Марк Леви

Странное путешествие Мистера Долдри

Предвидеть что-либо очень трудно, особенно будущее.

Пьер Дак

Посвящается Полине, Луи, Жоржу

— Я не верила в судьбу, во всякие знаки, которые указывают, куда нам идти. Не верила болтовне гадалок, картам, предсказаниям. Я верила в простые совпадения и игру случая.

— Тогда зачем же ты отправилась в такое далекое путешествие? Зачем приехала сюда, если во все это не веришь?

— Из-за пианино.

— Из-за пианино?

— Оно было сильно расстроено, как старый разбитый инструмент из офицерской столовой. Но в нем было что-то особенное, а может, особенным был тот, кто на нем играл.

— А кто на нем играл?

— Мой сосед по площадке. В общем, точно не знаю.

— Так ты здесь потому, что твой сосед играл на пианино?

— В каком-то смысле. Слыша эти звуки, раздававшиеся на лестнице, я особенно остро чувствовала свое одиночество и, чтобы сбежать от него, согласилась провести выходной в Брайтоне.

— Расскажи-ка мне все с самого начала, по порядку, иначе я так ничего и не пойму.

— Это длинная история.

— Торопиться некуда. Ветер дует с моря, собирается дождь, — сообщил Рафаэль, подойдя к окну. — В море теперь не выйдем дня два-три, а то и больше. Сейчас приготовлю чай, и ты расскажешь свою историю. Только обещай, что не упустишь ни одной мелочи. Если тайна, которой ты со мной поделилась, правда, если теперь мы связаны навсегда, я должен все знать.

Рафаэль опустился на колени у печки, открыл дверцу и подул на угли.

Дом Рафаэля был так же скромен, как и его жизнь. Четыре стены, одна комната, ветхая кровля, истертый пол, кровать, старый умывальник. И единственное окно, зато выходившее на Босфор; со своего места за столом Алиса видела большие суда, входящие в пролив, а за ними — берега Европы.

Рафаэль принес чай, Алиса сделала глоток и начала свой рассказ.

1

Лондон, пятница 22 декабря 1950 года

Дождь барабанил по стеклянной крыше над кроватью. Тяжелый зимний дождь. Сколько еще их должно пролиться, чтобы смыть всю копоть войны? Только пять лет назад наступил мир, и большинство кварталов еще хранили следы бомбардировок. Жизнь продолжалась, продовольствия не хватало — не так остро, как в прошлом году, но все же достаточно ощутимо, чтобы помнить о тех днях, когда все наедались вволю, а мясо было не только в консервах.

В тот вечер Алиса сидела дома с компанией друзей. К ней в гости пришли Сэм, продавец книг в магазине «Харрингтон и сыновья» и отличный контрабасист, Антон, столяр и непревзойденный трубач, Кэрол, недавно демобилизованная медсестра, теперь работавшая в больнице в Челси, и Эдди, который кое-как перебивался песнями на лестнице вокзала Виктория и иногда в пабах, когда его туда пускали.

Эдди и предложил на следующее утро отправиться в Брайтон — отпраздновать Рождество. На огромном пирсе снова открылись аттракционы, и в субботу ожидалась грандиозная ярмарка.

Друзья пошарили в карманах, подсчитывая наличность. Эдди немного подзаработал в баре на Ноттинг-хилл, Антон получил от начальника небольшую новогоднюю премию, Кэрол была на мели. Впрочем, деньги у нее никогда не водились, и приятелям всюду приходилось за нее платить. Сэм продал одной американке первое издание «По морю прочь» и второе издание «Миссис Дэллоуэй»[1] заработав за день недельное жалованье. Что до Алисы, у нее кое-что было отложено, и она имела право себя побаловать, потому что весь год вкалывала как проклятая. А ради того, чтобы провести субботу в компании друзей, годился любой предлог.

Вино, которое принес Антон, отдавало пробкой и уксусом, но друзья выпили его довольно много и принялись петь хором, с каждой песней все громче и громче, пока в дверь не постучал Алисин сосед по площадке мистер Долдри.

Сэм, единственный, у кого хватило храбрости пойти открыть, пообещал, что они немедленно прекратят шуметь, тем более что уже пора было расходиться. Мистер Долдри извинения принял, не преминув, однако, заметить несколько свысока, что он собирается спать и был бы рад, если бы соседи перестали ему мешать. Викторианский дом, в котором они живут, вовсе не годится для того, чтобы устраивать здесь джаз-клуб, ему и без того неприятно слышать за стеной их громкие разговоры. После чего вернулся к себе, в квартиру напротив.

Алисины друзья надели пальто, шарфы и шапки и договорились встретиться назавтра в десять утра на вокзале Виктория возле поезда на Брайтон.

Оставшись в одиночестве, Алиса немного прибралась в большой комнате, которая в зависимости от времени суток служила то мастерской, то столовой, то гостиной, то спальней.

Она уже раскладывала на ночь диван, но вдруг выпрямилась и взглянула на входную дверь. Как у соседа хватило нахальства явиться к ней и испортить такой чудесный вечер? По какому праву он к ней вломился?

Алиса сняла с вешалки шаль, глянула в зеркало в прихожей, повесила шаль на место, потому что она ее старила, и решительно направилась к двери мистера Долдри. Встала подбоченясь и стала ждать, пока ей откроют.

— Лучше скажите, что в доме пожар и вы врываетесь только затем, чтобы меня спасти, — недовольно пробормотал хозяин.

— Во-первых, сейчас только одиннадцать, а завтра выходной. А во-вторых, я тоже постоянно терплю ваши гаммы, так что можно и мне слегка пошуметь, когда у меня гости!

— Ваши шумные гости собираются каждую пятницу и имеют досадную привычку каждый раз напиваться сверх меры, что отнюдь не способствует моему сну. И к вашему сведению, пианино у меня нет, а гаммы, на которые вы жалуетесь, играет кто-то из соседей, возможно пожилая леди снизу. Я художник, мисс, а не музыкант; от живописи, знаете ли, нет никакого шума. До чего же тихо было в этом старом доме, когда я жил здесь один!

— Вы пишете картины? А что именно, мистер Долдри? — спросила Алиса.

— Городские пейзажи.

— Надо же, и в голову не приходило, что вы художник, я думала, вы…

— И что же вы думали, мисс Пендлбери?

— Меня зовут Алиса, я думала, вы знаете мое имя, раз слышите все мои разговоры.

— Я не виноват, что стены, которые нас разделяют, недостаточно толстые. А теперь, когда мы официально представились друг другу, могу я снова лечь спать или вы предпочитаете продолжать беседу на лестнице?

Алиса молча разглядывала соседа.

— У вас что-то в жизни не ладится, так ведь? — спросила она.

— Не понял…

— Зачем вы напускаете на себя эту холодность и враждебность? Мы же соседи и должны ладить друг с другом, ну хотя бы делать вид.

— Я жил здесь задолго до вас, мисс Пендлбери, но с тех пор, как вы поселились в этой квартире, которую я надеялся занять, моя спокойная жизнь кончилась, от нее остались одни воспоминания. Сколько раз вы приходили ко мне занять соли, муки или маргарина, когда готовили для своих очаровательных друзей? Или за свечкой, когда электричества не было? Вы хоть раз задумались о том, что ваши вторжения нарушают мое уединение?

— Вы хотели занять мою квартиру?

— Я хотел устроить там мастерскую. У вас одной в этом доме стеклянная крыша. Увы, ваше обаяние больше подействовало на хозяйку, и мне приходится довольствоваться тусклым светом своих скромных окон.

— Да я хозяйку в глаза не видела, а квартиру сняла через агентство.

— Может, закончим на этом?

— Так вы поэтому так холодны со мной? Потому что я заняла вашу мастерскую?

— Мисс Пендлбери, если сейчас что и холодно, так это мои ноги. Мерзнут, бедняги, на сквозняке, пока мы тут с вами мило беседуем. Если вы не против, я удалюсь, а то как бы не простудиться. Желаю приятной ночи. Моя-то по вашей милости теперь будет короче.

Мистер Долдри осторожно закрыл дверь перед носом Алисы.

— До чего ж странный тип! — проворчала она, возвращаясь к себе.

— Я все слышал, — прокричал в ответ мистер Долдри из гостиной. — До свидания, мисс Пендлбери.

Дома Алиса умылась и легла под одеяло, свернувшись калачиком. Долдри прав, зима выстудила викторианский дом, и слабое отопление не могло заставить столбик термометра ползти вверх. Она взяла книгу с табуретки, служившей ей тумбочкой, прочла несколько строк и положила на место. Потом погасила свет и дождалась, пока глаза привыкнут к темноте. По стеклянной крыше струился дождь. Алиса зябко поежилась и стала думать о влажной земле в лесу и осенних листьях, гниющих в дубовой роще. Она глубоко вдохнула и ощутила теплый запах перегноя.

У Алисы был особенный дар. Очень острое обоняние позволяло ей различать и навсегда запоминать легчайшие запахи. Целый день она проводила за столом в своей мастерской, соединяя молекулы, чтобы однажды какая-то комбинация могла превратиться в духи. Профессия Алисы называлась «нос». Она работала в одиночку и раз в месяц обходила лондонских производителей, предлагая им свои формулы. Прошлой весной ей удалось убедить одного из них запустить в производство одно из ее творений. Алисин «Шиповник» понравился парфюмеру из Кенсингтона и имел некоторый успех у его богатой клиентуры, за что ей причитался небольшой ежемесячный процент. Эта скромная сумма позволяла ей жить чуть лучше, чем в предыдущие годы.

Алиса снова зажгла лампу и села за рабочий стол. Взяла три пробника из пористой бумаги, окунула их в три флакона и до поздней ночи записывала в тетрадь полученный результат.

* * *

Алису разбудил звонок будильника, и она швырнула в него подушкой. В лицо светило солнце, затененное легкой утренней дымкой.

— Дурацкая крыша! — проворчала Алиса.

Тут она вспомнила про встречу на вокзале, и лень как рукой сняло.

Она вскочила, похватала из шкафа первое, что попалось под руку из одежды, и бросилась в душ.

На улице Алиса глянула на часы. Автобусом на вокзал ни за что не успеть. Она подозвала такси и, усевшись в машину, стала умолять водителя ехать самым коротким путем. Когда она прибыла на станцию за пять минут до отправления поезда, у касс стояли длинные очереди. Алиса глянула на перрон и бросилась туда.

Антон ждал ее у первого вагона.

— Ну где тебя носит? Заходи скорей! — сказал он, помогая ей влезть на подножку.

Алиса прошла в купе, где расположились ее друзья.

— Как думаете, контролеры будут? — спросила она, усаживаясь и отдуваясь.

— Я бы дал тебе свой билет, если б купил, — сказал Эдди.

— Я бы сказала, один шанс из двух, — заметила Кэрол.

— В субботу утром? Скорее один из трех… Посмотрим, когда доедем, — заключил Сэм.

Алиса прислонилась головой к окну и закрыла глаза. От столицы до побережья был час езды. Она проспала всю дорогу. На брайтонском вокзале на выходе из вагона билеты проверял контролер. Алиса остановилась перед ним и притворилась, что ищет в карманах. Эдди последовал ее примеру. Антон улыбнулся и вручил каждому по билету.

— Они были у меня, — сказал он контролеру.

Потом обнял Алису за талию и повел в зал.

— Не спрашивай, как я догадался, что ты опоздаешь. Ты всегда опаздываешь! Про Эдди сама знаешь, он по натуре безбилетник, а мне не хотелось, чтобы день был испорчен с самого утра.

Алиса достала из кармана два шиллинга и протянула Антону, но тот нежно закрыл ее ладонь.

— Пошли, — сказал он. — Время пролетит — не заметишь. Хочу все успеть.

Алиса смотрела, как он вприпрыжку припустил вперед. Она улыбнулась: на мгновение ей показалось, будто перед ней тот самый подросток, с которым она была знакома с юных лет.

— Ну ты идешь? — обернулся он.

По Куинз-роуд и Уэст-стрит они вышли на проспект, тянувшийся вдоль моря. Там собралось уже много гуляющих. Два огромных пирса далеко выдавались в море. Возвышающиеся на них деревянные постройки делали их похожими на огромные корабли.

На Дворцовом пирсе расположились ярмарочные балаганы. Друзья пешком дошли до больших часов у входа. Антон купил билет Эдди и сделал знак Алисе, что возьмет и ей.

— Не надо везде за меня платить! — шепнула она ему на ухо.

— Почему нет, если мне это нравится?

— Да с какой стати…

— А доставить мне удовольствие — этого тебе мало?

— Который час? — спросил Эдди. — Есть охота.

Неподалеку, рядом с большим зданием зимнего сада, продавали фиш-энд-чипс. Оттуда долетали запахи горячего масла и уксуса. Эдди погладил брюхо и потащил Сэма к палатке. Недовольно поморщившись, Алиса присоединилась к остальным. Все сделали заказ, Алиса заплатила продавцу и с улыбкой протянула Эдди тарелку с жареной рыбой.

Друзья позавтракали, облокотившись на балюстраду. Антон молча смотрел на волны, скользившие между сваями пирса. Эдди и Сэм болтали о мировых проблемах. Эдди обожал критиковать правительство. Он ругал премьера за то, что тот совершенно не думал или думал недостаточно о самых обездоленных слоях населения, за то, что не сумел организовать масштабные работы, дабы ускорить восстановление города. В конце концов, достаточно просто нанять безработных и голодающих. Сэм толковал ему про экономику, доказывал, что найти квалифицированную рабочую силу трудно, а когда Эдди зевал, обзывал его бездельником-анархистом, на что приятель и не думал обижаться. Они воевали в одном полку, и, несмотря ни на какие разногласия, их дружба была нерушима.

Алиса стояла в сторонке, подальше от запаха масла, который казался ей слишком резким. К ней подошла Кэрол, и с минуту обе молчали, устремив взгляд на морской простор.

— Ты поосторожней с Антоном, — проговорила Кэрол.

— А что, он заболел? — спросила Алиса.

— Любовью к тебе! Тут не надо быть медсестрой, и так видно. А тебе бы зайти как-нибудь ко мне в больницу: зрение нужно проверить, а то ты совсем слепая, дальше своего носа не видишь.

— Не болтай ерунду, мы с ним еще подростками познакомились. Мы просто старые друзья, не больше.

— Я просто прошу: будь с ним поосторожней. Если он тебе нравится, нечего водить его за нос. Мы все будем рады, если вы сойдетесь. Вы отличная пара. А нет, так не притворяйся, он только страдает зря.

Алиса повернулась к парням спиной, а к Кэрол лицом.

— В чем я притворяюсь?

— Да хотя бы в том, будто не видишь, что я к нему неровно дышу, — отрезала Кэрол.

Две чайки набросились на остатки рыбы с картошкой, которые Кэрол кинула в море. Она выбросила бумажную тарелку в урну и подошла к парням.

— Будешь ждать прилива или пойдешь с нами? — спросил Сэм Алису. — Мы по аттракционам хотим пройтись. Я тут видел одну такую штуку: дубинкой стукнешь как следует — сигару получишь, — прибавил он, засучивая рукава.

Каждая попытка стоила четверть пенни. Пружина, по которой нужно было стукнуть изо всех сил, подбрасывала вверх чугунную голову, и если она ударяла в колокол, подвешенный на высоте семь футов, то возвращалась с сигарой в зубах. Далеко не лучшего качества, но Сэм считал, что курить сигару чертовски приятно. Он сделал восемь попыток, потратив два пенни — примерно вдвое больше того, что стоила такая же дрянная сигара в табачном киоске неподалеку.

— Дай монету и отойди, — сказал Эдди.

Сэм протянул ему четверть пенни и уступил место. Эдди поднял дубинку так легко, словно это был простой молоток, и так же легко ударил в пружину. Чугунная голова подскочила и стукнула в колокол. Хозяин автомата вручил ему выигрыш.

— Это мне, — объявил Эдди, — дай еще монетку, попробую тебе выиграть.

Через минуту приятели закурили по сигаре, Эдди был счастлив, а Сэм подсчитывал убытки. За такую цену он мог бы купить пачку сигарет. Вместо двадцати «Эмбесси» одна паршивая сигара, вот и думай.

Ребята увидели автодром, переглянулись и тут же расселись по машинам. Каждый крутил руль и жал на педаль, стараясь посильнее стукнуть другого под удрученные взгляды подруг. Под конец все отправились в тир. Антон стрелял гораздо лучше других. Послав пять пуль в «яблочко», он выиграл фарфоровый заварной чайник и подарил его Алисе.

Кэрол стояла поодаль и смотрела на карусель: деревянные лошадки крутились под сияющими гирляндами. Подошел Антон и взял ее за руку.

— Забава для малышни, знаю, — вздохнула Кэрол, — но не поверишь, я никогда на такой не каталась…

— Ты в детстве ни разу не каталась на карусели? — удивленно спросил Антон.

— Я в деревне росла, у нас ярмарок не было. А когда приехала в Лондон на медсестру учиться, то выросла уже, потом война началась и…

— И сейчас ты бы хотела прокатиться. Пошли! — Антон потащил Кэрол к палатке, где продавали билеты. — Оплачу твой первый заезд. Седлай эту, — сказал он, указывая на лошадь с золотой гривой, — остальные чересчур норовистые, в первый раз лучше не рисковать.

— А ты не пойдешь? — спросила Кэрол.

— Нет уж, спасибо. У меня при одном их виде голова кружится. Но ради тебя постараюсь, буду смотреть во все глаза.

Тренькнул звонок, Антон спрыгнул с помоста. Карусель завертелась. Подошли Сэм, Алиса и Эдди. Они смотрели на Кэрол, единственную взрослую среди малышей, которые смеялись и показывали на нее пальцами. Когда карусель делала второй круг, друзья увидели, что Кэрол плачет, кое-как утирая слезы ладонью.

— Очень умно! — Алиса толкнула плечом Антона.

— Я как лучше хотел. Не знаю, что с ней, она же сама хотела…

— С тобой прокатиться, дурак, а не выставлять себя на посмешище.

— Антон же сказал: он хотел как лучше! — заступился Сэм.

— Были бы вы джентльменами — составили бы ей компанию, а не торчали тут.

Пока они совещались, Эдди вспрыгнул на карусель и зашагал мимо лошадок, раздавая легкие подзатыльники тем малышам, которые, по его мнению, слишком громко смеялись. Карусель все неслась по кругу. Эдди наконец дошел до Кэрол.

— Кажется, вам нужен конюх, мисс? — заявил он, кладя руку на деревянную гриву.

— Эдди, умоляю, помоги слезть.

Но Эдди оседлал круп лошади, крепко обнял Кэрол и склонился к ее уху.

— Покажем этим карапузам! Повеселимся на полную катушку, а они пусть засохнут от зависти. Встряхнись, старушка, вспомни: пока я тут в пабах не просыхал, ты под обстрелами носилки таскала. И когда вернемся к нашим придуркам-друзьям, хочу, чтобы ты взахлеб хохотала, ясно?

— Думаешь, у меня получится, Эдди? — всхлипнула Кэрол.

— Если думаешь, что ты смешная на этой кляче среди мелюзги, представь, как смотрюсь я с сигарой и в кепке.

И на следующем круге Эдди и Кэрол уже хохотали до колик.

Карусель замедлила ход и остановилась.

Чтобы загладить свою вину, Антон угостил всех пивом в буфете. В громкоговорителях послышался скрип, и по пирсу разнеслись туки бешеного фокстрота. Алиса глянула на афишу на столбе: здесь, на пирсе, в бывшем натре, после войны переделанном в кафе, давали музыкальную комедию в сопровождении оркестра Гарри Грумбриджа.

— Сходим? — предложила Алиса.

— Почему бы и нет? — подхватил Эдди.

— Опоздаем на последний поезд, а мне в такую погоду на пляже ночевать неохота, — заметил Сэм.

— Ничего подобного! — запротестовала Кэрол. — После спектакля еще полчаса останется, чтобы дойти пешком до вокзала. Правда, холодно становится. Я бы потанцевала, чтобы согреться. И вообще, скоро Рождество, будет что вспомнить.

Ребята не нашли предложить ничего лучше. Сэм быстренько подсчитал: вход стоил два пенни, и если они не пойдут, то всем наверняка захочется завернуть поужинать в какой-нибудь паб, дешевле сходить на спектакль.

Зал был полон. Зрители толкались у сцены, многие танцевали. Антон, пригласив Алису, толкнул Эдди в объятия Кэрол, а Сэм ухмыльнулся, глядя на парочки, и ушел с площадки.

Как и предчувствовал Антон, день пролетел слишком быстро. Когда актеры вышли на поклон, Кэрол махнула друзьям: пора было возвращаться. Они вместе стали проталкиваться к выходу.

Фонарики раскачивались на ветру, и в эту зимнюю ночь огромный пирс напоминал причудливый пароход, освещавший огнями море, по которому ему никогда не поплыть.

Друзья шли к выходу, и вдруг Алисе широко улыбнулась гадалка, сидевшая в своем фургончике.

— Никогда не хотела узнать, что ждет тебя впереди? — спросил Антон.

— Не-а, ни разу. Я не верю, что будущее заранее предопределено, — ответила Алиса.

— В начале войны гадалка предсказала моему брату, что он выживет, если переедет, — сказала Кэрол. — Когда он уезжал к себе в часть, то давно уж об этом забыл. А через две недели дом разбомбили немцы. Все соседи погибли.

— Тоже мне предсказание! — фыркнула Алиса.

— Никто не знал, что Лондон будут бомбить, — возразила Кэрол.

— Хочешь узнать, что скажет оракул? — улыбнулся Антон.

