врагов, которых надо убивать и ничего более. Освободившись, Глеб опять взялся за бутылку, плавно стекая на дно жизни.

В подъезде снова раздался взрыв девичьего хохота. Рука Глеба нервно сжала стакан.

— «Надо выгонять их» — думал Глеб — «Не выгонишь сейчас, потом придут снова, да не одни, а с компанией таких же малолетних дур». Поднявшись из-за стола, Глеб накинул поверх футболки мастерку и пошел к входной двери.

— По последним данным, китайское правительство подписало указ о вводе на территории страны военного положения. Повторяю, на территории Китайской народной республики вводится военное положение. Наши корреспонденты в Китае сообщают, что во многих провинциях наблюдается массовая, стихийная миграция населения, дороги и населенные пункты наполняются военной техникой и солдатами. У нас на прямой связи находится наш постоянный корреспондент в Пекине, Виктор Смирнов.

На экране телевизора появился, не выспавшийся мужчина в мятой рубашке.

— Виктор, Здравствуйте. Расскажите нам о ситуации в столице Китая? — проворковала молоденькая ведущая.

— Здравствуйте Яна. Ситуация действительно сложная. С вечера прошлого дня в городе слышна стрельба, в некоторых местах видны пожары. Ситуацию также обостряет не совсем понятное молчание большинства китайских СМИ. Только что мы наблюдали как над городом пролетели боевые вертолет.

— Виктор, вы можете подтвердить информацию что в город вошла бронетехника?..

— Да, по нашим данным, в город действительно вошли танки, в сопровождении грузовиков с пехотой. Пока, мы не знаем, что именно происходит, но можно предположить что это что-то действительно серьезное. Журналистов блокировали в здании телецентра. С нами здесь журналисты из Израиля и Германии, у них тоже нет никакой информации.

— Виктор, а что вы можете сказать об эпидемии, что это, новый штамп вируса, или же один из известных? У вас есть какая-либо информация по этому поводу?

— Информации по этому поводу у нас пока нет, но смею предположить, что сегодняшняя ситуация в стране прямое следствие эпидемии.

— Спасибо Виктор, оставайтесь с нами на связи. До свидания. Только что с нами на связи был наш постоянный корреспондент в Китае Виктор Смирнов.

Щелчок пульта управления и на экране сменилось изображение, это тоже были новости, но уже местные. Серый фон, темный пиджачок, ведущая читающая с листка бумаги на столе. Ага, значит произошло что-то срочное, раз телеведущей не дали времени на подготовку. Шел блок новостей на якутском языке. Константин пытался понять, что же произошло по видео ряду: туманное зимнее утро, здание аэровокзала, из-за ворот выезжают кареты скорой помощи, в сопровождение милиции, пожилой врач дает интервью. Отдельные фрагменты пока не укладывались в голове. Что же, спешить не куда подождем русскоязычной части программы. Далее следовали уже другие новости: сгоревший магазин, проводы якутских спортсменов на соревнования, собрание правительства.

Константин начал было уже подремывать в кресле, когда начался русскоязычный блок новостей:

— Сегодня в аэропорту Якутска, в восемь тридцать утра по местному времени совершил посадку самолет Ту-154, следовавший рейсом из Харбина. На его борту находилось восемьдесят шесть туристов из Якутии. С начала этой недели самолет принадлежащий авиакомпании «Якутия» был заблокирован в аэропорту города Харбина, в связи с чрезвычайным положением в Китайской Народной Республике. Сегодня, благодаря вмешательству Российского правительства, самолетам принадлежавшим российским авиакомпаниям было разрешено возвратиться в Россию. Для соблюдения мер предосторожности в связи с угрозой распространением нового штампа вируса, сразу после приземления, все находившиеся на борту, в том числе и экипаж были отправлены в карантин.

Происходившие в мире, настораживало Константина. Будучи ученым хоть и на пенсии, он как немногие другие понимал объективную опасность новых вирусов. Появление вируса вызвавшего введение военного положения в огромной стране, сильно встревожило его. Наверняка это какой-то новый штамп вируса, по скорости распространения, можно предположить, что вирус передается воздушно-капельным путем, а учитывая информацию которую только, что выдали новости, Константин предположил о фатальных последствиях заражения новым вирусом. Это что-то новое. Старые вирусы не смогли бы вызвать такой паники у населения, значит, у болезни есть какие-то внешние проявления, ее атрибуты.

Пенсионер с трудом поднялся с дивана и пошел на кухню, налить себе еще чаю. По пути туда он продолжал размышлять: — Может быть болезнь вызывает страшные язвы на коже или заставляет делать инфицированных какие-нибудь странные действия. — Старый чайник не успел остыть, налив горячей воды, старик опустил в стакан свежий пакетик чая. — Одно можно точно сказать, никакое военное положение не сможет остановить новый вирус, хоть как перекрывай границы, ставь инфекционный контроль, вирус все равно выйдет за пределы Китая. Вполне возможно он уже в России.

Константин устроился на диване досматривать новости.

В это время конфликт в подъезде набирал обороты.

— А какое у вас право выгонять нас из подъезда?! Мы что, здесь засрали что-то? — воскликнула молоденькая девчонка в полосатом пуховике.

Глеб ответил:

— У вас есть свой подъезд, вот идете и орите там.

— Надо просить нормально, а не приказывать как собакам — сказала другая.

— Дуры, ну-ка вон отсюда! — вскипел Глеб.

— Ты что орешь псих?! Все мозги себе пропил? — кричали теперь уже одновременно подруги.

— Собрались и ушли из подъезда!

— Вот, не уйдем, мы не бичихи какие-то чтобы ты на нас так орал, дядя.

— Вас как просто выкинуть из подъезда?!

— Попробуй, потом мой папа засадит тебя в тюрьму где ты и сдохнешь!

Допив чай, Константин собрался выйти в подъезд выкурить сигарету. Год как умерла его жена, запрещавшая курить дома, но привычка выходить курить в подъезд осталась. Только сейчас, он услышал громкие крики из подъезда. Выйдя в подъезд Константин понял, что конфликт назревает серьезный.

— Опять Глеб, собрался выгонять молодежь, надо вмешаться пока, что не вышло — подумал Константин. — Молодой парень, как бы на свою беду не сделал чего плохого. Искалечила война парнишку, он знал его еще когда была жива мать Глеба. Они переехали в эту квартиру, когда Глеб учился в старших классах и его мать частенько забегали к ним на чай. Всегда рассказывала, какой у нее Глеб молодец, интересуется всем, ходить на бокс, на гитаре играет, в кружок радиотехников записался. Потом Глеб ушел в армию и все покатилось по наклонной вниз. Война, заплаканная мать, инфаркт, сын опоздал на похороны… Жалко парня.

— Здравствуйте! Чего шумим молодежь? — Константин подоспел как раз вовремя, Глеб уже взял обоих девчонок за шиворот и тащил к выходу, те отчаянно сопротивлялись, царапая и кусая Глеба.

— Глеб, сынок отпусти детей — попросил Константин, Глеб послушался. Освободившись школьницы, закричали указывая на Глеба:

— Псих! Он же больной, его в Котенко надо, он же поубивает здесь всех!

— Тихо, тихо девочки — Константин умиротворяя поднял руки. — В чем проблема?

— Этот псих, нас убить хотел! Его посадить надо за это! — кричали школьницы.

Глеб же на это достаточно спокойно ответил:

— Эти, уже с обеда здесь сидят, орут как резаные, загадили весь подъезд.

— Понятно. Ну девочки вам действительно пора собираться. Сейчас жильцы с работы будут возвращаться все равно вас попросят уйти. Вон, мусора накидали.

— Это не мы — возразили подруги.

— Верю, что не вы. Но у нас тут на пятом майор милиции живет, он то я думаю не поверит. Так, что давайте, собирайтесь барышни, пожалуйста.

— Ладно, мы пойдем. — девочки забрали свою недопитую бутылку кока-колы и зашагали вниз, напоследок бросив Глебу. — Вот, как надо разговаривать псих! Поскорей бы ты сдох!

Глеб сжал кулаки, но удержался.

— Успокойся Глеб, дети еще, за языками не следят, вырастут самим стыдно будет — сказал Константин закуривая сигарету.

— Не могу я Константин Егорович, чуть что завожусь. — Глеб взял сигарету из протянутой Константином пачки.

Закурив, мужчины облокотились об стену подъезда.

Глеб выпустив клубы дыма, сказал: — Нервы, не могу сдержать, извините…

— Бутылка помогает? — спросил Константин.

— Да, пьяным спокойнее. Трезвым просто хочется взять автомат и перестрелять всех к чертовой матери! — Глеб сильно затянулся сигаретой.

— К смерти идешь сынок, подумай, мало ты прожил чтобы так закончить.

— Да хоть бы и к смерти… Надоело, не могу больше. — тихо сказал Глеб.

Поправив очки Константин, посмотрел прямо в глаза Глебу:

— А что бы мать подумала Глеб? Зачем тебя рожала, воспитывала, кормила, чтобы ты спился?

— Я выхода не вижу Константин Егорович…

— Выход всегда есть сынок. Девушку себе найди, работу нормальную. Сторожем работая ты многого не добьешься.

— Да кому я такой нужен?

Внизу запищал открываемый домофон.

— Ты Глеб, смелый парень, служилый тем более. Хочешь я поговорю со своим другом пожарником, пройдешь комиссию, он устроить тебя у себя?

По лестнице поднималась молодая пара. Девушка с заметным даже через шубу, округленным животом счастливо улыбалась держась за руку молодого парня.

— Здравствуйте! — поздоровались молодожены.

— Здравствуйте, здравствуйте, ну что кто у нас там мальчик или девочка? — улыбаясь спросил Константин. Молодой парень пожал руки курящим мужчинам.

— Мальчик, Константин Егорович! Ой как накурено тут, ему не понравиться — ответила будущая мать, показывая на свой живот.

— Да, да конечно, извините, проходите скорее — замахал руками Константин, отгоняя дым. Глеб непроизвольно задержал дым внутри легких.

Молодые поднялись к себе в квартиру.

— Неужто, ты так не хочешь Глеб? — спросил Константин.

— Хочу… Наверное…

Так все в твоих руках, Глеб. Надо только…

Фразу оборвал громкий стук в дверь домофона. Кто-то отчаянно барабанил в дверь. — Откройте! Откройте! — кричали за дверью девичьи голоса.

— Хмм… Что это могло случиться? — мужчины спустились вниз. Только нажав на кнопку открытия двери, как в подъезд вихрем влетели те две шумные подруги. С круглыми от страха глазами они одновременно выпалили:

— Там человек, мужчину ест!

— Что?!

— Там на дороге, мужик человека ест!

— Как это ЕСТ?! — удивились Глеб с Константином.

— Вы выйдите и посмотрите, только осторожно!

Выйдя на крыльцо, мужчины в шоке остолбенели. Посреди дороги, лежало тело, над которым склонился крупный мужчина. Из под лежачего вытекала лужа крови, испаряющаяся на морозе. Было похоже, что мужчина ест. Издавая чавкающий звук, мужчина пальцами оторвал кусок мяса из туловища лежащего.

После секундного замешательства Глеб опомнился и крикнул:

— Эй! Ты чего творишь?

Мужчина над телом замер, впрочем, как и Глеб с Константином. Глеб повторил. Мужчина не сказав ни слова, приподнялся, развернул голову. Под светом уличного фонаря, открылось страшное лицо людоеда. Кровь стекающая, густым потоком на грудь, хищно оскаленные зубы и пара глаз, горящих дикой, не человеческой злобой. Мгновение и людоед сорвался с места, с нечеловеческой скоростью он несся к крыльцу.

В кровь Глеба выбросился, забытый адреналин. Мозг словно сбросив тяжелые оковы снова прояснился! Вот оно, старое ощущение опасности и смертельного риска. Выступив на шаг вперед Глеб, приготовился к драке. А окровавленный мужчина уже подбежал к подъезду, секунда и он уже взбирается по крыльцу с яростью дикого волка. Сильный удар ноги и людоед падает со ступенек, но сразу же встает обратно и с звериным ревом снова идет в атаку. В это мгновение, Константин хватает Глеба за руку и затаскивает в подъезд, закрывая за собой дверь.

Тут же железную дверь обрушивается шквал ударов. Казалось будто бы за дверью беснуется не разумный человек, а дикий и опасный зверь.

— Идем, идем! — поторапливает Константин остальных. Девочки от ужаса молчат и только рев людоеда сотрясает подъезд. Из-за двери выглядывает Миша, молодой супруг беременной девушки: — Что случилось?!

— Михаил звони в милицию, там человека убили! — крикнул Константин.

— Ни хрена это не человек, взгляд у него нечеловеческий… — тихо сказал Глеб.

— Пройдемте в квартиру — распахнув дверь квартиры, сказал Константин. Зайдя в квартиру, Константин схватил трубку домашнего телефона. В комнату вошел Миша, он уже безуспешно пытался дозвониться до милиции: — Занято!

— Черти, что твориться! — Глеб сел в кресло.

С улицы донеслись громкие хлопки, которые в морозном воздухе, отражаясь от стен домов приобрели пугающую объемность. Все замерли, чутко прислушиваясь к новым звукам, короткий перерыв и новая серия хлопков. Глеб не забыл этот звук.

— Выстрелы! Стреляют!

— Откройте окно!

В комнату ворвались клубы едва заметного на глаз, но хорошо осязаемого ледяного воздуха. На дворе стояла якутская зимняя мгла. Темень разрезали лишь небольшие круги освещенной территории под фонарями. И не смотря на четыре часа дня, за ее пределами властвовала ночь.

Все прислушались. Шум вечернего города, звуки проезжающих машин, далекие возгласы сирен. Но что то не то! Слишком много сирен, слишком много шума машин, морозный воздух прорезали новые хлопки выстрелов, визг тормозов. Из дали эхом донеслись крики. В городе что то происходит!

— Неужели теракт? — вслух спросил Константин Егорович, скорее у себя чем у присутствовавших.

Девочка стоявшая у соседнего окна в ужасе отскочила:

— Ой! Смотрите!

Все ринулись к окну: через соседний двор бежали люди, человек пять-шесть. Кто-то подскользнувшись упал и его тут схватили выскочившие из под дома трое мужчин. Прямо там же, они заживо разорвали его плоть. Отчаянный крик боли слышен, даже через герметичные пластиковые окна. Минута, и от бедолаги осталась только большая черная лужа на снегу, а его останки убийцы утащили под дом.

— Господи что же происходит? — вслух спросил потрясенный Константин и тут же подумал — СМИ, телевизор!

В голове, что то уже начало укладываться в общую картину. Подошла Марина, беременная девушка. Все гости и жильцы подъезда сгрудились у маленького телевизора Константина Егоровича: первый канал идет ток-шоу, второй документальная передача, третий криминальные новости, но тоже ничего необычного. Местные каналы — перерыв вещания. Константин Егорович, Миша и две подружки безуспешно пытались дозвониться до близких и знакомых по мобильным. Полная растерянность, маньяк-убийца у двери и никакой связи с внешним миром.

Потрясение… Давно ли в Якутске происходило подобное и происходило ли вообще? Далекий северный город замер в своей отдаленности. В то время, когда в стране бушевали бури и народы рвало друг от друга как корабли в шторм, Якутск как будто оставался зрителем. Слишком далеко от врагов, далеко от событий, далеко от той жизни, шумной, насыщенной на события. Город замер… Но прошло время и новое потрясение будто бы мстя за долгие годы спокойствия, всколыхнуло многолетнее оцепенение: движение, страх, смерть понеслись по туманным улицам города. Смерть освещала адским пламенем очи обреченных, смерть рвала зубами плоть, смерть билась в стальные двери, смерть выжидая притаилась между свай домов. Ни одна квартира, ни один житель не мог остаться в стороне.

Но пока первый подъезд, стоял словно не преступный волнорез, на берегу бушующего моря. А под его защитой замерли четыре жильца и две незваные гостьи, волей судьбы или случайно, ставшие невольными пленниками одной четвертой дома.

На старомодном потертом диване, сидели две подруги. Притихшие, испуганные, они в очередной раз пытались дозвониться по мобильному до родителей. По щекам младшей оставляя за собой разводы текли крупные слезинки. Черными ручейками сошла косметика открыв миру детское личико испуганной совсем юной девочки. В Константине неожиданно проснулись отцовские чувства. Присев рядом с ними, он словами безуспешно пытался успокоить и обнадежить невольных гостей.

Но наверно, Марина будущая мать лучше разбиралась в тонкостях женской души. Подсев к девочкам, она ласково погладила по волосам подружек и ласковым, материнским голосом сказала: — Чэ эрэ кырыьаабыссалар куттаныман.[8]

— Мы по якутски плохо понимаем: — вытерев слезы рукой сказала старшая из подружек.

Марина тихонько взяла подружек за руки и тихо сказала:

— Ну ничего, милицию кто-то наверное уже вызвал, сейчас приедут и отвезут вас домой, а мама с папой наверное уже дома сидят, ждут вас.

Константин поняв, что здесь он ничем помочь не может, пошел на кухню заваривать чай.

В это время Глеб и Миша бегали по этажам, пытаясь достучаться до остальных жильцов подъезда. У последней квартиры на пятом этаже они остановились перекурить. Курили молча, оба были слишком погружены в свои мысли, но так или иначе, все крутилось вокруг одного:

— Какого черта происходит… — озвучил Глеб.

