Т. Корагессан Бойл

Путь вниз

За книгу он взялся без десяти три днем в субботу. На дворе было начало декабря. Он охотнее занялся бы чем-то другим, скажем, посмотрел бы игру «Нотр-Дам» или, на худой конец, прослушал бы ее по радио, но за окном хлестал леденящий дождь, суливший обернуться снегопадом к вечеру, и в доме уже более часа не было электричества. Барб, преследуемая страстью к покупкам, отправилась по магазинам, Бак был в колледже в Платсбурге, а собака, страдавшая от болей в суставах, расположилась в столовой на ковре. Он разжег огонь, проверил, хватит ли горючего в лампах-молниях, затем расставил их по всему дому и отправился вручную мыть оставшиеся после завтрака тарелки, – посудомоечная машина была теперь не более чем набором ненужных деталей, подобно холодильнику и плите. Вслед за этим он заглянул в комнату Бака в поисках того, что можно почитать.

Комната сына была особым миром, чужеродной вселенной, заключенной в стенах более масштабного, более знакомого пространства дома, которое он знал до мельчайших деталей, от проржавевших вентилей в ванной на первом этаже до изъеденного термитами парадного крыльца и капризного выключателя в комнате для гостей. Здесь с сентября никто не жил, отчетливо ощущался запах плесени, веяло холодом и затхлостью. Было холодно, как в морозильной камере, а собственно, могло ли быть иначе? Для чего обогревать комнату, где никто не ночует? Джон пошарил по стене в поисках выключателя и даже в задумчивости щелкнул им пару раз прежде чем осознал, что он не срабатывает по той же причине, по какой не включается машина для мойки посуды. Вот почему он оказался здесь – чтобы взять почитать книгу, ведь без электричества не было телевидения, а без телевидения не было «Нотр-Дам».

Он прошелся по слегка скользившему под ногами ковру и раздвинул шторы. Комнату заполнил тусклый, серый, безрадостный свет. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с амбициозными взглядами звезд рока и рэпа, искоса поглядывающими на него со стен, и комбинациями из фрагментов изображений животных, автомобилей и частей тела, которыми Бак украсил потолок. Одна из панелей, слева от бесполезного теперь верхнего освещения, содержала исключительно ступни И пятки (мужские, женские, человекоподобные), а другая – лапы экзотических животных, в том числе и что-то, смахивающее на скрюченные лапки древесного ленивца. Явственно ощущалось отсутствие Бака – невидно было вороха грязного белья – теперь, надо думать, оно копится в Платсбурге. По сути, единственным оставшимся от гардероба сына напоминанием о нем оказалась пара покрытых грязью туристских ботинок, стоящих у стены в углу. Напротив них, в дальнем углу, на россыпи пожелтевших газет виднелась приставленная к кровати сломанная удочка. Здесь же приютилась заброшенная клетка, где когда-то жил хомяк. Сама по себе кровать походила на койку в морге. Такой она и была: Бак покинул ее, вырос и уехал. И к этому как-то трудно привыкнуть.

Джон долго стоял у окна, озираясь вокруг, пока его не пробрала дрожь, и он не подумал о натопленной гостиной, неработающем отоплении и о буре за окном. Затем, с трудом вспомнив о том, зачем пришел, он взглянул на самодельный книжный шкаф, одиноко возвышающийся у ближайшей стены.

Разбор оставленных сыном книг занял у него немало времени, больше, чем, как ему казалось, он мог бы потратить, и это дало ему время подумать о своих собственных вкусах в юности, которые варьировались в пространстве от Хайнлайна до Воннегута и заворачивали в европейскую экзотику, такую как «Я, Жан Кремер» и «Смерть в рассрочку», так никогда им до конца и недочитанные. Но в ту пору книги многое определяли в его жизни, они были его последними новостями, столь же важными для повседневного существования, как и музыкальные записи, и кино. Теперь он больше не слушал музыку, впрочем, казалось, что он уже слышал всю ее раньше, каждый трек – повторение прежнего, и у него и у Барб редко доставало времени или сил для того, чтобы отправиться смотреть дурацкие киноистории. А книги – да, он теперь редко читает, и если только его спросят, сразу сознается в этом. Конечно, когда ему приходилось бывать в аэропортах, где некуда деться, он, как и любой другой на его месте, неизбежно оказывался в книжном магазина где искал томик попухлее, с непритязательным содержанием, чтобы чем-то занять тупые часы ожидания на земле и в воздухе, но на какой бы книге ни остановился выбор, вне зависимости от того, насколько привлекательным было описание содержания на обложке, она неизменно оказывалась слишком большой и слишком пресной для того, чтобы удержать его внимание Даже тогда, когда он в компании двухсот незнакомых ему людей пристегивал ремни в унылой стальной оболочке, поднявшейся на тридцать пять тысяч футов над землей, даже там, где не было места не только для того, чтобы двигаться или думать, но и для того, чтобы перенести вес собственного тела с одного бока на другой.