— Не болтай чепухи, нам пора на вокзал.

— У нас еще сорок пять минут, спектакль раньше закончился. Время есть. Давай, я заплачу!

— У меня никакого желания слушать болтовню этой старухи.

— Отстань от Алисы, — вмешался Сэм. — Не видишь, она боится?

— Слушайте, как же вы мне надоели, все трое! Ничего я не боюсь. Я не верю гадалкам и стеклянным шарам тоже. Вам-то зачем мое будущее?

— Возможно, один из этих джентльменов тайно желает знать, сумеет ли он когда-нибудь затащить тебя в свою постель, — тихо проговорила Кэрол.

Антон и Эдди ошеломленно воззрились на нее. Кэрол покраснела и, пытаясь сгладить неловкость, лукаво улыбнулась.

— Ты могла бы спросить ее, успеем ли мы на поезд — это предсказание хотя бы полезное, — продолжал Сэм. — И потом, мы сможем сто быстро проверить.

— Можете смеяться сколько влезет, а я в это верю, — сказал Антон. — Если пойдешь, я следующий.

Друзья окружили Алису и с интересом уставились на нее.

— Послушайте, но это же просто глупость, — досадливо проворчала она, расчищая себе путь.

— Трусиха! — крикнул ей вслед Сэм.

Алиса резко обернулась.

— Ну что же, если вокруг одни дети малые, которые не желают взрослеть, но хотят опоздать на поезд, пойду послушаю россказни этой хиромантки, а потом — домой. Идет? — спросила она и протянула руку к Антону. — Ну что, дашь два пенни?

Антон порылся в кармане, сунул Алисе две монетки, и она направилась к гадалке.

Алиса шла к фургону, ясновидящая ей по-прежнему улыбалась. Морской ветер задул сильнее, обжигая щеки. Девушка наклонила голову, словно кто-то ей вдруг запретил смотреть в глаза пожилой женщине. Сэм, наверное, прав: предстоящее гадание взволновало ее сильнее, чем она думала.

Гадалка усадила Алису на табурет. У нее были огромные глаза, бездонный взгляд и не сходившая с губ завораживающая улыбка. На столе не было ни стеклянного шара, ни карт Таро. Гадалка протянула к Алисе усеянные коричневыми пятнышками руки и дотронулась до ее пальцев. От этого прикосновения девушку вдруг охватило странное приятное чувство, ей стало хорошо, как давно уже не было.

— Я уже видела твое лицо, моя девочка, — прошелестела гадалка.

— Ну да, вы же давно на меня смотрите!

— Ты не веришь в мои способности, не так ли?

— По натуре я рационалист, — отвечала Алиса.

— Неправда, ты натура творческая, женщина самостоятельная и волевая, хотя иногда страх тебя останавливает.

— Почему мне весь вечер твердят, что я чего-то боюсь?

— У тебя был растерянный вид, когда ты подошла ко мне.

Гадалка еще пристальней уставилась на Алису. Теперь ее лицо было совсем близко.

— Где я уже видела эти глаза?

— В другой жизни, наверное, — иронично заметила Алиса.

Взволнованная гадалка резко выпрямилась.

— Амбра, ваниль и кожа, — прошептала Алиса.

— О чем ты говоришь?

— О ваших духах и вашем увлечении Востоком. Я тоже кое-что подмечаю, — заявила девушка с вызовом.

— У тебя действительно есть дар, но что гораздо важнее, у тебя есть история, о которой ты ничего не знаешь, — произнесла старуха.

— Вы все время улыбаетесь. Это для того, чтобы расположить к себе своих жертв? — насмешливо осведомилась Алиса.

— Я знаю, почему ты пришла ко мне, — сказала гадалка. — Если подумать, это забавно.

— Вы слышали, как меня дразнили друзья?

— Ты не из тех, кого можно легко дразнить, и твои друзья тут ни при чем.

— Тогда почему?

— Все дело в одиночестве, которое не отпускает тебя и не дает спать по ночам.

— Не вижу тут ничего забавного. Лучше поскорее удивите меня чем-нибудь: не то чтобы ваше общество было мне неприятно, но нам действительно нужно успеть на поезд.

— Нет, пожалуй, это скорее грустно, зато забавно нечто другое…

Она оторвала взгляд от Алисы и стала смотреть куда-то вдаль. Алисе вдруг почудилось, будто ее бросили.

— Так вы скажете что-нибудь?

— Что действительно забавно, — продолжала гадалка, придя в себя, — так это то, что мужчина, который станет для тебя дороже всего на свете, тот, кого ты ищешь, сама не зная, существует ли он, — этот мужчина совсем недавно прошел у тебя за спиной.

Лицо Алисы застыло, она не смогла удержаться и обернулась. Покрутилась на табуретке и увидела лишь четверых друзей, которые махали ей, что пора уходить.

— Это один из них? — пробормотала Алиса. — Этот загадочный мужчина — Антон, Эдди или Сэм? В этом ваша великая тайна?

— Слушай, что я тебе говорю, Алиса, а не то, что ты желаешь услышать. Я поведала тебе, что главный мужчина твоей жизни только что прошел мимо. Сейчас его здесь нет.

— И где же теперь этот прекрасный принц?

— Терпение, моя девочка. Тебе предстоит встретить шесть человек, прежде чем ты доберешься до него.

— Надо же, всего шесть человек, и только?

— Тебя ждет чудесное путешествие… Однажды ты все поймешь, но сейчас поздно, а я открыла все, что тебе нужно знать. А поскольку ты не веришь моим словам, то за предсказание я ничего не возьму.

— Нет, я хочу заплатить.

— Не будь глупышкой, считай, что ты побывала у меня в гостях. Рада была тебя повидать, Алиса, это стало для меня неожиданностью. Ты особенная, по крайней мере история твоя необычна.

— Да что за история?

— У нас уже нет времени, да ты и не поверишь. Иди, а то друзья будут злиться, что из-за тебя опоздали на поезд. Поторопитесь и будьте осторожны: не ровен час что случится. Не смотри так, это уже не гадание, просто предостережение.

Гадалка велела Алисе уходить. Алиса еще раз взглянула на нее, они улыбнулись друг другу на прощание, и девушка вернулась к друзьям.

— Ну и видок у тебя! Что она тебе наговорила? — спросил Антон.

— Потом! Знаете, который час?

И, не дожидаясь ответа, Алиса устремилась к выходу с пирса.

— Она права, — подхватил Сэм, — нам и правда пора поторопиться, до поезда меньше двадцати минут.

Они бросились бежать. К ветру, дувшему с пляжа, прибавился мелкий дождь. Эдди взял Кэрол за руку.

— Осторожно, на улице скользко, — сказал он, увлекая ее за собой.

Они промчались по набережной и выскочили на пустынную улицу. Газовые фонари тускло освещали дорогу. Вдалеке светились огни брайтонского вокзала, до поезда оставалось меньше десяти минут. Когда Эдди перебегал улицу, неизвестно откуда неожиданно вылетела конная двуколка.

— Осторожно! — крикнул Антон.

Алиса, проявив удивительное присутствие духа, мигом ухватила Эдди за рукав. Экипаж едва не сбил их, и они слышали храп лошади, которую кучер тщетно пытался сдержать.

— Ты мне жизнь спасла! — заикаясь, пробормотал потрясенный Эдди.

— Потом поблагодаришь, — ответила Алиса. — Помчались!

Вбежав на перрон, они наперебой стали кричать, привлекая внимание начальника станции. Тот задержал сигнал к отправлению и велел друзьям прыгать в первый попавшийся вагон. Молодые люди подсадили девушек, и Антон еще не успел подняться с подножки, когда состав тронулся. Эдди ухватил Антона за плечо, втащил внутрь и закрыл дверь.

— Еще секунда — и мы бы опоздали, — проговорила Кэрол. — Эдди, ты меня жутко напугал, чуть не попал под этот тарантас.

— По-моему, Алиса испугалась больше тебя. Смотрите, она бледная как покойник, — сказал Эдди.

Алиса молчала. Она села и стала смотреть в окно на удалявшийся город. Уйдя в себя, она думала о гадалке, о том, что она говорила, а вспомнив ее предостережение, побледнела еще сильнее.

— Ну расскажи, что она тебе сказала, — заговорил Антон. — Все-таки по твоей милости нам чуть не пришлось на улице ночевать.

— Нечего было подначивать, это все из-за вашей глупости! — сердито возразила Алиса.

— Ты там так долго сидела. Услышала хоть что-нибудь интересное? — спросила Кэрол.

— Ничего такого, чего я не знала раньше. Я вам говорила, ясновидящие — ловушка для простаков. Достаточно обладать здравым смыслом, наблюдательностью и хоть какой-то интуицией — и можно внушить что угодно кому угодно.

— Но ты так и не ответила, что эта женщина тебе предсказала? — не унимался Сэм.

— Давайте сменим тему, — вмешался Антон. — Мы отлично провели день, едем домой, и нечего придираться друг к другу. Прости, Алиса, зря мы к тебе пристали, ты не хотела туда идти, а мы все вели себя как…

— …идиоты, и я в первую очередь, — договорила Алиса, глядя на Антона. — Сейчас мне гораздо больше интересно другое. Где будете справлять Рождество?

Кэрол уезжала в Сент-Моус к родным. Антон шел на рождественский ужин к родителям. Эдди обещал сестре провести вечер у нее; маленькие племянники ждали Санта-Клауса, и зять попросил его сыграть эту роль. Даже костюм напрокат взял. Увильнуть не получится, тем более что зять часто его выручал, ни слова не говоря своей жене. Ну а Сэм шел на праздник, устроенный его шефом в пользу детей-сирот Вестминстера: ему поручили раздать подарки.

— А ты, Алиса? — спросил Антон.

— Я… а меня пригласили на вечеринку.

— Куда? — не отставал Антон.

Кэрол пнула его по ноге. Потом достала из сумки печенье и объявила, что умирает с голоду. Она протянула каждому по «Кит-Кату» и метнула гневный взгляд на Антона, с досадой потиравшего голень.

Поезд прибыл на вокзал Виктория. Перрон заволокло едким паровозным дымом. На улице у подножия высоких лестниц пахло не лучше. По кварталу полз густой туман, угольная пыль, целыми днями вылетавшая из дымовых труб, клубилась вокруг фонарей, их вольфрамовые лампы сквозь дымку отбрасывали унылый оранжевый свет.

Пятеро друзей ждали трамвая. Алисе и Кэрол ехать было ближе всех, они жили в трех улицах друг от друга.

— Знаешь, если передумаешь идти на свою вечеринку, приезжай на Рождество в Сент-Моус, — предложила Кэрол, прощаясь с Алисой у ее дома. — Мама мечтает с тобой познакомиться. Я ей часто про тебя писала, ее страшно интересует твоя профессия.

— Честно говоря, не умею я о своей профессии рассказывать, — призналась Алиса и поблагодарила подругу.

Потом поцеловала ее и вошла в подъезд. Наверху слышались шаги соседа, возвращавшегося домой. Алиса задержалась, чтобы не встретиться с ним. Не было настроения разговаривать.

* * *

В квартире стоял такой же холод, как на улицах Лондона. Алиса не стала снимать пальто и перчатки. Налила в чайник воды, поставила на огонь, взяла с деревянной этажерки баночку с чаем, но там оказалось лишь три забытые чаинки. Из маленького ящичка на столе в мастерской Алиса достала сушеные лепестки роз, растерла немного и бросила в запарной чайник. Потом залила горячей водой, села на кровать и взяла вчерашнюю книгу.

Внезапно комната погрузилась во тьму. Алиса вскарабкалась на кровать и посмотрела в большое окно. Кругом сплошная темень. Электричество отключали часто, и это могло длиться до самого утра. Алиса принялась искала свечку, но, увидев у раковины маленькую горку коричневого воска, вспомнила, что истратила последнюю на прошлой неделе.

Девушка тщетно попыталась поджечь короткий фитиль, пламя дрогнуло, затрещало и погасло.

В этот вечер Алиса собиралась сделать записи, перенести на бумагу нотки соленой поды, дерева старых каруселей, ржавого от брызг парапета. В этот вечер, сидя в непроглядной темноте, Алиса не смогла бы уснуть. Она подошла к двери, помедлила и, вздохнув, покорно направилась к соседу просить помощи.

Дверь отворилась, на пороге показался Долдри со свечой в руке. На нем был синий халат, под которым виднелись пижамные брюки и свитер. Огонек свечи придавал его лицу странный оттенок.

— Я ждал вас, мисс Пендлбери.

— Ждали? — удивилась Алиса.

— С той минуты, как погас свет. Я, знаете ли, не сплю в халате. Вот, берите за чем пришли! — С этими словами он вынул из кармана свечу. — Вам же это нужно было?

— Мне очень неловко, мистер Долдри, я вам обязательно верну.

— Я в это уже не верю, мисс.

— Если хотите, зовите меня Алисой.

— Спокойной ночи, мисс Алиса.

Долдри закрыл дверь, Алиса вернулась к себе. Но минуту спустя кто-то постучал в дверь. Алиса открыла, перед ней стоял Долдри с коробком спичек:

— Вам же и это понадобится? От свечей гораздо больше толку, когда они горят. Не смотрите так, я не волшебник. В прошлый раз у вас тоже не было спичек, а поскольку я собираюсь лечь и заснуть, то решил подстраховаться заранее.

Алиса не решилась признаться соседу, что истратила последнюю спичку, когда грела воду на чай. Долдри зажег фитиль и остался весьма доволен, когда пламя начало топить воск.

— Я сказал вам что-то неприятное? — спросил Долдри.

— В смысле? — не поняла Алиса.

Вы вдруг так помрачнели.

Просто мы здесь в потемках, мистер Долдри.

— Если просите называть вас Алисой, то и вы зовите меня по имени — Итан.

— Замечательно, буду вас звать Итан! — улыбнулась Алиса.

— Что ни говорите, а вид у вас расстроенный.

— Просто устала.

— Тогда я вас покидаю. Спокойной ночи, мисс Алиса.

— Спокойной ночи, мистер Итан.

2

Воскресенье 24 декабря 1950 года

Алиса собралась за покупками. В округе все было закрыто, и она села на автобус до рынка Портобелло.

Остановившись у бакалейной лавки, она решила купить все, что нужно для настоящего праздничного стола. Выбрала три превосходных яйца, а к ним два ломтика бекона — гулять так гулять. Чуть дальше на лотке булочника была выставлена восхитительная выпечка. Алиса купила булку с цукатами и баночку меда.

Сегодня она поужинает в постели в компании с хорошей книгой. Вечер предстоит долгий, а наутро у нее снова будет прекрасное настроение. Алиса уже который день не высыпалась и от этого ходила хмурая. К тому же все последние недели она слишком долго просиживала за столом мастерской. В витрине цветочной лавки ее взгляд привлекли розы старинных сортов. Конечно, это не слишком благоразумно, но сегодня ведь Рождество. И потом, когда они завянут, лепестки пригодятся. Алиса вошла в магазин, заплатила два шиллинга и вышла счастливая. Она отправилась дальше и на этот раз остановилась у парфюмерного магазина. На дверях висела табличка «Закрыто». Алиса подошла вплотную к витрине и среди флаконов узнала одно из своих творений. Она помахала ему как другу и зашагала к остановке.

Дома она разобрала покупки, поставила цветы в вазу и решила прогуляться в парке. Внизу на лестнице ей повстречался сосед, как видно тоже возвращавшийся с рынка.

— Рождество как-никак! — сказал он, оправдываясь за обилие продуктов в своей корзине.

— Да, Рождество, — отвечала Алиса, — ждете гостей?

— Боже упаси! У меня аллергия на празднества, — тихо проговорил он, понимая, как неприлично такое признание.

— И у вас тоже?

— Про Новый год даже не спрашивайте. На мой взгляд, он еще хуже Рождества! Как можно заранее решать, какой день будет праздником? Кто знает, будет у тебя с утра настроение или нет? Принуждать себя веселиться, по-моему, лицемерие.

— Вы забываете про детей…

— У меня их нет, а значит, и нет необходимости притворяться. Да еще зачем-то заставлять их верить в Санта-Клауса… Мне кажется, это гадко, что бы там ни говорили. Однажды ведь придется им все рассказать — ну и к чему это? Ведь если вдуматься, это даже жестоко. Самые отсталые неделями стоят у окна, поджидая краснолицего старика, а потом страдают от предательства, когда родители раскроют свой подлый обман. А тех, кто посообразительней, до последнего стараются держать в заблуждении, что совсем уж бесчеловечно. А к вам родные придут?

— Нет.

— Вот как?

— Просто у меня не осталось родных, мистер Долдри.

— Хороший предлог, чтобы не приглашать их в гости.

Алиса взглянула на соседа и рассмеялась. Щеки Долдри стали пунцовыми.

— Кажется, я ляпнул что-то несусветное…

— Но здравый смысл в этом есть.

— У меня-то семья есть. Ну то есть отец, мать, сестра, брат, жуткие племянники.

— И вы Рождество не с ними отмечаете?

— Нет, уже много лет. Я не понимаю их, а они меня.

— Тоже хороший предлог, чтобы остаться дома.

— Я очень старался, но каждое семейное сборище оборачивалось катастрофой. У нас с отцом абсолютно разные взгляды на все, он мое занятие считает нелепым, а я его — смертельно скучным, в общем, мы друг друга не выносим. Вы уже завтракали?

— При чем здесь мой завтрак, мистер Долдри?

— Совершенно ни при чем.

— Нет, я не завтракала.

— Тут на углу в пабе отличная овсянка. Если подождете, пока я разгружу корзинку — мужчине такая совсем не подходит, согласен, зато она очень удобная, — я вас свожу позавтракать.

— Я собиралась в Гайд-парк, — ответила Алиса.

— На пустой желудок в такой холод? Вот еще выдумали! Пойдем поедим, утащим немного хлеба со стола и пойдем кормить уток в парк. Утки уже тем хороши, что не обязательно в Санта-Клауса рядиться, чтоб их порадовать.

Алиса улыбнулась:

— Ладно, отнесите покупки, а я тут подожду. Поедим овсянки, а потом отпразднуем с утками Рождество.

— Чудесно, — отвечал мистер Долдри, взбираясь по лестнице. — Вернусь через минуту.

Чуть погодя Алисин сосед вышел на улицу, изо всех сил стараясь не показывать, что запыхался.

В пабе они выбрали столик у окна. Долдри заказал Алисе чай, а себе кофе. Официантка принесла две тарелки овсянки. Долдри потребовал корзиночку с хлебом и несколько ломтиков сразу спрятал в карман куртки, что очень насмешило Алису.

— Какие пейзажи вы пишете?

— Я пишу вещи самые бесполезные. Некоторые в восторге от деревенских видов, кому-то подавай море, равнины или лесную чащу, а я пишу перекрестки.

— Перекрестки?

— Так точно, скрещение бульваров и улиц. Вы не представляете, как богата мелкими деталями жизнь перекрестка. Одни бегут, другие озираются. Здесь можно встретить все средства передвижения — двуколки, автомобили, мотоциклы, велосипеды. Пешеходы, продавцы пива с тележками, самые разные мужчины и женщины стоят рядом, мешают друг другу, молча проходят мимо или здороваются, толкаются, ругаются. Перекресток — целый театр!

— Чудной вы все-таки, мистер Долдри.

— Возможно, но согласитесь, что какое-нибудь маковое поле — это же тоска смертная. Что там может произойти? Разве что две пчелы столкнутся на бреющем полете. Вчера и работал на Трафальгарской площади. Там довольно трудно найти место с нужным ракурсом, чтобы тебя постоянно не толкали, но кое-какой опыт у меня имеется, и я нашел отличную площадку. Внезапно начался ливень, и какая-то женщина, должно быть чтобы уберечь от дождя свой нелепый начес, очертя голову бросилась бежать через дорогу. Повозка, запряженная двумя лошадьми, резко дернула в сторону, чтобы ее не сбить. Кучер оказался настоящим мастером, так что дамочка отделалась только сильным испугом, а вот бочонки, которыми была нагружена повозка, вывалились на дорогу, и встречный трамвай, как вы понимаете, никак не мог их объехать. Один бочонок от удара просто развалился. По мостовой разлились целые потоки «Гиннесса». Я видел, как двое пьяниц чуть было не упали на брюхо, чтобы припасть к источнику. Не буду рассказывать, как ругались кондуктор с кучером, как в их перепалку вмешались прохожие, как полиция пыталась навести порядок в этом бедламе, как воришка, воспользовавшись суматохой, мигом добыл дневную выручку и как главная виновница хаоса удирала со всех ног, сгорая со стыда за свою беспечность.

— И вы все это изобразили? — спросила пораженная Алиса.

— Нет, пока я написал только перекресток, впереди еще много работы. Но я все сохранил в памяти, это главное.

— Я ни разу, переходя улицу, не обращала внимания на такие подробности.

— А у меня всегда была страсть к деталям, к мелким, почти незаметным событиям, которые нас окружают. Наблюдая за людьми, можно узнать очень многое. Не оборачивайтесь, но за столиком позади вас сидит пожилая леди. Постойте, давайте встанем и как ни в чем не бывало поменяемся местами.

Алиса послушалась и пересела на место мистера Долдри, а он занял ее стул.

— Теперь, когда она у вас в поле зрения, посмотрите внимательно и скажите, что вы видите.

— Немолодая дама, завтракает одна, довольно элегантно одета, в шляпке.

— Посмотрите внимательней. Что-нибудь еще заметили?

Алиса снова стала рассматривать пожилую женщину:

— Ничего особенного, вытирает рот салфеткой. Лучше сами скажите, чего я не заметила, а то она заметит, что я ее разглядываю.