— Что делать будем?

— Надо выйти, нельзя на месте торчать. Встретим кого, узнаем что произошло.

— Можно, можно и «этих» встретить.

Глеб поднялся:

— Поэтому пойдем, только мы вдвоем Миша?

— Давай, только надо взять что-нибудь с собой. — Миша выразительно тряхнул кулаком в воздухе.

Спускаясь мужчины заскочили в свои квартиры. Через минуту другую, уже все присутствовавшие собрались у двери домофона. Марина держала своего супруга за руку, заглядывая в глаза она повторяла и повторяла, словно заклинала:

— Очень осторожным будь Миша!

Миша в толстом свитере, вязанной шапке, в руке держал небольшой топор. Сын таежного охотника, он с пятнадцати лет ходил с взрослыми на медведя. Но сейчас он не лез с ножом в берлогу к убитому или раненному медведю, что ждало их там впереди, за дверью? Неизвестность, которую следовало приоткрыть? Или гибель на пороге своего дома?

Но Миша не боялся. Страх любимой подпитывал его и он просто не мог сейчас боятся. Не героизм, не глупость была этому причиной, а простая ответственность отца семьи. Так его воспитывали, так он и жил. Его жена носила его ребенка, они должны были знать что происходит, возможно им следовало бежать из города, или же наоборот затаиться в квартирах?

— Ой плохая это затея, ой плохая. — покачал головой Константин.

— Константин Егорович, надо узнать, что происходит — сказал Глеб.

— Торопитесь вы, можно было бы подождать или спросить из окна у кого-нибудь на улице, — с укором сказала Марина.

— У кого спрашивать? Никого нет, почему остальные соседи не возвращаются домой? Где милиция, скорая? Глеб прав, может нам нужно убегать из города?. — спрашивал Миша.

— Вроде тихо — стоя у двери домофона сказала Маша, старшая из подружек.

— Отойди от двери. Все назад! Константин Егорович встаньте сбоку от двери, когда скажу нажимайте кнопку и сразу отойдите в сторону. Миша готов? — скомандовал Глеб.

— Готов, открывай.

— Нажимайте!

Как громко и резко запищал сигнал открытой двери домофона! Резкий пинок и Глеб с Мишей с топорами готовыми обрушится на головы врагов, выскочили из подъезда. Морозный воздух, ледяной волной ворвался в легкие. Глеб закашлялся.

Сухой кашель быстро растворился в воздухе и наступила тишина… Только со стороны автовокзала доносились отдаленные приглушенные крики и где-то далеко-далеко проезжали машины, но это же скорее был фон. Сам же двор был окутан туманом и до верхних этажей домов наполнен тишиной.

Скрип утрамбованного снега гулко раздавался под их ногами.

— Смотри под домом Миша — тихо сказал Глеб.

Обойдя дом они вышли в соседний двор. Посреди проезжей части резко выделялись темные лужи разных размеров.

Подойдя поближе Миша прошептал:

— Кровь.

От луж к домам шли разводы, толстыми рваными линиями они уходили в темное пространство между сваями дома.

— Мужики! — тихо, но достаточно громко чтобы Глеб с Мишей вздрогнули, окликнул мужик из окна первого этажа.

— «Они» под домами — с таинственным видом мужик показал пальцем вниз.

Подняв топор Миша сделал шаг назад, Глеб нагнувшись с топором наготове всмотрелся в пространство под домом.

— Не суетитесь! «Они» десять минут назад убежали отсюда — сделав не большую, но эффектную паузу, мужик добавил — туда. И показал в сторону автовокзала.

— Кто это «они»?

— Ну эти… Черти короче — замялся мужик. Изнутри квартиры женский голос что-то сказал. — Вот дура! Помолчи лучше — прикрикнул назад мужик. — Никакие это не психи, сосед Васька хоть и пил до хрена, но с беленькой такого не сделаешь, я то это знаю. Это биологическое оружие мужики, мозги всем напрочь по срывало. Американских рук дело, чую. Нам и китайцам отправили. Идите по домам мужики и не высовывайтесь! Может «они» вернутся сюда.

— А милиция, скорая? Где все?

Мужик усмехнулся:

— Ха! Вон только, что менты на бобике в соседний двор пронеслись, сами поди драпу дали.

Попрощавшись с мужиком, Глеб и Миша направились во двор, куда проехала милицейская машина. Мужик был прав, у одного из подъездов стоял заведенный милицейский уазик. Рядом с ним, держа наготове автоматы стояли два милиционера. Едва завидев приближающихся, они без колебаний навели короткие стволы автоматов на них.

— Свои! — крикнул Глеб.

— Стой! — не опуская автомат крикнул один из милиционеров.

— Командир! Что происходит?! — Глеб сделал шаг вперед.

Ради Бога стойте где стоите! Не вынуждай нас стрелять сынок! — пожилой милиционер взял на мушку Глеба. В это время из открытой двери милицейской машины доносились голоса радиопереговоров:

«Срочно еще один наряд на столичный рынок. 22-ой что у вас там?» — женщина диспетчер пыталась координировать насыщенную радиопереговорами милицейскую частоту.

Эфир гудел множеством голосов, хриплый голос сообщал: — «Восьмой! По Пояркова бегут люди!» — «Братцы, патроны кончились нас зажали в кладовой, ломают дверь! Братцы помогайте мы на столичке!» — кричал в рацию молодой голос. Им вторил другой:

— Восемнадцатый, просим подкрепление, район автовокзала! Тут черт знает что творится!

Из подъезда вышли четверо: милиционер, женщина средних лет и двое подростков. Все вместе они сели в милицейский уазик. Остальные по прежнему держа на прицеле Глеба и Мишу спешно полезли туда же. Уже уезжая, пожилой милиционер приоткрыл дверь и сказал:

— Ребята сидите по квартирам, ждите помощь, никого не выпускайте и не впускайте! Не пытайтесь бежать из города, если нет транспорта.

— Что происходит?

— Не знаю… — ответил милиционер.

С заднего сидения раздалось:

— Все, Гена газуй, надо еще твоих забрать!

Дверь захлопнулась и оставляя за собой белые клубы дыма милицейский уазик на скорости уехал.

В соседнем дворе раздался шум топота множества ног.

— Все, уходим! — крикнул Глеб и они вдвоем бегом направились к дому. Уже у самого дома, на его углу. Первым бежавший Миша с размаху столкнулся с выбежавшим из-за угла человеком. От неожиданного удара обоих бросило на снег. Звериный рык раздался из кровавой пасти случайного встречного, с нечеловеческой ловкостью он вскочил на ноги и бросился на Мишу. Не успев нанести удар Миша повалился в снег. Дико крича и рыча, выродок цепкими, несгибаемыми, словно железные клещи пальцами рвал его одежду, стальными кулаками, он со слепой яростью наносил удары.

Глеб поднялся, схватив топор он искал возможность нанести такой удар, чтобы не задеть Мишу. Изловчившись Миша, просунул колено между собой и нападающим, оттолкнув от себя на несколько сантиметров противники, он от волнения по якутски закричал — Саай![9]

Даже не зная языка, все было понятно! С размаху наискосок Глеб нанес удар. С влажным треском лопнула черепная коробка. Но даже с пробитой головой он пытался встать, спотыкаясь и падая он пополз в сторону Глеба. Разбитая голова дымилась словно спящий вулкан. Тело уже плохо контролировалось поврежденным мозгом, но дьявольская ярость не давала ему умереть. Внезапно все закончилось: тело содрогнулось в конвульсиях, уткнувшись лицом в снег, он затих и только горячий пар исходивший из головы продолжил медленно таять.

Залитый кровью Миша, тяжело дышал.

— Ты как? — спросил Глеб.

— Нормально, давай домой — вытирая снегом кровь с лица ответил Миша.

Но уже в собственном дворе их ожидала еще одна встреча. Едва выбежав из-за угла, они заметили, группу людей в противоположной стороне двора. Пятеро, словно стая волков, бежали по дороге в соседний двор, но едва заметив Глеба с Мишей, они с хрипом и ревом бросились в их сторону.

— В подъезд! Быстрей! — закричал на ходу Миша.

Успеют ли они добежать до подъезда или нет? В этом заключался единственный на данный момент вопрос их жизней. Расстояние стремительно сокращалось. Но уже, на последних метрах до крыльца подъезда стало понятно, что они не успеют. Плечом к плечу подняв топоры, мужчины не сбавляя скорости бросились на врага. Выброс колоссального количества адреналина в кровь, шаг, еще шаг. И словно в средневековое битве, противники сошлись с ходу в рукопашной схватке. Остро заточенные топоры обрушились на врага. Топор Глеба глубоко погрузился в грудь одного из нападающих, плотно там застряв. Миша же изловчился нанести удар ровно в голову и не останавливаясь побежал дальше к подъезду. Глеб также не стал тратить драгоценное время, бросив топор он побежал дальше. У двери подъезда Миша заметил, что у самого крыльца, Глеба настиг один из нападающих, повалив его на ступени крыльца. Не теряя времени, Миша бросился обратно и едва только Глеб успел пригнуть голову, как сильный удар снес нападающего, от чего тот перевалившись через перила рухнул в снег. Забравшись обратно на крыльцо, когда от преследователей отделяло всего несколько метров, они успели заскочить в подъезд.

Но была еще одна дверь! В темном, тесном помещение между дверьми, пока Миша стучал в дверь домофона, Глеб удерживал входную дверь.

Изнутри донеся голос Константина:

— Открываю!

— Стой, подожди! — крикнул Глеб. Последовал мощный пинок Глеба по двери, отбросивший нападающих назад: — Давай!

В эти высвободившие сотые доли секунды Миша и Глеб заскочили в подъезд.

Уставшие, забрызганные кровью, лишившиеся одного топора, но целые и невредимые Глеб и Миша сидели на полу. Марина прижалась к Мише:

— Тебя ранили?

— Нет, не моя кровь. — поцеловав Марину, он добавил. — В городе совсем плохо, точно не знаем что, но одно мы узнали, больше на улицу выходить не надо.

Отдышавшись, Глеб вытерев шапкой нахлынувший пот, выдохнув произнес:

— Ухх, с тобой Миша, я пошел бы в разведку.

Константин, оглядев по отечески мужчин добавил:

— Не надо больше сынки, вы и так считай только оттуда.

Последние часы вечера медленно растеклись по пространству небольшой кухни. Старинные часики медленно выстукивали уходящее время. Иногда казалось, что стрелки замирали и время будто бы останавливалось вместе с ними, но через миг, замершая секундная стрелка устремлялась на следующую позицию, так ей хорошо знакомого циферблата. Ощущение нереальности происходящего усиливала слабенькая лампочка на потолке. Свет от которой едва побеждал мрак зимнего якутского вечера. И как доказательство ее слабости, то тут, то там чернели тени отбрасываемые различными предметами.

В глазах темнело и пытаясь понять от чего, Константин пальцами прикоснулся к вискам. — Опять давление поднялось или свет так давит? — подумал он.

В квартире Миши и Марины, готовился ужин. За кухонным столом собрались все гости и жильцы подъезда. Небольшая плазменная панель нового телевизора притянула к себе взоры присутствовавших. Государственный новостной канал вот уже полчаса показывал прямое включение с чрезвычайного совещания правительства.

Уставшие, в разы постаревшие лица министров, наверное впервые так честно и открыто глядели с экранов телевизоров. Без грима и заранее подготовленных текстов, это было действительно чрезвычайное заседание. Пугающие фразы, одна за другой обрушивались на зрителей:

— На данный момент, можно с уверенностью говорить о том, что ситуация вышла из под юрисдикции только МЧС и МВД. На мой взгляд, просто необходимо введение чрезвычайного военного положения…

— Данная процедура уже пошла, вот только, что президент подписал соответствующий указ.

— Мы уже говорили о поддержке милиции и войск внутренней безопасности. Хотелось бы еще раз коснутся данного вопроса. По московскому и северо-кавказскому военным округам ситуация прояснилась. На данный момент воинские части данных округов готовы и ожидают дальнейших указаний. Не могу сказать, что на все сто процентом, но можно… Да можно говорить о начале операции…

— В данной ситуации, самостоятельность и оперативность стали решающими факторами. Таманская дивизия уже в пригородах Москвы.

— Как с регионами?

— Дальний Восток, ситуация не стабилизировалась.

— Другие регионы?

— Информация отрывочна. С внутренними районами более менее все понятно, но периферия, конкретно приграничные районы, там ситуация остается сложной.

— Конкретнее?

— Извиняюсь, прямой эфир…

— Говорите.

— Полная потеря контроля.

Тишина… Тишина в эфире, тишина у экранов телевизоров. Миг, мгновение, когда теряешь себя. Когда перестаешь понимать происходящие, когда твой разум полон загадок, когда весь опыт, весь багаж знаний, накопленный на протяжении всей жизни, просто перестает давать ответы. Это не война, не стихийное бедствие, не чья то злая воля. Тогда что? Гибель человечества? Наказание? Случайность? Закономерность?

Все возвращается на круги своя. Привыкшим, находить ответы кликом мышки, решать проблемы телефонным звонком, теперь наступило сложное время. Только ты и опасный, как никогда, мир вокруг тебя. Наедине со своей слабостью… Ты и твоя смерть, и как выжить, зависит только от тебя. Все так, как было миллионы лет назад, все вернулось.

— Я так понял, это болезнь? — спросил Глеб.

— Да, определенно заболевание, вирус, инфекция. — ответил Константин.

Миша резко выдохнул и словно поставив вердикт сказал — Бешенство. Точно бешенство, люди же почти как собаки бешеные, друг друга рвут?

— Даже не знаю. Не припомню, чтобы какой-то из известных науки вирусов, мог вызвать такую реакцию. Давайте подождем, наверняка, что-нибудь сейчас скажет поэтому поводу. — ответил Константин и указал на телевизор.

Опомнившись, трансляцию заседания правительства, прекратили и телевизор уже в пятый раз прокручивал обращение президента в связи с введением в стране чрезвычайного положения. Константин, Миша с Мариной, Глеб, Маша и Аня, вшестером не спеша принялись за ужин. Со стороны который напоминал ужин старых знакомых, но только со стороны. Головы же были полны волнующих мыслей. Что за вирус мог распространится за такой короткий срок? В начале суток об этом не было почти ничего известно, а к концу, вся страна содрогнулась от жуткой эпидемии. Все это было настолько фантастично, что Константин просто отказывался в это верить, но где-то в глубине он понимал, что все это правда и дальше может быть только хуже.

Воображение рисовало страшные картины: беспорядочное бегство населения, кордоны ощетинившиеся стволами пулеметов, кровавую вакханалию на улицах городов. Тех кто был помладше это пугало не сильно, их больше волновали события здесь, а не где-то там далеко. Но Константин, самый старший, прекрасно понимал весь ужас происходящего. Понимал и по этому молчал.

— Все, кирдык Москве — словно поставив вердикт сказал Миша. Телевидение уже наверное в 10 раз повторило обращение президента.

— Не удивлюсь если так. Якутск двухсоттысячный в жопе, что говорить о Москве с ее миллионами — разделил пессимизм Миши Глеб.

И вдруг, будто в подтверждение того, что столица еще жива, на экране сменилось изображение, вместо уставшего лица президента, экран занял наверное еще более усталый старичок, но уставший, скорее от долгой жизни. Еле ворочая языком, под прицелом множества камер, с сунутыми под нос десятками микрофонов профессор начал свой рассказ:

— Сейчас можно сказать, что эпидемия вызвана вирусом из семейства Rhabdoviridae, поражающим нервную систему человека. Хотя полностью природа вируса нам не ясна… К сожалению. — прогнусавил старичок. По всему было видно, что данный титан мировой инфектологии не привык к подобным выступлением. — По своей структуре свежий вирус походит на вирус rabies, lyssa, hydrophobia — в доказательство этого утверждения, он достал из кармана свернутый лист с отпечатанной на черно белом принтере схемой вируса и для большей убедительности ткнул пальцем.

На пулю похоже — прокомментировал Глеб.

Убрав листок обратно в карман, профессор продолжил:

— Вы, то есть мы называем это Бешенством. Хотя существует большая разница… Если бы дали нам больше времени… Хмм… — задумавшись старик, высморкался в клетчатый носовой платок просто колоссальных размеров. — Вирус патогенен для человека, да. От инфицированного он выделяется во внешнею среду со слюной. Предполагаю что, после попадания в кровь…

Один из журналистов прервал профессора:

— Вы говорили о большом отличии?

— Да, да большое отличие в том, что вирус по всей видимости передается также воздушно-капельным путем. Но это не все! Постойте, пожалуйста. Инкубационный период составляет всего от двух до четырех часов, это нонсенс! А если заболевание передалось, напрямую через кровь, то и того быстрее! — с чертовски не уместном восторгом сказал профессор. — Так вот, как я предполагаю, после заражения вирус центростремительно распространяется по нервным каналам. Поражая нервную ткань мозга, вирус вызывает характерные изменения: кровоизлияние, отек и наверняка еще что, то специфическое… Да. Это само собой и вызывает изменения психического характера. Например, больной становится чрезвычайно раздражительным, что мы сейчас с коллегами и наблюдали. Хотя есть очень странные вещи в его поведение, которые не объяснить простым поражением головного мозга…

— То есть, укусив или поцарапав, инфицированный может передать вирус другому? — задал вопрос один из журналистов.