В конце концов, после того как он просмотрел и отверг с полдюжины названий, его взгляд привлек одинаковый ряд блестящих металлом корешков: гладкие полированные хромированные поверхности отсвечивали золотом, серебром, бронзой, и он потянул с полки книгу в сверкающей обложке. Название книги, расписанное всеми оттенками красного, стекало с обложки, как если бы над ним тяготело притяжение: «Похитители Пентагорда». Он никогда не слышал ничего об авторе, человеке по имени Филенсио Салмон. На внутренней стороне обложки о нем говорилось: «Выдающийся пуэрториканский автор, пишущий в жанре гипотетической беллетристики». Последнее, что знал даже Джон, было излюбленным термином, обозначающим тот род литературы, который он и его сокурсники привыкли называть фантастикой. Он просмотрел книгу Салмона и остановился наконец на одном из произведений, озаглавленном «Пятьдесят: путь вниз». Почему на этом? Потому, наверное, что ему только что исполнилось пятьдесят – возраст, наполненный опасениями, симптомами грядущих невзгод, и цифра в названии была для него говорящей. Он всегда тяготел к наименованиям, где фигурировали цифры: «Сто лет одиночества», «Два года на палубе», «Космическая Одиссея 2001 года» – возможно, причиной тому было его математическое образование. Конечно, именно оно. С цифрами он чувствовал себя в безопасности, в этом беспорядочном мире они были олицетворением порядка – и так далее.

Когда в усыпляющем мраке комнаты он вновь вернулся к реальности, в его руках был зажат томик, в душе же возникло ностальгическое чувство по отношению как к книге, так и ко всему тому, что связано с ней. Он открыл титульный лист и увидел название, напечатанное жирными черными буквами, и эпиграф – «Смерть – это то единственное, что мне хочется однажды испытать» (Оливер Нильс). Он открыл банку с похлебкой из цыплят с кукурузой. Мелькнула мысль, не подогреть ли еду в камине, но он отверг ее, уселся на диван, зачерпывая холодное содержимое, и взялся за книгу. Было тихо, неестественно тихо, не было слышно шума домашней техники или жужжания телевизора – ничего, что отвлекало бы его, и он начал читать, словно это было самым обычным делом.

Моя мать была моим ребенком. Я говорю об этом не в переносном смысле, но буквально, ибо мой универсум не напоминает универсум разрушения и дряхлости, в котором день за днем человек все ближе и ближе подходит к разверстой пасти могилы. Я любил свою мать – она вырастила меня, а затем я растил ее, и мои воспоминания о ней неразрывно связаны е колыбелью, детской комнатой, играми и игрушками и заливистым детским смехом. И печалью. Бесконечной печалью. Но я хочу рассказать вам не о своей матери, а о своей жене и возлюбленной, о Соне, зрелой женщине пятидесяти лет, с прокуренным голосом и опытным взглядом, нежной двадцатилетней девушке, идущей передо мной вдоль Рио Люминозо, словно ей даровано второе детство. Которое и было дано ей…

Позвольте мне объяснить вам кое-что. Видите ли, в нашей системе мироздания Создатель оказался намного более щедрым, чем в вашей. По мудрости Своей Он выбрал кульминацией бытия возраст пятидесятилетия, а не немощный и беззубый возраст девяностолетия, или еще более жалкий возраст девяностопятилетия или столетия. Да и что выглядит непристойнее, чем потрепанный жизнью старик, со ртом, набитым кашей, и крошками на отворотах пиджака, или зевающая карга, поглядывающая по сторонам на улице так, будто бы она потеряла какую-то важную часть себя? Мы не стареем неуклонно, как это свойственно вам, но когда мы достигаем волшебной стадии, этого золотого возраста пятидесятилетия, мы начинаем, как мы сами называем это, идти вниз. То есть за год до того, как человеку исполняется пятьдесят, ему исполняется сорок девять, а еще через год ему вновь сорок девять.