— Она накрашена, ведь так? Совсем чуть-чуть — слегка припудрены щеки, подкрашены ресницы, немного помады.

— Да, действительно, теперь вижу.

— Теперь взгляните на ее губы. Они ведь двигаются, правда?

— Верно, — удивилась Алиса, — они едва заметно шевелятся. Наверное, это старческое?

— Ничего подобного! Эта женщина вдова, она разговаривает с покойным мужем. Она завтракает не одна и продолжает общаться с супругом, словно он сидит напротив. Она представляет, будто он рядом. Не правда ли, трогательно? Представьте, как нужно любить, чтобы без конца представлять любимого рядом. Эта женщина права. Если кто-то покинул вас, это не значит, что он исчез навсегда. Немного душевной фантазии — и одиночества больше не существует. Потом, когда наступит время оплатить счет, она подвинет чашку с деньгами к другой стороне стола, ведь прежде всегда расплачивался ее муж. А когда будет уходить, увидите, она постоит пару секунд на тротуаре, прежде чем перейти дорогу, потому что муж, как и положено, всегда шел первым. Я уверен, что каждый вечер перед сном она желает ему спокойной ночи, а утром посылает привет туда, где он теперь обитает.

— И вы все это увидели за какие-то мгновения?

Пока Долдри улыбался Алисе, в ресторан, пошатываясь, вошел неряшливо одетый старик в изрядном подпитии, подошел к пожилой даме и сказал, что пора идти. Та расплатилась, встала и последовала за пьяницей-мужем, который, вероятно, вернулся со скачек.

Долдри, сидевший спиной, ничего этого не видел.

— Вы были правы, — сказала Алиса. — Ваша старая леди повела себя в точности так, как вы описали. Сдвинула деньги на край стола, встала, а когда выходила из ресторана, мне показалось, будто она поблагодарила невидимого спутника за то, что тот придержал дверь.

Долдри сидел с довольным видом. Он съел еще ложку овсянки, вытер рот и взглянул на Алису.

— Ну как овсянка? Отменная, правда?

— Вы верите в ясновидящих? — спросила Алиса.

— Что, простите?

— Вы верите в то, что можно предсказывать будущее?

— Сложный вопрос, — ответил Долдри, подзывая официантку, чтобы попросить добавки. — Это означало бы, что будущее прописано заранее. Как это было бы скучно, не находите? А как же свободная воля каждого? Я думаю, что ясновидящие всего лишь люди с очень развитой интуицией. Не будем говорить о шарлатанах и отдадим должное настоящим, каких, разумеется, немного. Есть ли у них дар видеть, к чему мы стремимся и что рано или поздно сделаем? Почему бы и нет, собственно? Возьмите моего отца. У него прекрасное зрение, но он совершенно слеп. Зато моя мать близорука как крот, но она видит столько вещей, о которых ее муж даже не догадывается. Еще когда я был совсем маленьким, она знала, что я стану художником, и часто говорила мне об этом. Заметьте, она считала, что мои картины будут висеть в величайших музеях мира. За пять лет я не продал ни одной работы, что поделать, художник из меня никудышный. Но я все говорю о себе и не отвечаю на ваш вопрос. Кстати, а почему вы об этом спросили?

— Потому что вчера со мной случилось кое-что странное. Мне казалось, что я не придаю значения таким пустякам. Однако, с тех пор как это произошло, я ни о чем другом и думать не могу, и мне как-то не по себе.

— Ну так объясните, что же вчера произошло, а я скажу, что об этом думаю.

Алиса наклонилась к соседу и рассказала о вечере в Брайтоне и особенно подробно — о встрече с гадалкой.

Долдри слушал не перебивая. Когда она закончила свою историю, слово в слово передав вчерашний необычный разговор, Долдри подозвал официантку, попросил счет и предложил Алисе подышать воздухом.

Они вышли из ресторана и неспешно зашагали по улице.

— Если я правильно понял, — сказал Долдри, прикинувшись огорченным, — то, прежде чем вы найдете мужчину своей жизни, вам предстоит встретить еще шесть человек, так?

— Да, мужчину, который будет для меня дороже всех на свете.

— По-моему, это одно и то же. А вы не расспросили ее об этом самом мужчине: кто он и где его найти?

— Нет, она только сказала, что он прошел у меня за спиной, пока мы разговаривали, больше ничего.

— Действительно маловато, — задумчиво сказал Долдри. — И она говорила про путешествие?

— Да, полная ерунда! Глупо, что я пересказала вам весь этот бред.

— Но этот бред, как вы говорите, долго не давал вам уснуть.

— У меня что, настолько усталый вид?

— Я слышал, как вы расхаживали по квартире. Стены у нас, честное слово, не толще картона.

— Простите, что побеспокоила вас…

— Что ж, по-моему, у нас только один способ хорошо выспаться, и боюсь, что уткам придется отложить Рождество до завтра.

— Почему? — спросила Алиса, когда они подходили к дому.

— Поднимитесь, наденьте теплый свитер и шарф, а я буду ждать вас здесь.

«Что за странный день!» — думала Алиса, поднимаясь по лестнице. Совсем не так собиралась она провести сочельник. Сначала этот неожиданный завтрак с соседом, которого она с трудом выносит, потом совершенно неожиданный разговор… И зачем она рассказала ему историю, которую сама же сочла бессмысленной и нелепой?

Алиса выдвинула ящик комода. Он велел надеть свитер и повязать теплый шарф, а ей так чертовски трудно подбирать одно к другому. Не зная, что выбрать, она остановилась на синем кардигане, который отлично подчеркивал ее фигуру, и шерстяной куртке крупной вязки.

Глянув в зеркало, Алиса решила слегка причесаться, но краситься не стала: она ведь согласилась пойти с соседом только из вежливости.

Наконец она вышла из дому, но, очутившись на улице, обнаружила, что Долдри исчез. Наверное, уже передумал: что ни говори, а он большой оригинал.

Дважды прогудел клаксон, и у тротуара остановился темно-синий «Остин-Ю». Из него вышел Долдри и, обойдя машину, распахнул перед Алисой пассажирскую дверцу.

— У вас есть машина? — удивленно спросила она.

— Угнал только что.

— Серьезно?

— Если бы ваша гадалка сказала, что вы увидите розовых слонов в пенджабской долине, вы бы поверили? Конечно, у меня есть машина.

— Спасибо, что смеетесь надо мной так откровенно, и простите мое удивление. Просто вы единственный из моих знакомых, у кого есть собственный автомобиль.

— Он куплен по случаю, и это далеко не «роллс-ройс», сами скоро убедитесь, когда остановимся. Зато не перегревается и хорошо ведет себя на дороге. Я всегда ставлю его где-нибудь на перекрестках, которые пишу. Он есть на всех моих картинах — такая у меня традиция.

— Может, при случае покажете мне свои работы? — попросила Алиса, садясь в машину.

Долдри пробормотал в ответ что-то невнятное. Скрипнуло сцепление, и автомобиль тронулся с места.

— Не сочтите меня любопытной, но куда мы едем?

— Куда же еще, — отвечал Долдри, — в Брайтон, конечно!

— В Брайтон? Зачем?

— Чтобы вы расспросили свою колдунью и задали все вопросы, которые должны были задать еще вчера.

— Да это же просто глупо…

— Мы будем там через полтора часа, а если на дорогах гололед, то через два. Не вижу ничего глупого. Вернемся еще засветло, а если ночь все-таки застанет нас в пути, то ничего страшного: вон те две выпуклые, с хромированными ободками штуки по обе стороны радиатора — это фары… Как видите, никакая опасность нам не грозит.

— Мистер Долдри, будьте так любезны, перестаньте постоянно надо мной насмехаться.

— Мисс Пендлбери, обещаю приложить все усилия, но, боюсь, вы просите о невозможном.

Они выехали из Ламбета, доехали до Кройдона, где Долдри весьма почтительно попросил Алису достать из перчаточного ящика карту и найти где-то к югу от столицы Брайтонское шоссе. Алиса посоветовала свернуть направо, а потом вернуться назад, так как карту она держала вверх ногами. Они немного поплутали, пока какой-то прохожий не подсказал верный путь.

В Редхилле Долдри сделал остановку, чтобы залить полный бак и проверить шины. Ему казалось, что машину немного вело вправо. Алиса сидела на своем месте, положив на колени карту.

После Кроули Долдри пришлось снизить скорость, кругом простирались белые поля, лобовое стекло заиндевело, и машину опасно заносило на поворотах. Через час оба настолько замерзли, что уже не могли поддерживать беседу. Долдри включил обогреватель на полную мощность, но слабенький вентилятор не справлялся с потоками ледяного воздуха, врывавшимися под откидной верх. Они заехали в придорожный ресторан «Восемь колоколов», где долго отогревались за столиком у камина. Выпив по последней чашке обжигающего чая, путешественники снова двинулись в путь.

Долдри объявил, что Брайтон уже недалеко. Но разве не он говорил, что на поездку уйдет от силы два часа? А с тех пор, как они покинули Лондон, времени прошло уже вдвое больше.

Когда они наконец добрались до места назначения, ярмарка уже закрывалась. Длинный пирс почти опустел, последние гуляющие возвращались домой встречать Рождество.

— Отлично, — сказал Долдри, выходя из машины и глядя на часы. — Так где эта гадалка?

— Сомневаюсь, что она нас дожидается, — сказала Алиса, энергично растирая замерзшие плечи.

— Не будем пессимистами, идем.

Алиса повела Долдри к билетной кассе. Окошко было закрыто.

— Прекрасно, — заметил Долдри, — вход бесплатный.

У фургончика, где накануне произошла та странная встреча, Алисе стало не по себе, дыхание перехватило от необъяснимой тревоги. Она остановилась, а Долдри, догадавшись о ее чувствах, повернулся к ней.

— Эта гадалка — такая же женщина, как вы или я… в смысле, как вы. Короче, нечего бояться, пошли и сделаем все необходимое, чтобы снять с вас порчу.

— Опять вы надо мной потешаетесь! Как это мило с вашей стороны!

— Просто хотел вас развеселить. Алиса, идите и смело выслушайте то, что скажет вам эта старая ведьма, а на обратном пути вместе посмеемся над ее глупостями. А когда вернемся, то от усталости будем спать как сурки назло всем гадалкам. Так что наберитесь храбрости, а я буду ждать вас здесь — с места не сдвинусь.

— Спасибо, вы правы, я веду себя как девчонка.

— Да… ну… теперь бегите, чтобы нам не возвращаться в темноте, а то у моей машины только одна фара работает.

Алиса подошла к фургончику. Окошко было закрыто, но из-под ставней пробивалась полоска света. Она обошла вокруг и постучала в дверь.

Гадалка очень удивилась, увидев Алису.

— Откуда ты взялась? Что-то случилось? — спросила она.

— Нет, — ответила Алиса.

— Неважно ты выглядишь, бледненькая такая, — заметила старуха.

— Это от холода: я до костей промерзла.

— Проходи, — велела гадалка. — Сядь здесь, у печки.

Алиса вошла в домик и сразу узнала запах ванили, амбры и кожи: у печки пахло еще сильнее. Она устроилась на скамейке, гадалка присела рядом и взяла ее за руки.

— Итак, ты вернулась.

— Я… просто проходила мимо, увидела свет.

— Очень мило с твоей стороны.

— Кто вы? — спросила Алиса.

— Ясновидящая, которую здесь на ярмарке очень уважают. Люди приезжают издалека, чтобы я поведала им будущее. Но вчера ты сочла меня просто глупой старухой. И если сегодня ты вернулась, значит, передумала. Что ты хочешь узнать?

— Тот мужчина, который прошел позади меня, когда мы беседовали, кто он и почему я должна встретить каких-то шесть человек, прежде чем найду его?

— Мне жаль, моя милая, но у меня нет ответов на твои вопросы. Я сказала тебе то, что увидела. Я не могу ничего выдумать и никогда этого не делаю, потому что не люблю лгать.

— Я тоже, — сказала Алиса.

— Но ты же не случайно здесь оказалась, не правда ли?

Алиса кивнула.

— Вчера вы называли меня по имени, но я вам его не называла. Как вы узнали? — спросила она.

— Ну а ты? Как ты узнаешь запахи, которые чувствуешь?

— Такой у меня дар, я парфюмер.

— А я предсказатель! У каждого человека свой дар.

— Я приехала, потому что один человек настоял на этом. По правде сказать, ваши слова меня вчера поразили, — призналась Алиса. — Всю ночь не могла из-за вас уснуть.

— Я тебя понимаю, на твоем месте и я бы себя так чувствовала.

— Скажите мне правду, вы действительно увидели все это вчера вечером?

— Правду? Будущее, слава богу, не высечено на мраморе. Твое будущее — это тот выбор, который ты делаешь.

— Так ваше предсказание просто чушь?

— Это возможное будущее, но не точное. Тебе самой решать.

— Решать что?

— Просить или не просить меня рассказать, что я вижу. Но подумай хорошенько, прежде чем ответить. Знание никогда не остается без последствий.

— Тогда для начала мне хотелось бы знать, насколько вы искренни.

— Разве я просила у тебя денег вчера? Или сегодня? Ты сама дважды пришла ко мне. Но ты так встревожена и взволнована, что лучше нам на этом закончить. Возвращайся домой, Алиса. Если тебе от этого станет легче, знай, что ничего ужасного с тобой не случится.

Алиса долго молча смотрела на гадалку. Та больше не смущала ее, напротив, рядом с ней было хорошо, а ее хриплый голос успокаивал. Не затем она проделала весь этот путь, чтобы уехать ни с чем. К тому же надо показать гадалке, что она не боится. Алиса встала и протянула ей руки.

— Хорошо, скажите, что вы видите. Вы правы, мне самой решать, чему верить, а чему нет.

— Ты точно решила?

— Каждое воскресенье мама водила меня в церковь. Зимой там стоял невыносимый холод. Я часами молилась Богу, которого никогда не видела и который никого не спасал, так что теперь могу остаться на несколько минут, чтобы вас послушать.

— Мне жаль, что твои родители не пережили войну, — перебила гадалка.

— Откуда вы знаете?

— Тсс. — Старуха приложила палец к губам Алисы. — Ты пришла сюда слушать, а сама только говоришь.

Гадалка повернула руки Алисы ладонями вверх.

— В тебе две жизни, Алиса. Та, которую ты знаешь, и та, которая давно тебя ждет. Между ними ничего общего. Мужчина, о котором я тебе говорила, находится где-то на пути этой второй жизни, а в той, которую ты ведешь сейчас, он никогда не появится. Если хочешь найти его, придется отправиться в долгое путешествие. За время этого путешествия ты поймешь, что ты совсем не та, кем всегда себя считала. И все, что ты считала настоящим, окажется неправдой.

— Что вы говорите? Это бессмыслица какая-то! — возмутилась Алиса.

— Может быть. В конце концов, я всего лишь ярмарочная гадалка.

— Куда я должна поехать?

— Туда, откуда ты пришла, дорогая. К своей истории.

— Я приехала из Лондона и туда же собираюсь вернуться.

— Я говорю о земле, где ты родилась.

— Так это Лондон и есть: я родилась в Холборне.

— Поверь мне, дорогая, это не так, — улыбнулась гадалка.

— Господи, но я же знаю, где моя мать меня родила!

— Ты родилась на юге, тут и провидцем не нужно быть, твои черты говорят об этом.

— Простите, вынуждена вам возразить: все мои предки родом с севера. По материнской линии из Бирмингема, а по отцовской из Йоркшира.

— Они оба с востока, — прошептала гадалка. — Ты родом из империи, которой больше не существует. Из очень древней страны, протянувшейся на тысячи километров. Кровь, что течет в твоих жилах, берет начало между Черным и Каспийским морями. Посмотри в зеркало и убедись сама.

— Вы городите чушь! — возмутилась Алиса.

— Повторяю, Алиса, чтобы отправиться в это путешествие, тебе вдобавок ко всему нужно научиться принимать некоторые вещи. А судя по твоим словам, ты к этому еще не готова. Лучше пока на этом остановиться.

— Не пойдет, хватит с меня этой жуткой бессонницы! И в Лондон я уеду только тогда, когда окончательно удостоверюсь в том, что вы шарлатанка.

Гадалка строго посмотрела на Алису.

— Простите, мне очень жаль, — поспешно извинилась та. — Я вовсе так не думаю, я не хотела вас обидеть.

Гадалка резко отпустила ее руки и встала.

— Возвращайся домой и забудь все, что я говорила. Это мне очень жаль. Правда в том, что я выжившая из ума старуха, которая рассказывает небылицы, пользуясь чужой слабостью. Я предсказывала будущее и увлеклась. Живи своей жизнью и ни о чем не переживай. Ты красивая женщина, не нужно быть гадалкой, чтобы предсказать, что ты обязательно найдешь мужчину себе по нраву.

Старуха направилась к двери хибарки, но Алиса не двинулась с места.

— Только что вы казались мне более искренней, — сказала она. — Ладно, продолжим игру. В конце концов, ничто не мешает мне относиться к этому как к игре. Предположим, я вам поверила. С чего я должна начать?

— Ты несносна, дорогая. Повторяю последний раз, я ничего не предсказывала. Я говорю то, что вижу, так что не стоит терять время. Тебе разве нечем заняться в сочельник?

— Если вы хотите, чтобы я оставила вас в покое, ругаться не имеет смысла. Обещаю, что уйду, как только вы мне ответите.

Гадалка взглянула на маленькую византийскую икону, висевшую на двери ее балаганчика, погладила полустершийся лик святого и, обернувшись к Алисе, посмотрела на нее еще строже.

— В Стамбуле ты встретишь того, кто поведет тебя к следующей ступени. Только никогда не забывай: если ты доведешь поиски до конца, прежняя жизнь исчезнет. А теперь оставь меня, я устала.

Гадалка отворила дверь, в домик ворвался ледяной зимний воздух. Алиса закуталась поплотнее, достала кошелек, но гадалка денег не приняла. Девушка завязала на шее шарф и попрощалась со старухой.

Кругом было пустынно, фонари, причудливо поскрипывая, раскачивались на ветру. Издали автомобиль помигал Алисе единственной фарой. Долдри махал ей из-за стекла своего «остина». Поеживаясь от холода, она побежала к нему.

* * *

— Я начал волноваться. Уже подумал, не зайти ли мне за вами. На улице невозможно ждать в такой холод, — пожаловался Долдри.

— Похоже, придется в темноте возвращаться, — сказала Алиса, глянув на небо.

— Долго вы просидели в этой лачуге, — сказал Долдри, включая мотор.

— Я и не заметила, как время прошло.

— А я наоборот. Надеюсь, оно того стоило.

Алиса взяла с заднего сиденья карту и положила себе на колени. Долдри заметил, что если они хотят вернуться в Лондон, то карту следует перевернуть. Он нажал на газ, и машина рванула вперед.

— Странное у нас Рождество, правда? — почти виновато спросила Алиса.

— Уж лучше так, чем скучать в одиночестве и слушать радио. И потом, если в пути ничего не случится, еще успеем поужинать, когда доберемся. До полуночи еще далеко.

— До Лондона, боюсь, тоже, — вздохнула Алиса.

— Ну, давайте рассказывайте, не томите. Вы услышали, что хотели? Больше не волнуетесь из-за этой гадалки?

— Как сказать, — уклончиво ответила Алиса.

Долдри приоткрыл окно.

— Я закурю. Вы не против?

— Не против, если и меня угостите.

— Вы курите?

— Нет, — призналась Алиса, — но сегодня, пожалуй, следует покурить.

Долдри достал из плаща пачку «Эмбесси».

— Подержите-ка руль, — попросил он Алису. — Вы умеете водить?

— Абсолютно не умею, — ответила она и, наклонившись, ухватилась за руль, а Долдри вытянул из пачки две сигареты и зажал их во рту.

— Старайтесь держаться посередине дороги.

Он щелкнул зажигалкой, свободной рукой поправил руль, выровняв машину, которую сносило к обочине, и протянул сигарету Алисе.

— Стало быть, у нас полное фиаско, — сказал он. — И вид у вас еще более озабоченный, чем вчера.

— Кажется, я приняла слова этой гадалки чересчур близко к сердцу. Наверное, от усталости. Плохо сплю в последнее время, совсем вымоталась. Эта женщина еще более безумна, чем мне показалось поначалу.

От первой же затяжки Алиса закашлялась. Долдри забрал у нее сигарету и выбросил в окно.

— Тогда поспите. Я вас разбужу, когда приедем. Алиса прислонилась головой к стеклу, глаза у нее слипались.

Долдри поглядел на спящую девушку и сосредоточился на дороге.

* * *

«Остин» остановился у тротуара, Долдри выключил мотор и стал думать, как бы ему разбудить Алису. Заговорить — еще напугаешь, тронуть за плечо — неприлично. Можно, конечно, кашлянуть, но, если за всю дорогу ей не мешал скрип подвески, придется кашлять довольно громко, чтобы пробудить ее ото сна.

— Мы умрем от холода, если останемся тут на всю ночь, — прошептала Алиса, открывая глаза.

Долдри вздрогнул от неожиданности.

Добравшись до своего этажа, оба стояли молча, не зная, что сказать. Алиса заговорила первой:

— Итак, сейчас только одиннадцать.

— Вы правы, — ответил Долдри, — одиннадцать с небольшим.

— А что вы купили сегодня на рынке?

— Ветчину, баночку маринованных овощей, красную фасоль и кусок честера. А вы?

— Яйца, бекон, булку и мед.

— Да нас ждет пир горой! — воскликнул Долдри. — Я умираю с голоду.