— Именно это я и сказал, но не забывайте также о воздушно-капельном пути передачи инфекции.

Стараясь чуть ли не перекричать друг друга журналисты обрушили на пожилого профессора шквал вопросов: симптомы, лечение, вакцины и т. д. Но, что тот мог сказать нового? Прошло всего четыре часа, после первого пациента инфицированного новым вирусом, а общество уже жаждало ответов. Константин, сам биолог по образованию, с тридцатилетнем стажем, отлично понимал сколь малый срок отвели ученым. Понимал и то, что практически все сказанное пожилым профессором произошло чисто из предположений. Слишком короткий срок, чтобы ученые мужи смогли дать на них ответы.

— Не слишком много информации. — вздохнул Константин.

— Хотя бы узнали, что это болезнь — сказала Маша, старшая из гостей.

— В принципе, это и так понятно, ну теперь хотя бы точно знаем, что в стране происходит и это для нас важно. — ответил Константин.

Сидевшая в задумчивости Марина, неожиданно встрепенулась: — Вы же с больными на улицы столкнулись?! На тебе же кровь была!

— Кровь не моя была, но… — растерявшись воскликнул Миша, но его тут же спокойно прервал Константин: — Ничего страшного сынок, не бойся Марина. Контакт с инфицированным был порядка пяти часов назад. Только, что же сказал профессор, «до четырех». Так, что боятся нечего.

Марина не совсем поверив, с тревогой посмотрела на Мишу. Ее наполненные любовью и страхом глаза, будто бы искали на нем какие-то доказательства заражения.

— Доченька не бойся. — обратился к Марине Константин. — Симптомы уже должны были бы проявится, раз этот вирус схож по характеру с бешенством. Миша как себя чувствуешь? — спросил Константин.

— Нормально — ответил тот и сразу же спросил:

— А ты Глеб?

— Пить хочу… — все за столом замерли и Глеб тут же мрачно добавил. — Водку.

— Ну это нормально для нынешней ситуации! — засмеялся Константин.

Чувствуя себя ответственным за всех присутствовавших, Константин всеми силами старался как то успокоить остальных. Не хватало им еще одной вылазки на улицу. — Вам или повезло или у вас скажем иммунитет на это заболевание. В любом случаи, скоро все утрясется. Сейчас армию задействуют, солдаты и наведут порядок. Славу Богу, армия у нас большая! И под Якутском на наше счастье военные части имеются. Тут главное ждать, так, что мы все правильно делаем.

Взглянув на юных гостей, Константин спросил:

— А за родителей своих не переживайте. Они днем где были?

— На работе, наверное — испуганно ответили те.

— А работают где?

— Мама в библиотеке, отец в налоговой — ответила младшая Аня.

— А у меня оба в НВК[10] работают — сказала старшая Маша.

— Тогда точно все нормально, наверняка закрылись в своих конторах и ждут как мы. Это мы здесь сидели, ничего не знали, там то сразу наверное информацию получили и укрылись — улыбнувшись сказал Константин.

— Наверное… — не много подумав, хором ответили гостьи и дружно улыбнулись.

— Просто немыслимо — уже про себя подумал Константин. С какой легкостью он начал успокаивать детей, им с покойной женой не пришлось самим иметь детей и Константин с трудом разбирался в подростковой логике, но как он сейчас ловко, как ему показалось, успокоил детей. Да и взрослых тоже.

Поблагодарив хозяйку Марину за сытный ужин мужчины вышли курить в подъезд.

— Детей, Марина у нас уложит — закурив сказал Миша.

— Хорошо. Не спокойная у них будет ночь… Да и у нас наверное всех тоже.

Сколько прожил, не было ни разу ничего похожего. В семьдесят шестом помню, в Челябинске, утечка была на химическом заводе. Я как раз тогда в командировке там был. Власти скрывали конечно, но слухи все равно быстро разлетелись, люди из города побежали. Но интересно, никакой паники не было, все будто бы организованно было, собрав пожитки семья за семьей поехали из города. Хотя, конечно, то с этим не сравнить. — сказал Константин.

— Я вот, думаю, они же замерзнуть должны, ну эти зараженные, правильно? Или как это понять? — задумался Глеб.

— Да, верно. Вирус конечно новый, не изученный, но при таких температурах человеческий организм не может функционировать, чистой воды физиология, закон. Так что они под домами прячутся не просто так. Видимо там трубы теплоцентрали теплые, вот они там и сидят, пригретые. Это означает, что мозг не совсем поражен, что то в их сознании осталось и этого довольно много…

Глубоко затянувшись сигаретой, Миша вздохнул: — Получается людей убили.

— Получается так, но не убили бы, так сами бы погибли. Просто все получается, не то время видимо для гуманных соображений. Видите, не стоило вам сегодня так рисковать.

Сказав это, Константин повернулся и к Глебу, хотел тем самым показать, что только что им сказанное обращалось и к нему. Но тот безразлично курил в сторонке. Его холодные, потухшие глаза не отражали ничего присущего живому человеку, ни волнений прошедшего дня, ни угрызений совести, никакого страха или тревоги. Возможно война и пощадила его тело, но не пощадила его душу… Хотя, сейчас наличие души возможно только мешало выживать. Эпидемия диктовала свои правила и рамки закона, морали оказались только препятствием к выживанию.

Молчание воцарившиеся в подъезде прервал Миша:

— Константин Егорович, вправду думаете военные разберутся?

Константин пожал плечами, немного подумав ответил: — Должны, кто еще если не они? А ты Глеб человек служивый, что думаешь?

— Не знаю, но мы здесь сидим пока работает ГРЭС, это значит либо все на автомате, тогда хер его знает сколько оно так будет держатся. Либо кто-то там живой есть, тогда все пучком. Уйдет тепло и нам кирдык, придется либо выходить, либо замерзать — ответил Глеб и сплюнув в банку с окурками затушил бычок.

— Машина нужна, если, что поедим в деревню моей жены. — сказал Миша.

— Думаешь эпидемия до туда не дошла?

— Не знаю, но это лучший вариант. Родня Марины крепкие ребята, наверняка они что-то предприняли.

— Отлично, раз такой вариант есть. Но пока необходимости нету, не стоит из подъезда выходить. Пока тепло есть, вода есть, еды хватит. Зачем рисковать?

Миша и Глеб промолчали. Попрощавшись все разошлись по своим квартирам. Старясь меньше шуметь Миша не раздеваясь лег в кровать, хотя был уверен, что супруга не спит.

— Почему не раздеваешься? — тихо спросила Марина.

— Пусть так. — прошептал Миша.

— Что говорят?

— Ничего — ответил тот и повернулся к ней лицом. Густая темнота скрывала лицо супруги, только едва заметный блеск открытых глаз, мерное дыхание, да тиканье старинных часов на кухне. Хотелось немного спать, но сон не шел, затерявшись где то в мыслях и переживаниях необычайного долгого для Якутии дня.

А ведь им повезло, очень повезло. Это была их своего рода традиция, выносить мусор вдвоем. Выйдя из дома, только для того чтобы опустить мусорный пакет в ящик, они, как правило, еще не скоро возвращались домой, гуляли, сидели на лавочке, если конечно позволяла погода. Но к счастью не сегодня. Мороз быстро загнал их обратно. И возможно только это их и спасло. Как же быстро все полетело к чертям!

Нежные пальцы супруги тихо гладили его шевелюру. Мысли сплетались в запутанный клубок: люди, семья, звериный оскал, разбитые головы, совесть, кровь на снегу, темнота, профессор со схемой вируса в руках… Усталость навалилась словно первый снег, мягко, но властно окутывая сознания и Миша начал медленно тонуть уходя в сон.

Ночь… С тихими щелчками погасли уличные фонари. Еще больше мрака, еще крепче мороз, еще плотнее туман. Протянувшиеся от дома к дому толстые жгуты проводов, судорожно дрожали, то ли от тяжести нависшего снега на них, то ли от легкого колыхания ледяного воздуха. Над городом, над туманном наполнившим его, горя красными огнями возвышалась телевизионная башня.

Наступило утро нового дня. Где то, в этот час, из-за горизонта уже появлялось солнце, но не здесь. Черное окно и не думала сереть. Рассвет по зимнему якутскому обыкновению отлаживался почти до середины наступившего дня. Поднявшись первым, Константин подошел к окну. В доме напротив в нескольких окнах весело мигали огоньки гирлянд. Во многих окнах все еще горел свет, но каких либо других признаков живых людей не наблюдалось.

К середине второго дня в смертельно больном городе оставалось мало таких мест, как их одна четвертая дома. Много было подобных домов: братьев-близнецов — мрачных блочных пятиэтажок, панельных девяти этажных домов и старых деревянных, но не в каждом теплилась жизнь. Хотя их одна четвертая, все еще оставалось островком жизни в пока еще живом городе. Болезнь которого, не давала симптомов, но смертельный ее исход был не так далек. Жизненно важная артерия, неиссякаемый поток газа, дававший северному городу и тепло и свет, неожиданно прекратился. Пока еще батареи отопления давали так необходимое человеку тепло, был свет освещающий дома, тех кто выжил в первый день хаоса и даже тех кто уже никогда не вернется. Но финал был не за горами и отсчет времени уже пошел.

То и дело проваливаясь в снег Миша медленно пробирался через переплетения облепленных снегом проводов. Заснеженная и плоская, с нагромождением вентиляционных выходов и много метровых паутин проводов, крыша больше походила на какую то изощренную полосу препятствий, чем на крышу жилого дома. Подойдя к люку в другой подъезд Миша безуспешно попытался открыть его. Закрыто и в остальных двух также.

— Ну что же и то хорошо, во всяком случаи нет риска, что кто сможет проникнуть в их подъезд по верху. — подумал он и медленно подошел к краю крыши.

В соседних домах горел свет, в некоторых квартирах даже было видно жильцов занимающихся своими делами, но все таки большинство окон были черными, и о судьбе хозяев этих квартир можно было только догадываться. Внезапно налетел порыв ветра, закружив множество мелких снежинок. Миша инстинктивно рукой прикрыл глаза, а когда снова взглянул на город, то не поверил своим глазам. Поднявшийся вместе с рассветом ветер разогнал туман с улиц. С синеватым сумеречным оттенком, Якутск стал похож на давно покинутый город призрак. Из синей мглы вырастали бетонные дома коробки, а между ними, на пустынных улицах ни одного движения. Только жутко завывал не естественный для этого времени года ветер, а рядом клубами серого дыма тлело офисное здание. Трудно было поверить что этот мертвый город, только вчера был насыщен жизнью и предвкушением грядущего праздника.

Посмотрев еще немного на город Миша спустился в подъезд. С удивлением обнаружив, что дверь в вчера ещё запертую соседскую квартиру была нараспашку открыта. Заглянув внутрь он застал Глеба у раскрытого оружейного сейфа, в руках тот держал новенькое охотничие ружье.

— Сосед не обидется, а нам пригодится. — ответил Глеб на вопросительный взгляд Мишы.

— Хорошее оружие Ї взглянув на дробовик сказал Миша.

— Ага, весомый такой аргумент: 12 калибр, полуавтомат, магазин на семь патронов. Нам бы такую штуку в Грозном.

— Не слаб гладкоствольный дробовик на войне? — спросил Миша.

— Да нет, если боевой картечью. Там епта в ближним бою, 5.45 Акашный рикошет сильный дает, иной раз подумаешь прежде чем стрелять. А с такой штукой можно хоть в убор долбить, метров до 50 один выстрел считай как очередь автоматная. Были там чечены, с Сайгой[11] бегали. — объяснил Глеб и показал на коробки с патронами. — Смотри тут у соседа какой боекомплект: жакана пять пачек, картечи две, дроби не мерено, смотри вот еще, сигнальные патроны на 12 калибр.

— Что за охота у него была?

— Царская — ухмыльнулся Глеб и вдруг вспомнив добавил. — А там кстати, вроде как связь появилась.

— Дозвонились до кого? — удивился Миша.

— Да, там с родней говорила супруга твоя.

— Хорошо. В соседних домах тоже вот видно люди есть.

— Да куда они денутся? Конечно все попрятались по квартирам, не мы же одни такие умники.

— Наверное так. Ты давай спускайся к нам, сейчас наверное ужин будет.

Не на шутки обрадованный, Миша поспешил вниз. В подъезде пахло чем то аппетитным и по мере приближения к своей квартире аромат усиливался. После мертвого города, увиденного на крыше, их маленькая, но уютная квартирка казалось просто райским уголком в погибающем мире. На кухне весело хлопотали девчонки школьницы во главе с Мариной, а в комнате, перед телевизором с большущей кружкой чая в руках на раскладном диване восседал Константин.

— Инструкции по выживанию. Хмм… — прокомментировал видеоролик центрального телевидения Константин.

— В первую очередь, не теряя ни минуты, закройте двери Ї суровым голосом прозвучало из телевизора.

— Так кто же их в России не закрывает? — с ухмылкой оценил ценность совета Константин.

— Постарайтесь укрепить двери подручными средствами. Помните от этого зависит ваша жизнь.

— Как же тут забудешь Ї вздохнул Константин.

— Ну как Константин Егорович сказали что-нибудь нужное? — спросил зашедший Миша.

— Скажут они, ага. Лучше бы дали информацию о проводимых мерах. Чтобы люди хоть знали, стоит ли помощь ждать. А тут? Не помощь реальная, а идиотизм государственного масштаба, впрочем, как всегда, в России…

— А вы как думаете помощь будет? — спросил Миша.

— Будет сынок, уверен будет. Вопрос только когда. Ну, как там наверху то?

— Плохо, но людей в квартире видать. А так пусто, на улицах нигде ни машин, ни людей тем более. Вы слышали да, Марина до родни дозвонилась в деревни?

— Да слышал конечно! Очень хорошо. — ответил Константин. — Я потом тоже пробовал, но везде молчок. Сперва думал это у нас телефонный кабель сорвали, но раз Мариша дозвонилась значит это у них что-то с подстанциями.

— А гудки не идут да?

— Нет, в том то и дело. По справочнику я тоже проверил, на наш район звонки идут, но в других местах никто не поднимает. — перейдя на шепот Константин добавил Ї Ты видел, газ отключили?

— А готовят как? — удивился Миша.

— Я электроплитку свою принес, пока ты наверху был. Да проблема не в готовке, ты же знаешь в нашем городе все на газе. Не будь его, рано или поздно все встанет и не станет ни света, ни тепла.

— Плохи дела. Думаете сколько так продержится?

— Не знаю, день-два, пока подстанция работает. Ума не прилажу как зараженные смогли повредить газопровод…

— Да может и не они. Сверху видно, довольно много пожаром было, то там то сям тлеют.

— В общем Миша, стоим мы перед фактом. Если в тому времени зараженные не скончаются…

— А почему они должны скончаться? — удивился Миша.

— Болезнь наверняка прогрессирует, кровоизлияние в мозгу увеличивается, клетки мозга умирают и… Но за какое время вирус прогрессирует я к сожалению не знаю, так что стоит готовиться к худшему.

— Короче машина нужна.

— Да. Поэтому, знаешь давай подумаем где здесь поблизости теплые гаражи есть.

Задумавшись на секунду Миша предложил: — В принципе есть на примете тут не далеко корпоративные гаражи, еще у офисного здания вот тут — указав рукой добавил он, — кажется были.

— В общем вариантов много? — спросил Константин.

— Полно. — ответил Миша и ушел на кухню где уже во всю накрывали на стол.

За вкуснейшим обедом время прошло незаметно. Короткий зимний день плавно, но решительно быстро перетек в долгий вечер. С кружками казавшегося бесконечным чая хозяева и гости переместились в зал поближе к телевизору. За мирной беседой проходил час за часом. То смеясь, то грустя, они не переставали тешить себя надеждами. Сейчас не смотря на все их различия, они походили на одну семью. Наверное такова была человеческая природа, в сложной ситуации тянутся к другому человеку. Молодая пара, ветеран войны, юные школьницы и пожилой ученый, когда в нормальной жизни они могли бы так сблизиться? Им было хорошо и интересно друг с другом.

— Ненаучно Константин Егорович! — смеясь сказала Марина.

— Почему ненаучно? Не я один утверждаю, что планета Земля является живым и в какой-то мере разумным организмом. Ну ладно отбросим наличие мыслительной деятельности…

— Уже отбросили Ї хихикнули школьницы.

— Да вы что ребятки, на полном серьезе говорю. Наша планета есть ни что иное как гигантская по своим размерам система, состоящая в свою очередь из множества подсистем, таких как: атмосфера, биосфера…

— А что такое биосфера? — спросила Аня.

— Все живое, что нас окружает, звери например, деревья, трава. — ответил Константин Ї Так вот, получается, что земной шар есть высокоорганизованная материя. А у любой высокоорганизованной материи есть такое свойство как саморегуляция.

— И? — дружно подхватили увлеченные слушатели.