Когда Соне во второй раз исполнилось сорок девять, мне было тридцать один в первый. Она была танцовщицей, моделью, фотографом и скульптором, и она с нетерпением ожидала начала пути вниз, и, как я полагаю, он удался ей во всех отношениях. Она знавала некоторых из великих молодеющих умов своего времени – теперь они были историей, все они, и я обожал ее за это и за ее достижения, но я хотел иметь жену, которая будет находиться рядом со мной, будет готовить мне паэлью и жареную телятину душными вечерами и подавать мне по утрам туго накрахмаленные рубашки. Я как-то затронул эту тему в один из дней вскоре после нашей помолвки. Мы сидели в кафе на открытом воздухе, прихлебывали аперитив и не спеша ели жареных кальмаров.

– Соня, – прошептал я, поклонившись над столом так, чтобы взять ее руки в свои, – я хочу иметь жену, а не женщину, которая строит свою карьеру. Сможешь ли ты стать ею для меня?

Казалось, ее глаза расширились до того предела, когда за ними не стало видно лица. Скулы ее остались неподвижными, губы были подобны двум сладким наливным ягодам.

– О, Фаустито, – промурлыкала она в ответ, – бедный мальчик, Конечно, я буду тебе женой. Общество меня больше не интересует, это действительно так. Теперь я отойду от всех дел.

Она вздохнула. Промокнула губы белоснежной салфеткой и наклонилась, чтобы поцеловать меня.

– Все, что мне нужна – это новая молодость, и больше ничего, только вновь стать молодой и беззаботной.

Когда Джон поднял глаза от книги, в комнате сгустилась тьма и стало еще холоднее. Оторваться от чтения его заставило не что иное, как темнота: он больше не различал строчек. Он словно проснулся и увидел, что окна побелели под натиском бури: теперь, несомненно, на улице шел снег. На столе сбоку от него виднелась жестянка с супом и с застывшей на дне банки в желеобразном месиве ложкой. Выдохнув, он увидел, что пар от его дыхания сконденсировался в облачко, осевшее на кончике носа. Он попытался расшевелить себя: «Это же катастрофа, трубы замерзнут, и только взгляни на огонь, ничего не осталось, кроме золы и углей». Он нетерпеливо пошевелил то, что еще тлело в камине, подбросил в камин охапку лучинок для растопки и два массивных дубовых полена. Без пятнадцати пять – он прочитал уже с сотню страниц, а снег все идет и идет, и скрывает под собой скользкую ледяную поверхность. Где же Барб? Не попала ли она в занос? Не осталась ли в магазине, где нет ни света, ни тепла? Погибла? Искалечена?. Лежит на койке в городской больнице?

Его беспокойство росло и разгоралось, как разгорается легко воспламеняющееся горючее с высоким содержанием октана, и дошло до того, что он поднес к уху телефонную трубку, и только тогда понял, что телефон молчит. В трубке не было непрерывного гудка, вообще не слышалось ни звука царило полное молчание. Он вновь приблизился к окну. Небо было темным, в пятнах и крапинах – казалось, что это оно само осыпается на землю. Он с трудом мог рассмотреть дальний конец ведущей к дому подъездной дороги, а неосвещенные дома вдоль улицы и вовсе были не различимы. Затем он подумал о своей машине, о любовно отремонтированном спортивном автомобиле MGA, одна покраска которого в зеленый цвет, используемый на гонках в Великобритании, обошлась ему в полторы тысячи долларов. Но рисковать на скользких улицах, а они должны были стать такими за это время, он бы не решился. Зимой он вообще с трудом справлялся со своей машиной – ровно настолько, чтобы удержать автомобиль на шоссе, и, конечно, в такую ночь далеко не уехать, даже в случае крайней необходимости. Он не мог позвонить в службу спасения и сообщить об отсутствии Барб. Буря. Телефон не работает. Она не может получить известий О нем, а он – о ней. Он не может вызвать полицию, не может позвонить ее сестре или в ресторан в торговом комплексе, или даже в этот магазин, «Всякая всячина», который оставлял заметный след в ежемесячном счете кредитной карты. Он был бессилен. И, как от первопроходцев в прежние времена, от него требовалось лишь задраить все отверстия, двери и окна, и переждать непогоду.

А можно ли было переждать ее лучше, чем растянувшись на диване перед камином, вооружившись фонарем и книгой? Он подкинул полено в огонь, накрыл ноги стеганым одеялом и вновь Погрузился в чтение.

– Соня, – воскликнул я в гневе, – ты ведешь себя, как ребенок!