— Вы угостили меня завтраком, истратили на меня уйму бензина, а я вас даже не поблагодарила. Теперь моя очередь вас угощать.

— С превеликим удовольствием, я всю неделю свободен.

— Итан, я говорила про сегодняшний вечер!

— Прекрасно, сегодня вечером я свободен.

— Я догадывалась.

— Действительно, было бы глупо праздновать Рождество каждому в своем углу.

— Тогда я приготовлю нам омлет.

— Чудесная мысль, — одобрил Долдри, — сейчас только отнесу плащ, и сразу к вам.

Алиса зажгла плитку, выдвинула сундук на середину комнаты, с двух сторон бросила по большой подушке, накрыла сундук скатертью и поставила два прибора. Потом залезла на кровать, открыла окно в потолке и достала коробку с яйцами и маслом, которые держала на крыше в холоде.

Чуть погодя в дверь постучал Долдри. На нем был пиджак, фланелевые брюки, а в руках корзина.

— Цветов сейчас нигде не купишь, так что я принес все, что купил утром. С омлетом получится восхитительно.

Долдри достал из корзины вино, а из кармана штопор.

— Все-таки Рождество, не воду же нам пить!

За ужином Долдри поделился с Алисой детскими воспоминаниями. Рассказал, как тяжело ему было уживаться с родными. О страданиях матери, вышедшей замуж без любви за человека, не разделявшего ее вкусов и взглядов и далеко не такого утонченного, как она сама. Про старшего брата, лишенного чувства прекрасного, но честолюбивого и приложившего все усилия, чтобы отдалить Итана от семьи, в страстном стремлении остаться единственным наследником отцовского дела. Долдри много раз переспрашивал Алису, не скучно ли ей, и та каждый раз уверяла, что ей совсем не скучно: история этой семьи казалась ей захватывающей.

— А каким было ваше детство? — спросил сосед.

— Счастливым, — отвечала Алиса. — Я единственный ребенок. Не могу сказать, что мне не нужны были братья и сестры, мне чертовски их не хватало, зато все родительское внимание доставалось мне одной.

— А чем занимался ваш отец? — спросил Долдри.

— Он был аптекарем, а в свободное время исследователем. Его очень интересовали лечебные свойства растений, он их со всего мира заказывал. Мама работала с ним, они вместе учились. На шелковых простынях мы не спали, но дела аптеки шли хорошо. Родители любили друг друга, и дома было весело.

— Вам повезло.

— Да, это правда, но, когда видишь рядом такую любовь, начинаешь стремиться к недостижимому идеалу.

Алиса встала и отнесла тарелки в раковину. Долдри убрал остальное и пошел к ней. У рабочего стола он остановился и принялся рассматривать глиняные горшочки, из которых торчали бумажные полоски, и множество флаконов, расставленных по группам на этажерке.

— Справа абсолю,[2] их получают из конкретов[3] или резиноидов.[4] В середине составы, с которыми я работаю.

— Вы химик, как ваш отец? — удивился Долдри.

— Абсолю — это эссенции, конкреты — это экстракты основных душистых веществ разного растительного сырья, например розы, жасмина или сирени. А этот стол, который вас так заинтриговал, называют органом. У парфюмеров и музыкантов много общих словечек, мы тоже говорим про ноты и аккорды. Отец был фармацевтом, а моя профессия называется «нос». Я пытаюсь создавать новые композиции, новые ароматы.

— Очень оригинальное занятие! И вы уже что-нибудь создали? Я имею в виду духи, которые продавались бы? Я их знаю?

— Да, было дело, — усмехнулась Алиса. — Это пока секрет, но у лондонских парфюмеров уже есть мои изобретения.

— Как чудесно, наверное, видеть свое произведение в продаже. Возможно, какому-нибудь мужчине удалось соблазнить женщину с помощью созданных вами духов.

На этот раз Алиса рассмеялась:

— Мне жаль вас разочаровывать, но я пока создавала только женские ароматы. Однако вы подали мне идею. Надо поискать какие-нибудь пряные нотки, что-нибудь древесное, мужское, кедр или ветивер. Я подумаю.

Алиса отрезала два ломтика от сдобной булки.

— Приступим к десерту, а потом я вас отпущу. Вечер получился прекрасный, но у меня глаза слипаются.

— У меня тоже, — зевнул Долдри. — На обратном пути валил густой снег, пришлось глядеть в оба.

— Спасибо, — тихо сказала Алиса и положила перед Долдри кусочек булки.

— Вам спасибо, я так давно сдобы не ел.

— Спасибо, что съездили со мной в Брайтон. Так великодушно с вашей стороны!

Долдри посмотрел на стеклянный потолок.

— Днем тут, наверное, потрясающий свет.

— Так и есть, как-нибудь позову вас на чай, убедитесь воочию.

Когда булка была съедена, Долдри встал, и Алиса проводила его до дверей.

— Мне тут недалеко, — сообщил сосед, выходя на лестничную площадку.

— Да, действительно.

— С Рождеством, мисс Пендлбери.

— С Рождеством, мистер Долдри.

3

Стекло крыши покрылось тонкой гладкой корочкой, в городе выпал снег. Алиса приподнялась в постели, пытаясь разглядеть, что там на улице. Она приоткрыла окно и тут же захлопнула, спасаясь от холода.

Ее глаза еще слезились со сна, когда она, пошатываясь, дошла до плитки и поставила чайник на огонь. Долдри проявил щедрость и оставил на этажерке коробок спичек. Алиса улыбнулась, вспоминая вчерашний вечер.

За работу садиться не хотелось. Сегодня Рождество, а раз нет родных, которых можно было бы навестить, она погуляет в парке.

Одевшись потеплее, Алиса на цыпочках спустилась по лестнице. В викторианском доме царила тишина, Долдри наверняка еще спал.

Улица сияла белизной, и эта картина очаровала Алису. Снег имеет свойство скрывать всю грязь города, и даже самые унылые кварталы, укрытые снегом, обретают подобие красоты.

Приближался трамвай, Алиса бросилась к перекрестку, запрыгнула на подножку, купила у водителя билет и нашла место в середине вагона.

Через полчаса она вошла в Гайд-парк через Куинз-гейт и пошла по диагональной аллее к Кенсингтонскому дворцу. У небольшого пруда Алиса остановилась. По темной воде к ней заскользили утки в надежде на угощение. Алиса пожалела, что ей нечем их покормить. С той стороны пруда какой-то мужчина на лавочке помахал ей рукой. Он встал и теперь махал все энергичнее, подзывая ее к себе. Утки развернулись и поплыли прочь от Алисы, спеша к незнакомцу на другом берегу. Алиса обогнула пруд и подошла к мужчине, который, присев на корточки, раздавал еду проголодавшимся птицам.

— Долдри? Просто поразительно. Вы за мной шпионите?

— Поразительно то, что вам помахал незнакомец, и вы сразу к нему побежали. Я пришел раньше вас, а потому вряд ли мог за вами шпионить.

— Что вы тут делаете? — спросила Алиса.

— Устраиваю уткам Рождество. Забыли? Я вышел подышать, нашел в кармане хлеб, который мы вчера утащили из паба, и подумал: если уж гулять, почему бы не покормить уток. А вас что сюда привело?

— Люблю здесь бывать.

Долдри разломил хлеб надвое и протянул кусок Алисе.

— Итак, — сказал Долдри, — наша поездка ни к чему не привела?

Занятая утками, Алиса не ответила.

— Я опять слышал, как вы полночи бродили по комнате. Так и не получилось уснуть? Вы ведь, кажется, устали.

— Я уснула и быстро проснулась. Кошмар приснился. И не один.

Хлеб у Алисы кончился, у Долдри тоже. Он выпрямился и подал девушке руку, помогая подняться.

— Почему вы не хотите рассказать, что такое вам открыла гадалка?

На заснеженных аллеях Гайд-парка было мало гуляющих. Алиса в подробностях передала свою беседу с прорицательницей, не забыв и про ее признание в том, что она всего-навсего выжившая из ума старуха, простая ярмарочная гадалка.

— Странный поворот беседы. Но раз эта женщина сама призналась в том, что она шарлатанка, вам-то зачем беспокоиться?

— Беда в том, что именно в ту минуту я начала ей верить. Но я ведь прагматик. Уверяю нас, если бы лучшая подруга рассказала мне хоть малую толику того, чего я там наслушалась, я рассмеялась бы ей в лицо.

— Оставим подругу в покое и сосредоточимся лучше на вашей истории. Что вас так тревожит?

— Слова этой гадалки переворачивают все с ног на голову. Представьте себя на моем месте.

— И она говорила вам про Стамбул? Забавно! Пожалуй, вам стоит туда отправиться для очистки совести.

— Вот это действительно забавно. Вы хотите свозить меня туда на своем «остине»?

— Боюсь, что это выходит за пределы его возможностей. Это я просто так сказал.

Им навстречу по аллее прошли мужчина и женщина. Долдри дождался, пока они удалятся на приличное расстояние, и заговорил снова:

— Я скажу, что вас беспокоит в этой истории больше всего. То, что, по словам гадалки, главный мужчина вашей жизни ждет вас в конце этого путешествия. Я вас не осуждаю, это действительно безумно романтично и чрезвычайно таинственно.

— Мне не дает покоя ее твердое убеждение, будто бы я там родилась, — сухо ответила Алиса.

— Но ваше свидетельство о рождении доказывает обратное.

— Я помню, мне было десять лет, мы с матерью шли мимо роддома в Холборне, и она сказала, что здесь я появилась на свет.

— Тогда забудьте все это! Не надо было возить вас в Брайтон, я хотел как лучше, а получилось наоборот. Теперь вы придаете важное значение какой-то бессмыслице, и все из-за меня.

— Пора мне вернуться к работе, безделье на меня плохо действует.

— Что же вам мешает?

— Вчера я имела большую глупость простудиться. Ничего страшного, но для моего ремесла я теперь не гожусь.

— Говорят, если насморк лечить, он пройдет за неделю, а если не лечить, то за семь дней, — усмехнувшись, заметил Долдри. — Боюсь, вам придется набраться терпения. Если вы простудились, вам лучше пойти домой отогреться. Моя машина у Принц-гейт, в конце аллеи. Я вас подвезу.

«Остин» не желал заводиться. Долдри попросил Алису сесть за руль, чтобы сам он подтолкнул машину. Как только «остин» сдвинется с места, Алиса должна отпустить сцепление.

— Это несложно, — заверил он. — Сначала юной ногой жмете на педаль до упора. Потом, когда мотор заработает, легонько опускаете ногу на правую, а затем обеими ногами нажимаете на две педали слева. Следите, чтобы машина ровно ехала по дороге.

— Это очень сложно! — возразила Алиса.

Колеса буксовали в снегу. Долдри поскользнулся и растянулся на дороге во весь рост. Алиса, наблюдавшая сцену в зеркало заднего вида, расхохоталась. От смеха ей пришла счастливая мысль повернуть ключ зажигания, мотор кашлянул и завелся, а Алиса рассмеялась еще пуще.

— Вы уверены, что ваш отец был аптекарем, а не автомехаником? — поинтересовался Долдри, усаживаясь на пассажирское место.

Его пальто было все в снегу, да и вообще он выглядел не лучшим образом.

— Извините, это совсем не смешно, но я не удержалась, — хихикнув, сказала Алиса.

— Ничего, давайте рулите, — проворчал Долдри. — Выезжайте на дорогу, раз уж эта чертова тачка так вас полюбила. Посмотрим, будет ли она такой же послушной, когда разгонится.

— Вы же знаете, что я не умею водить, — по-прежнему весело возразила Алиса.

— Все когда-нибудь бывает впервые, — невозмутимо ответил Долдри. — Жмите на левую педаль, это сцепление, потом плавно отпускайте и потихоньку жмите на газ.

Колеса катились по обледенелой мостовой. Крепко держа руль, Алиса так ловко направляла машину, что ее сосед только диву давался.

В это рождественское утро улицы были почти пусты. Алиса вела машину, внимательно слушая указания Долдри. Не считая пары резких торможений, из-за чего оба раза заглох мотор, ей удалось довезти их до дома без всяких происшествий.

— Это было потрясающе, — сказала Алиса, выключая мотор. — Мне очень понравилось водить.

— Ну что ж, можно устроить второй урок на этой неделе, если у вас будет желание.

— С огромным удовольствием.

Поднявшись на свой этаж, Алиса и Долдри распрощались. Девушку познабливало, и она была не прочь отдохнуть. Поблагодарив Долдри, она вошла к себе, бросила пальто на кровать и юркнула под одеяло.

* * *

Подхваченная горячим ветром, в воздухе летала мельчайшая пыль. В конце немощеной улочки высокая лестница вела к другому кварталу города.

Алиса гола босиком, оглядываясь по сторонам. Железные ставни пестрых магазинчиков были закрыты.

Кто-то окликнул ее издалека. С верхних ступеней лестницы какая-то женщина махала рукой, призывая Алису поторопиться, словно им обеим грозила опасность.

Алиса помчалась к ней, но женщина бросилась прочь и исчезла.

Сзади послышался шум, крики, вопли. Алиса заспешила к лестнице, женщина ждала ее внизу. Она велела Алисе остановиться и дальше не ходить, поклялась ей в любви и попрощалась.

Она удалялась, ее силуэт уменьшался и вскоре стал совсем крохотным, но в сердце Алисы он рос и рос, пока не сделался огромным.

Алиса бросилась за ней, ступени рушились у нее под ногами, огромная трещина разломила лестницу надвое, а гул за спиной сделался невыносимым. Алиса подняла голову. Красное солнце обжигало кожу, тело покрылось испариной, на губах выступила соль, в волосах застряла земля. Вокруг кружились тучи пыли, не давая дышать.

Неподалеку раздался протяжный жалобный стон, потом бормотание: слов нельзя было разобрать. У Алисы першило в горле, она задыхалась.

Чья-то решительная рука подхватила ее и приподняла над землей, когда большая лестница уже ускользала у нее из-под ног.

Алиса вскрикнула, принялась вырываться изо всех сил, но держали ее очень крепко. Она почувствовала, что теряет сознание. С обмороком было бесполезно бороться. Над ее головой полыхало огромное красное небо.

* * *

Алиса открыла глаза, белизна снега на стеклянной крыше ослепила ее. Девушку знобило, лоб пылал. Она нащупала стакан воды на тумбочке и, сделав глоток, закашлялась. Алиса совсем обессилела. Надо встать и найти одеяло, чтобы спастись от пронизывающего холода. Она попыталась приподняться, не смогла и снова провалилась в темноту.

* * *

Кто-то тихонько позвал ее по имени. Знакомый голос бормотал слова утешения.

Она пряталась в каком-то чулане, скрючившись, спрятав голову между коленями. Чья-то рука закрывала ей рот, не давая говорить. Алисе хотелось плакать, но та, что держала ее в объятиях, умоляла ее молчать.

Кто-то стукнул кулаком в дверь. Удары становились сильнее, теперь уже стучали ногой. Послышались шаги, кто-то вошел. Затаившись в своей каморке, Алиса старалась не дышать, казалось, ее сердце остановилось.

* * *

— Алиса, проснитесь!

Долдри подошел к кровати и пощупал ей лоб.

— Бедняжка, да вы вся горите!

Он помог ей приподняться, поправил подушку и уложил поудобнее.

— Я вызову врача.

Немного погодя он вернулся.

— Боюсь, у вас что-то посерьезней насморка. Врач скоро придет. Отдыхайте, я побуду с вами. — И уселся в изножье кровати.

Вскоре пришел врач. Он осмотрел Алису, пощупал ей пульс, внимательно послушал сердце и дыхание.

— Ее состояние вызывает серьезные опасения, очень похоже на грипп. Ей нужно укрыться теплее и пропотеть. Давайте ей пить, — обратился он к Долдри, — теплую подслащенную воду или травяной чай, понемногу, но как можно чаще.

Он вручил Долдри аспирин.

— Это должно сбить температуру. Если завтра не станет лучше, отвезите ее в больницу.

Долдри заплатил врачу и поблагодарил за то, что тот приехал в Рождество. Потом пошел к себе, принес два одеяла и укутал Алису. И наконец вытащил на середину комнаты кресло, стоявшее у длинного рабочего стола, и устроился в нем на ночь.

— Не знаю, может, лучше было, когда ваши друзья не давали мне спать. Я, по крайней мере, лежал в своей постели, — проворчал он.

* * *

Шум в комнате прекратился. Алиса открыла дверь шкафа, в котором пряталась. Кругом тихо и ни души. Мебель раскидана, постель смята. На полу валялась картинка в раме. Алиса осторожно убрала осколки разбитого стекла и поставила картинку обратно на тумбочку. Два улыбающихся лица, нарисованные тушью. Окно открыто, теплый ветер колышет занавески. Алиса подходит к подоконнику, он слишком высок, и ей приходится влезть на табурет, чтобы, увидеть улицу. Она карабкается вверх, дневной свет ослепителен, она щурится.

Какой-то человек на тротуаре смотрит на нее и улыбается, у него ласковое лицо, взгляд полон любви. Алиса любит этого мужчину всем сердцем. Она всегда так сильно его любила и знала всю свою жизнь. Ей хочется броситься к нему, чтобы он ее обнял, она хочет его удержать, назвать по имени, но голоса нет. Тогда Алиса взмахивает рукой. В ответ он машет ей кепкой, улыбается и исчезает.

* * *

Алиса снова открыла глаза. Долдри поддерживал ее, поднося стакан воды к ее губам и уговаривая попить.

— Я его видела, — проговорила она, — он был здесь.

— Врач приходил, — сказал Долдри. — В воскресенье, причем в Рождество. Надо же, какой ответственный!

— Это был не врач.

— А он так был на него похож.

— Я видела человека, который ждет меня там.

— Прекрасно, — сказал Долдри, — поговорим об этом, когда вам станет лучше. А пока отдыхайте. Кажется, жар уже спадает.

— Он гораздо красивее, чем я думала.

— Нисколько не сомневаюсь. Надо и мне заболеть гриппом, может, меня навестит Эстер Уильямс.[5] В фильме «Бал русалок» она была неотразима.

— Да, — пробормотала Алиса в полубреду, — он поведет меня на бал.

— Прекрасно, а я в это время смогу отоспаться.

— Я должна его отыскать, — прошептала Алиса, закрывая глаза, — мне надо ехать туда, мне нужно его найти.

— Блестящая мысль! И все же советую несколько дней подождать. Учитывая ваше состояние, я не уверен, что любовь с первого взгляда будет взаимной.

Алиса опять уснула. Долдри вздохнул и снова уселся в кресло. Было четыре утра, от неудобной позы у него задеревенела спина, затылок ломило, зато у Алисы порозовели щеки. Аспирин действовал, температура спадала. Долдри погасил свет и попросил Господа послать ему крепкий сон.

* * *

Алису разбудил протяжный храп. Тело по-прежнему ныло, но озноб прошел, уступив место приятному теплу.

Она открыла глаза и обнаружила развалившегося в кресле соседа со сползшим на пол одеялом. Правая бровь Долдри забавно поднималась и опускалась в такт дыханию. Алиса наконец поняла, что сосед провел ночь у ее постели, и ей сделалось страшно неловко. Она осторожно приподняла покрывало, завернулась в него и тихонько направилась к плитке. Приготовила чай, изо всех сил стараясь не шуметь, и осталась сидеть возле печки. Долдри всхрапнул сильнее, так громко, что сам проснулся. Он повернулся на бок, соскользнул с кресла и шлепнулся на паркет.

— Почему вы не в постели? — спросил он, зевая.

— Чай готовлю, — ответила Алиса и налила две чашки.

Долдри встал, потянулся и потер поясницу.

— Немедленно лягте.

— Мне гораздо лучше.

— Вы напоминаете мне мою сестру — заметьте, это вовсе не похвала. Вы такая же беспечная и упрямая. Не успели прийти в себя — и уже носитесь по холоду! А ну марш в постель без разговоров! Я принесу вам чай. Конечно, если смогу двигать руками, а то у меня по телу не то что мурашки, а целая армия муравьев бегает.

— Мне так стыдно, что я причиняю вам неудобства, — сказала Алиса, послушно отправляясь в постель.

Она села в кровати, а Долдри поставил ей на колени поднос.

— Есть хотите? — спросил он.

— Не очень.

— А немного поесть все-таки придется, так надо, — сказал Долдри.

Он сходил к себе и принес жестяную коробку с печеньем.

— Настоящее масляное печенье? — удивилась Алиса. — Сто лет его не ела.

— Самое что ни на есть домашнее, — гордо заявил Долдри, макая печенье в чай.

— Очень аппетитно выглядит, — заметила Алиса.

— Разумеется! Говорю же, сам испек.

— С ума сойти…

— И что же такого сумасшедшего в моем печенье? — обиделся Долдри.

— …как некоторые вкусы напоминают детство. Мама пекла такое по воскресеньям, и мы всю неделю ели его по вечерам с горячим какао, когда я заканчивала уроки. В то время оно мне не очень нравилось, я топила его в чашке, пока не растает, а мама ничего не замечала. А потом, в войну, когда мы прятались в убежище и ждали окончания воздушной тревоги, я только и думала про это печенье. В подвале, где стены шатались от падавших вокруг бомб, мне так часто снилось это лакомство.

— Не могу похвастать, что меня с матерью связывают такие же счастливые минуты, — сказал Долдри. — Вряд ли мои печенья так же хороши, как ваши, но, надеюсь, они вам нравятся.

— Можно мне еще? — попросила Алиса.

— Кстати о снах. Вам этой ночью снились ужасные кошмары, — проговорил Долдри.

— Знаю, я помню, во сне я гуляла босиком по улице из других времен.