Потерев подбородок Константин продолжил Ї Мы с вами, наш организм, также является высокоорганизованной материей. Заболев, подхватив например простуду, организм всеми силами пытается устранить болезнь, то есть саморегулируется. Понимаете? А теперь представьте кем для Земли является человек? Разрушающий леса, прожигающий озоновый слой, обнажая все живой для смертоносных солнечных лучей, потрошащий земные недра, высасывающий нефть, эгоистично уничтожающий другие живые вида, слепо подстраивая все под себя:

— Болезнью? — не смело предположила Аня.

Подняв палец Константин воскликнул Ї Именно! Болезнью, вирусом, пожирающую все вокруг опухолью. Теперь вы понимаете, почему это произошло? — спросил он раскинув руки.

— Наказание. — тихо сказал Глеб.

— Нет сынок, мы живем в век науки. Поэтому назовем это просто напросто — саморегуляцией…

Задумчивое молчание прервала Марина Ї Да уж Константин Егорович, умеете мы обнадежить Ї с улыбкой сказала она.

В этот момент произошло то, что должно было произойти. Звук которого так боялись раздался из батарей отопления, булькание воды возвестило об отключении тепла. Рывком подскочив к батареи Миша словно вердикт произнес:

— Холодная.

Раздался крик Глеба:

— Собираемся быстро!

— К чему такая спешка? — удивился Константин.

— Константин Егорович не нам же одним могла прийти идея насчет машин?

Стараясь не скрипеть снегом они осторожно шли через промерзшие дворы. Спереди с дробовиком Глеб, за ними девушки и Константин Егорович, а замыкал шествие Миша с топором на перевес. В соседних дворах то ближе то дальше слышался топот множества ног, и где-то там в морозном тумане периодически раздавались крики.

— В темпе, в темпе! — поторапливал Глеб пригнувшись словно в бою. Но пригибался он в этот раз не остерегаясь пули, а зорко всматриваясь в темное пространство между сваями домов. Двор за двором они продвигались все ближе к своей цели. Пока у ничем не примечательной пятиэтажки не воскликнули школьницы:

— Ой, а вот наш подъезд! Можно мы пойдем?

Родной дом был так близок и не дожидаясь ответа подружки кинулись к своему подъезду. Матерясь на ходу Глеб побежал за ними.

— Стойте! Ї приглушенно крикнул он им вдогонку.

— Все нормально, спасибо вам! — крикнули они на ходу. И тут привлеченные шумом из под домов начали выскакивать зараженные. Один, два, четыре, пять, шесть! Один за одним с гортанными криками они побежали к своей добыче. Почти схватив Машу за куртку, Глеб был вынужден остановиться. Резко вскинув ружье он выстрелил прямо по группе зараженных. Картечь сделала свое дело, двое из шести упало словно подкошенные.

— К гаражам! — крикнул он обернувшись, а сам прикрывая школьниц рванул вперед.

Вот они уже в каких двадцати метрах от своего подъезда, но к ним на пере рез бежит зараженная. Выстрел и путь свободен, девочки заскакивает в подъезд. Оставшиеся зараженные бросаются обратно под дом.

— Ага боитесь, есть еще умишко! — позлорадствовал про себя Глеб. Но тут с противоположной стороны двора толпой выскакивают зараженные. Сделав выстрел Глеб бросается назад.

У гаражей Миша с Константином железной трубой пытаются отогнуть массивные ворота гаража. Подбежав запыхавшийся Глеб задыхаясь крикнул Ї Бегут! Что с замком?

— Изнутри закрыто! — ответил Миша, а в это время топот ног преследующих все нарастал.

Не сговариваясь они побежали дальше, к дороге. — Быстрее! — кричит Глеб. Преследующие ведомые хищными инстинктами все ближе и ближе. И тут Глеб резко останавливается:

— Стойте… — тихо произносит он.

Воздух наполняет гул множества машин слившийся в один сотрясающий рев. Из-за угла темным приземистым силуэтом выезжает бронетранспортер, а за ним один за одним армейские грузовики. Эвакуация! Но что-то не то… В один миг он вспомнил: ощетинившись стволами орудий, на полной скорости проскальзывая по развалинам города, так тогда ездили они в Грозном опасаясь чеченских гранатометчиков… Стреляя во все что движется!

— Ложись! — кричит Глеб и утаскивает на землю Мишу с Мариной. Очередь крупно-калибренного пулемета буквально разрывает застывший воздух. Трассирующие пули, словно красные лазерные лучи пронеслись над их головами. Гул машин, крики зараженных все потонуло в этой оглушающей очереди. Прошла казалась целая вечность, пока гул армейской колонны становясь все тише и тише совсем не исчез. Наступила жуткая тишина.

Глеб склонился над бесформенной темной массой в снегу.

— Константин Егорович! — со слезами на глазах воскликнула Марина.

— Не подходите, убит. — тихо сказал Глеб и сразу же добавил Ї Смотрите к гаражам переход ведет от контор. Это наш шанс! Быстрее!

И снова бег. Зайдя через парадный вход, они оказались в полной темноте, но глаза вскоре привыкли и они двинулись в глубь здания. Во мраке пустых коридоров хрустя битым стеклом они осторожно продвигались к гаражам, пока путь им не преградил завал из офисных шкафов и различной мебели.

— Баррикады Ї произнес Глеб и попробовав на прочность добавил: — Не пройдем здесь.

— Может по сюда Ї предложил Миша указав на дверь с табличкой актовый зал.

Осторожно приоткрыв дверь Глеб шагнул внутрь.

— Значит так, с той стороны дверь есть. Смотрите под ноги и будьте как можно тише Ї шепотом сказал он возвратившись.

— А что там? — спросила Марина.

Не ответив на вопрос, Глеб вздохнув сказал Ї Ну с Богом.

Актовый зал был освещен слабыми лучами лунного света проникающего через большие окна на уровне потолка. Темными силуэтам вдоль стен виднелись, стулья и скамьи сдвинутые из центра зала. На полу же находилось что-то бесформенное ровным слоем покрывающее все оставшиеся пространство. Осторожно ступая Глеб двинулся вперед, за ним нога в ногу Миша и в конце держа его за руку Марина. Шаг в шаг они почти преодолели зал, но тут что-то теплое цепко ухватило Марину за ногу. Чувствую как леденеет сердце она опустила взгляд вниз, где в бледном луче лунного света высветилось оскаленное лицо зараженного. Гортанный крик вырвавшийся из его пасти был тут же подхвачен другими, ведь актовый зал был наполнен спящими зараженными! Не теряя ни минуты Миша ударом топора отсек руку зараженного и под шквал выстрелов Глеба они все втроем выскакивают из зала. Коридор, дверь, еще дверь, заперто! Выстрелом дробовика они выбивают замок и тут же захлопывают дверь за собой. Быстро пододвинув шкаф и упершись ногами об стол Глеб с Мишей пытаются удержать дверь под натиском десятков зараженных.

— Следующая дверь Марина! — кричит Миша и тут замечает, что Глеб ранен. На побледневшем его лице застыла гримаса боли, из под куртки капала кровь. Дверь вздрагивала под ударами зараженных, от чего Глеб болезненно морщился.

— А говорят, что КПВТ[12] либо не попадает либо убивает. — с усталой улыбкой сказал тот.

— Ты же кровью истекаешь. Куда тебя ранило? — с тревогой спросил Миша в перерывах между сильными ударами.

— Чиркнуло бок. Думал в машине перевяжусь.

Сдерживать дверь становилось все труднее и труднее, от потери крови Глеб стремительно слабел и тут возвратилась Марина:

— Машина есть и ключи нашла! — радостно возвестила она.

— Давай Мишка заводи машину и уезжайте. — сказал Глеб.

— Да ну ты брось! — воскликнул Миша. — Идите с Мариной выведите машину, а я пока их тут по сдерживаю, потом дайте сигнал…

— Не успеешь добежать браток. Выбора у нас нет, я кажись все равно не жилец, так что…

— Марина заведи машину Ї сказал Миша и снова попытался уговорить Глеба Ї Можно успеть! Дам выстрел и…

— Миша, слушай это… — прервал Глеб, тяжело дыша он сказал Ї Назови сына Глебом, а? Хорошее имя? Мать думала хорошее… — смотря в пустоту медленно проговорил он.

— Глеб. — тихо сказал Миша. Это было неправильно, его не так воспитывали. Принципы, можно было назвать это кодексом, не прикосновенным сводом правил, которому приучал его строгий отец. Он не мог уйти… Но сейчас он был в ответе не только за себя:

— Назову Глеб, обязательно назову.

— Все давай быстрее. Выводи машину. — с трудом проговорил Глеб.

Выехав на улицу они с надеждой стали ждать, но… Раздался выстрел, за ним еще один и еще, и еще. Всего четыре, Глеб не появился, зато черной толпой начали выбегать зараженные. Миша вдавил педаль газа и оставляя за собой клубы выхлопных газов они понеслись по пустынным улицам прочь из города. За окном словно кадры черно-белого фильма, проносились картины однотонного города. Эти словно вывернутые наизнанку кишки трубы коммуникаций, каменные дома тянувшиеся на своих сваях от мерзлой земли, бесконечные линии проводов, все это одним мигом пронеслось. Сзади остался замерший в предсмертном выдохе город, а спереди их ждало полное неопределенности будущие. Но среди всех вопросов, огнем тревожил один — Четыре выстрела, стал ли один последний предназначен для него самого, их спасителя?

Михаил Григорьев

ШАГИ ПОЗАДИ ТЕБЯ

— Ты не думай, все ж там получилось быстро, как тут среагируешь? Разумом думаю: да, надо было именно так, но вышло, видишь, по-другому.

Макар наклонил ветку тальника, достал из ножен старый, точенный-переточенный нож, задумчиво срезал палку, подцепил отошедший краешек коры и одним движением снял ее, как пленку с сосиски.

Жить ему оставалось секунд триста, не считая времени на ужин.

— Если бы дал Тангара мне еще шанс — возьми, сделай все умнее, на хрена тебе эта боль головная.

Заточив один конец палки, Макар помешал тушняк в котелке. Этой же палкой подгреб стынущие угли ближе к котелку.

Вечер отступал, начиналась ночь. Луна так и не явилась, затянуло небесную канцелярию так, что тучи казались неподвижными мазками на низком, свинцовом небе. Нужно торопиться. Наше время уходит.

Молча сняли котелок, все съели махом, в две ложки. Тарелками не заморачивались.

Макар задумчиво ковырял землю палкой с таким убитым видом, что мне стало противно.

А то я не понимаю, к чему ты клонишь.

Я встал, с трудом разогнувшись. Спина не хотела идти, хотела остаться здесь.

Но наш груз ждать не мог.

Накинул ремень рюкзака, погасил остатки углей старым туристским методом, проверил скотч на грузе. Пока держал.

— Хорош болтать уже, двинули.

Второй день мы передвигались пешком, с крейсерской скоростью в пару километров в час. Двигатель стукнул позавчера уже после заката, надеяться на помощь мы перестали почти сразу, с пятилетним эскудиком здесь никто ничего не сумеет сделать, даже если бы и нашелся кто живой в пределах дневного перехода.

Наша страшная ноша давила, прижимала к земле. Дело даже не в физическом весе, больше давили на психику звуки из-под полиэтилена. Монотонное всхлипывание вперемешку с урчанием словно наливало ноги свинцом. Оставалось только стиснуть зубы, собрав волю в кулак, чтобы не съехала крыша.

Кончались сигареты, спирт мы бахнули еще в прошлую ночевку.

Хуже всего были комары. Эти твари жрали нас не хуже вампиров.

— Может, оставим ее пока здесь? — отчаявшись, прямым текстом спросил Макар. — Позже вернемся, заберем, Саныч, а?

Я промолчал. Выдержав необходимую паузу, бросил:

— Втроем выезжали, втроем и вернемся.

* * *

Нас было трое — я, Макар и Рыжая.

Рыжая — это моя женщина. Познакомились мы с ней пару лет назад, на очередном безликом корпоративе, с тех пор частенько встречаемся. Мне сорок пять, женат, есть дочь, успешен, имею виды на кресло повыше, если не буду дергаться. Умею красиво говорить тосты по-якутски. Дача в СОТ «Алаас» на Песках, рассчитана на вполне комфортное пребывание трех-четырех семей, если учитывать оба флигеля. Года три назад к нам положили асфальт, ездить на дачу в Якутске на новенькой Камри с низким профилем, а не на убитых крузаках, купленных в кредит — очень мне нравилось, стильно. Еще пару сделок пропущу через свое управление — и возьму бэху в фирменном салоне на Западе, седана, тогда самых серьезных буду к себе на шашлыки звать. Многочисленные гости ценили и баньку, строили хоть и наши, но под руководством настоящего финна.

Все было хорошо.

Слишком хорошо.

Недавно поставили мне диагноз. Нехороший, прямо скажу, диагноз, самый страшный для мужчины репродуктивного возраста. Какая-то чертова болячка уже несколько месяцев поедала меня изнутри, а я узнал только сейчас.

В сорок лет, когда жизнь только началась, как говаривала героиня Веры Алентовой, мне шлепнули на лоб диагноз — рак предстательной железы в самой его запущенной форме.

Я же мужчина, негоже мне помирать по такой срамной причине. Рыжая, опять же. Мы ведь уже почти два года встречаемся, не разлей вода. Связь на телепатическом уровне, без слов, понимаем друг друга с полувзгляда. На планерках между нами незримая нить, хотя по протоколу мы сидим на диагонально противоположных сторонах стола, согласно протоколу и табличек.

Официальная медицина в моем случае развела руками. Жить мне оставалось лет 5–7.

Самое трудное было — сохранить рассудок в первые дни после положительных анализов.

Никому не сказал. Аккуратно расспросил супругу. Она у меня в Дом Арчы ходит, общается с кругами со стороны народных целителей. Завуалировал личный интерес и вскоре получил нужную рекомендацию.

Вот так я и узнал про старика Хара Хаана, по слухам, творившего чудеса. За услуги берет очень, очень дорого, но помогает всегда, хотя цифр никто и никогда не озвучивал. В шутку рассказал Рыжей, дескать, можно выехать покататься как бы на пикник, посмотреть на смешного дедушку, как на картинках с добрыми шаманами. Заодно чакры там какие почистить, оформим как командировку, никто ничего не заподозрит.

Идея ей понравилась, милый старик засел в хорошенькой головке. Думала целых три дня, потом решилась. Я свистнул родственнику по материнской линии, заодно и водителю, Макару. Все обернул как развлечение, хотя для меня как раз решался вопрос важнее некуда. Взяли у завгара относительно подготовленный эскудик, бросили в багажник канистру со спиртом, для ускоренного контакта с местными, да и поехали на правый берег Лены в этот никому не известный, забытый Кересиннях — в поисках чудотворца Хара Хаана.

Переправу прошли обычно, как и сотни раз до этого. Нужное нам местечко оказалось деревенькой из трех домов в полусотне километрах от Нижнего Бестяха, в сторону от трассы, поэтому добирались довольно долго, около двух часов по лесной заросшей колее. Жили здесь всего с десяток человек, но вопреки ожиданиям, очень приветливые и хорошие люди. При виде моей пассии, крайне эффектно вышедшей из машины, местные затаили дыхание. Готов поспорить, здесь таких еще не видели, что ж, тем легче будет с ними договориться.

Правда, почему-то при упоминании имени старика реагировали странновато. Безошибочно выделив самую большую усадьбу, пошли знакомиться с местным начальством. Макар извлек канистру из багажника, вопросы начали предсказуемо решаться.

Жил Хара Хаан в тайге, еще километрах в десяти от деревеньки. Последнее время старика не видно было, уже месяца три как, поговаривали, что стоило бы сходить, проведать его, не помер ли часом, но смельчаков не находилось. Судя по всему, с характером старикан, вон как всех запугал. С другой стороны, так даже и лучше — значит, действительно умеет человек обращаться с неподвластными нам материями. Как раз мой случай.

Обильный обед с городскими деликатесами и сотня грамм спирта убедили хозяина, Нюргуна, стать нашим проводником. Нюргун объяснил общее нежелание ехать к старику очень доходчиво. Все-таки три месяца он на людях не появлялся, а для его возраста это срок. Хара Хаан и при жизни-то был не сахар, а если он вдруг решил умереть, то уж лучше подождать некоторое время, после смерти кут (душа) шамана еще рыщет по среднему миру, иногда вселяясь в разных зверей и птиц. Так душа шамана знает, как ведут себя люди после его ухода. Будучи человеком мстительным, Хара Хаан вполне мог пойти и на такое. Жена Нюргуна подтвердила, что в последнее время вокруг села крутятся собаки, доселе никому не знакомые. Приближаться не пытаются, при появлении человека уходят в лес.

Выходит, наш Хара Хаан питает слабость к собакам. Ну-ну.

Рыжая начала нервничать, но я ее успокоил, тем более об истинной причине приезда сюда она не догадывалась. Ничего еще не известно, почему бы не проверить, верно, Рыжик?

Нюргун ехать поздно отказался наотрез, поэтому пришлось изъять канистру, тормознуть праздник и ехать сразу, пока еще было светло.

Домик Хара Хаана оказался покосившимся строением с двумя подслеповатыми окошками, сразу за домом имелся пруд, на треть заросший камышом и затянутый ряской.

Вокруг стояли покосившиеся столбы с отверстиями для изгороди, на земле кое-где валялись жерди.