Она танцевала на городской площади, бесстыдно вскидывая юные стройные ноги, смеясь в изумленные лица лавочников и неприлично громко прищелкивая языком и выводя трели оттопыренной губой. Свидетелем этой маленькой сцены стал даже дон Педро, молодеющий комендант нашего прекрасного города, прогуливавшийся в этот момент со своей стареющей невестой лет двадцати.

– Я ребенок, – выкрикивала Соня, завершая каждую фразу пронзительным и своенравным взрывом хохота, смеха школьницы, который заставлял трястись все аквариумы и Цветочные горшки на площади. – А ты старый скряга.

И напевая это, она бежала дальше по переулкам и прямо к дому, где моя мать дважды была ребенком:

– Дон Фаусто – скряга, дон Фаусто – скряга!

Да, это была моя ошибка, по крайней мере, отчасти, ибо я отказался купить ей побрякушку в ювелирной лавке, но все-таки представьте мой ужас, не говоря уже о гневе, Я бил себя по губам и проклинал себя. Я должен был лучше понимать это, заключая брак с женщиной, которая молодела с каждым годом, тогда как я еще только старел. Но меня всегда влекла зрелость, и когда я был молодым, только вошедшим в возраст мужчиной тридцати лет, я находил ее пятидесятилетние морщины и складки столь же привлекательными, как и ее мягкий юмор и голос, исполненный властности и опытности. Затем ей исполнилось сорок пять, мне же было тридцать пять, и мы стали ближе друг другу, чем когда-либо, пока мы не отпраздновали наш сороковой день рождения вместе, и я подумал было, что оказался в раю.

Но теперь, теперь она носится по улицам как маленькая шалунья, ей пятнадцать лет, и вам бы и в голову не пришло, что когда-то ей уже было пятнадцать, мелькает край ее нижней юбки, ноги бешено отплясывают что-то неистовое, а в волосах виднеется шоколад – шоколад, который ona ест днем и ночью, не заботясь о прыщах, рассыпавшихся алыми созвездиями по всему ее лицу и очаровательному крохотному подбородку. А вот она, прямо передо мной, на бегу опускает руки во все банки с живой рыбой, которые выставил на продажу бедняга Леандро Mona, и еще того хуже, рушит пирамиду из плодов манго, любовно выстроенную Бенедиктом Морено.

И о чем же я думаю, запыхавшись и ощущая, что мои легкие отяжелели, как если бы они были сделаны из кожи? «Когда мы вернемся домой – вот о чем я думаю, – только мы вернемся домой, я ее отшлепаю».

На крыльце послышался громкий стук – грозный, тяжелый и звучный, и он разнесся по пустому дому подобно поступи рока. Джон испуганно сел. Ощущение было такое, будто кто-то прибивал что-то к доскам или кого-то убивали. Но затем звук пришел снова, сначала один удар, затем целая серия, словно школьники со всей округи собрались, чтобы устроить у парадного крыльца бега в мешках. Он бросил взгляд на часы, стоящие на каминной полке, уже без двадцати девять – куда только ушло время – отложил книгу в сторону и поднялся с дивана, чтобы выяснить, в чем дело.

Приблизившись к парадному входу, он услышал, что стук стал более громким и более настойчивым, как если бы кто-то стряхивал снег с ботинок – да, конечно, звук именно такой. Это Барб, машина застряла где-то в пробке и ей пришлось всю дорогу идти пешком; он мог уже вообразить себе эту картину: она раздражена, конечно, но не слишком, на нее подействовала магия и романтика бури, и она согреется у огня, выпьет с ним бренди, и они съедят что-нибудь, что можно разогреть на открытом огне, что-нибудь вроде хот-дога, а затем, – затем он сможет вернуться к своей книге. Но все это в мельчайших подробностях возникшее видение, вызванное звуком, издаваемым стучащими ногами, чувство удовлетворения и осмысления, – все вмиг исчезло. В ту же секунду, когда он протянул руку, чтобы отпереть замок, он услышал негромкий мужской голос и отрывистое хихиканье женщины, но абсолютно точно, это не Барб.

Затем отворилась дверь, леденящий порыв ветра, незабываемый аромат снега, совершенно измененный и все еще меняющийся мир, и на фоне всего этого Бак, вернувшийся домой из колледжа в покрытой снегом куртке, а с ним девушка с ошеломляющими голубыми глазами и в вязаной шапочке, натянутой до бровей.

– Привет, пап, – на лету бросил Бак, и вот он и решительно топающая ногами девушка уже оказались в прихожей, и старая собака виляет хвостом и пытается приветствовать прибывших щенячьим тявканьем.