— В снах времени не существует.

— Вы не поняли. Мне показалось, я знаю то место.

— Какое-нибудь смутное воспоминание. В кошмарах все перемешано.

— Это была жуткая смесь, Долдри, страшнее, чем немецкие бомбы.

— Они тоже были в вашем сне?

— Нет, я была где-то далеко. За мной гнались, кто-то желал мне зла. А когда появился он, страх исчез. Показалось, что ничего плохого со мной уже не случится.

— Появился кто?

— Тот мужчина на улице, он мне улыбался. Помахал на прощание кепкой и ушел.

— Вы с таким волнением рассказываете, словно это было на самом деле.

Алиса вздохнула:

— Вам бы надо отдохнуть, Долдри, вы такой бледный.

— Это вы тут больная, а не я, хотя, признаюсь, кресло у вас не очень удобное.

В дверь постучали, и Долдри пошел открывать. На пороге стояла Кэрол с большой корзиной в руках.

— Что вы тут делаете? Вам Алиса уже и в одиночку мешает? — осведомилась Кэрол, входя в комнату.

Увидев подругу в постели, она удивилась.

— Ваша подруга подхватила сильный грипп, — отвечал Долдри, расправляя куртку, немного смущенный появлением Кэрол.

— Значит, я как раз вовремя. Можете спокойно нас оставить, я медсестра, теперь Алиса в надежных руках.

Она дошла с Долдри до двери, торопясь его выпроводить.

— Ступайте, ступайте, — говорила она. — Алисе нужен отдых, я за ней присмотрю.

— Итан, — позвала Алиса с кровати.

Долдри поднялся на цыпочки, чтобы видеть ее через плечо Кэрол.

— Спасибо за все, — тихо проговорила Алиса.

Долдри натянуто улыбнулся и вышел.

Дверь закрылась, Кэрол подошла к кровати, положила руку Алисе на лоб, пощупала шею и велела показать язык.

— Небольшой жар еще есть. Я тебе из деревни столько вкуснятины привезла! Свежие яйца, молоко, варенье, пирог — мама вчера испекла. Как ты себя чувствуешь?

— Как во время урагана, с тех пор как ты здесь.

— «Спасибо за все, Итан», — передразнила Кэрол, наливая воды в чайник. — Смотрю, вы подружились со времени нашего последнего ужина у тебя. Что скажешь?

— Что ты дурочка и твои намеки неуместны.

— Никаких намеков, говорю что вижу.

— Мы соседи, ничего более.

— Вы и неделю назад были соседями, но он обращался к тебе «мисс Пендлбери», а ты называла его «мистер Ворчун, который портит праздник». Случилось что-то особенное, раз вы так сблизились.

Алиса молчала. Кэрол смотрела на нее, держа в руке чайник.

— Все так серьезно?

— Мы еще раз ездили в Брайтон, — вздохнула Алиса.

— Так это он был твоей таинственной вечеринкой на Рождество? Ты права, ну я и дура! А я-то думала, ты все выдумала, чтобы мальчишки отстали. Я весь сочельник проклинала себя за то, что оставила тебя одну в Лондоне и не увезла к родителям. А мисс, оказывается, в это время резвилась со своим соседом у моря. Какая же я дуреха!

Кэрол поставила чашку чая на табурет у кровати.

— Ты никогда не думала купить себе нормальную мебель? Тумбочку, например? Погоди, погоди, мисс Хитрюга, — продолжала она с воодушевлением, — неужели в прошлый раз, когда твой сосед ворвался сюда, это вы с ним подстроили, чтобы выгнать нас и провести вечер вдвоем?

— Кэрол! — зашипела на нее Алиса, тыча в стену, смежную с квартирой соседа. — Замолчи и сядь. От тебя устаешь больше, чем от гриппа.

— Это не грипп, просто сильная простуда, — возразила Кэрол, рассердившись на резкую отповедь.

Я никуда ехать не планировала, это он сделал широкий жест. И не строй эту насмешливую мину, у нас с Долдри ничего нет, просто вежливая взаимная симпатия. Он совершенно не в моем вкусе.

— А зачем ты ездила в Брайтон?

— У меня совсем сил нет, дай отдохнуть, — помолилась Алиса.

— Хорошая благодарность за мою заботу, нечего сказать.

— Дай пирога и кончай ерунду болтать, — сказала Алиса и чихнула.

— Вот видишь, у тебя сильный насморк.

— Надо поскорей вылечиться и возвращаться к работе, — заметила Алиса, усаживаясь в кровати. — А то я от безделья свихнусь.

— Придется запастись терпением. Из-за этой поездки в Брайтон ты на неделю лишилась обоняния. Ну так как? Скажешь, чем вы там занимались?

По мере того как Алиса рассказывала, Кэрол взирала на нее со все большим изумлением.

— Да уж, — проговорила она, — я бы на твоем месте тоже перепугалась. Неудивительно, что ты слегла.

— Очень смешно, — пожала плечами Алиса.

— Слушай, Алиса, ну это же нелепо, это просто бред. Что значит: «Все, что ты считала настоящим, окажется неправдой?» А вообще это верх любезности со стороны твоего соседа — отвезти тебя в такую даль, чтобы ты могла еще раз послушать всякие глупости. Хотя мне знаком кое-кто способный и на большее, лишь бы тебя на машине покатать. Жизнь несправедлива, в моем сердце столько любви, а мужчинам нравишься ты.

— Каким мужчинам? Я с утра до вечера одна, не говоря уж про ночь.

— А про Антона забыла? Если ты и одна, то сама виновата. Ты идеалистка и не умеешь ловить момент. Хотя по сути ты права. Пожалуй, мне бы хотелось, чтобы меня первый раз поцеловали на карусели, — грустно призналась Кэрол. — Ладно, мне пора, а то в больницу опоздаю. Да и вас не хочу беспокоить, а то вдруг сосед вернется.

— Прекрати, я же сказала: между нами ничего нет.

— Знаю, он не в твоем вкусе, тем более что теперь где-то далеко тебя ждет прекрасный принц… Взяла бы отпуск да поехала его искать. Были б деньги, я бы с тобой с удовольствием съездила. Смеюсь, конечно, но как было бы классно двум девчонкам попутешествовать… В Турции тепло и мальчики, наверное, загорелые.

Алиса задремала. Кэрол, подняв лежавшее у кресла одеяло, укрыла ее.

— Спи, красавица, — прошептала она. — Я, конечно, ревнивая свинья, но ты моя лучшая подруга, ты мне как сестра. Завтра после дежурства заскочу тебя проведать. Ты скоро поправишься.

Кэрол надела пальто и на цыпочках удалилась. На площадке она увидела Долдри: тот шел в магазин. Спустились вместе. На улице Кэрол обратилась к нему:

— Она скоро поправится.

— Приятная новость.

— Очень любезно, что вы о ней позаботились.

— Пустяки, — ответил Долдри, — мы же соседи…

— До свидания, мистер Долдри.

— Секундочку, мисс. Это вас не касается, но вам стоит усвоить раз и навсегда, что она тоже не в моем вкусе. То есть абсолютно!

И Долдри удалился не попрощавшись.

4

Неделя тянулась бесконечно. Температура у Алисы спала, но работать она не могла, потому что почти не чувствовала даже запаха еды. Долдри больше не показывался. Алиса не раз стучалась к нему, но в квартире соседа царила тишина.

Кэрол навещала подругу после каждого дежурства, приносила продукты и газеты, которые потихоньку таскала из больничной комнаты для посетителей. Как-то раз она даже осталась на ночь — слишком устала, чтобы по зимнему холоду возвращаться к себе через три улицы.

Кэрол спала рядом с Алисой и среди ночи энергично растолкала ее, когда той снова привиделся без конца мучивший ее кошмар.

В субботу, когда Алиса с радостью уселась за работу, на лестничной клетке послышались шаги. Она отодвинула кресло и побежала к дверям. Долдри возвращался домой с чемоданом в руке.

— Добрый день, Алиса, — сказал он, не глядя на нее.

Он повернул ключ в замке и немного замешкался.

— Извините, что не зашел, мне нужно было уехать на несколько дней, — добавил Долдри, по-прежнему стоя к ней спиной.

— Ничего, не извиняйтесь, просто я беспокоилась, что вас не слышно.

— Я кое-куда ездил. Можно было вам записку оставить, но я этого не сделал.

— Почему вы все время от меня отворачиваетесь? — спросила Алиса.

Долдри медленно повернулся. Он был бледен, на щеках трехдневная щетина, глаза покраснели и слезились, под ними залегли тени.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила Алиса.

— Со мной все в порядке, — ответил Долдри, — а вот моему отцу взбрело в голову не проснуться утром в понедельник. Три дня назад мы его похоронили.

— Заходите, я напою вас чаем, — пригласила его Алиса.

Долдри поставил чемодан и последовал за соседкой. Поморщившись, он рухнул в кресло. Алиса подвинула табурет и села напротив.

Долдри рассеянно смотрел на стеклянный потолок. Уважая его чувства, девушка молчала, и так прошел почти час. Потом Долдри вздохнул и встал.

— Спасибо, — сказал он, — это именно то, что мне было нужно. Теперь пойду к себе, приму душ — и спать.

— Прежде чем спать, приходите поужинать, я приготовлю омлет.

— Мне что-то есть не хочется.

— И все же поешьте, так надо, — сказала Алиса.

Немного погодя Долдри вернулся. На нем был свитер, фланелевые брюки, волосы все еще растрепаны, под глазами круги.

— Простите за мой вид, — сказал он, — кажется, забыл у родителей бритву, а другую искать уже поздно.

— А вам идет борода, — ответила Алиса, впуская его.

Они поужинали за сундуком, Алиса открыла бутылку джина. Долдри охотно выпил, но аппетита у него не было. Только из вежливости он заставил себя съесть немного омлета.

— Я дал себе слово, — сказал он, когда повисло молчание, — однажды поговорить с ним как мужчина с мужчиной. Объяснить ему, что я живу так, как захотел сам. Я никогда не судил его, хотя и стоило, и надеялся, что он так же поступит со мной.

— Даже если он запрещал себе говорить это вслух, я уверена, он вами восхищался.

— Вы его не знали, — вздохнул Долдри.

— Что бы вы ни думали, вы его сын.

— Я сорок лет страдал оттого, что его нет рядом, и привык к этому. А теперь, когда он умер, почему-то стало еще больней.

— Я понимаю, — тихо сказала Алиса.

— Вчера вечером я зашел к нему в кабинет. Мать застала меня за тем, что я рылся в его столе. Она подумала, я ищу завещание, а я сказал, мне плевать, пусть брат с сестрой об этом волнуются. Единственное, что я надеялся найти, — записку или письмо, которое он мне оставил. Мать обняла меня и сказал: «Бедный мой мальчик, он ничего тебе не написал». Я не мог плакать, когда гроб с его телом опускали в землю. Я не плакал с того лета, когда мне было десять: я тогда упал с дерева и здорово расшиб коленку. Но сегодня утром, когда дом, в котором я вырос, исчезал в зеркале заднего вида, я не смог сдержаться. Пришлось встать у обочины, я не разбирал дороги. Показалось таким нелепым, что я сижу в машине и плачу, как ребенок.

— Вы и стали снова ребенком, мистер Долдри, вы только что похоронили отца.

— Смешно… Знаете, если бы я стал пианистом, он бы, наверное, мною гордился. Может, даже ходил бы на мои концерты. Но живопись его не интересовала. Для него это была не профессия, в лучшем случае увлечение. Что ж, зато его смерть стала поводом повидаться со всеми родными сразу.

— Вам стоило бы написать его портрет и повесить в родительском доме где-нибудь на почетном месте, в отцовском кабинете например. Я уверена: где ни был сейчас ваш отец, он был бы глубоко тронут.

— Какая чудовищная идея! Я не настолько жесток, чтобы подложить матери такую свинью. Хватит мне ныть, я и так злоупотребил вашим гостеприимством. Омлет был изумительный, а джин, которым я тоже несколько злоупотребил, — еще лучше. Раз вы поправились, я дам вам еще один урок вождения, когда буду, скажем так, в лучшей форме.

— С удовольствием, — ответила Алиса.

Долдри попрощался с соседкой. Он всегда держался очень прямо, но сейчас немного сутулился и шел нетвердой походкой. На площадке он остановился, вернулся к Алисе, забрал джин и ушел к себе.

После ухода Долдри Алиса сразу легла. Она очень устала, и ее тут же сморил сон.

* * *

«Идем, — прошептал незнакомый голос, — нам надо уходить отсюда».

Дверь открылась в ночную тьму, на улочке ни огонька, фонари погашены, ставни домов закрыты. Какая-то женщина держит ее за руку и ведет за собой. Они идут рядом, шагов не слышно, обе крадутся по пустынному тротуару, стараясь, чтобы их тени, возникающие в бликах лунного света, не выдавали их присутствия. Багаж у них невелик: весь немудреный скарб поместился в одном небольшом черном чемодане. Они подходят к вершине высокой лестницы. Отсюда виден весь город. Вдали небо озарено пурпурными всполохами. «Целый квартал горит, — произносит голос, — они совсем обезумели. Пошли. Там вы будете в безопасности. Они защитят нас, я уверена. Иди за мной, любовь моя».

Алисе никогда не было так страшно. Разбитые ноги болят, обуви на ней нет, да и как ее найти в таком хаосе? В дверях дома возникает чей-то силуэт. Какой-то старик глядит на них и машет, чтобы поворачивали обратно. Он указывает на баррикаду, которую охраняют молодые солдаты.

Женщина медлит и оборачивается, у груди она держит ребенка в шарфе, повязанном через плечо. Она гладит его по головке, чтобы успокоить. И снова они куда-то бегут.

Десять маленьких вырытых в земле ступеней поднимаются на крутой склон. Беглянки проходят мимо источника. В тихой воде есть что-то умиротворяющее. Справа от них длинная ограда, калитка приоткрыта. Похоже, женщина хорошо знает это место, Алиса следует за ней. Они бредут по заброшенному чаду, высокая трава не шелохнется, чертополох цепляется за ноги Алисы и царапает их, словно не хочет пускать ее дальше. У нее из груди рвется крик, но она сдерживается.

В глубине фруктового сада виднеются развороченные стены церкви. Они проходят через апсиду. Кругом сплошные руины, обугленные скамьи перевернуты. Алиса смотрит вверх и под сводами видит мозаичные картины, рассказывающие историю ушедших веков, далеких времен, след которых уже начал стираться. Чуть дальше она замечает потемневший лик Христа, чей взор словно устремлен на нее. Открывается дверь. Алиса входит во вторую апсиду. В центре огромное одинокое надгробие, облицованное плиткой. Они молча проходят мимо. Резкий запах тронутого огнем камня смешивается с ароматами тмина и чабреца. Алисе пока неведомы эти названия, но она узнаёт запахи, они ей знакомы. Эти травы в изобилии росли на пустыре за ее домом. Даже теперь, когда их ароматы смешались на ветру с другими запахами, она различает их.

Обугленная церковь теперь лишь воспоминание, спутница выводит ее за ограду, и они бегут уже по другой улице. У Алисы больше нет сил, ноги не слушаются, пальцы, державшие ее руку, разжимаются и отпускают ее. Она садится на мостовую. Женщина уходит не оборачиваясь.

Начинается сильный дождь, Алиса зовет на помощь, но шум дождя заглушает ее голос, и силуэт женщины вскоре исчезает из вида. Алиса стоит на коленях, одна, коченея от холода. У нее вырывается протяжный, словно предсмертный, вопль.

* * *

По стеклянной крыше барабанил град. Задыхаясь, Алиса приподнялась на кровати, пытаясь нащупать выключатель ночника. Когда зажегся свет, она обвела взглядом комнату, внимательно разглядывая знакомые предметы.

Потом со злости стукнула кулаками по кровати, досадуя на то, что вновь позволила завладеть собой кошмару, который мучил ее каждую ночь. Алиса встала, подошла к рабочему столу, открыла окно, выходившее во двор, и вдохнула полной грудью. В квартире Долдри горел свет, и незримое присутствие соседа ее успокоило. Завтра она сходит к Кэрол: пусть она ей что-нибудь посоветует. Должно же быть какое-то средство, чтобы она могла спать спокойно. Ночь без надуманных страхов, без бешеной беготни по незнакомым улицам, спокойная и тихая ночь — вот все, чего хотела Алиса.

* * *

Несколько дней Алиса провела за рабочим столом. Каждый вечер она тянула время и не ложилась спать, борясь со сном, пытаясь противостоять страху, который охватывал ее после захода солнца. Каждую ночь ей снился один и тот же кошмар, который заканчивался на мокрой от дождя улице, где она без сил сидела на мостовой.

В обед она навестила Кэрол.

Зайдя в приемный покой, она попросила сообщить подруге о том, что она ее ждет. Потом добрых полчаса она просидела в холле среди носилок, которые санитары выгружали из машин с воющими сиренами. Какая-то женщина умоляла позаботиться о ее ребенке. Между скамейками бродил старик, другие больные наблюдали за ним. Алисе улыбнулся молодой человек, бледный, с рассеченной бровью, с которой на щеку струйкой стекала кровь. Мужчина лет пятидесяти держался за бока, мучаясь от боли. Среди всего этого человеческого страдания Алису вдруг охватило чувство вины. Ее мучили ночные кошмары, но жизнь подруги была не лучше. Появилась Кэрол, она везла каталку, колесики которой жалобно поскрипывали.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, увидев Алису. — Болит что-нибудь?

— Просто зашла позвать тебя пообедать.

— Вот так приятный сюрприз! Сейчас отвезу его, — сказала Кэрол, указав на пациента, — и пойдем. Совсем обленились, могли бы предупредить, что ты здесь. Давно ждешь?

Кэрол передала каталку коллеге, сняла халат, взяла из шкафчика пальто и шарф и поспешила к подруге. Они с Алисой вышли на улицу.

— Пошли, тут на углу есть паб, получше других в этом районе, хотя тоже довольно скверный. Но по сравнению с нашей столовой это просто шикарный ресторан.

— А как же больные?

— Больные здесь всегда, каждый божий день, двадцать четыре часа в сутки. А раз бог дал мне желудок, приходится время от времени его наполнять, чтобы у меня были силы их лечить. Пошли обедать.

В пабе было полно народу. Кэрол кокетливо улыбнулась хозяину, и тот из-за стойки указал на столик в глубине зала. Девушки прошли мимо остальных посетителей.

— Ты с ним спишь? — спросила Алиса, усаживаясь.

— Прошлым летом я вылечила ему огромный фурункул в таком месте, которое не принято упоминать. С тех пор он мой покорный слуга, — со смехом ответила Кэрол.

— Никогда не думала, что жизнь у тебя такая…

— …светская? — подсказала Кэрол.

— …трудная, — закончила Алиса.

— Мне нравится то, чем я занимаюсь, хотя порой бывает и тяжко. В детстве я постоянно бинтовала кукол. Маме это очень не нравилось, но чем больше ее это огорчало, тем сильнее я чувствовала к этому призвание. Так что тебя ко мне привело? Вряд ли ты пришла в неотложку поискать запахи для своих духов.

— Я пришла пригласить тебя вместе пообедать. Разве нужна еще какая-нибудь причина?

— Знаешь, хорошая медсестра не только лечит телесные раны, она видит, когда в голове у больного что-то не то.

— Но я же не твой пациент.

— А было очень похоже, когда я увидела тебя в холле. Говори, что случилось.

— Ты посмотрела меню?

— Оставь в покое меню, — приказала Кэрол, отнимая у Алисы карту. — Я едва успеваю съесть дежурное блюдо.

Официант принес две тарелки рагу из баранины.

— Да, выглядит не совсем аппетитно, — заметила Кэрол, — но это очень вкусно, я тебе точно говорю.

Алиса отодвинула кусочки мяса от овощей, плававших в соусе.

— И все-таки, — проговорила Кэрол с набитым ртом, — возможно, к тебе вернется аппетит, если расскажешь, что тебя мучает.

Алиса ткнула вилкой в картошку и брезгливо поморщилась.

— Ладно, — продолжала Кэрол, — наверно, я высокомерная и упрямая, но, когда сядешь в трамвай, чтобы ехать обратно, почувствуешь себя дурой, потому что даже не попробовала это мерзкое рагу, тем более что сама за него заплатила. Говори, что стряслось, твое молчание меня бесит.

Алиса решилась рассказать про кошмар, мучивший ее по ночам, про это недомогание, отравлявшее ей жизнь.

Кэрол выслушала ее очень внимательно.

— Мне надо тебе кое-что рассказать, — сказала она. — В первый вечер, когда бомбили Лондон, я была на дежурстве. Раненые поступали постоянно, их было очень много, большинство с ожогами, многие приходили сами. Кое-кто из персонала сбежал и спрятался от бомбежки, но большинство остались. Я тоже осталась, но не из героизма, уверяю тебя, скорее из трусости. Я страшно боялась высунуть нос наружу и умирала от страха: а вдруг я погибну под огнем, если выйду на улицу? Через час поток раненых иссяк. Привезли всего нескольких человек. Дежурный врач, доктор по фамилии Тёрнер, красавец, шикарный мужик, глаза такие, что и монашка не устоит, собрал нас и сказал: «Если раненые больше не поступают, значит, они под завалами. Нам надо пойти и найти их». Мы смотрели на него разинув рты. Потом он добавил: «Я никого не принуждаю, но те, кому хватит мужества, возьмите носилки и давайте прочешем улицы. Снаружи гораздо больше тех, кому нужно спасти жизнь, чем в стенах этой больницы».

— И ты пошла? — спросила Алиса.