Дом выглядел нежилым, по всему двору были небрежно расставлены какие-то деревянные барабаны, кухонная утварь, сушились растянутые на деревянных рамках куски кожи. Немного в глубине стояло потемневшее от дождей и солнца подобие священного дерева аал-луук маас.

Оставив своих спутников у изгороди, я направился к дому, когда услышал характерный звук молока, струйкой бьющего в дно ведра.

Повернувшись влево, обнаружил приоткрытую дверь в хотон, приткнувшийся между деревьями. Подошел, позвал по-якутски:

— Есть кто-нибудь?

Никто не отвечал, звуки утихли. Помешкав, я повернулся обратно к дому, намереваясь все таки пройти по заросшей тропинке ко входной двери, и тут услышал позади шаги.

Из хотона вышел человек, но не тот, кого я тут ожидал увидеть — это была невысокая девушка, прятавшая лицо под светлой косынкой. Говорила она, глядя под ноги, поэтому разглядеть ее с высоты моего роста было невозможно.

— Завтра, после восхода солнца, приходите все. Какую цену ты готов заплатить?

Я просто стоял и молчал. Предлагать деньги выглядело совершенно неуместным.

— Я ждал тебя. Ты получишь все. Ты отдашь самое ценное, что у тебя есть сейчас. Моя цена — девушка с красными волосами и твой друг. В город вы приедете, но живым из них будешь ты один. Они будут служить мне службу. Теперь иди.

Вспоминая потом этот разговор, я понял, что мне показалось странным: в руках никакого ведра не было и в воздухе не чувствовалось коровьего запаха. Не пахло ни сеном, ни молоком, ни навозом.

Пахло паутиной, пылью и дряблой, умирающей человеческой кожей.

И еще чем-то, похожим на мой страх. Страх до ужаса, до одурения. Ощущение, что из тебя выдернули позвоночник, не озаботившись наркозом. А ведь у меня полсотни подчиненных, ничтожных, ни разу мне не нужных тараканов, почему не у них такие проблемы?!

— Саныч! Ну ты где пропал? Опоздали мы. Здесь он, любезный.

Шепот Макара вывел меня из состояния оцепенения. Макар махал рукой в направлении хлипкого лабаза на другой стороне пруда.

Я повернулся и пошел прочь, к машине, на тело мертвого шамана мне смотреть совершенно не хотелось.

Тем более, пообщавшись с призраком. Никому из нас эта девушка не явилась, кроме меня. Она знала, что Хара Хаан нужен только мне. Кем она была? О какой службе она говорила?

Хотелось посмотреть дурацкое ток-шоу по телевизору и забыть звук молока, бьющего в дно ведерка: дззз-зынь, дззз-зынь.

Мы приехали обратно к гостеприимной хозяйке. Макар с Рыжей начали прощаться, заметно повеселев. Нюргун сидел задумчиво, и пить не стал.

Так же, как и я.

Я привык получать все. Я победитель по жизни, приходилось ломать и обстоятельства, и не очень близких людей, куда же без этого. Цена победы неважна.

Но не Рыжая. На такие жертвы я не пойду.

Выкуси, старый хрен. Мы уезжаем, твоя оферта отклоняется. Мы уже сегодня будем дома. Поищу других чудотворцев, которые работают по старинке, за дензнаки — иначе мне эти дензнаки не понадобятся уже скоро.

Хотя, если за услуги назначают такую цену… Обычно тот, кто назначает, не сомневается в успехе.

* * *

Отъехали мы всего версты на три.

— Смотрите, собака!

Закричала Рыжая с заднего сиденья, показывая на небольшого белого пса, внезапно материализовавшегося посреди лесной дороги метрах в ста от кенгурятника нашего Эскудо.

Мне снова послышался звук молочной струйки. Под капотом что-то взвыло, все лампочки на панели на мгновение одновременно вспыхнули, и двигатель встал. Наш маленький джипик прокатился по инерции по кочкам и корням лесной дороги еще немного. Не доехав до собаки двух шагов, машина застыла.

Пес поднялся, и медленно затрусил в лес.

Кажется, генератору хана. Заодно и аккумулятор выдал весь свой заряд. Приехали.

Не отпускает нас старик. Ну зачем, зачем я взял ее с собой…

А ведь пес смотрел именно на меня. Пришло понимание. Ладони взмокли, сердце принялось выскакивать из груди.

Бросил взгляд в зеркало на Рыжую. На секунду показалось, что над ее головой появилось темное облачко.

После нескольких бесплодных попыток завести машину, решили возвращаться в деревню, утром взять у местных какой-нибудь толкач и ползти до парома.

Встретили нас молча и спокойно, не говоря ни слова. Как будто ждали.

Макар удивился:

— Остались еще люди человечные, ты смотри-ка…

Постелили нам в большой комнате, на стареньких, но чистых и аккуратно заштопанных простынях.

Проснулся около шести утра на голых, изъеденных жуком-древоедом досках.

Обычно обожаю просыпаться в деревне. Встаешь рано, на столе стоит крынка с молочком, оладушки, сметана. Звук сепаратора по утрам любим с детства. В сенях запах волшебный.

Сегодня день не такой.

Через десять минут в этом убедились все трое — в деревне никого не было.

Дома были заброшены, очень давно. На столе, за которым мы вчера чаевничали, лежал трехмиллиметровый слой пыли.

Рыжая заплакала. Макар, бледный, как бумага, нервно крутил на пальце ключи от Эскудика.

Конец августа, но везде наступила осень, и в первую очередь, в моем сердце.

Лето умерло.

Еще пять лет — и умру я.

Нужно было выбираться отсюда. Почему же у нас не сломалась машина на пути сюда?

Сдается мне, ничто нас не остановило бы, просто потому, что старик нас ждал.

* * *

План в голове сформировался. С осознания факта, что жителей нет и, возможно, никогда и не было, я уже знал свои действия наперед. Одна часть информации пришла после встречи белой собаки в лесу, сейчас еще один паззл встал на место.

Дед оказался крайне серьезным, мне с ним не тягаться. А главное, и мое согласие уже ничего не сыграет. Шаман свое уже не отдаст. Других чудотворцев не будет.

Что ж. Я все равно в итоге выиграю: не хочу умирать здесь и сейчас. Цена вопроса теперь действительно неважна. А вот потом, старый ты шарлатан, я тебе хоть что-нибудь подпорчу. Главное, об этом не думать.

Мы проходим мимо сарая с полуоткрытой дверью. Я чувствовал — один из них внутри.

Прости, милая. Поворачиваю голову — она же понимает! Молчит, просто смотрит огромными от ужаса глазами, в них все написано: «не надо, не надо, не надо»…

Легкий толчок, Рыженькая залетает внутрь, я прикрываю и держу дверь. Через минуту открываю и зову Макара.

Боль в паху слегка отпустила. Первая жертва принята.

Доо-ом.

— Саныч…

— Понимаешь, Макар, мы зашли с Рыжей в сарай, искали любое оружие, топоры, вилы. А там этот, Нюргун сидел. Видишь, напрыгнул сзади, тварь… потом убежал.

— Держись, Саныч, давай ее наружу, может еще не поздно…

Рваную рану на горле Рыжей перевязывать было бесполезно. Кровь из нее уже не хлестала, но смерть так и не наступила.

Зато, как я и боялся, наступил голод. Бывшая коллега попыталась на нас напасть. Почти — потому что нам хватило ума ее спеленать.

Наспех упакованная в пленку, которую мы трясущимися от ужаса руками содрали с единственной в хозяйстве теплицы, Рыжая могла только издавать звуки. Вот кому все комары были побоку — так это ей, подумал я, успев позавидовать и тут же удивиться этому факту, пока обматывал полиэтилен скотчем.

Хороший армированный скотч незаменим в любых поездках. Может пригодиться там, где и не ожидал никогда.

Рыжую я твердо решил взять с собой.

— Пойми, Макар. Я ее вылечу, я должен. Подтянем наших с Медцентра, все нормально будет.

Рыжая сама не ходила, теперь она стала нашим грузом. Как ни уговаривал меня Макар, Рыжую я оставить не мог. Кроме всех причин, дедушка Хара Хаан намекнул мне еще об одной, о которой Макару знать было необязательно. Нужно было отойти подальше от владений шамана, возможно, там он ослабнет.

До берега оставался примерно километр. Возможно, уже где-то здесь добивает сигнал с ближайшей сотовой станции, но проверить невозможно. Аккумуляторы в трубе сели вчера утром. Вот в такие моменты и начинаешь понимать, что в телефоне самое главное не вай-фай с джипиэс, а просто мощный аккумулятор. Макар, пижон, еще и дорогу по гугл мэпс сверял. За две минуты поиска сети убил половину оставшегося заряда, пока не понял, что без интернета гугловские карты не работают.

Все, пора.

Командую привал. Макар садится на поваленное дерево, закрывает глаза, по лицу струится пот.

Мне страшно. В конце концов, я выиграю, я ведь играю быстрее, выше, сильнее, умнее.

Беру Макаров точенный-переточенный нож, двумя взмахами освобождаю Рыжей, лежащей у нас под ногами, рот.

Отскакиваю.

Прежде чем Макар осознал мои действия, проанализировал их и принял меры к защите, Рыжая с ликующим урчанием вцепилась зубами ему в голень.

В это самое мгновение я понял — моей болезни больше нет. Я буду жить, жить долго.

Скотча хватило и на Макара. Достаточно обездвижить, дальше я никого не потащу.

Приехали. Конечная остановка, просьба освободить вагоны. Хоть я и подонок, в город я эту заразу не повезу, как бы Хара Хаан потом не ругался и не топал ножкой у себя в нижнем мире.

В городе у меня дочь, понимаешь, старый ты хрен? Всех порешить хочешь, труп с манией величия?

* * *

Я вышел к реке. Неподалеку пролетел катер, вот и бестяхская переправа.

Остался один. Эх, Рыжая моя, жаль, не вспомню твоей фамилии, не интересовался никогда. Макарик…

Сейчас домой, помыться. Если бы мы жили в кино, по-хорошему вызвать врачей, спасателей, ученых там, всех, кого надо и вернуться. Найти дорогу обратно я смогу, когда уходил от той полянки, мозг работал на удивление ясно, панику удалось отогнать, иначе бы свихнулся.

Но это если бы мы жили в кино или в книжке. В реальном мире, как только их найдут — тут меня сразу и прикроют. Орудия убийства найдут, потом объясняй, что это самооборона.

Подождать еще пару дней, залечь пока на дно. Снять наличку со счетов тоже не помешает, сейчас наши банкоматы в центре могут запросто и не работать, съезжу в сам банк, заодно закажу нал с валютных счетов. Стоп, светиться пока нельзя.

Отсижусь на даче, пара бочек Хеннесси и запас провизии у меня всегда найдутся. С мыслями соберусь… потом объявлюсь из розыска, версия уже сформирована: заблудились, я вот вышел, а они до сих пор там, в лесу, готов участвовать в спасательной экспедиции.

Макара и Рыжую я сам убил, когда стало понятно — изменения уже необратимы. Никакой осмысленной реакции, глаза красные, движения порывистые, пульса нет, тела холодные.

Поднял с земли брошенный Макаром тальниковый кол, пробил обоим сердце. Стараясь не смотреть им в лица, перевернул тела на живот, и пробил.

Надеюсь, что поможет, в кино показывали.

Могилу я упрятал хорошо, сверху забросал ветками, потом еще и сухостоем, там его полно. Никто даже в трех шагах не заметит. Скоро выпадет снег, а весной половодье по островам да берегам пройдется. Вот и все, матушка Лена все тайны в океан унесет, как и каждый год.

Интересно только, куда подевались все жители деревеньки. Не знаю, были ли они на самом деле.

Еще интересно, почему, когда мы вытащили из сарая Рыжую, в нем никого не оказалось.

Шаманские шуточки. Как ему удается менять свой облик? И почему именно собака, а не, допустим, орел, который может легко перелететь реку, в город?

Придется с этим жить как-то. За все приходится платить.

Все равно я ему благодарен. Главный приз, по крайней мере, у меня: я жив, я купил свою жизнь. Теперь любовниц на мой век еще хватит, выбирай любую.

Ничего. Не я первый, не я последний. Вон сколько несчастных случаев на охоте бывает, и ничего, человечество не вымерло, никакой птичий или свиной грипп нас не возьмет, мы всех на этой планете переживем. Я тоже человек, и я тоже выживу. К тому же я еще и уважаемый человек, выше многих, даже по московским меркам, есть у меня там дружбаны, если что — приютят, с бизнесом помогут.

Не пропадем. Если верить швейцарскому хронометру на запястье, сегодня только первое сентября, день знаний. Первый раз — в первый класс.

* * *

Выписка из судового журнала парома СПЖ-63.

«9 сентября 200.. года. 05.47. С бункербазы № 305 принята радиограмма с просьбой о помощи.

Ориентировочно час назад из переговоров с вахтенным бункербазы Андреевым о происшествиях известно не было. (подчеркнуто, сделано дополнение, подпись) Кроме того, что ими с ближайшего острова вывезен бомж (замазано жидкостью-корректором) заблудившийся мужчина с крупной рыжей собакой, для оказания первой помощи и дальнейшей отправки в Якутск.

…

Кроме сигнала бедствия, связи на это время с бункербазы нет. Признаков воспламенения или затопления не наблюдаем. Следуем на помощь, находимся в 15 минутах хода, координаты:

…

06.09. Осущ-на швартовка с бункербазой. Связь с вахтой отсутствует, людей на палубах не наблюдаем. Выясняем причины сигнала бедствия.

Помощник капитана Вольновский, подпись».

* * *

…В ночь на 10 сентября, зайдя ночью в ванную, я услышал звук молока, брызжущего в ведро.

Наверное, именно этого я и ожидал. Недостаточно, значит, пробить сердце; возможно, нужно было разрушить мозг или сжечь.

На автомате включил компьютер, купил три билета в бизнес-класс (какой бы ты ни был, всегда найдутся еще круче, кто может захотеть отнять наши места) на ближайший вечерний рейс в Москву.

Утром оставил своих паковать чемоданы, сам помчался оформлять доверенности на продажу нажитого.

Выехав на Гимеин, понял, что все доверенности теперь неактуальны: троих мертвых уже увидел. Теперь все активы, находящиеся в Якутске, потеряли свою цену до нуля. Нужно улетать, пока этого не произошло везде.

Развернулся с визгом, через двойную сплошную, помчался к компьютеру, хоть акции скинуть успею, утренний рейс упустил, но на вечерний мы попадем.

Да, и предупредить шефов, обязательно первым! Ну, не всех шефов, конечно. Секретаршу можно тоже… с собой взять.

Ничего. Мы не пропадем.

Только нужно успеть сесть на ресурс — питание, оружие, добротная одежда.

Настала новая жизнь. Новая жизнь, где каждую ночь мне снятся и будут сниться глаза Рыжика — тогда, у сарая.

Михаил Семеусов

ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Невысокий, темноволосый юноша лет двадцати пяти медленно работал веслами, неся свою двухместную надувную лодку в сторону города, когда тишину раннего утра разрезало шипение рации на его поясе.

— Эй, Медведь, на связь, прием.

Парня явно выдернули из своих мыслей чем он и был недоволен.

— Медведь на связи, чего надо!?

— Да тут …в общем… эээ… любимая твоя запросила… Ты только не злись — почитать чего-нибудь…

Гребец после этих слов гребец снова как будто ушёл в себя почти на минуту… взор его голубых глаз затуманился под гнётом тяжёлых мыслей.

— Ну раз это Юля просит… я принесу ей почитать…

Теперь уже с той стороны повисло недолгое молчание.

— Мишаня…

Голос мужчины звучал задумчиво и озадачено:

— ГДЕ Ты будешь брать книги???

В то же время голос собеседника был абсолютно спокоен и холоден:

— Ну подумай сам. На дамбе нет книжных магазинов. В центр идти — полнейшее самоубийство. Что остаётся?

— Квартиры? Только не говори что ты снова пойдёшь по хатам на 202-ом?

В голосе появились нотки встревоженности.

— Медведь. Ты же помнишь, чем это закончилось в прошлый раз! Даже и не думай снова идти по квартирам. Если мы потеряем ещё и тебя — нашей маленькой колонии конец!

— Спокойней Сергей. Ведь если не дай бог со мной что и случится, останетесь ещё вы, всё таки вас там три мужика. Защитить и прокормить свою семью вы сможете.

Юноша усмехнулся:

— Да и что может со мной произойти! Сколько раз я в одиночку шерстил там эти дома? И со мной практически никогда ничего не происходило, а постоять я за себя смогу!

— Подумай о сыне! О Юле!

— Короче хватить меня парить! — злость начала просыпаться в Медведе — я сказал что я принесу почитать вашей дочери чего-нибудь и точка! Отбой.

Отключив звук и отбросив рацию себе за спину, перевёл взгляд на пса. Среднего размера, чёрно-белая дворняга мирно спала на другом краю лодки.

— Ладно Улька, прорвёмся, нам то с тобой уж точнее не в первый раз. Да и хочется порадовать Юльчика.

— О! Ну ка просыпайся, верный пёс! Мы уже на месте почти.

Вдалеке показалась дамба и сгоревшая лодочная станция.

В радио-рубке судёнышка превращённого в дом на воде ещё долго вызывали упрямого добытчика.