– О, господи, – внезапно воскликнул Бак, его голос прозвучал высоко и исступленно, – ты когда-нибудь видел что-то подобное? Это надо же, мы добирались сюда из Платсбурга двенадцать часов, по северной дороге сюда шел только автобус. Ничего себе погодка, а?

В голове Джона стоял туман. Сам он, или часть его, все еще там, в книге.

– Тебя исключили из колледжа? – спросил он, взмахнув руками, словно боясь потерять равновесие.

Бак бросил на него взгляд – у него узкие глаза, унаследованные им от матери, нос, напоминающий клюв, и щеки, алые от румянца, или от неумеренного употребления спиртного – во всяком случае, Джону доводилось слышать, что студенты в Платсбурге преуспевают в этом более всего.

– Нет, – ответил наконец Бак. На его лице появилось выражение обиды оскорби. – Я подумал только, не заехать ли домой на уик-энд, понимаешь, посмотреть, как все… ну, а это Берн.

Он кивнул в сторону девушки, которой наконец удалось снять с себя шапочку и встряхнуть сверкающей копной светлых, почти белых волос.

Джон был потрясен. Мимолетным взглядом он оценил ее грудь и стройные ноги, растущие из пары блестящих красных сапожек. Она относилась к тому типу, который так нравился ему в колледжа к которому он страстно стремился потом, до боли, до скрежета зубовного, но что толку. Он был болваном, тупицей-математиком, типом, которого волновали криптография и дифференциальные уравнения. И он женился на Барб. К счастью. У него не было причин для жалоб. Но его сын, вы только поглядите на него: Бак не болван – отнюдь – да еще с такой девушкой!

– Простите, я не расслышал вашего имени, – услышал он свой голос.

Она встряхивает волосы в последний раз. Мягкое воркующее приветствие, адресованное старой зловонной собаке.

– Берн, – следует ровный ответ и улыбка в его адрес – чудесные зубы, ошеломляющие губы, розовые молодые десны.

Дверь закрылась. В прихожей было холодно. И темно. Он улыбался изо всех сил, так что его собственные зубы, должно быть, заблестели в тусклом мерцающем свете, исходящем из другой комнаты.

– Это сокращенно от Бернадетт? – отважился предположить он.

Все они, даже собака, инстинктивно двинулись в сторону огня.

– Нет, – ответила она. – Просто Берн.

Хорошо, пусть так. Не хочет ли она выпить. Внезапно по какой-то причине Джону показалось, что это крайне важно, даже необходимо, чтобы она выпила что-нибудь. «Нет, – ответила она, глядя на Бака, – нет, она не пьет». Наступило молчание.

Наконец, просто чтобы сказать что-то, он спросил:

– Ну, и как идет учеба?

Никто не спешил ответить ему. Бак поочередно грел руки над огнем и гладил старую собаку, он только пожал плечами в ответ, а девушка, Берн, повернулась к Джону и ответила:

– Если честно, хуже некуда.

– Вот почему мы здесь, – пробормотал Бак.

Джон был озадачен.

– Что вы имеете в виду?

– А, черт… – проронил Бак, Его слова были полны горячности, но звучали мягко, еле слышно. Он возбужденно сорвался со своего места возле камина.

– Мы посидим у меня в комнате, ладно, пап?

Его рука отыскала плечо Берн, и они вышли, или почти ушли, две трогательные сливающиеся друг с другом тени медленно растворились в темноте. Но затем Бак на минуту вернулся, тени разъединились, контур его лица дрожал в неровном свете лампы.

– Где мама? – спросил он.

Когда ей исполнилось двенадцать, у нее начала уменьшаться грудь. Если я решался обнять ее в ресторане, я чувствовал себя как человек, соблазняющий ребенка, а когда мы вместе отправлялись в постель, мне приходилось напоминать себе, что она молодеющая двенадцатилетка, что в действительности ей восемьдесят восемь лет земной жизни и опытности, и по меньшей мере семьдесят пять из них были прожиты в плотских удовольствиях. Я никогда не пытался одурачить себямыс-лью, что я был единственным ее возлюбленным, хотя мне этого хотелось. Прежде чем мы повстречались, она успела побывать замужем и развестись, и когда она впервые была молодой, она сменила множество любовников, бессчетное их количество. Теперь она брала в постель тряпичную куклу, а когда я ощущал прилив страсти, она с хрустом принималась жевать конфету или даже выдувать пузыри из жевательной резинки, которые лопались передо мной, и это только усиливало мою ревность и чувство обиды.