— Шаг за шагом я осторожно пятилась в смотровую, моля лишь о том, чтобы не встретиться глазами с доктором Тёрнером, чтобы он не видел, как я дезертирую, и мне это удалось. Я пряталась в раздевалке два часа. Не смейся, а то я уйду. Я закрыла глаза и скрючилась в шкафу, мне хотелось исчезнуть. И наконец я внушила себе, что я дома, у родителей, в Сент-Моусе, а все эти люди, которые кричат и стонут вокруг меня, всего лишь жуткие куклы, что я должна завтра же их выбросить и никогда не становиться медсестрой.

— Тебе не в чем себя упрекать, Кэрол, я вряд ли оказалась бы храбрей.

— Нет, ты бы смогла! На следующий день я вернулась в больницу сгорая со стыда, но живая. Четыре дня я ходила по стеночке, боясь повстречать доктора Тёрнера. Жизнь часто играла со мной злые шутки: меня назначили ассистенткой на ампутацию, которую проводил…

— …доктор Тёрнер?

— Собственной персоной! И как будто этого было мало, мы еще и остались одни в пред операционной. Пока мы мыли руки, я призналась ему во всем — в своем побеге, в том, каким жалким образом я пряталась в шкафу, короче, выставила себя на посмешище.

— И что он сказал?

— Он попросил помочь ему надеть перчатки и сказал: «Страх — одно из самых естественных человеческих чувств. Вы, может быть, думаете, что я не боюсь оперировать? Если так, то я ошибся профессией и лучше мне было стать актером».

Кэрол поменяла свою пустую тарелку на Алисину полную.

— А потом я видела, как он вошел в операционную с маской на лице. Свой страх он оставил за дверью. На следующий день я попыталась соблазнить его, но этот придурок верен своей жене. Через три дня снова была бомбежка. Я не надевала ни маску, ни перчатки, я пошла с остальными на улицу. Мы раскапывали завалы, огонь полыхал совсем близко от меня — примерно на таком же расстоянии, как сейчас сидишь ты. Скажу тебе правду: в ту ночь среди этих руин я обмочилась со страху. А теперь послушай меня, подружка. С того рождественского вечера в Брайтоне ты сама не своя. Тебя что-то грызет изнутри, какой-то огонь сжигает, ты его не замечаешь, но именно он не дает тебе спать. Сделай как я. Выйди из шкафа и действуй. Я бегала по улицам Лондона, умирая от страха, но это было легче, чем сидеть скрючившись в каморке и думать, что сходишь с ума.

— И что мне делать?

— Ты страдаешь от одиночества, мечтаешь о великой любви, но больше всего на свете боишься влюбиться. Ты в панике при мысли, что надо будет к кому-то привязаться и от кого-то зависеть. Забыла про Антона? Пусть даже твоя гадалка и наврала, предсказав, что мужчина всей твоей жизни ждет тебя в какой-то далекой стране, это не важно. Давай действуй! У тебя же кое-что отложено, остальное, если понадобится, возьмешь в долг — и подари себе это путешествие. Узнай, что тебя там ждет. Ну, не встретишь ты обещанного прекрасного незнакомца, и ладно, все равно почувствуешь себя свободной и ни о чем не будешь жалеть.

— И как, по-твоему, мне ехать в Турцию?

— Знаешь, дорогуша, я медсестра, а не бюро путешествий. Мне пора бежать. За консультацию денег не возьму, но счет оплати сама.

Кэрол встала, надела пальто, поцеловала подругу и ушла. Алиса побежала следом и нагнала ее у дверей паба.

— Ты серьезно? Ты правда так думаешь?

— А иначе стала бы я тебе рассказывать про свои подвиги? Иди, не стой на холоде, сама же недавно болела. У меня и без тебя пациентов хватает, некогда с тобой одной возиться. Беги давай.

Кэрол умчалась.

Алиса вернулась и села на место подруги. Подозвав официанта, улыбнулась, заказала пиво и… дежурное блюдо.

* * *

Уличное движение было оживленным. Сотни повозок, мотоциклов с коляской, небольших грузовичков и автомобилей пытались пересечь перекресток. Долдри бы понравилось, подумала Алиса. Трамвай остановился. Алиса посмотрела в окно. Между маленькой бакалеей и закрытой антикварной лавкой приютилась витрина турагентства. Девушка задумчиво глянула на него, трамвай поехал дальше.

Алиса вышла на следующей остановке и пошла обратно. Сделав несколько шагов, она повернула было назад, помедлила и снова зашагала к перекрестку. Через несколько минут она вошла в агентство под вывеской «Wagons-Lits Cook».

Алиса остановилась возле вертящейся стойки с рекламными проспектами у входа. Франция, Испания, Швейцария, Италия, Египет, Греция — столько стран, что голова кругом. Навстречу ей вышел директор.

— Желаете куда-нибудь съездить, мисс? — спросил он.

— Нет, — ответила Алиса, — не совсем, просто интересуюсь.

— Если планируете свадебное путешествие, рекомендую Венецию, весной это просто чудо. А можно в Испанию: Мадрид, Севилья, Средиземноморское побережье. Все больше наших клиентов едут туда и возвращаются в полном восторге.

— Я не выхожу замуж, — сказала Алиса, улыбнувшись директору.

— В наши дни ничто не мешает путешествовать в одиночку. Каждый имеет право время от времени брать отпуск. Женщине, решившей совершить путешествие, я бы рекомендовал Швейцарию, Женевское озеро: там очень красиво и спокойно.

— А поездки в Турцию вы можете предложить?

— Стамбул — прекрасный выбор. Сам однажды мечтаю там побывать. Собор Святой Софии, Босфор… Погодите, у меня это где-то здесь, тут такой беспорядок.

Директор наклонился к шкафчику и стал по одному выдвигать ящики.

— Ага, вот, тут полная подборка. У меня еще есть путеводитель, если это направление вас интересует. Но вы должны пообещать, что вернете.

— Мне хватит проспектов, — сказала Алиса и поблагодарила директора.

— Возьмите сразу два, — сказал он и протянул ей буклеты-гармошки.

Он проводил ее до дверей и пригласил заходить, когда будет желание. Алиса попрощалась и отправилась на трамвайную остановку.

Шел мокрый снег. Одно окошко не закрывалось, и в трамвае стоял страшный холод. Алиса достала из сумки проспекты и полистала их, пытаясь найти хоть немного тепла в описаниях заморских пейзажей, где на лазурном небе сияло яркое солнце.

Подходя к дому, Алиса порылась в карманах в поисках ключей, но не смогла их найти. Перепугавшись, она присела на корточки и вывалила содержимое сумки прямо на пол. Среди кучи всякой мелочовки отыскалась связка ключей. Алиса схватила их, поспешно сгребла в сумку остальные вещи и взбежала по лестнице.

Спустя час Долдри возвращался домой. Его внимание привлекла рекламная туристическая брошюра, валявшаяся на полу в вестибюле. Он подобрал ее и улыбнулся.

* * *

В дверь кто-то поскребся. Алиса подняла голову, отложила ручку и пошла открывать. Перед ней стоял Долдри с бутылкой вина в одной руке и двумя бокалами в другой.

— Вы позволите? — спросил он, входя.

— Будьте как дома, — ответила Алиса, жестом приглашая его войти.

Долдри устроился у сундука, поставил на него бокалы и наполнил их вином. Один протянул Алисе и предложил чокнуться.

— Мы что-то празднуем? — спросила она соседа.

— В каком-то смысле, — ответил тот. — Я только что продал картину за пятьдесят тысяч фунтов.

Алиса вытаращила глаза и поставила бокал.

— Я и не знала, что ваши картины так дорого стоят, — изумленно сказала она. — А можно будет на них взглянуть, пока просмотр мне еще по карману?

Наверное, — рассеянно отвечал Долдри, вновь наполняя бокал.

— Что тут скажешь? Ваши коллекционеры очень щедры.

— Не слишком лестно для моей работы, но я, пожалуй, приму это за комплимент.

— Вы действительно продали картину за такую сумму?

— Конечно нет, — ответил Долдри, — я ничего не продал. Пятьдесят тысяч фунтов, про которые я сказал, — деньги, доставшиеся мне от отца. Я только что от нотариуса, куда нас сегодня вызвали. Я и не знал, что столько для него значу. Сам я ценил себя гораздо дешевле.

При этих словах глаза Долдри погрустнели.

— И вот что особенно глупо: я даже не представляю, что мне делать с этими деньгами. Может, мне выкупить вашу квартиру? — весело предложил он. — Я бы устроился под этой стеклянной крышей, о которой мечтал столько лет, и этот свет помог бы мне написать картину, которая тронула бы чье-то сердце…

— Она не продается, я всего лишь ее снимаю. И вообще, я-то где буду жить? — спросила Алиса.

— Надо отправиться в путешествие! — воскликнул Долдри. — Блестящая мысль!

— Если вам так хочется, почему бы и нет? Красивое пересечение парижских улиц, скрещение дорог в Танжере, маленький мост через канал в Амстердаме… На свете наверняка масса перекрестков, которые могли бы вас вдохновить.

— А почему бы не пролив Босфор? Я всегда мечтал писать корабли, но на Пикадилли ведь их не найдешь…

Алиса поставила бокал и пристально посмотрела на Долдри.

— Что такое? — спросил он, прикидываясь удивленным. — Не вам же одной язвить, я тоже имею право вас подразнить, разве не так?

Долдри достал из кармана пиджака проспект и положил его на сундук.

— Я нашел это на полу в подъезде. Сомневаюсь, что его обронила соседка снизу: миссис Таффлтон самая большая домоседка из всех, кого я знаю, она выходит только по субботам за покупками на другой конец улицы.

— Долдри, я думаю, вы достаточно выпили сегодня, вам пора домой. Я не получала наследства, и мне не на что путешествовать. Мне надо закончить работу, чтобы заплатить за квартиру, если я хочу в ней остаться.

— Я думал, что одно из ваших произведений обеспечило вам стабильный доход.

— Стабильный, но не вечный. Мода проходит, и надо создавать что-то новое, чем я и пыталась заняться перед вашим вторжением.

— А мужчина всей вашей жизни, который вас там ждет? — не унимался Долдри, указывая на брошюру. — Он уже не снится вам по ночам?

— Нет, — сухо ответила Алиса.

— Тогда почему вы разбудили меня в три часа ночи таким криком, что я чуть с кровати не упал?

— Я ударилась ногой об этот чертов сундук, когда собиралась ложиться. Я работала допоздна, и у меня глаза слипались.

— Еще и лгунья к тому же! Ладно, — сказал Долдри, — вижу, что мое общество вас тяготит, пойду к себе.

Он встал, сделал вид, что уходит, но, сделав лишь шаг, вернулся к Алисе:

— Вы слышали про Адриенну Боллан?

— Нет, ничего я про эту Адриенну не знаю, — не скрывая раздражения, отрезала Алиса.

— Она была первой женщиной, которая рискнула пересечь горную цепь Анд на самолете, на «Кодроне», если точнее, которым она, конечно, сама и управляла.

— Очень смело с ее стороны.

К большой досаде Алисы Долдри снова уселся в кресло и налил себе вина.

— Самое необычное не в ее смелости, а в том, что с ней произошло за несколько месяцев до полета.

— И вы, конечно, собираетесь рассказать мне все подробности, потому что уверены, что иначе я не засну.

— Вот именно!

Алиса закатила глаза. Но в этот вечер сосед был явно не в своей тарелке и ему хотелось с кем-то поговорить. Он вел себя так предупредительно во время ее болезни, что она решила вытерпеть все до конца и внимательно прослушать всю историю.

— Итак, Адриенна отправилась в Аргентину. Как пилоту «Кодрона» ей предстояло участвовать в разных встречах и демонстрационных полетах, чтобы французские авиаконструкторы могли показать южноамериканцам качество своей продукции. Представьте себе, что тогда ее стаж пилота составлял всего сорок часов! Перед ее приездом «Кодрон» начал рекламную кампанию. Пустили слух, будто она сделает попытку перелететь через Анды. Адриенна предупредила, что не собирается так рисковать, имея в своем распоряжении только два самолета G3, которые ей были предоставлены. Она заявила, что могла бы обдумать этот проект, только если бы ей доставили морем более мощный самолет, способный подняться гораздо выше. И компания «Кодрон» пообещала это сделать. В день прибытия в Аргентину Адриенну встречала толпа журналистов. Все чествовали ее, а на следующее утро она из газет узнала о том, что «Адриенна Боллан воспользуется своим пребыванием у нас, чтобы перелететь через горную цепь». Механик потребовал, чтобы Адриенна подтвердила или опровергла эту новость. Она отправила телеграмму в «Кодрон» и узнала, что переправить в Аргентину обещанный ей самолет невозможно. Все французы Буэнос-Айреса заклинали ее отказаться от этой безумной затеи. В одиночку ни одна женщина не способна справиться с таким перелетом и остаться в живых. Объявили даже, будто она сумасшедшая и своими действиями способна нанести вред Франции. Адриенна решила лететь и приняла вызов. Сделав официальное заявление, она заперлась в гостиничном номере, отказавшись говорить с кем бы то ни было. Ей необходимо было серьезно сосредоточиться перед выполнением замысла, скорее походившего на самоубийство.

Спустя некоторое время, когда ее самолет был доставлен по железной дороге в Мендосу, откуда она намеревалась стартовать, в ее дверь постучали. Адриенна открыла и, разозлившись, уже собиралась выпроводить незваную гостью, которая помешала ей думать. Перед ней стояла робкая молодая женщина, явно чувствовавшая себя неловко. Она заявила, что умеет предсказывать будущее и ей нужно сообщить Адриенне нечто очень важное. К предсказателям в Южной Америке относятся очень серьезно, с ними советуются во всех делах. Кстати, я узнал, что в Нью-Йорке очень модно советоваться с психоаналитиком перед вступлением в брак, сменой работы или при переезде. В каждом обществе свои оракулы. Короче, в 1920 году в Буэнос-Айресе предпринять столь рискованный полет, не посоветовавшись с ясновидящим, было так же немыслимо, как в других краях отправиться на войну, не навестив священника, дабы препоручить свою душу Богу. Не знаю, верила ли во все это француженка Адриенна, но для ее окружения это было весьма важно, и ей необходимо было заручиться любой возможной поддержкой. Она закурила и разрешила гадалке говорить, пока горит сигарета. Ясновидящая предсказала, что летчица останется жива и ее ждет триумф, но при одном условии.

— Каком? — спросила Алиса, заинтригованная рассказом Долдри.

— Я как раз собирался рассказать! Гадалка поведала ей нечто невероятное. Адриенна будет пролетать над большой долиной, она узнает ее по озеру, формой и цветом напоминающему устрицу, гигантскую устрицу, неизвестно как попавшую в лощину среди гор. Ошибиться невозможно. Слева над заледенелой водой небо будет затянуто облаками, а справа будет ясным и безоблачным. Любой здравомыслящий пилот, естественно, выбрал бы второй путь, но гадалка предостерегла Адриенну: если та выберет легкий путь, ее жизнь оборвется. Перед ней встанут непреодолимые пики гор. Когда озеро окажется точно под самолетом, необходимо повернуть к облакам, какими бы темными они ни казались. Адриенна сочла совет глупостью. Какой же пилот очертя голову помчится навстречу верной гибели? Крылья ее «Кодрона» не выдержат такого испытания. От болтанки в грозовом небе машина разобьется. Она спросила девушку, жила ли та в горах и хорошо ли их знает. Девушка робко ответила, что никогда не бывала там, и удалилась, не добавив больше ни слова.

Прошло несколько дней, Адриенна покинула отель и отправилась в Мендосу. За время, пока поезд преодолел тысячу двести километров, она успела забыть о короткой встрече с ясновидящей. Ей было не до нелепых предсказаний, голову занимали другие мысли, да и откуда невежественной девчонке знать, что у самолета есть предельная высота полета, а у ее G3 этой высоты едва хватает, чтобы попытаться осуществить столь дерзновенный замысел?

Долдри замолчал, потер подбородок и посмотрел на часы:

— Я и не заметил, как время прошло, простите, Алиса, я пойду. Опять я у вас засиделся.

Он уже было поднялся, но Алиса остановила его и заставила сесть обратно.

— Ну, раз вы настаиваете! — сказал он, довольный таким ответом. — У вас не осталось немножко того восхитительного джина, которым вы меня угощали?

— Вы забрали бутылку.

— Как некстати! А сестер у нее, бедняжки, случайно, не было?

Алиса сходила за новой бутылкой и налила Долдри джина.

— Так на чем я остановился? — спросил он, осушив один за другим два бокала. — По прибытии в Мендосу Адриенна поехала на аэродром Лос-Тамариндос, где ждал ее биплан. Великий день наступил. Адриенна вывела самолет на взлетную полосу. Летчице было не занимать беззаботности и чувства юмора: она поднялась в небо 1 апреля и забыла навигационную карту. Она взяла курс на северо-запад. Самолет с трудом набирал высоту, а впереди высились устрашающие заснеженные вершины Анд.

Пролетая над узкой долиной, она заметила внизу озеро в форме устрицы. От холода у Адриенны задеревенели пальцы, которые она спрятала в импровизированные перчатки из газеты, смазанной сливочным маслом. Коченея от холода в слишком легком для такой высоты комбинезоне, она вглядывалась в горизонт, и ей становилось страшно. Справа открывалась долина, слева же все затянуло тучами. Решать нужно было очень быстро. Что заставило Адриенну поверить скромной гадалке, явившейся к ней в гостиницу в Буэнос-Айресе? Она направила самолет в пелену облаков, набрала дополнительную высоту и постаралась сохранить прежний курс. Несколько мгновений спустя небо прояснилось, и впереди возник перевал со статуей Христа, возвышавшейся на высоте четырех тысяч метров. Она поднялась еще выше — выше, чем позволяла мощность, но самолет выдержал.

Полет продолжался уже больше трех часов, когда Адриенна увидела реку, текущую в ту же сторону, в которую она летела. Вскоре показалась равнина и вдали большой город — Сантьяго-де-Чили и аэродром, где ее ждала триумфальная встреча. С грехом пополам она долетела. У нее заледенели пальцы, лицо кровоточило от холода, на высоте щеки у нее раздулись, отчего глаза превратились в узкие щелочки; почти вслепую она, нисколько не повредив самолет, совершила посадку прямо перед тремя флагами — французским, аргентинским и чилийским, которые установили, чтобы приветствовать ее прибытие, хотя на него мало кто надеялся. Все ликовали. Адриенна и ее замечательный механик Дюперье совершили настоящий подвиг.

— Зачем вы мне все это рассказываете, Долдри?

— Я долго говорил, у меня во рту пересохло!

Алиса снова налила ему джина.

— Я вас слушаю, — произнесла она, наблюдая, как сосед выпил спиртное залпом, словно воду.

— Я рассказываю это вот почему. Вы тоже встретили гадалку, и она предсказала вам, что в Турции вы найдете то, что тщетно ищете в Лондоне, но прежде вам предстоит повстречать еще шесть человек. Подозреваю, что первый из них я и на меня возложена некая миссия. Позвольте мне быть вашим Дюперье, гениальным механиком, который поможет вам преодолеть горную цепь Анд, — воскликнул захмелевший Долдри. — Позвольте сопровождать вас хотя бы до второго человека, который поведет вас к третьему и так далее по цепочке, как сказано в пророчестве. Позвольте быть вашим другом и совершить в моей жизни хоть что-то полезное.

— Это очень великодушно с вашей стороны, — смутилась Алиса. — Но я не летчик-испытатель и уж совсем не Адриенна Боллан.

— Но вас, как и ее, по ночам мучают кошмары, а днем вы мечтаете поверить в пророчество и отправиться в путешествие.

— Я не могу это принять, — пробормотала Алиса.

— Но вы хотя бы подумайте!

— Нет, это невозможно, мне это не по карману, я никогда не смогу с вами рассчитаться.

— Почем вы знаете? Ну, не хотите брать меня механиком — а это значит, вы на меня дуетесь, хотя я совсем не виноват, что моя машина тогда не захотела заводиться, — тогда я буду вашим «Кодроном». Представьте себе, а вдруг вы найдете новые запахи, и они вдохновят вас на создание новых духов, и духи эти станут пользоваться бешеным успехом, а я стану вашим компаньоном. И за мой скромный вклад в вашу славу вы выделите мне процент от прибыли, а какой — сами решите. Но сделка должна быть справедливой, поэтому, если я вдруг напишу перекресток Стамбула и картину приобретет музей, я вам тоже выделю долю доходов от продажи моих полотен.

— Вы пьяны, Долдри. Хотя все, что вы говорите, не имеет никакого смысла, вы меня почти убедили.

— Тогда наберитесь мужества. Не надо сидеть взаперти и бояться темноты, как ребенок, завоюйте мир! Отправимся в путешествие! Я все организую, мы покинем Лондон через неделю. Даю вам ночь на размышление, а завтра поговорим.

Долдри встал, обнял Алису и крепко прижал к себе.

— Спокойной ночи, — сказал он, устыдившись своего порыва и отступая.

Алиса проводила его до площадки. Долдри еле держался на ногах. Они помахали друг другу на прощание, и двери захлопнулись.

5

Этой ночью кошмар не преминул явиться вновь. Проснувшись, Алиса почувствовала, что полностью измотана. Завернувшись в одеяло, она пошла готовить завтрак. Устроилась в кресле, где вчера сидел Долдри, и бросила взгляд на рекламный проспект, который он оставил на сундуке. На обложке красовался собор Святой Софии.