Мужчина лет 45-ти ещё недавно говорящий по рации, повернулся к другому находившемуся в помещении:

— А ты представь на минуту что он не вернётся!

— Мы конечно не загнёмся, но без него будет ещё тяжелее, намного-тяжелее.

Его собеседник выглядел примерно на столько же лет, но был повыше ростом, обладал средним животиком и блестящей лысиной.

— Ты же знаешь Михаила, он же как баран, если упрётся то всё, его не остановишь, а если попытаться переубедить, то он уж точно до конца пойдёт. Дурацкая черта, но мы здесь и живы до сих пор только благодаря этому характеру.

— Я прибью Юльку за её длинный язык! Сдались ей эти книжки!

— ХА! А ты бы посидел безвылазно в трюме месяцами! Она и на палубу то выходит не часто, всё боится сынишку оставить, он же ещё совсем маленький, беззащитный. Ты вспомни какая она до беременности боевая была, с карабина твоего сколько тварей этих положила! А сейчас Адаму годик всего.

— Да понимаю я Игорь, понимаю… — Сергей был в хорошей физической форме для своего возраста, явно занимался в тренажёрке по молодости и сейчас его могучие плечи как то повисли. Он тяжело вздохнул и опустил голову. Невысокий и широкоплечий он всегда напоминал окружающим бычка, небольшого, но мощного и выносливого.

— Но и ты зря их обоих защищаешь. Перец тоже говорил что нормально всё будет, когда по квартирам пошёл, а там… в узком пространстве и ружья поднять не успел как его разорвали. А Медведь тем более теперь типа как зять мой и отец внука моего!

— Короче ты достал меня, старый пень! — Его оппонент явно был весельчаком по жизни и сейчас старался взбодрить товарища — Пошли как на палубу, воздухом подышим.

Они поднялись наверх, никто из них не был в бытность мирной жизни матросом и даже сейчас, прожив около 3х лет на судне, они не знали как оно и называется и к какому классу маломерных судов его причислять. Знали они только то что это небольшой «кораблик» который раньше стоял в Речпорту или в Жатае ил даже возле дамбы на 202-ом микрорайоне вместе с другими такими же судами, стал для них настоящей крепостью и самым безопасным местом в этом сумасшедшем, погибшем мире. А так же оба, в данный момент времени прекрасно понимали что для обеспечения их большой семьи: Сергея, Игоря, Петровича, их двух жён (жена Игоря не пережила первичного нашествия мертвецов), 3-х дочерей, маленького Адама и спасшего их всех в своё время Михаила, нужно хорошее обеспечение. Еда: помимо уже надоевшей рыбы из реки из города периодически приходилось «Добывать» крупы и консервы, заготавливать дрова для отопления двух «самопальных буржуек» в трюме, одежда, медикаменты и много-много чего ещё по мелочи — ради всего этого приходилось делать вылазки в город… И лучше всего с этим справлялся Медведь. Если он не вёрнётся с похода за книгами — это станет роковой потерей для всех.

— Зачем Серёга вообще он поплыл в на этот раз?

На улице стояла ещё ранняя осень и на палубе дул прохладный ветерок, здесь посреди протоки было тихо и спокойно. На берегу напротив виднелись ограждения из металлической сетки и колючей проволоки, на всякий случай опутавшие два КАМАЗа пригнанные Медведем в прошлое лето, один — самосвал они периодически использовали при вылазках в город — пассажирам было удобно стрелять из кузова, второй был пригнан на запчасти и ради прицепленной к нему, полупустой цистерной с дизельным топливом.

— Да у нас кое чего из медикаментов закончилось — он хочет аптеку на дамбе прошерстить.

— А мы разве уже не всё с ней вывезли!?

— Да если честно то я тоже думаю что там ловить нечего. Такое чувство что ему просто чего то в жизни не хватает… вот он и рвётся всё время в город.

— Ну его можно понять. Ты и Петрович хотя бы семьи свои сберегли в этом ужасе, а у него никого не осталось.

— Сберегли то мы во многом благодаря ему. Он кстати теперь тоже член семьи! Просто он ведь замкнутый парень, я ещё в мирное время заметил что он стеснительный и тихий человек. Вот и сейчас его как будто напрягает всё наше движение в маленьком трюме, вся эта суета, куча баб. — Сергей усмехнулся — он видать отдыхает когда ТАМ.

Привычно бросив самодельный якорь в воду в нескольких сотнях метрах от берега, Михаил достал бинокль и стал внимательно осматривать пляж, лодочную станцию, дамбу и близлежащие дома. После почти получала изучения он опустил окуляры и потрепал пса за ухом — Всё тихо, как всегда- и усмехнувшись самому себе — как будто я ожидал здесь дискотеку увидеть!

Собака спрыгнула в воду недалеко от берега и вперёд лодки выскочила на песок, пока Медведь привязывал судно, верный пёс охранял его тылы, всё время поднимая нос кверху и принюхиваясь.

— Ладно Уль, пошли прогуляемся. — Сняв с плеча ружьё с оптическим прицелом, человек стал не торопясь и озираясь по сторонам подниматься на дамбу, животное семенило возле ног хозяина.

Ступив на бетон, Михаил поднял прицел к глазам и снова осмотрел местность.

Ветерок гонял по округе какие то бумажки, всё остальное напоминала статическую картинку, которую он видел уже много раз: пустые машины стояли то тут то там все эти годы без движения, милицейский УАЗ с распахнутыми настежь дверцами расположился прямо посередине проезжей части возле крайнего дома. Сами многоэтажки были пусты и мертвы, многие окна зияли тёмными провалами, словно глазницы диковинного черепа.

— Гостеприимная столица нашей республики — снова ухмыльнувшись одним только уголком рта, добытчик одной рукой, по привычке проверил на месте ли пистолет Макарова в кобуре, небольшой металлический топорик за поясом.

Всё так же осторожно и оглядываясь он пошёл в сторону ближайшего двора. Пёс так же неспешно пошёл рядом.

Миновав пару пустых дворов спутники вышли к двухэтажной аптеке, окна были давно выбиты, а дверь валялась рядом с крыльцом.

— Уля, разведай. — пёс послушно вошёл в здание и через пару минут вернулся оттуда совершенно спокойно, вопросительно взглянув на хозяина.

— Умница моя! — Потрепав довольного пса за ухом, Медведь перевесил ружьё за спину и вытащил из-за спины топорик.

После почти часа рыскания по коробкам и разграбленным витринам Михаил нашёл несколько промокших пачек аспирина, но-шпы и прочих ничем не примечательных таблеток, большую упаковку ваты и два рулона бинтов. Заботливо сложил их в небольшой рюкзак за спиной он вышел на улицу и направился снова в глубь дворов.

— А теперь за самым главным. В одном из этих домов я видел однажды большого плюшевого мишку, вот за этим я и отправился сегодня сюда, надо порадовать сынишку.

Вспомнив о сыне, Медведь улыбнулся в пустоту.

Уже на подходе к нужному дому, пёс забеспокоился, стал кругами рыскать вокруг хозяина, поднимать уши и морду кверху, а в итоге остановившись возле нужно подъезда и вовсе громко зарычал.

— Мать твою! Вот только приключений нам тут и не хватало. — Негромко выругавшись и вздохнув Михаил шагнул к подъезду. За крыльцом лежали останки собаки, просто обглоданные кости и куски разорванной шкуры. Сами по себе чьи либо останки не вызывали у него никакой тревоги, они здесь были повсюду и даже сейчас, присмотревшись можно было найти во дворе пару-тройку человеческих черепов и десяток костей. Но эту собаку явно задрали недавно… максимум пару дней назад, а учитывая что зомби не видя перед собой цели могли месяцами бесцельно бродить возле своих предыдущих жертв…

— Они наверняка ещё здесь, только тихо Уля, только тихо… — Медведь подозвал собаку к себе и медленно стал отступать от подъезда, на ходу снимая винтовку с плеча… Как тут он буквально краем глаза уловил какое то мимолётное движение на границе видимости. Повернулся в сторону соседнего дома, вскинул ружьё и сразу же в прицел увидел то что его насторожило. Из под дома выползала тварь… мало чем напоминающая человека. Тошнотворное, почерневшее тело… Сейчас даже нельзя было определить пол и возраст мертвеца. За годы, неутолимое желание есть и убивать, вкупе с природой высушили мясо на костях, оно почернело и протухло, один глаз отсутствовал, правая рука, болталась явно перебитая в плече.

Почуяв еду, это создание выползла из под дома и кое как встав на ноги, поплелось в сторону добычи.

Михаил прицелился и как заправский охотник (хотя никогда в жизни на охоту не ходил) задержав дыхание буквально на секунду, плавно нажал на спусковой курок. Пуля вошла мертвецу чуть выше левой, пустой глазницы, и тело рухнуло в пыль.

— Делов то! — юноша оглянулся по сторонам и только после этого опустил ружье.

Собака всё это время громко рычавшая и ощерившая клыки возле его ног, всё никак не унималась.

— Ты чего, цербер недоросший — недоумённо посмотрел на верного друга человек.

— Ты мне это брось, жути нагоняешь! Я конечно понимаю что во-первых у нас мало времени, кипишу мы тут навели, а во-вторых раз тут один выродок трапездничал, то могут и товарищи его шастать рядом. Но я отсюда не уйду без игрушки для сына!

Снова перекинув на плечо ружье, парень расстегнул кобуру на всякий случай, взял в левую руку топорик, а в правую мощный фонарь из рюкзака, и вошёл в тёмный подъезд.

Пару лет назад он с одним мужиком, уже обшарил все эти дома и предусмотрительно повыбивал окна на лестничных клетках, дабы свет там был всегда. Ещё они пометили незапертые двери краской, и прикрыв их, подпёрли слегка одним кирпичом на каждую дверь, чтобы точно увидеть, входил ли кто-нибудь кроме них внутрь.

В прошлом году мужичка того как раз в одной из квартир на 202-ом и задрали, они тогда разделились и прибежав на крики Медведь уже не успел спасти товарища из лап двух тварей.

По очереди обходя этаж за этажом, пара искателей осматривала, пустые, затхлые квартиры в поисках плюшевого мишки. И вот наконец на 3-ем Михаилу улыбнулась удача, он увидел то, зачем отправился в это опасное путешествие — на трюмо в одной из квартирок стоял большой коричневый медведь и улыбался, покрытые пылью, чёрные пластмассовые глазки ничего не выражали, но если бы медвежонок мог говорить я думаю рассказал бы многое… в кухне путник обнаружил два истлевших тела…

Пока юноша соображал как бы ему сложить медвежонка в рюкзак, с коридора донеслись шаркающие звуки. Дворняга тихо зарычала и обнажила клыки, глянула на хозяина, как бы давая понять что пора убираться отсюда, но было уже поздно… Дверь в квартиру распахнулась и впустило создание аналогичное тому что лежало сейчас возле соседнего дома, сражённое пулей. Только у этой твари обе руки прекрасно функционировали и она оттолкнув ими дверь, вбрело в комнату. Улька словно молния сорвалась с места и бросилась на мертвеца, вцепившись в ссохшуюся плоть, чуть выше кисти, собака буквально пыталась отгрызть руку.

С топориком наперевес Медведь подскочил к зомби и наотмашь ударил по свободной руке, умелый уничтожитель мертвецов он точно знал что хватит всего на всего одного сильного удара в голову чтобы уложить соперника, но при этом нужно было и самому не попасть в лапы смерти. Мертвец отвлекся на пса и в желании откусить побыстрее кусок свежего мяса, оскалил редкие зубы. В эту же секунду с громким треском лезвие топора вошла прямо в лоб, по самую рукоять… Зомби опустился на ковёр и затих… из проломленной головы струилась зловонная, чёрная жижа…

— Фу-у-у-у… ну и вонь! Я никогда к этому не привыкну!

Со стороны коридорчика снова послышался какой то треск и в комнату в след за первым, вошёл ещё один мертвец, высоченный, около двух метров рост и как принято говорить, «косая сажень в плечах», у него напрочь отсутствовала нижняя челюсть и не совсем понятно как он ел свою добычу, но выяснять это как то не хотелось, Михаил дернулся было к поясу, но топорик до сих пор торчал из головы сражённого монстра, а его напарник уже медленно и целенаправленно перешагивал через тело… Пистолет! Мелькнуло словно вспышка в мозгу, выхватив ПМ, выстрелил трижды, без прицеливания.

Одна пуля влетела в стену, пройдя в считанных сантиметрах от головы, зато две другие, словно пчёлы, вгрызлись в лоб. Гигант опустил руки… постоял с секунду и с грохотом завалился на спину.

— На хрен такие приключения!

На скорую руку выдернув топор и обтерев его об ковёр, выбросил плюшевого медведя в окно, перезарядил пистолет. И собираясь быстро ретироваться, буквально на пороге вспомнил о книгах… не глядя сгрёб из шкафа в рюкзак несколько старых книг, успев только разглядеть надписи Пушкин, Лермонтов… И бегом, с топором наперевес бросился из смертельной ловушки, которой чуть было не стал некогда тихий и спокойный подъезд.

На улице Медведь перевёл дух, обошёл быстрым шагом дом, нашёл в высокой и уже пожелтевшей траве улыбающуюся игрушку и побрёл к лодке.

Отплыв от берег на приличное расстояние, он крепко прижал к себе верную Ульку и поцеловал её, радостный пёс облизал хозяину всё лицо и чуть было не перевернул лодку.

— Спасибо тебе родная! Сколько раз ты уж задницу мою выручала!.. А узнай Юля каких трудов нам стоит этот маленький медвежонок… тебе придется меня спасать меня ещё раз! Ахаххаха… Но мы то ей не скажем, никому не скажем, не в первый раз уже нам с тобой попадать в передряги…

Николай Кирьянов

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Часть I

Прибытие

Тишину прихожей нарушил хриплый треск старого телефона.

— Дорообо, Платон! — заученно выпалил я, — Хайа, туох сонун?

Собеседник на секунду замешкался.

— Барыта учугэй, — ответил он и перешел на общий язык. — Обустроились?

— Ну, почти, — признался я. — Осматриваюсь.

— Вы персонифицировались?

— Нет. Жду владельца персоны.

— Хорошо. Устраивайтесь. Ждем вас завтра в назначенное время.

— До встречи.

Я вытащил замусоленную бумажку. «Платон Сивцев — Айхаан, шаман, Якутский округ». Далее контактный номер… Что ж, привет аборигенам!

Персонификация прошла успешно. Владелец персоны даже не понял, что с ним случилось. И хорошо. Не люблю, когда люди начинают подмечать в себе зачатки шизофрении. Все эти походы по врачам и психологам только мешают нашей работе.

После требовалось пара-тройка часов полного покоя, чтобы освоиться. От нечего делать я стал пролистывать его — мои — документы. Паспорт на имя Кузнецова Игоря Валентиновича. Год рождения 1983-ий, в браке не состоял, детей нет… А здесь что?.. О, я пишу стихи! Любопытно. И даже посвящаю их… ммм… некой Веронике. Внезапно захотелось продекламировать что-нибудь из своего творчества — с чувством, с расстановкой!.. Но, увы, с режимом не шутят. А завтра будет не до стихов. Вот ведь работка!..

Вру, конечно. Работу я люблю. Буквально вчера мы пеклись на африканской жаре, охотясь за колдуном — бокором, а сегодня я уже у Полярного круга! Это покруче контрастного душа!

Кстати, о дýше. Надо принять ванну и поесть чего-нибудь… Мой владелец не утруждал себя регулярным питанием, а силы сейчас очень и очень нужны.

Утренний морозец бодрил лучше всякого кофе. Снега было совсем немного, да и тот на глазах превращался в сплошную кашу. Народу много, все спешат. Не Москва, конечно, но город есть город. Непривычно только ощущать пар изо рта. Руки немного мерзли, и возникла мысль купить перчатки. Куда именно идти, я не знал, но интуитивно чувствовал, даже в путеводитель заглядывать не пришлось.

Департамент располагался на перекрестке улиц Ленина и Кирова, в здании Дома Правительства № 1. Перед выходом я позвонил Платону с просьбой сделать пропуск, так что на входе меня пропустили без вопросов. Подойдя к лифту, я обратил внимание на хорошенькую девушку в строгом черном платье. В руках она держала красную папку с золотым тиснением «На подпись». Увидев меня, почему-то заулыбалась. Мы вошли в лифт.

Когда дверцы закрылись, девушка повернулась: «Я провожу вас к Платону Алексеевичу!». Поняв, что рассекречен, я кивнул.

— Нюргуяна, — представилась она. — Меня предупредили о вашем приезде. Я буду исполнять обязанности вашего секретаря все время командировки. Все, что касается справок, или другой информации…

Двери лифта открылись, и перед нашим взором встал длинный узкий коридор, в конце которого виднелась дверь. Преодолев приличное расстояние, остановились у таблички: «Якутский округ. Окружной департамент веры».

— Ну, как? — полюбопытствовал Платон.

Я прислушался к своим ощущениям. Вроде желудок не протестовал.

— Очень вкусно, — поблагодарил я и потянулся за добавкой, стянув с тарелки очередную белую стружку чира. По соседству лежали свежая кровяная колбаса, оленьи языки и вареное мясо жеребятины. В березовых туесах — молочные продукты: суорат, кюерчэх, сметана, и лесная ягода. Дразнил запах свежевыпеченных якутских лепешек. В чороны был разлит кумыс.