– Расскажи мне о своем первом любовнике, – настойчиво требовал я. – Как его звали, Эдуардо, разве не так?

– Не надо! – она хихикала, потому что я ласкал ее белоснежный гладкий живот или шелковистую кожу плеч, а затем, выдувая розовый пузырь своей резинки, она поправляла меня. – Да нет же, глупый, его звали не Эдуардо, а Армандо. Я же тебе говорила, дурачок.

Слова ее превращались в мотив песенки: «Дурачок, дурачок, дурачок!», покуда я не выпрыгивал из кровати и не гнался за ней по комнате, затем по всей квартире, мимо комнаты прислуги, и только затем, когда я выбивался из сил и наполовину выдыхался, она позволяла мне получить удовольствие.

А затем наступил день, неизбежный день, когда она перестала быть женщиной. Ее груди совершенно исчезли, не осталось даже крошечных бугорков, а пространство между ног оказалось совершенно голым. Конечно, я всегда знал, что этот день придет, и я пытался подготовить себя, как делали многие до меня, смотря мыльные оперы и читая великие трагедии, но боль и разочарование оказались больше, чем я мог вынести – да, меня постигло разочарование. Вот передо мною женщина, которую я любил, которая могла целыми днями говорить о книгах Мангуала и Гарси-Креспо, заниматься всю ночь любовью под чувственные звуки второго виолончельного концерта Родригеса и кричать на рассвете от радости, как будто она была творцом всего этого. А теперь? Теперь она сидит по-турецки посреди кровати и зовет меня писклявым, слабым монотонным голоском, который заставляет кипеть кровь в моих жилах. И как же она зовет меня? Фаусто, или, может быть, Фаустито? Нет, она зовет меня папочкой.

– Папочка, папочка, – кричит она, – почитай мне сказку.

Бак задал хороший вопрос «Где же Барб?» Впрочем, Бак не выглядел озабоченным, скорее раздраженным, словно он ожидал, что его мать материализуется из деревянных панелей в комнате, выстирает носки и на голом месте испечет ему лимонный торт с меренгами. Джон уже погрузился обратно на диван, он сжимал книгу в руках, как живое существо, и тупо уставился на освещенное тусклым светом лицо сына.

– Я не знаю, – ответил он, разжав губы и пожав плечами несколько более явственно, чем было необходимо, – она отправилась за покупками.

Лицо Бака, будто отрезанное от плеч, застыло на фоне темного зала.

– За покупками? – повторил он, нахмурив брови и вложив в свои слова все накопившееся недовольство, затем спросил:

– Когда? Когда она уехала?

Джон почувствовал себя виноватым – его обвиняют, обвиняют в присутствии свидетеля, его упорно расспрашивает окружной прокурор, и он вдруг почувствовал страх, страх за жену и сына, а весь опустошительный маскарад его жизни второсортного инженера и цифры оказались отвратительными и разоблачающими, и эта работа по заказам, одно тупое задание за другим.

– Я не знаю; – уронил он. – Где-то днем, или утром, я полагаю. Ближе к полудню.

– Утром? Господи; паи, ты с ума сошел? Там же буран она могла погибнуть, а Мы и не знаем об этом.

Он встал, глядя в разгневанное лицо сына, на котором играли красноватые и желтые отсветы огня, и начал приводить доводы в пользу своей позиции, в свое оправдание, рациональные и убедительные, пока не понял, что. Бак ушел – он вернулся из гостиной в холодную комнату, и дверь за ним захлопнулась. Теперь Джон боролся с самим собой – все всплыло на поверхность, его страхи, его потребности, его любовь к Барб, или уважение к ней, как ни называй это чувство, и он уже набросил на себя пальто, взял шарф и шляпу и потянулся взять ключи от машины в маленьком нефритовом ящичке на каминной полке, когда поймал себя на мысли, что затея бесполезна. Вот так средство от несчастья. Каким образом он сможет выбраться из дома в такую погоду – там, должно быть, намело не меньше метра снега, везде заносы и сугробы, и, несмотря на всё это – питать надежду уехать в машине, созданной для летних дорог? Это безумие. Невменяемость. Она могла оказаться где угодно – и что теперь требуется от него – идти от дома к дому и от магазина к магазину?