Оттоманская роза, цветы апельсинового дерева, жасмин — Алисе казалось, что, листая страницы буклета, она чувствует все эти запахи. Она представила, как бродит по улочкам Большого базара,[6] как торгуется у прилавков со специями, как вдыхает запахи розмарина, шафрана, корицы, и этот сон наяву всколыхнул ее чувства. Она вздохнула и положила проспект. Чай вдруг показался ей безвкусным. Алиса оделась и отправилась к соседу. Долдри появился на пороге в пижаме и халате, подавляя зевок.

— А вы, оказывается, ранняя пташка! — удивился он, протирая глаза.

— Сейчас семь часов.

— Ну я так и сказал, приходите через пару часиков, — сказал он, закрывая перед ней дверь.

Алиса постучала снова.

— Ну что еще? — спросил Долдри.

— Десять процентов, — объявила Алиса.

— Чего?

— Десять процентов моих доходов, если в Турции я изобрету формулу оригинальных духов.

Долдри смотрел невозмутимо.

— Двадцать! — заявил он, намереваясь закрыть дверь, но Алиса ее удержала.

— Пятнадцать, — предложила она.

— Да вы прожженный делец! — заметил Долдри.

— Ваше дело, соглашаться или нет.

— А как насчет моих картин? — спросил Долдри.

— Это как вы сами решите.

— Вы меня обижаете, дорогуша.

— Ну, давайте сойдемся на тех же условиях. Пятнадцать процентов от продажи всех ваших картин, созданных во время путешествия или уже после него, но навеянных этой поездкой.

— Я же говорил, делец каких мало!

— Не пытайтесь подольститься, этот номер не пройдет. Идите досыпайте, а как проснетесь, заходите, обсудим наш план, на который я пока еще согласия не дала. И побрейтесь!

— Я думал, борода мне идет! — воскликнул Долдри.

— Тогда отпустите ее по-настоящему. Щетина выглядит неопрятно, а если мы будем компаньонами, вы должны выглядеть прилично.

Долдри потер подбородок:

— Так сбрить или оставить?

— А еще говорят, что женщины нерешительны, — ответила Алиса, уходя к себе.

В полдень Долдри пришел к Алисе. Он был в костюме, причесан, надушен, но не побрит. Не дав Алисе начать, он объявил, что про бороду будет думать до дня отъезда. Потом пригласил соседку в паб, чтобы побеседовать, как он выразился, на нейтральной территории. Но, дойдя до конца улицы, Долдри потянул Алису к машине:

— Мы разве не идем обедать?

— Идем, — сказал Долдри, — только в настоящий ресторан, со скатертью, приборами и изысканными блюдами.

— Почему было не сказать сразу?

— Хотел сделать сюрприз, и потом, вы наверняка стали бы спорить, а мне хочется хорошего мяса.

Он открыл перед ней дверцу и пригласил сесть за руль.

— Мне кажется, лучше не надо, — сказала Алиса, — в прошлый раз на улицах никого не было…

— Я обещал вам второй урок, а я всегда держу слово. И потом, кто знает, может, в Турции придется водить машину, а я не хочу один сидеть за рулем. Вперед, закрывайте дверцу и подождите, пока я сяду, потом заводите.

Долдри обошел «остин» вокруг. Алиса внимательно слушала каждое его наставление, на каждом повороте она останавливалась, чтобы убедиться, что нет встречных машин, Долдри это в конце концов надоело.

— При такой скорости нас и пешеход обгонит! Я приглашал вас на обед, а не на ужин.

— Садитесь за руль сами. Нечего постоянно ворчать, я стараюсь, как могу!

— Лучше сильнее жмите на газ.

Чуть погодя он попросил Алису остановиться у тротуара: они наконец приехали. Парковщик поспешил к пассажирской дверце, пока не заметил, что женщина сидит за рулем. Тогда он обежал машину вокруг, чтобы помочь Алисе выйти.

— Куда вы меня привели? — спросила Алиса, оробев от такого внимания.

— В ресторан! — вздохнул Долдри.

Элегантность ресторана покорила Алису. Стены зала были обшиты деревянными панелями, на столиках, стоявших ровными рядами, лежали скатерти из египетского хлопка, а на них сверкали серебряные приборы — столько Алиса никогда в жизни не видела. Администратор проводил их к столику в нише и почтительно усадил Алису, придвинув стул. Как только он удалился, подошел метрдотель, который принес меню, а следом за ним появился сомелье. Однако он не успел ничего порекомендовать: Долдри сразу заказал бутылку «Шато Марго» 1929 года.

— В чем дело? — спросил Долдри, отпуская сомелье. — У вас такой вид, будто вы в ярости.

— Потому что я действительно в ярости! — прошипела Алиса как можно тише, чтобы не привлекать внимание соседей.

— Не понимаю. Я привел вас в один из самых лучших ресторанов Лондона, заказал изысканнейшее вино легендарного года…

— Вот именно, надо было предупреждать. Вы в костюме, ваша рубашка сияет такой белизной, что любая прачка умрет от зависти, а я одета как школьница, которую пригласили на улице попить лимонада. Если бы вам хватило вежливости предупредить меня о своих планах, я хотя бы накрасилась. Все вокруг, наверное, думают…

— Что вы восхитительная женщина и мне повезло, что вы согласились принять мое приглашение. Какой мужчина станет рассматривать ваше платье, если один ваш взгляд способен бросить к вашим ногам всю мужскую часть населения. Не волнуйтесь и, ради бога, наслаждайтесь тем, что вам подадут.

Алиса поглядела на Долдри с сомнением. Она пригубила вина и была очарована его мягким букетом и долгим послевкусием.

— Вы, случайно, не флиртуете со мной, Долдри?

Тот чуть не подавился.

— Предлагая сопровождать вас в поисках мужчины всей вашей жизни? Странный способ ухаживать, согласитесь. А раз мы собираемся стать компаньонами, будем честны: я не в вашем вкусе, да и вы не в моем. Именно поэтому я и сделал вам деловое предложение без всякой задней мысли. Ну почти…

— В каком смысле — почти?

— Я затем и пригласил вас пообедать, чтобы это обговорить. Чтобы договориться о последнем пункте нашего соглашения.

— Я думала, о доле мы уже договорились?

— Да, но я хотел попросить вас об одной услуге.

— Я вас слушаю.

Долдри наполнил Алисин бокал и предложил выпить.

— Если предсказания вашей гадалки верны, то, значит, я первый из тех шестерых, которые приведут вас к мужчине вашей жизни. Как и обещал, я буду сопровождать вас до второй встречи, а когда она произойдет, в чем я совершенно уверен, моя миссия будет выполнена.

— К чему вы клоните?

— У вас просто мания перебивать! Я как раз собирался объяснить. Когда мой долг будет выполнен, я вернусь в Лондон, а вы продолжите путешествие. Я не собираюсь свечку держать во время судьбоносной встречи, это было бы по меньшей мере бестактно! Само собой, по нашему соглашению я оплачу ваше путешествие до конца.

— Я верну вам все до последнего шиллинга, пусть даже мне придется работать на вас всю жизнь.

— Оставьте это ребячество, я говорю вам не о деньгах.

— А о чем?

— Мне бы хотелось, чтобы на время вашего отсутствия, сколько бы оно ни продлилось, вы позволили мне приходить к вам и работать под вашей стеклянной крышей. Ваша квартира будет пустовать и вам не понадобится. Обещаю поддерживать порядок, что, между нами говоря, пойдет ей только на пользу.

Алиса взглянула на Долдри.

— А вы, случайно, не задумали увезти меня за тысячи километров, бросить в чужой стране, а самому беспрепятственно пользоваться моей крышей?

В свою очередь Долдри серьезно посмотрел на Алису:

— У вас красивые глаза, но совершенно дурной характер!

— Ладно, — согласилась Алиса. — Но только в том случае, если мы встретим этого пресловутого второго и он подскажет, куда мне идти дальше.

— Само собой! — воскликнул Долдри, поднимая бокал. — Итак, выпьем за наш договор.

— Выпьем за него в поезде, — возразила Алиса. — Я пока оставляю за собой право передумать. Все это слишком поспешно.

— После обеда я иду за билетами, а также займусь поисками жилья.

Долдри поставил бокал и улыбнулся Алисе.

— Вы повеселели, — сказал он, — и вам это идет.

— Это от вина, — проговорила Алиса. — Спасибо, Долдри.

— Это не комплимент.

— А я вас не за это благодарила. То, что вы для меня делаете, очень великодушно. Будьте уверены, в Стамбуле я буду работать день и ночь и создам такие духи, которые сделают вас счастливейшим из инвесторов. Обещаю, я вас не разочарую…

— Вот уж глупости! Я не меньше вас рад покинуть серый Лондон. Через несколько дней мы будем греться на солнце. Когда я вижу свою бледную физиономию в зеркале позади вас, то думаю, что мне эта поездка пойдет только на пользу.

Алиса обернулась и тоже глянула в зеркало. Заговорщицки подмигнула наблюдавшему за ней Долдри. Мысль о предстоящем путешествии кружила ей голову, и сейчас она наслаждалась этим хмельным чувством, не сдерживая себя. И, по-прежнему глядя на Долдри в зеркало, она попросила его посоветовать, как рассказать друзьям о принятом ею решении. Долдри немного подумал и сказал, что ответ кроется в самом вопросе. Достаточно просто сообщить, что она приняла решение, которое сделает ее счастливой. Если друзья настоящие, они только порадуются за нее.

Долдри отказался от десерта, и Алиса предложила ему пройтись.

Во время прогулки Алиса только и думала что о Кэрол, Эдди, Сэме и особенно об Антоне. Как они отнесутся к ее затее? Она решила пригласить их к себе на ужин. Нальет им больше обычного, дождется позднего вечера и под выпивку расскажет о своих планах.

Заметив телефонную будку, Алиса попросила Долдри ее подождать.

Обзвонив всех четверых, Алиса почувствовала себя так, будто первые шаги долгого путешествия уже пройдены. Решение принято. Она знала, что не отступит. Долдри поджидал ее, прислонившись спиной к фонарю, с сигаретой в руках. Подойдя к нему, Алиса схватила его за руки, и они стали кружиться, словно в веселом танце.

— Поедем как можно скорее. Хочу убежать от зимы, от Лондона, от старых привычек. Вот бы уже сегодня был день отъезда! Я побываю в соборе Святой Софии, на улочках Большого базара, буду упиваться запахами, увижу Босфор, буду смотреть, как вы рисуете прохожих на перекрестке Востока и Запада. Мне совсем не страшно, я счастлива, Долдри, так счастлива!

— Хоть меня и не покидают подозрения, что вы изрядно навеселе, но это такое наслаждение — видеть вас радостной. Я не пытаюсь вас очаровать, дорогая соседка, это правда. Я провожу вас до такси, а сам отправлюсь в агентство. Кстати, у вас есть паспорт?

Алиса смущенно покачала головой, как маленькая девочка, которую уличили в нехорошем поступке.

— Большой друг моего отца занимал важный пост в Министерстве иностранных дел, я ему позвоню. Он ускорит дело, я уверен. Но для начала у нас меняется программа: мы идем фотографироваться на паспорт, а агентство подождет. И на этот раз за руль сяду я.

Алиса и Долдри отправились к фотографу неподалеку. Когда девушка принялась в третий раз заново причесываться перед зеркалом, Долдри заметил, что единственным, кто откроет ее паспорт, будет турецкий таможенник, который поставит печать. Весьма возможно, что он не обратит внимания на несколько выбившихся локонов. Алиса наконец уселась на табурет.

Фотограф совсем недавно приобрел новый аппарат, который привел Долдри в восторг. Мастер достал лист бумаги, разделил его надвое, и не прошло и нескольких минут, как Алиса увидела на нем свое лицо в четырех экземплярах. Настала очередь Долдри садиться на табурет. Он изобразил безмятежную улыбку и затаил дыхание.

Захватив документы, они отправились в Сент-Джеймс.[7] Долдри сообщил чиновнику, что им необходимо срочно отправиться в деловую поездку, изобразив крайнюю тревогу, поведал о важных сделках, которые могут сорваться, если они не уедут вовремя. Алису совершенно ошеломило его нахальство. Долдри, не стесняясь, сослался на высокопоставленного родственника из правительства, но имя из деликатности не назвал. Чиновник пообещал сделать все очень быстро. Долдри поблагодарил и стал подталкивать Алису к выходу, опасаясь, как бы из-за нее не раскрылся его обман.

— Похоже, вас ничто не остановит! — заметила девушка, шагая по улице.

— Разве только вы! У вас сделалось такое лицо, пока я улаживал наши дела, что я побоялся, как бы вы все не испортили.

— Извините, что рассмеялась, когда вы заявили этому бедняге, что, если мы не прибудем в Стамбул через несколько дней, английская экономика понесет непоправимый урон.

— Наверняка у этого чиновника каждый день похож на другой. А благодаря мне он будет считать, что выполняет важнейшую миссию. По-моему, я совершил добрый поступок.

— О чем я и говорю! В нахальстве вы не знаете себе равных.

— Абсолютно с вами согласен!

На выходе Долдри попрощался с дежурным полицейским и усадил Алису в «остин».

— Отвезу вас домой, потом поеду в агентство.

«Остин» резво покатил по улицам столицы.

— Сегодня вечером мы с друзьями идем в паб в конце улицы, если хотите, присоединяйтесь…

Предпочитаю избавить вас от своего присутствия, — ответил Долдри. — В Стамбуле вам придется терпеть меня каждый день.

Алиса не стала настаивать. Долдри подвез ее к дому.

* * *

Вечер все никак не наступал. Алиса напрасно пыталась сосредоточиться на работе, ей не удалось записать ни одной формулы. Она окунала пробник во флакон с розовой эссенцией, а мыслями устремлялась к восточным садам, воображая их пышность и великолепие. Вдруг кто-то заиграл на пианино. Алиса могла поклясться, что мелодия доносится из квартиры соседа. Желая в этом убедиться, она подошла к двери, но, как только открыла ее, музыка смолкла, и викторианский дом погрузился и глубокую тишину.

* * *

Когда Алиса вошла в паб, друзья уже ждали ее, оживленно болтая. Антон ее сразу заметил. Она слегка пригладила волосы и подошла к ним. Эдди и Сэм почти не обратили на нее внимания. Антон встал, подвинул ей стул и снова вернулся к разговору.

Кэрол оглядела Алису, наклонилась к ее уху и осведомилась, что с ней случилось.

— Ты о чем? — шепотом спросила Алиса.

— О тебе, — ответила Кэрол, пока парни продолжали горячо обсуждать премьер-министра Эттли.

Эдди ратовал за возвращение Черчилля. Сэм, пылкий поклонник его противника, предрекал Англии исчезновение среднего класса, если король войны выиграет предстоящие выборы. Алиса тоже хотела высказаться, но решила сначала ответить подруге.

— Ничего особенного со мной не произошло.

— Ладно, не заливай! У тебя в жизни что-то изменилось, по лицу видно.

— Глупости! — отмахнулась Алиса.

— Я тебя такой сияющей сто лет не видела. Познакомилась с кем-то?

Алиса так громко расхохоталась, что приятели замолчали.

— Ты и правда слегка изменилась, — заметил Антон.

— Вы что, сговорились? Чем болтать ерунду, принес бы мне лучше пива, в горле пересохло.

Антон направился к бару, позвав с собой остальных ребят. Ему надо было принести пять кружек, а руки только две.

Оставшись наедине с Алисой, Кэрол продолжила свой допрос:

— Кто он? Мне можешь все рассказать.

— Ни с кем я не знакомилась. Но если хочешь все знать, то, возможно, это скоро произойдет.

— Ты заранее знаешь, что скоро кого-то встретишь? Ты что, стала ясновидящей?

— Нет, но я решила поверить в предсказание той, к которой вы меня отправили.

В величайшем возбуждении Кэрол схватила Алису за руки:

— Ты едешь, да? Отправляешься в путешествие?

Алиса кивнула и указала на возвращавшихся с пивом парней. Кэрол вскочила и велела им возвращаться в бар. Их позовут, когда они, девочки, посекретничают. Трое приятелей озадаченно пожали плечами, послушно повернулись и ушли.

— Когда? — спросила Кэрол, взволнованная гораздо сильнее подруги.

— Пока не знаю, но все решится в ближайшие неделю-две.

— Так скоро?

— Как только получим паспорта. Сегодня днем мы ходили их оформлять.

— Мы? Ты что, не одна едешь?

Алиса покраснела и рассказала Кэрол о своей сделке с соседом.

— А ты уверена, что он делает это не затем, чтобы тебя обольстить?

— Долдри? Господи, конечно нет! Я его даже прямо спросила об этом.

— Прямо так, внаглую?

— Я не нарочно, просто по ходу так получилось. А он сказал, что сопровождать женщину к мужчине ее мечты было бы не слишком умно для того, кто решил за ней приударить.

— Согласна, — сказала Кэрол. — Значит, он действительно хочет вложить деньги в твои духи? Как он, однако, верит в твой талант!

— Да уж побольше, чем ты! Не знаю, чего ему на самом деле хочется: потратить наследство, которое ему не нужно, попутешествовать, а может, ему просто нужна моя комната со стеклянной крышей, чтобы писать свои картины. Он, кажется, много лет об этом мечтал, и я обещала оставить ему квартиру на время моего отсутствия. Он вернется раньше.

— Ты уезжаешь так надолго? — с досадой спросила Кэрол.

— Понятия не имею.

— Послушай, не хочу портить праздник, тем более что сама тебя поддерживала, но, когда это стало так определенно, мне кажется сумасшествием ехать так далеко, потому что гадалка предсказала тебе большую любовь.

— Вот дуреха, я же не поэтому еду! Не так уж у меня все плохо. Просто я целыми днями торчу у себя в мастерской, уже несколько месяцев не придумала ничего нового. Я задыхаюсь в этом городе и в этой жизни. Буду дышать морским воздухом, упиваться новыми запахами и незнакомыми пейзажами.

— Ты мне напишешь?

— Конечно! Мне ужасно хочется, чтоб ты мне завидовала!

— Но пока что ты оставляешь троих ребят мне одной! — парировала Кэрол.

— По-твоему, если я уеду, они и думать обо мне забудут? Ты никогда не слышала, что разлука распаляет желание?

— Нет, никогда не слышала такой ерунды и никогда не считала, что они только о тебе и думают. Когда ты им скажешь про отъезд?

Алиса рассказала про ужин, который собиралась устроить у себя на следующий день. Но Кэрол заметила, что не стоит такой огород городить. В конце концов, она ведь ни с кем из ребят не помолвлена! Не нужно ни у кого разрешения спрашивать.

— Разрешения на что? — поинтересовался Антон, присаживаясь рядом.

— Посмотреть секретные архивы, — ляпнула Кэрол первое, что пришло в голову.

— Архивы? — удивился Антон.

Сэм и Эдди присоединились к остальным. Компания была в сборе. Алиса задержала взгляд на Антоне и объявила о своем решении ехать в Турцию.

Повисло долгое молчание.

Эдди, Сэм и Антон ошеломленно смотрели на Алису, не в силах вымолвить ни слова. Кэрол стукнула кулаком по столу.

— Она не сказала, что собирается умирать, просто отправляется в путешествие. Теперь можете выдохнуть.

— Ты знала? — спросил Антон Кэрол.

— Да, целых пятнадцать минут, — раздраженно ответила та. — Простите, не успела вам телеграмму послать.

— И долго тебя не будет? — спросил Антон.

— Она не знает, — ответила Кэрол.

— Ехать так далеко одной, — протянул Сэм. — Тебе не страшно?

— Она едет с соседом по площадке, с тем ворчуном, который тогда приперся, — уточнила Кэрол.

— Ты едешь с этим типом? Между вами что-то есть? — допытывался Антон.

— Да нет же, — объяснила Кэрол, — они компаньоны, это деловая поездка. В Стамбуле Алиса будет искать компоненты для новых духов. Если хотите внести свой вклад, возможно, еще успеете стать акционерами ее будущей крупной компании. Если есть желание, господа, не стесняйтесь! Кто знает, может, через несколько лет вы будете заседать в совете директоров «Пендлбери и К°».

— У меня вопрос, — перебил до сих пор молчавший Эдди. — Пока Алиса не стала президентом международной корпорации, она еще может отвечать сама или к ней теперь только через тебя обращаться?

Алиса улыбнулась и погладила Антона по щеке.

— Это правда деловая поездка, а раз вы мои друзья, то вместо того, чтобы искать способы, как помешать мне уехать, лучше приходите ко мне в пятницу отметить отъезд.

— Ты так скоро уезжаешь? — спросил Антон.

— Точная дата еще неизвестна, — ответила Кэрол, — но…

— Как только получим паспорта, — перебила Алиса. — Не хочу пышных проводов, поэтому попрощаемся заранее. И потом, если в субботу я по вас заскучаю, еще будет время повидаться.

На этом вечер был завершен. Парням расхотелось веселиться. Друзья расцеловались на тротуаре у паба. Антон отозвал Алису в сторонку.

— Я тебе напишу. Обещаю, что буду писать каждую неделю, — торопливо сказала она, не дожидаясь, пока он заговорит.

— Что ты хочешь там найти, чего тебе здесь не хватает?

— Я тебе скажу, когда вернусь.

— Если вернешься.

— Антон, дорогой, я не ради карьеры туда еду. Мне это нужно, понимаешь?

— Нет, но, похоже, теперь у меня будет много времени над этим подумать. Счастливого пути, Алиса, береги себя и пиши мне, только когда действительно захочешь.

Антон повернулся и зашагал прочь, опустив голову и сунув руки в карманы.

В этот вечер молодые люди не стали провожать девушек. Алиса и Кэрол шли вдвоем и всю дорогу молчали.