Мы трапезничали за деревянным столом в юго-западном углу просторной юрты. В камельке уютно потрескивали березовые поленья. Мой куратор на якутской земле — Платон Алексеевич, невысокий смуглый якут с хитрыми, живыми глазами, сидел напротив меня и пил чай. Нюргуяна отсутствовала. Рядом с моим визави лежала знакомая красная папка с золотым тиснением. «Дело № 888. Чичахов Николай» — прочитал я краем глаза.

После обеда мы перешли к формальностям — Платон достал анкету для заполнения.

— Ваш статус?

— Ангел.

— Род службы?

— Сыск.

— Владелец персоны на территории?

— Кузнецов Игорь Валентинович.

— Цель командировки?

Я выразительно посмотрел на красную папку. Куратор понимающе кивнул.

— Остальное заполним по завершению. Теперь к делу…

Работа подобных мне ангелов-сыщиков заключалась в поимке и возвращении душ-беглецов, которые по личным причинам решили оставить загробный мир и вернуться к живым. Чаще побегами «грешили» молодые — те, кого смерть вырвала из гущи их начавшейся жизни. В реальность не выходили, блуждали, как правило, во снах друзей и родственников. Обычно после пяти-шести недель возвращались обратно — живым живое, а мертвым…

Много наваливалось во время войн — разъяренные местью к противнику, беглецы бежали пачками. Спасало то, что большинство шло на такой шаг чаще в шоковом состоянии. Больше проблем было с теми, кто гиб в результате насильственной смерти — многие горели желанием поквитаться со своими убийцами. Кто пошустрее, иногда выходил в реальность — внедрялся в свое или чужое тело. Вот тут работать приходилось до седьмого пота! Мертвым категорически запрещено вмешиваться дела живых, тем более, пытаться как-то воздействовать на них.

Платон раскрыл передо мной папку. С первой страницы на меня смотрела фотография паренька лет двадцати — чернобрового, с широкими монгольскими скулами, тонкими губами, и большими светло-зелеными глазами, нетипичными для большинства якутов.

— Бааhынай, — разъяснил Платон. — Николай — уроженец Амгинского района, а там смешанное население, поэтому частенько якутские мифы у них переплетаются с христианскими мотивами. Представляете, какой это бывает коктейль! В особенности, у молодых.

Я листал страницы папки, вчитываясь в сухие строчки отчета экспертной комиссии:

«Был безответно влюблен в молодую девушку…».

«Покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна девятого этажа…».

«Возложил всю ответственность за гибель на девушку. Собирается мстить ей, похитив ее душу — „кут“.»

— Николай стал юер — объяснял мне Платон, — такие, как он — самоубийцы — отвергнуты своим родом (потому что прервали его линию добровольно) и обречены на вечное скитание между мирами. Ему нет пристанища нигде, поэтому он жаждет мести. Если юер похитит кут девушки — она погибнет. Чтобы не допустить этого, нужно поймать и изолировать юер.

— Должен предупредить, — добавил куратор, — если девушка умрет, ее кут также станет юер, из-за обиды, что ее не спасли, а Николай воплотиться в абааhы — нечистого, так как стал главной причиной смерти. Мы теряем двух молодых людей, которым не суждено достичь безвестной дали — дьабын. И получим двух враждебных духов, могущих вовлечь в свои игрища новые жертвы из числа живых людей.

Часто обиды наслаиваются как снежный ком. Подобно бесчисленным бусинам, они нанизываются на тонкую нить, которая однажды беспричинно рвется, и разбитые вдребезги обиды, подобные разворошенному осиному гнезду, начинают жалить всех, кому не повезло оказаться рядом. Тогда не найти ни правых, ни виноватых, все будет перемешано в этом змеином клубке.

— А почему решили, что этот Николай вообще собирается мстить девушке?

— Потому что он уже ищет ее.

Часть II

Саша

Лунный свет проникал сквозь стеклопакеты скупыми синими порциями, укладываясь на пол длинными рваными тенями. Голубые пятнышки на потолке бегали взад-вперед, словно прячась от фар бесконечного ряда проезжавших мимо машин. Совсем близко пролегала дорога, активность которой возрастала почему-то в вечернее время. Доносившиеся то и дело трески выхлопных газов, шуршание шин, пиликающие «сигналки» и ругань водителей больше бодрили Сашу, чем беспокоили — она чувствовала себя не так одиноко. Порой даже специально прислушивалась, о чем говорили шоферы — в этой бетонной коробке, обшитой синими витражами, их голоса казались единственным свидетельством жизни. «Сама виновата, — думала девушка, — нечего было лезть поперек батьки в пекло».

Декан факультета, прозванный за глаза «Зоррой» за мстительность к студентам, пропускавшим лекции без уважительных причин, был вне себя от ярости, заметив на занятии отсутствие половины курса. Саша попыталась было прикрыть ребят, заявив, что они отправились еще с утра в пятую поликлинику, ставить прививки от гепатита. Декан смерил ее обличающим взглядом: «Полагаю, что репутация хорошего адвоката заключена в том, что он всегда точно высчитывает, какие его доводы могут быть оспорены, а какие — нет. Буквально десять минут назад я видел весь ваш курс в полном составе в коридоре…».

Саша вздохнула и обмакнула еще раз швабру с тряпкой в ведро. Предстояло вымыть еще несколько коридоров и лестничных пролетов, но сколько именно — она не знала. Отжимая тряпку, девушка вдруг задумалась: почему в здании отключен свет? Она водила наощупь шваброй по полу, смутно различая в свете луны лестничные очертания и перила, да и ступать приходилось с осторожностью: два раза чуть не поскользнулась с ведром в руке. И вообще, с какой стати она вдруг моет полы в совершенно пустом здании так поздно? Саша отлично помнила, что декан был раздражен ее поступком, но не настолько же, что бы заставить убирать все этажи, с первого по шестнадцатый?

«Надо спускаться», — решила девушка. Взявшись за поручни, она начала перешагивать со ступеньки на ступеньку, вначале осторожно и даже боязливо, после — уверенней и быстрее, а потом осмелела так, что понеслась галопом. Озорство ее взяло какое-то, что ли.

Когда, по подсчетам, она должна была уже спуститься — лестница продолжала уводить вниз. «Стоп, — остановилась Саша, — может, надо идти наверх?» Девушка запрокинула голову, всматриваясь в зев лестничного пролета.

В задумчивости она присела прямо на ступеньку, облокотившись о решетку перил. Вопреки законам физики, ступенька была мягкой и даже какой-то сморщенной. Она словно продавливалась под Сашиным телом, хотя мама всегда сетовала о том, какая худенькая ее дочь. «Женщина должна быть женщиной, а не селедкой!» — Саша прямо наяву услышала ворчливый говор матери…

…и шаги! Девушка вздрогнула. Шаги-шаги-шаги! Кто-то очень быстро спускался по лестнице, не скрывая того, что его могут услышать. Он грубо хватался руками за перила, словно стараясь выдрать их с корнем. Скорее чувствуя, чем видя непосредственно, Саша увидела вверху знакомую острую тень, метнувшуюся в свете луны, и оттого показавшуюся еще более устрашающей.

«Какая же дура! — психанула она сама на себя, — зачем уселась?!» Девушка мгновенно сорвалась со ступеньки. Кривой полумесяц скорчил в окне злобную гримасу и преследовал ее теперь на каждом этаже.

Саша выжимала последнее — стала кружиться голова, а на ногах как будто наросли пудовые гири. Как тяжело бежать, когда нет уже никаких сил! Ее мотало на поворотах, уводило в стороны, порой она больно ударялась об острые углы. Трудно убегать, не зная, кончится ли этот марафон. Где-то качнулась мысль: а может, вообще не надо?.. Спирало дыхание, словно вместо воздуха она глотала пыль.

Чья-то рука резко дернула ее за ворот и швырнула прямо на снег. Вскочив, она попала в цепкие объятия парня чуть старше ее. Он крепко держал ее за руки, не давая вырваться. От страха Саша даже не могла закричать, только захлебывалась в собственном бессилии и молчании, пытаясь не смотреть незнакомцу в глаза. Он же, напротив, старался успокоить ее.

— Не волнуйтесь, все хорошо, — парень ослабил руки, чем Саша непременно воспользовалась. Подавшись назад, она упала спиной на пушистый снег, казавшийся не таким холодным. Почти сразу встала на ноги. Голос вернулся к ней.

— Кто вы?! Где я?! — закричала Саша первое, что пришло на ум. Рядом с ними высился в темное небо синий купол здания, из которого она недавно пыталась выбраться. Улица и слабо мерцающие фонарные столбы укутывались слабым снежком, летящим откуда-то сверху. Было безлюдно.

— Где я? — устало повторила Саша. Будто выдавила.

— В безопасности, — странно ответил незнакомец.

Из всего многообразия модных кофейных напитков — экспрессо, капучино, латте или мокко, я предпочитал классический тюркиш-кофе, сваренный в джезве, с добавлением кардамона. Именно такой я впервые попробовал в Стамбуле, в одной из маленьких кофеен, с тех пор этой маленькой прихоти не изменяю, поэтому к той коричневой бурде с мыльной пенкой, которую принесли, я даже не притронулся. Нюргуяна же, напротив, смаковала напиток, поминутно отламывая маленькие кусочки плиточного шоколада. Кажется, ее совсем не беспокоили мысли о сохранении изящной фигуры.

— Еще как беспокоят, — угадала мысли Нюргуяна, — но у каждой женщины есть свои маленькие слабости, — кокетничала она. — К тому же я не так часто себе это позволяю.

Мы сидели в небольшом кафе на углу, напротив департамента. Темой разговора были вчерашние события.

— Здание корпуса гуманитарных факультетов, в котором вы вчера присутствовали — последнее место их встречи. В тот злополучный вечер девушка сообщила ему, что собирается замуж. Она соврала, но это стало последней каплей для Николая. Он побежал на девятый этаж и… Да вы почитайте. — Нюргуяна сунула мне пачку сложенных газет: «Якутск Вечерний», «Наше Время», «Эхо столицы», — Там все написано.

Я бегло просмотрел статьи: «Прыжок в девятиэтажную пропасть», «Жертва неразделенной любви», «Одной ногой в смерть». В основном, гадали, прыгнул ли парень солдатиком или «нырнул» головой вперед, как говорили некоторые очевидцы.

Мелочи. Какая разница, как он прыгнул?

— Юер не имеет своего пространства, поэтому эксплуатирует чужое, — просвещала меня Нюргуяна. — Он имитировал сон девушки в том помещении, где покончил с собой. Узнав о смерти, девушка получила тогда глубочайший комплекс вины. Теперь любое, даже незначительное упоминание, делает ее уязвимой. Она даже отказалась учиться в этом корпусе, попросив перенести занятия.

— Да, — согласился я. — Он хорошо ее напугал. Она мне чуть руки не выкрутила со страха.

— Юер стремится подавить волю кут, без этого он не может ее забрать. Вы пробовали удержать в руках рвущуюся в небо птицу? Юер выматывает, нагоняет страх. Скоро девушка будет бояться засыпать… А когда все же забудется в полудреме — клетка захлопнется. — Нюргуяна печально уставилась в пустую чашку.

Саша лежала ничком на разворошенной ночью постели и молча смотрела в потолок. Кукушка на электронных часах давно отбила восемь утра. Вставать не хотелось. Мама несколько минут стучала в комнату, но потом ушла. Сквозь дверные щели из кухни доносились запахи свежесваренного кофе с выпеченными с утра булочками. Прежде Саша только при мысли о завтраке первым делом бежала на кухню, но сейчас не хотелось вообще ничего.

Думы о ночном кошмаре не давали покоя. Омрачало то, как она отчетливо помнила все детали. Услужливая память, как назло, подсовывала самые неприятные моменты пережитого, от которых так хотелось избавиться. Раньше сны были отрывочны, чаще — нечеткие и никогда не запоминались, но сегодня, как специально, сделали исключение.

Девушка до сих пор вздрагивала при одном только воспоминании о зловещем дыхании за спиной. Она почему-то догадывалась, кто гнался за ней…

Дверь открылась, и в комнату зашла мама, затянутая в привычный бордовый халат. Еще секунду дожевывала булочку.

— Александра! — взгляд был преисполнен укоризны. — Тебе на учебу идти, а ты еще не умывалась.

Мать совсем не обращала внимания на неестественно гнетущее состояние дочери. «Впрочем, — подумала Саша, — ей просто не хочется еще раз напоминать мне об этом». Допросы следователей закончились только вчера вечером.

Александра вяло сползла с кровати и потянулась за одеждой. В конце концов, она ни в чем не виновата. Но от презрения к самой себе это не спасало.

Осень в Якутске не похожа на осень других городов. Вместо желтых листьев кружат белые снежинки, и еще по-летнему теплые солнечные лучи бесследно тонут в мерзлом, покрывшемся за ночь ледяной коркой снегу. День теряет былую пестроту, и вместо улыбчивого прежде солнца на небе висит его бледная тень. Те, кто раньше любил вечерний аромат уличных огней, нынче заперлись в квартирах, предпочитая свет домашнего электричества.

В этом городе осень бывает только проездами.

Девушка шла вдоль проспекта, попутно разглядывая магазинные вывески. В наушниках надрывалось радио, но поглощенная своими мыслями, она не замечала его. Вечер вновь наступал, и даже страшно представить, что скоро надо будет ложиться спать. «Почему нельзя бодрствовать всю жизнь?» — с такой не совсем оригинальной мыслью она остановилась у светофора.

Странно, что на перекрестке нет ни одной машины. Недолго думая, Саша выпорхнула на проезжую часть. Нехорошо нарушать правила, но иначе она совсем опоздает. Каблучки снова зацокали по тротуару.

Длинный мягкий шарф, намотанный вокруг шеи, создавал ощущение покоя. Так было в детстве, когда еще маленькой девочкой, недавно увидевшей город, бесстрашно шла мимо шумных машин и злых собак, держась за сильную руку отца.

Внезапно ее окликнули. Голос был негромкий и будто знакомый. Стрельнув глазами по сторонам, Саша вдруг обнаружила, что она совершенно одна! На совершенно пустом перекрестке ветряной мельницей поднимались ошметки мелкого мусора, всеми цветами радуги переливались буквы кинотеатра «Центральный», но у входа не было привычной давки. Подобно парусам, болтались растяжки с анонсами фильмов. Всегда многолюдная остановка стояла голой и осиротевшей. Одиноко моргали желтые огни светофора.

«Быть такого не может! Куда все исчезли?!» — в оцепенении Саша забыла, что ее позвали.

Девушка нерешительно топталась на одном месте.

«Неужели опять сплю?!» — внезапно озарило Сашу.

Свет фар ударил прямо в глаза. Подобно пробке от шампанского, от асфальта отскочил оглушительный рев, похожий на звук бензопилы. Запахло жженой резиной и гарью. Беспечно гулявший ветер прикинулся жалкой дворнягой, заприметив вышедшего на прогулку грозного мастифа.

Кто-то сбил Сашу с ног за пару секунд до того, как в нее метнулось черное пятно (машина?!). Перевернувшись несколько раз, девушка вновь ощутила себя в объятиях знакомого по прошлому сну незнакомца. «Преследует он меня что ли?..». За спиной раздался грохот битого стекла и тягучего скрежета чего-то железного. Как будто машина на всей скорости снесла автобусную остановку.

Впрочем, так оно и было.

Скрип разворачивающих колес и легкий хлопок по щеке привели ее в чувство. Незнакомец обеспокоенно смотрел в глаза.

— Цела?

— Вроде…

— Тогда бежим!

Саша хотела спросить, куда можно бежать во сне, но не успела — парень дернул за руку и потянул за собой. За спиной натужно рычал воняющий бензином мастиф.

Проспект Ленина напоминал гладь реки, по которой тревожно плавали желтые пятна уличных фонарей. Вместе с незнакомцем они бежали по тротуару, как партизаны. Черные окна домов равнодушно взирали на беглецов. На головы сыпал искрящийся мокрый снежок.

— Кто ты такой? — шепотом спросила Саша, когда они нырнули под арку напротив гостиницы «Лена».

— Считай, что твой ангел-хранитель, — парень осторожно выглянул из-за угла. Не заметив ничего подозрительного, с шумом опустился на корточки. Девушка тоже присела.

— Кстати, Игорь, — представился он.

— Саша.

— Я знаю, — парень улыбнулся. Значит, боишься шумных машин и злых собак? Игорь в точности повторил ее недавнюю мысль.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, а от кого мы сейчас убегали?

Саша задумалась. Вроде, от машины… Хотя ей казалось, что бежала собака.

— И что делать?

— Есть одна идея… — хитро поглядел на нее ангел. Показалось, или он правда махнул крылом? — Не знаю только, согласишься ли ты.

— А что нужно делать?

— Тебе надо срочно выйти замуж.

Часть III

Свадьба

— Ты уверен, что это сработает? — Нюргуяна была настроена скептически.

— Сработает! — без тени сомнения отозвался я.

— Это риск! Айхаан не даст санкцию.

— А мы без санкции… — подмигнул я помощнице.

— Но-но! — строго предупредила она. — Отвечать всем придется!

Кажется, она не шутила. Так и я не шутил.