В конце концов, а было уже начало десятого, он убедил себя в том, что единственный рациональный поступок, который он может совершить, ~ это переждать бурю. Он пережил немало буранов, а ему уже пятьдесят лет, – они всегда заканчивались благополучно, разве что там или здесь поломает забор, или в худшем случае болит спина после того, как пришлось поработать лопатой, расчищая снег, прекращается подвоз хлеба и молока и тому подобное. Но бури стихали, на небе вновь сияло солнце, снег с дорог был убран. Нет, он был прав, сделать ничего нельзя, можно только занять себя хорошей книгой и наблюдать за тем, как все пойдет дальше, и он скинул пальто, вернулся к дивану и принялся было за книгу, когда услышал скрип половиц и взглянул вверх.

В дверях, засунув руки в карманы, стояла Берн. Скудное освещение озаряло ее волосы, настолько белые, что они напомнили ему о смерти. Она протянула в его сторону ладони в робком жесте подчинения, дружелюбия, приглашения.

– Бак заснул, – проговорила она.

– Уже? – На его коленях лежала книга, и указательный палец левой руки замер на том месте, где он закончил читать. – Как быстро.

– Путешествие было долгим.

– Да, – сказал он, сам не зная почему.

Внезапный порыв ветра ударился об угол дома, залепив оконные стекла хлопьями снега.

Она уже была в комнате и в нерешительности застыла вблизи дивана.

– Я… я только хочу сказать, что мне вовсе не хочется спать, и я подумала, что было бы здорово, вы понимаете, просто посидеть у огня… недолго, конечно.

– Пожалуйста, – откликнулся он, и она присела у огня на корточки, откинула голову назад, чтобы расчесать волосы, и прошло немало времени – минут пять или десять, он не смог бы сказать точно – прежде чем она заговорила вновь. Он заложил страницу книги, когда она обернулась и сказала тихим шепотом:

– У Бака депрессия. Я хочу сказать, он болен.

Ее лицо было открытым и красивым: высокий лоб, нос юриста или поэта. Оно ошеломило его – настолько красивым, новым и мимолетным было это видение в его гостиной. Снег стучал в окна. Старая собака громко выпустила газы.

– Не может быть, – начал говорить Джон и заколебался. – Что вы подразумеваете под депрессией? В чем ее причина?

Она пристально взглянула, сосредоточив на нем ясный, неподвижный взгляд, который, казалось, говорил ему обо всем – навевал эротические, сумасшедшие мысли, но потом она опустила глаза.

– Он думает о том, что умрет.

Внезапно что-то сжалось в нем, что-то глубоко внутри но он не обратил внимания на это. Он собирался сказать: «Не говорите глупостей», но вместо этого решил произнести что-нибудь не столь резкое.

– Конечно, он умрет – сказал он. – Я имею в виду, что страх его рационален. Все мы умрем.

Он пристально посмотрел ей в глаза, осознавая себя оплотом стабильности и мудрости, и добавил, пытаясь улыбнуться:

– В конце концов… Взгляните на меня, мне уже пятьдесят. Но Бак и вы – дети, вы оба, о чем вам беспокоиться. Впереди у вас длинный путь. Забудьте об этом, наслаждайтесь жизнью, танцуйте под музыку жизни.

«Танцуйте под музыку жизни?» Фраза только что возникла у него в голове, и теперь он почувствовал себя немного глупо, немного необычно, но также ощутил, что обаятелен и мудр, все его существо наполнилось любовью и, может быть, страхом, так что он готов был вскочить с дивана и обнять ее.

Единственная проблема была в том, что ее уже не было рядом. Она что-то услышала, и он услышал тоже, что-то закричал Бак, ветер скрежетал по стеклу, вздымался как привидение и безмолвно исчезал в черной дыре прихожей. С минуту Джон глядел вокруг себя, прислушиваясь к малейшим звукам. Снег постукивал по крыше, по водосточному желобу, по оконной раме. Постанывала во сне собака. Он рассеянно взглянул вниз, увидел книгу на коленях, перевернул страницу, на которой остался след его руки, и вновь погрузился в чтение.

Я никогда не стремился стать отцом – для меня достаточно было того, что я был отцом для своих родителей, ставших детьми, и я поклялся, что никогда не повторю этот опыт. Соня испытывала те же чувства, и мы всячески предохранялись, чтобы избежать зачатия, особенно когда она начала молодеть и обнаружила, что у нее возобновились месячные. Я стал свидетелем того, как моя собственная любимая мать уменьшилась до размера куклы, перчатки, желудя, до некой субстанции, в которой никто кроме ученого с мощным микроскопом не смог бы ничего распознать, и сама идея отцовства, мысль о маленьких детях, младенцах приводила меня в ужас.

Но что мне было делать? Я любил Соню всем своим существом, и я поклялся перед Создателем и отцом Бенитес, что я буду помогать ей в болезни и в здоровье, как в старости, такие молодости. Это был мой долг и моя обязанность ухаживать за ней в пору, когда она не сможет более ухаживать за собой сама, некоторые сказали бы, что это моя привилегия, и, вероятно, так оно и было, но это не сделало меня менее несчастным. Итак, вы понимаете, неизбежное произошло, и она стала ребенком, моя Соня, малышка, пронзительно орущая, испытывающая колики, с широко открытыми глазами, жадно сосущая молочную смесь из бутылочки и ревущая ночи напролет, испуская от гнева и нетерпения текущие по уродливым красным щекам миниатюрные потоки слез.

– Соня, – кричал я. – Соня, освободись от этого! Ты знаешь, я сейчас приду, я знаю, ты понимаешь меня, просто перестань кричать, прекрати сейчас же!

Но, конечно же, она не переставала. Да и как она могла? Она была лишь ребенком – восьмимесячным, шестимесячным, двухмесячным. Я держал ее на руках, мою возлюбленную, мою Соню, и видел, как она день ото дня становится все меньше и меньше. Я поднимал ее, держа за голые лодыжки, как если бы она была ободранным кроликом, готовым для жарки, и клал ее на чистый подгузник, подтерев все ее интимные места и крошечную расселину, которая когда-то была моей радостью и моей, жизнью.

Не думайте, что я не негодовал па все это. О, я знал правила, все мы знаем их, но это было жестоко, слишком жестоко, и я рыдал, видя, как она уменьшается до сосущего, цепкого маленького существа.

– Соня! – кричал я. – О, Соня!

И несмотря на все это, она лишь глядела на меня глазами цвета лесного ореха, столь же бездонными и ясными, как и в пору, когда была взрослой, глазами, которые должны были видеть, и знать, и чувствовать. Я похудел. Я не мог спать. Мой шеф в Национальном банке, в высшей степени разумный человек, отвел меня в сторону и недвусмысленно дал мне понять, что мне грозит увольнение с должности, которую я занимал почти шестьдесят лет.

Затем как-то вечером, после того как Соня испачкала себя так сильно и до такой степени омерзительно и у меня не оставалось другого выбора, кроме как отправиться мыть ее, в дверь постучали. Я держал ее на руках, Соню, мою Соню, вода в ванне была нежной, как ветерок, и всего лишь два дюйма глубиной, но уровень ее подымался, и она взглянула на меня так, что взгляд ее пронзил меня до глубины души. Это была просьба, весьма определенная и бесконечно печальная просьба, которая как огонь вспыхнула в глубине ее широко раскрытых и предвидящих ореховых глаз…

В дверь постучали опять, еще громче и настойчивее, и я положил ее на спину в медленно набирающуюся воду, не переставая наблюдать за ее глазами, тогда как маленькие ноги ее судорожно подергивались, а кулачки сжимались. Затем я поднялся – лишь на секунду, только на секунду, вытер об штанину руки и откликнулся: «Я иду, я… иду!»

Стук в дверь мгновенно сорвал Джона с места. «О, боже, уже начало второго, огонь погас, а Барб, где же Барб?» Но его внимание было привлечено к чему-то другому, он попытался побороть беспокойство, отделить его, загнать в угол рассудка, чтобы обратиться к нему в будущем. Но стук не прекращался, он не слышал его, или бессознательно не хотел его слышать. «Соня, – думал он, – что же станет с Соней?» И так все продолжалось до тех пор, пока в комнате не появился Бак и не распахнулась, словно открыв вход в пещеру, дверь, и в комнату не ворвался мороз, настоящий мороз. В дверном проеме замаячила фигура в огромной широкополой фетровой шляпе поверх мрачного и встревоженного лица.

– Папа, – сказал Бак, – Папа, произошел несчастный случай.

Джон едва услышал его. Он поднес книгу к лицу, держа ее как прикрытие, и поверх суматохи, смущения и внезапного стремительного движения, которое наполнило комнату, поверх гвалта, криков и охов и безумного рыдающего лая старой собаки, он наконец услышал свой голос.

– Пятнадцать страниц, – произнес он, яростно отмахиваясь рукой, чтобы отогнать их всех, всех, даже собаку. – Мне осталось прочитать только пятнадцать страниц.

Content

Т. Корагессан Бойл
Путь вниз