Сокурсница толкнула ее в бок: «Санька, не спи! „Зорра“ видит».

Стоящий за кафедрой седовласый мужчина в твидовом костюме пристально смотрел в их сторону. Саша протерла красные глаза, пододвинула ближе тетрадку, взяла ручку. Профессор выждал некоторое время, глядя на застывших девушек, но ничего не сказал. Лишь покачал головой и продолжил чтение лекции.

Сегодня неудержимо клонило в сон. Стараясь не поддаваться, Саша пила кофе литрами, но ощущение вялости не покидало. К тому же она с содроганием думала, какой очередной кошмар ждет ее еще и боялась приближающегося вечера.

После занятий Саша вышла в сторону Пушкинской библиотеки. Зорро задал, как обычно, кучу самостоятельной работы, готовить которую предстояло немедленно, если не имеешь желания идти на пересдачу.

Перед входом в библиотеку, девушка заглянула в книжный магазин на первом этаже. Она бесцельно смотрела вдоль полок, уставленных книгами, стараясь найти что-нибудь подходящее для себя. Народу было немного — продавщица да три покупателя.

Нужных книжек было обидно мало, но две она все-таки выбрала, по юриспруденции. Саша положила их на прилавок — небольшие брошюрки в мягком переплете.

Женщина на кассе уважительно заулыбалась:

— Какая вы молодец, девушка! Учитесь?

— Учусь…

— А моя дочь только о женихах думает! Никак не могу заставить за ум взяться.

Толком позаниматься в библиотеке не удалось: с ней настойчиво пытался познакомиться один парень. Внешне он был ничего, но Саше хватило и одного суицида, чтобы начать держаться от парней на расстоянии.

— Вы такая красивая, я бы на вас сразу женился! — рассыпался в любезностях молодой человек.

— По-моему, ты действуешь грубо и примитивно.

Мы стояли с Нюргуяной в буфете библиотеки. Я дул на горячий чай в пластиковом стаканчике. Моя спутница пила апельсиновый сок.

— Другого выхода нет. Если мы сегодня его не словим, завтра это будет сделать сложнее. Ее кут слабеет с каждым днем, посмотри, какая она вялая.

— Но с чего ты взял, что после твоих лобовых атак «про свадьбу» она ей обязательно приснится?

— Иногда нет более правильного пути, чем путь напролом.

Чем дольше зима, тем чаще народ отмечает праздники. Благо их в стране много. Единственное, что не часто происходит в такие дни — бракосочетания. Ну, правда, кто любит улыбаться десять минут в застывший от мороза фотоаппарат? Пить ледяное шампанское на ветру в одном платье? Томиться в душном помещении из-за боязни подхватить грипп на улице?

С другой стороны, то, что редко и экстремально — лучше запоминается. В особенности, если все действо — приманка для юер.

Гулять так гулять! Два черных джипа «Toyota Land Cruiser», обряженные в цветные ленточки, с куклами на капоте вальяжно подкатили к голубому Дворцу бракосочетания. Дверца открылась, и из нутра первой машины на крылечко вспорхнула белой бабочкой Александра. В руках она держала букет. Ее сразу облепили подружки. Следом появился жених, то есть… я. Других кандидатов не было, да и временем на поиски мы не располагали. К тому же, кто знает, чем обернется сегодняшнее веселье, и к чему надо быть готовым? Всего не предугадаешь, и я решил не рисковать.

Приятельски похлопывали по плечу друзья, которых я видел впервые. Кто-то из девушек чмокнул меня в щечку. Мы с Александрой взялись за руки и начали подниматься по кафельным ступенькам. В плечах костюм предательски натирал. За улыбкой Саши тоже читалось скрытое напряжение.

Но со стороны все обставлено эффектно: красавица-невеста, в белоснежном платье с накинутой на плечи песцовой шубкой идет под руку с представительным мужчиной в черном костюме, с белой розой в петлице. Кругом толпятся разодетые гости с большими букетами цветов, щелкает аппарат фотографа.

Когда мы со всей свитой на пару минут задержались у зеркала в холле, мой галстук поправила свидетельница. Затем склонилась к уху: «И как долго нам ждать нашего демона?» Я приобнял Нюргуяну.

— Время терпит. Если не придет — значит, погуляешь на моей свадьбе. У тебя симпатичный свидетель, — я бросил взгляд на молодого блондина в костюме цвета «мокрый асфальт», с лентой через плечо.

— Не переживай, явится. Мы наступили на его больную мозоль.

— Скорее, на хвост…

После загса наш кортеж из десятка машин по традиции поехал по городским достопримечательностям. Звуки автомобильных сирен раздавались, не переставая. Прохожие приветливо махали нам руками.

В глазах Нюргуяны я читал откровенную иронию. Ничего-ничего, должен клюнуть. Сейчас мы похожи на самодовольных жирных карасей, которые сами плывут в сети рыбаку. Если, конечно, они расставлены.

Машины вывернули в район Гимеина, к Институту мерзлотоведения. Так любимая всеми парами и оттого, видимо, облупленная (прихватывают кусочки на сувениры?), коричневая гипсовая статуя мамонта с шапкой из снега на голове, привечала нас уже издалека. Чтобы невеста не топтала снег своими хрустальными туфельками, я поднял ее на руки. Хлопнула пробка — ребята разливали шампанское.

— Горько! — крикнула молодящаяся женщина средних лет. Сынок, поцелуй Сашеньку!

Сынок?! Как-то совсем забыл про родителей со стороны жениха. Значит, Александра сама домыслила. Я обнял невесту, но целовать не стал — чувствовалось, что девушке неловко. Фотограф крутил свою камеру, настраивая наилучший фокус. Кто-то из гостей плотно прижался ко мне, что бы влезть в кадр. Новоявленная «мама» сунула в руку бокал с шампанским.

— Зверя-то хоть видно? — мне казалось, что наша толпа загораживает фигуру мамонта.

— Какого еще зверя? — удивилась «мама».

Бац!

Меня веером распластало по снегу. От внезапного женского вопля заложило уши. Я перегруппировался в сторону, и вóвремя: волосатая ступня дыроколом пропечатала свой след. Кое-как вскочив, я ринулся к машинам. Мимо кулем пронеслось тело кого-то из гостей.

Нюргуяна схватила Сашу в охапку, и они вместе помчались в сторону института. Другие участники свадебной фотосессии так же разбегались кто куда.

Огромный, почти четырехметровый мамонт разъяренно махал массивными бивнями, изогнутыми по типу кривых турецких сабель, которые наощупь, вероятно, были такими же. Пахучая шерсть, местами сбитая в комки, густо моталась из стороны в сторону. Прежде невинная облупленная статуя стала монстром!

Я сдал назад и, на скорости обогнув неповоротливую серую тушу, подъехал к зданию института.

— Скорее!

Девушки резво запрыгнули на заднее сидение. Я утопил педаль газа до упора. Машина вынырнула на дорогу, оставляя позади клубы сизого дыма.

— Доигрался?! — зло бросила Нюргуяна. Сашино белое платье быстро пропитывалось алым пятном ниже груди. Она еще не потеряла сознание, но силы оставляли ее.

— Спокойно! — оборвал я. Гляди лучше по сторонам, он где-то рядом.

Несмотря на кажущуюся тучность, мамонты быстры и подвижны. Иначе как бы они убегали от охотников в свое время? Нерасторопность юер в облике мамонта связана с неподготовленностью, но очень скоро он освоится.

— Надо домой, — Нюргуяна массировала ладонями Сашин лоб. Девушка вяла на глазах, словно выдранный с корнем цветок.

В отличие от юер, кут обладает постоянным пристанищем, через который она возвращается в земной мир. Чаще таким «якорями» становится дом человека. Во сне они имеют такое же воплощение, но если этот волосатый слон нас перехитрит и унесет кут Саши — девушка не проснется.

— Зачем вообще надо было провоцировать? — Нюргуяна доставала меня причитаниями.

— Зато теперь он точно не отстанет. Слишком близка добыча, — сделал я довольное выражение лица.

— Игорь, скоро кут Саши обессилит, и мы окажемся в ловушке.

— Конечно, окажемся! Только с другой стороны.

Я гнал джип на всех парах, выжимая невозможное. В стеклах каледойскопом неслись улицы, машины, люди. Пару раз выезжал на встречную полосу, рискуя столкнуться лоб в лоб с каким-нибудь препятствием, но все обходилось.

Наша подопечная теряла сознание. Подобно безвольной тряпичной кукле, ее мотало наравне с машиной. Нюргуяна, как могла, придерживала ее. Алое пятно растекалось все больше, пачкая обивку салона, моя спутница тоже была в крови.

Когда мы проскочили мимо Сашиного адреса, Нюргуяна чуть не вцепилась мне в волосы: Куда?! От неожиданности я крутанул руль в сторону, несильно уткнувшись в обочину:

— Это не ее дом!

— Как — не ее?!

— Саша не считает его своим домом!

Нюргуяна запнулась на полуслове.

— До четырех лет она жила в деревне, на другой стороне реки. В старой покосившейся избе с небольшим двором, вместе с бабушкой и дедушкой. Там она стала помнить себя. Каждое лето обещает себе туда приехать. Как говорит — на родину.

— Но у нас не так много времени…

— Успеем! — ободрил я Нюргуяну. — А вон и наш мамонтенок Дима.

В зеркале заднего вида отчетливо виднелся преследующий нас высокий столб вьюжной пыли.

Зимнюю переправу через Лену официально открывают в декабре, но уже с начала ноября с обоих берегов реки начинали курсировать маршрутные такси, бравшие пассажиров на свой страх и риск. Власти зачастую закрывали на это глаза, отлавливая наиболее злостных нарушителей, откровенно пренебрегавших всеми правилами безопасности. На широком полотне пролегали десятки самодельных трасс, хотя отвечающих всем требованиям было всего три.

Мы спустились к реке в районе Даркылаха. Машина сразу начала скользить на гладкой, отполированной сотнями колес, припорошенной снегом дороге. Приходилось несколько раз останавливаться и выруливать обратно. Я периодически бросал взгляд на заднее сидение, но ничего нового там не происходило. Мы одолели метров сто, когда взмыленный мамонт кубарем скатился на лед.

На белом снегу наш черный джип с разноцветными ленточками был идеальной мишенью для преследования — нам бы не удалось спрятаться ни за каким снежным барханом. Поняв это, мамонт поднял хобот и издал победный рев, схожий с иерихонскими трубами. Метнулся наперерез, подминая под себя сугробы. Гул его топота ног потряхивал лед. Расстояние между нами начало сокращаться.

Теперь все решают минуты! Натужно заскрипела педаль газа. Из-под шин в воздух взлетели новые комья мерзлого снега. До рези в глазах я всматривался вдаль, выискивая дорогу. Только бы проскочить! Только бы вписаться в нужный поворот!

Наехав на какое-то скопище ледяных булыжников, нас крутануло в сторону. Машина сразу дернулась и остановилась как вкопанная. В момент вспыхнули и погасли зеленые и красные огоньки на бортовом компьютере, намертво заклинило руль. Послышался звонкий щелчок, и быстро стихающий журчащий звук, похожий на плавное отключение двигателя. Вот и приехали!

— Что случилось?

— Тихо! — шепнул я. Потянулся к бардачку, стал нащупывать фонарик. В какое-то непонятное мгновение день перестал быть днем — в окна машины заглянул вечер.

— Бензин кончился… — я подсвечивал фонариком панель управления.

Вопреки ожиданиям, Нюргуяна не стала устраивать истерику. Недооценивал я выдержку северных женщин! Она лишь, как сердобольная мать, обняла Сашу, голова которой бледным неподвижным камнем покоилась на красной груди. Девочке совсем худо!

Совсем рядом от нас слышался шум нарастающего урагана. Минуты через три мы различали приближавшуюся здоровенную тушу. Мамонт заметно прихрамывал. Нюргуяна прикрыла лицо рукой.

Поблескивая сабельным острием, бивни нервно покачивались вместе с мохнатой головой. Перекатываясь из стороны в сторону, поджав хобот, монстр, вопреки своему грозному облику, смешно хлопал ушами! Блямб! Блямб! Я бы рассмеялся, но сдерживало глухое молчание за спиной.

— Держитесь, — попросил я, погасив фонарик.

До нас осталось метров пятьдесят, не более. Теперь он не спешил, трубил победный марш. Я считал шаги.

Раз.

Два.

Три.

Четыре…

— Пяяяять! — колеса сорвали машину с места, визжа, как поросенок. Я смог взяться за руль только со второй попытки, первый раз меня припечатало головой к потолку. На заднем кресле послышался вскрик, больше от неожиданности, наверное. Скорость, подобно шкале термометра, опущенного в кипяток, летела вверх. Сорок… Пятьдесят… Шестьдесят… Семьдесят… Мы были уже за пределами опасной зоны.

Мамонт ковырнул часть снега под собой, и увидел быстро бегущую трещину. Уже через секунду трещины, как быстро плетущаяся паутина, окружили все пространство вокруг него. Лед проваливался мгновенно. Массивное тело ухнуло в образовавшуюся водную яму, выплескивая из нее добрую сотню литров воды.

Мамонты не умеют плавать. Даже во сне.

Эпилог

— Вы шли на огромный риск! — Айхаан разглядывал огонь в камельке.

— Безусловно! — я улыбался Нюргуяне, разливавшей в кружки чай с молоком.

— Вы были убеждены в успехе?

— Нет. Я лишь был уверен, что он клюнет на нашу инсценировку со свадьбой. Вспомните, из-за чего парень покончил с собой! И вариант с мамонтом напрашивался сам собой. Заметьте, мы прибыли к институту сразу же после загса.

Оставалось только додумать, как выманить на середину реки. И тут, ко двору пришлось то, что свое ранее детство Саша провела в деревне.

— А если бы он не пошел? Почуял ловушку?

— Да, это я заранее не просчитывал. Рассчитывал на удачу.

— Рана Саши — удача?! — Платон Алексеевич с укором посмотрел на меня. Имейте совесть, девушка едва не впала в кому после ваших выкрутасов!

— К сожалению — хладнокровно парировал я. Но что вышло — то вышло. Нашего зверя обуяла внезапная жажда крови. Ранение девушки убедило его в том, что все идет не по плану.

— Ты — циник! — как отвесив пощечину, сказала Нюргуяна.

— Работа такая… — угрюмо буркнул я. Как всегда, вместо похвал приходилось выслушивать претензии.

— Кстати, что стало с юер и Александрой? — я решил переменить тему.

— Они попросили друг у друга прощения. Александра по-прежнему считает себя виноватой в его смерти и теперь хлопочет о реабилитации. Ну а Николай благодарит вас за ледяной душ! Говорит, что давно надо было остудить голову.

Ну, хоть кто-то мне благодарен!

— Они пошли на примирение, — добавил Айхаан, — и значит, все-таки остаются людьми. И ваша работа, хоть и не без критики, нами признана удовлетворительной.

— Спасибо.

— Куда теперь? — спросила с любопытством Нюргуяна.

— Теперь в Австралию…

Примечания

1

— Всем бы вам башки порасшибать! (пер. с якутского)

2

— Чего надо?! Чего уставился, скотина?! (пер. с якутского)

3

— А, да ты маргинал! Маргинал, ставший зомби! Сказать? Ты и раньше был зомби! На, б…ь! (пер. с якутского)

4

— Ой, он такой ужасный! (пер. с якутского) — (деревенские девушки частенько так говорят)

5

— А-а, да брось ты это — садись, поехали, быстро! (пер. с якутского)

6

— Брось, я сказал! (пер. с якутского)

7

— Ну пусть берет, раз так хочет — что тут поделаешь… (пер. с якутского)

8

— Ну же красавицы не бойтесь.(пер. с якутского)

9

— Бей. (пер. с якутского)

10

НВК — Национальная вещательная компания

11

Сайга — самозарядное гладкоствольное ружье или карабин

12

КПВТ — Крупнокалиберный пулемет Владимирова

Content

Зомби в Якутске

Шимун Врочек ИПОТЕКА

Михаил Григорьев МЫ — РЯДОМ

Егор Карпов КЛЕТКА

Юлия Привалова ВЫХОДА НЕТ

Айхал Михайлов Ей отмщение

Георгий Декаев ВАМПИРСКИЕ РАЗБОРКИ

Гаврил Калачев СПАСТИ ПРЕЗИДЕНТА

Гордей Спиридонов Добрые соседи

Кэри Анисимова ИСТОРИЯ ОДНОГО ОТПУСКА

Александр Фролов ВЛАСТИТЕЛИ ДУМ

Станислав Ортмайер НЕПРЕДВИДЕННЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Георгий Герасимов ЯКУТСК ОТМОРОЖЕННЫЙ. ИСХОД

Марина Аржакова МАЛЬЧИК ПО ИМЕНИ НЭД

Маргарита Туприна ДНЕВНИКИ ЗОМБИ

Андрей Брэм МУЧИН КРЕСТ

Николай Татаринов ОДНА ЧЕТВЕРТАЯ ДОМА

Михаил Григорьев ШАГИ ПОЗАДИ ТЕБЯ

Михаил Семеусов ПЛЮШЕВЫЙ МИШКА

Николай Кирьянов АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

Часть I Прибытие

Часть II Саша

Часть III Свадьба

Эпилог

Примечания