Вернувшись домой, Алиса не стала зажигать свет. Сбросив одежду, она голышом нырнула под одеяло и стала смотреть на серебристый серпик луны над стеклянной крышей. «Полумесяц, — подумала она, — почти такой же, как на турецком флаге».

* * *

В пятницу, когда день уже близился к вечеру, Долдри постучал в дверь Алисы. Он вошел, гордо помахивая паспортами.

— Готово, — сказал он, — теперь мы имеем полное право выехать за границу!

— Уже? — удивилась Алиса.

— И даже визы! Я разве не говорил, что у меня есть связи? Утром я их забрал, а потом сразу в агентство, чтобы все окончательно уладить. Мы уезжаем в понедельник, в восемь будьте готовы.

Долдри положил паспорт Алисы на рабочий стол и вскоре ушел.

Девушка мечтательно перелистала страницы и положила паспорт на чемодан.

* * *

За ужином все пытались шутить, но настроения ни у кого не было. Антон не пришел на ужин. С тех пор как Алиса объявила о своем отъезде, компания уже не была прежней. Еще не пробило и двенадцати, когда Эдди, Сэм и Кэрол собрались уходить.

Друзья обнялись и сто раз поцеловались на прощание. Алиса обещала часто писать и привезти кучу сувениров со стамбульского базара. На пороге Кэрол со слезами поклялась заботиться о мальчиках и поговорить с Антоном.

Алиса стояла в подъезде, пока голоса на лестнице не стихли, и вернулась к себе задумчивая, с тяжелым сердцем.

6

В понедельник в восемь утра Алиса с чемоданом в руке последний раз обвела взглядом квартиру, прежде чем закрыть за собой дверь. Сердце учащенно билось, когда она спускалась по лестнице. Долдри уже ждал в такси.

Водитель взял у нее багаж и поставил его вперед. Алиса села на заднее сиденье рядом с Долдри, тот поздоровался, а затем велел таксисту ехать в Хармондсворт.

— Нам разве не на вокзал? — с тревогой спросила Алиса.

— Нет, не на вокзал, — отрезал Долдри.

— А при чем тут Хармондсворт?

— При том, что там находится аэродром. Я хотел сделать вам сюрприз: мы будем путешествовать по воздуху, так мы прибудем в Стамбул гораздо быстрее, чем поездом.

— Как это — по воздуху? — удивилась Алиса.

— Я похитил двух уток в Гайд-парке. Да нет, мы полетим на самолете, конечно! Думаю, для вас это тоже впервые. Мы полетим со скоростью двести пятьдесят километров в час на высоте семь тысяч метров. Невероятно, правда?

Пока за окном машины пробегали поля и пастбища, Алиса раздумывала, не стоит ли предпочесть поездку по твердой земле, пусть даже путешествие и протянется дольше.

— Представляете, — возбужденно рассуждал Долдри, — мы совершим посадку в Париже, потом в Вене, там переночуем и завтра будем в Стамбуле, вместо того чтобы тащиться туда целую неделю.

— Торопиться нам некуда, — заметила Алиса.

— Только не говорите, что вам страшно лететь.

— Пока не знаю.

Строительство лондонского аэропорта было в самом разгаре. Три бетонных взлетных полосы уже функционировали, а тем временем целый отряд тракторов готовил площадку для трех других. Молодые компании БОАК, КЛМ, «Бритиш Саут Америкен Эйрвейс», «Айриш Эйрлайн», «Эр Франс», «Сабена» расположились по соседству друг с другом под навесами и в ангарах из рифленого железа, служивших им терминалами. Первое настоящее здание возводили в центре аэродрома. Пока его не достроили, будущий аэропорт Хитроу больше напоминал военный, а не гражданский объект.

На площадке перед ангарами под углом выстроились машины Королевских ВВС и коммерческие самолеты.

Такси остановилось у ограды. Долдри взял чемоданы и повел Алису к вывеске, на которой значилось: «Эр Франс». У стойки регистрации он предъявил паспорта и билеты. Служащий принял их почтительно, вызвал носильщика и вручил Долдри два посадочных талона.

— Ваш рейс вылетает в назначенное время, — сказал он, — скоро будет объявлена посадка. Пройдите, пожалуйста, паспортный контроль, носильщик вас проводит.

Уладив все формальности, Алиса и Долдри присели на лавочку. Каждый раз, когда взлетал самолет, стоял такой оглушительный шум, что разговаривать было невозможно.

— Наверное, мне все-таки немножко страшно, — призналась Алиса во время затишья.

— Кажется, в салоне будет не так шумно. Поверьте, эти аппараты гораздо надежней автомобилей. Я уверен, что, когда поднимемся в воздух, вы будете в восторге от зрелища, которое вам откроется. Вы знаете, что нас будут кормить?

— У нас будет остановка во Франции?

— В Париже. Но только чтобы пересесть на другой самолет. К сожалению, по городу погулять не удастся.

Подошел служащий авиакомпании, к ним присоединились другие пассажиры, и их повели на посадочную площадку.

Алиса увидела огромный самолет, к задней части корпуса был подан трап. Стюардесса в прекрасно сидевшем костюме встречала пассажиров на верхней ступеньке. Ее улыбка успокоила Алису. Какая потрясающая профессия, подумала Алиса, поднимаясь на борт DC-4.

Салон оказался гораздо просторней, чем она себе представляла. Алиса села в кресло, такое же удобное, как у нее дома, с той лишь разницей, что на нем были ремни безопасности. Стюардесса показала, как их застегивать и расстегивать в экстренных случаях.

— Каких, например? — спросила Алиса.

— Понятия не имею, — сказала стюардесса и улыбнулась еще шире, — таких никогда не случалось. Будьте спокойны, мисс, я совершаю этот перелет каждый день, и мне это не надоедает.

Задняя дверь закрылась. Пилот лично поприветствовал каждого пассажира и вернулся в кабину, где второй пилот изучал полетный лист. Раздался треск моторов, из-под обоих крыльев вырвались снопы пламени, и пропеллеры завертелись с оглушительным ревом. Вскоре их лопасти стали невидимы.

Алиса вжалась в кресло и впилась ногтями и подлокотник.

Корпус вибрировал, из-под колес убрали тормозные колодки, самолет уже катил по взлетной полосе. Алиса сидела во втором ряду и не упускала ни слова из разговоров летчиков с командно-диспетчерским пунктом. Радиомеханик слушал инструкции диспетчера и передавал их пилотам. Английский, на котором он передавал сообщения, казался Алисе совершенно непонятным.

— У этого типа жуткий акцент, — сказала она Долдри. — Люди, с которыми он говорит, наверняка ничего не понимают.

— Позвольте заметить, что главное, чтобы он был хорошим летчиком, а не специалистом по иностранным языкам. Расслабьтесь и наслаждайтесь видом. Подумайте об Адриенне Боллан. Мы будем лететь совсем в иных условиях, нежели она.

— Очень на это надеюсь! — ответила Алиса, еще глубже вжимаясь в кресло.

Самолет приготовился к взлету. Моторы прибавили мощности, корпус задрожал сильнее. Штурман отпустил тормоза, и машина набрала скорость.

Алиса прильнула к иллюминатору. Мимо пробегали постройки аэропорта. Внезапно девушка испытала незнакомое ощущение. Колеса оторвались от земли, и самолет взмыл в воздух. Взлетная полоса уменьшалась на глазах, пока не исчезла и не уступила место сельским пейзажам. И пока самолет набирал высоту, фермерские постройки вдалеке словно съеживались, делаясь игрушечными.

— Просто волшебство, — сказала Алиса. — Как вы думаете, мы поднимемся выше облаков?

— Хотелось бы, — сказал Долдри, разворачивая газету.

Полосу суши вскоре сменило море. Алисе захотелось сосчитать гребни волн, вздымавшиеся на бесконечном синем просторе.

Пилот объявил, что скоро покажутся берега Франции.

Полет длился менее двух часов. Самолет приближался к Парижу, и волнение Алисы удвоилось, когда ей почудилось, что вдали она видит Эйфелеву башню.

Пересадку в Орли они сделали быстро, служащий компании проводил Алису и Долдри к другому самолету. Алиса совсем не слушала, о чем ей говорил Долдри, а думала только о предстоящем взлете.

Перелет рейсом «Эр Франс» из Парижа в Иену прошел не так спокойно, как из Лондона. Алиса веселилась, подпрыгивая на сиденье, когда самолет входил в зону турбулентности. Долдри, по всей видимости, был менее расположен к веселью. После обильной трапезы он закурил сигарету и предложил Алисе, но та отказалась. Углубившись в чтение журнала, она пребывала в мечтах, рассматривая последние коллекции парижских кутюрье. В который раз она снова поблагодарила Долдри, ей и в голову не могло прийти, что однажды она переживет такое приключение. Она клялась, что никогда не была так счастлива. Долдри сказал, что очень этому рад, и предложил ей отдохнуть. Вечером им предстояло ужинать в Вене.

Австрия была покрыта снегом. Ослепительно-белые просторы, казалось, убегали за горизонт, и Алису просто заворожила красота природы. Долдри добрую часть пути проспал и пробудился только незадолго до посадки.

— Надеюсь, я не храпел, — неуверенно произнес он, открывая глаза.

— Не так громко, как мотор, — улыбнулась Алиса.

Шасси коснулось земли, самолет подкатил к ангару, подали трап, и пассажиров пригласили на выход.

До центра города они добрались на такси. Долдри назвал шоферу отель «Захер». Они уже подъезжали к Хельденплац, когда какой-то грузовичок занесло на льду, и он сначала перегородил путь, а потом повалился набок.

Таксист едва успел увернуться от удара. Пешеходы поспешили на помощь водителю, который выбрался из кабины невредимый, но движение было парализовано. Долдри посмотрел на часы и несколько раз повторил:

— Мы приедем очень поздно.

Алиса взглянула на него с удивлением:

— Мы чуть не попали в аварию, а вы о времени беспокоитесь.

Не обратив на нее внимания, Долдри спросил таксиста, возможно ли как-то выбраться из этой пробки. Водитель, не знающий ни слова по-английски, только пожал плечами и указал на творившийся перед ними хаос.

— Мы приедем слишком поздно, — снова повторил Долдри.

— Да куда мы поздно приедем? — не выдержала Алиса.

— Увидите в свое время, если, конечно, нам не придется тут заночевать.

Алиса открыла дверь и молча вышла из машины.

— Ну конечно, валяйте, дуйтесь! — пробурчал Долдри, наклонившись к окну.

— Ну и нахальство! Сами только и ворчите, и даже не скажете, куда мы так спешим.

— Потому что я не могу сказать, вот и все!

— Ну, когда сможете, тогда я снова сяду!

— Алиса, бросьте это ребячество и садитесь, а то простудитесь, и без того положение затруднительное. Вот же повезло, надо ж было этому идиотскому грузовику тут перевернуться.

— Какое еще положение? — подбоченясь, осведомилась Алиса.

— Наше. Мы застряли в пробке, а должны уже быть в отеле и переодеваться.

— Мы идем на бал? — насмешливо спросила девушка.

— Почти! — ответил Долдри. — Но больше я вам ничего не скажу. А сейчас садитесь, кажется, дорога освобождается.

— Мне лучше видно, чем вам из машины, затор все такой же. Мы ведь едем в отель «Захер»?

— Да, а что?

— А то, что я отсюда вижу его вывеску, мистер ворчун. До него минут пять ходьбы.

Долдри озадаченно посмотрел на Алису. Такси входило в стоимость путешествия. Он вышел из машины, взял чемоданы и пригласил Алису следовать за ним.

Скользкий тротуар не помешал Долдри идти быстрым шагом.

— Мы себе так ноги переломаем, — сказала Алиса, ухватившись за рукав Долдри. — Ради бога, что за спешка?

— Если я вам скажу, сюрприза не будет. Пошли скорее, я уже вижу вход в отель, еще три сотни шагов — и мы на месте.

Навстречу им вышел портье, взял багаж и распахнул перед ними дверь.

Алиса залюбовалась большой хрустальной люстрой, висевшей на толстой цепи посреди холла. Долдри зарезервировал два номера, заполнил полицейские карточки, и администратор вручила ему ключи. Он посмотрел на часы в баре, которые было видно от входа, и у него вытянулось лицо.

— Ну вот, слишком поздно!

— Вам виднее, — отвечала Алиса.

— Ничего не поделаешь, идем так. К тому же мы в пальто, никто ничего не заметит.

Они перебежали улицу. Перед ними возвышалось великолепное здание в стиле неоренессанс. По обеим сторонам фасада высились статуи черных всадников, готовых сорваться с места и помчаться галопом. Медный купол, венчавший оперу, был огромен.

Мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях торопливо поднимались по лестнице. Долдри взял Алису за руку, и они присоединились к толпе.

— Только не говорите… — шепотом начала Алиса на ухо Долдри.

— Что мы идем в оперу? Вот именно! Я приготовил нам еще один маленький сюрприз. Бюро путешествий все устроило. Наши билеты ждут в кассе. Провести ночь в Вене и не побывать на спектакле в опере невозможно.

— Но не в дорожной одежде, в которой я была целый день, — возмутилась Алиса. — Посмотрите на людей вокруг: я похожа на нищенку.

— Теперь вы понимаете, почему я так волновался в этом злополучном такси? Вечерний наряд обязателен, поэтому делайте как я: запахните пальто, разденемся, когда погасят свет. И пожалуйста, не раздумывайте, ради Моцарта я готов на все.

Алиса была так счастлива побывать в опере — ей это предстояло впервые, — что послушалась Долдри без разговоров. Они смешались с толпой зрителей, надеясь ускользнуть от бдительного ока портье, билетеров и продавцов программок в фойе. Долдри подошел к кассе и назвал свое имя. Кассирша поправила очки и стала двигать деревянную линейку по лежавшему перед ней журналу.

— Мистер и миссис Долдри, из Лондона, — произнесла она с сильным австрийским акцентом, протягивая билеты Итану.

Прозвучал звонок, возвещавший начало спектакля. Алисе хотелось успеть полюбоваться залами, роскошной парадной лестницей, огромными люстрами, позолотой, но Долдри не дал ей этого сделать. Он то и дело тянул ее за руку, чтобы они оставались в середине толпы, продвигавшейся к контролеру. Контролер попросил их оставить пальто в раздевалке, но Долдри сделал вид, что не понимает. Сзади в очереди уже начинали нервничать, и контролер, покачав головой, пропустил их. Билетерша у входа в зал оглядела Алису и тоже попросила ее снять пальто. В верхней одежде нельзя. Алиса покраснела, Долдри возмутился, еще старательней прикидываясь, что не понимает ни слова. Но билетерша разгадала его хитрость и на хорошем английском попросила подчиниться. Правила непреложны, вечерний костюм обязателен.

— Поскольку вы говорите на нашем языке, мисс, возможно, мы сможем договориться. Мы только что из аэропорта, и нелепая авария на вашей скользкой дороге помешала нам вовремя переодеться.

— Миссис, а не мисс, — поправила билетерша, — и каковы бы ни были у вас причины, вы обязаны быть в смокинге, а леди в вечернем платье.

— Но какая разница, если мы будем в темноте!

— Правила устанавливаю не я, но я обязана следить за их исполнением. Мне нужно рассаживать зрителей, сэр, подойдите в кассу, вам вернут деньги за билеты.

— В конце концов, — Долдри начинал выходить из себя, — в каждом правиле есть исключения, и в ваших они наверняка есть! Мы в Вене всего на один вечер, и я прошу вас просто сделать вид, будто вы нас не заметили.

Билетерша смотрела на Долдри взглядом, не оставлявшим ни малейшей надежды.

Алиса упросила его не поднимать шум.

— Идемте, — сказала она, — ничего страшного, это была чудесная идея и потрясающий сюрприз для меня. Пойдемте ужинать, мы оба валимся с ног, возможно, мы бы не высидели до конца спектакля.

Долдри окинул билетершу испепеляющим взглядом, забрал билеты, демонстративно порвал их и повел Алису к фойе.

— Я вне себя, — заявил он, выходя из оперы. — Сюда ведь приходят не наряды демонстрировать, а слушать музыку.

— Таков обычай, нужно его уважать, — ответила Алиса, пытаясь его утихомирить.

— Значит, это нелепый обычай, так-то! — вскричал Долдри.

— Забавно, — задумчиво произнесла Алиса. — Когда вы сердитесь, видно, каким вы были в детстве. Наверняка несносным мальчишкой.

— У меня был покладистый характер, я был послушным ребенком!

— Ни капельки не верю! — рассмеялась Алиса.

Они отправились на поиски ресторана и обошли здание оперы кругом.

— Из-за этой безмозглой билетерши мы пропустили «Дон Жуана». Я в бешенстве! Служащий в бюро путешествий с таким трудом забронировал нам билеты.

Алиса увидела, как подсобный рабочий вышел из неприметной двери, неплотно прикрыв ее за собой. На лице Алисы мелькнула озорная улыбка.

— Вы готовы провести ночь в полицейском участке за возможность послушать «Дон Жуана»?

— Говорю же: ради Моцарта я готов на все.

— Тогда идите за мной. Если повезет, я тоже сделаю вам сюрприз.

Алиса распахнула дверь служебного входа и велела Долдри следовать за ней и не шуметь. Они прошли по длинному коридору, освещенному тусклым красным светом.

— Куда мы идем? — прошептал Долдри.

— Понятия не имею, — вполголоса ответила Алиса, — но, думаю, мы на верном пути.

Алиса шла на звуки музыки, которые становились все громче. Она показала Долдри лестницу, ведущую в другой коридор, расположенный выше.

— А если нас поймают? — спросил Долдри.

— Скажем, что заблудились, когда пошли искать туалет. А теперь поднимайтесь и замолчите.

Алиса зашагала по второму коридору, Долдри шел сзади след в след, и чем дальше они продвигались, тем отчетливей слышалось пение. Алиса подняла голову. Вверху на стальных тросах висел воздушный мостик.

— А это не опасно? — спросил Долдри.

— Возможно, мы будем высоко, но посмотрите вниз — не правда ли, это чудо?

Очутившись на мостике, Долдри внезапно увидел сцену.

Они видели только шляпу и костюм Дон Жуана, а многие декорации рассмотреть вообще было невозможно. Однако из своего укромного места Алиса и Долдри могли беспрепятственно любоваться одним из красивейших оперных залов мира.

Алиса села и свесила ноги, болтая ими в воздухе в такт музыке. Долдри устроился рядом, ослепленный спектаклем, который разыгрывался прямо под ним.

Позже, когда Дон Жуан пригласил на бал Церлину и Мазетто, Долдри шепнул Алисе, что скоро конец первого акта.

Алиса бесшумно поднялась.

— Лучше нам уйти до антракта, — сказала она. — Нельзя, чтобы рабочие обнаружили нас, когда зажжется свет.

Долдри с сожалением покинул свой наблюдательный пункт. Как можно осторожней они прошли обратным путем, встретили по дороге осветителя, который не обратил на них особого внимания, и вышли через вход для артистов.

— Что за вечер! — воскликнул Долдри, когда они очутились на улице. — Я бы с удовольствием вернулся и сообщил билетерше, что первый акт был великолепен!

— Невыносимый мальчишка, просто невыносимый!

— Я голоден! — заявил Долдри. — От этого приключения у меня разыгрался аппетит.

На другой стороне перекрестка он увидел кафе, но тут заметил, что Алиса очень устала.

— Как насчет ужина на скорую руку в отеле? — предложил он.

Алиса не заставила себя упрашивать.

После ужина путешественники удалились каждый в свой номер, попрощавшись, как в Лондоне, на лестнице. Договорились встретиться завтра в девять в холле.

В своем номере Алиса села за маленький стол у окна. В ящике она нашла письменные принадлежности, полюбовалась качеством бумаги и набросала первые строки письма Кэрол. Она поделилась впечатлениями от перелета, рассказала про необычные ощущения, которые испытала, удаляясь от Англии, описала невероятный вечер в Вене, потом сложила письмо и бросила в пылающий камин.

* * *

Алиса и Долдри встретились утром, как было условлено. Такси отвезло их в аэропорт Вены, взлетные полосы которого виднелись издалека.

— А вот и наш самолет, погода хорошая, наверняка вылетим вовремя, — сказал Долдри, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

За всю дорогу Алиса ни разу не открыла рта и не произнесла ни единого слова до тех пор, пока они не подъехали к терминалу.

После взлета Алиса закрыла глаза и уснула. Самолет сильно болтало, когда он попадал в воздушные ямы, и ее голова постепенно сползла на плечо соседа. Долдри сидел, боясь пошевелиться. Когда подошла стюардесса и предложила завтрак, он отказался, чтобы не разбудить Алису. Погрузившись в глубокий сон, она привалилась к нему и положила руку ему на грудь. Долдри показалось, что девушка позвала его, но не его имя она пробормотала во сне, улыбаясь. Рот ее приоткрылся, она проговорила что-то невнятное и привалилась к нему всем телом. Долдри кашлянул, но Алису, казалось, ничто не могло вырвать из объятий сна. За час до посадки она пробудилась и открыла глаза, а Долдри, наоборот, опустил веки, притворившись, будто тоже (пит. Алиса покраснела, обнаружив, в какой позе спала. Убедившись, что Долдри спит, она постаралась как можно осторожнее отодвинуться, молясь только о том, чтобы сосед не проснулся.

Как только она ровно уселась в кресле, Долдри широко зевнул, потянулся, потряс левой рукой, которая у него затекла, и осведомился, который час.

— Думаю, уже подлетаем, — сказала Алиса.

— Я и не заметил, как время прошло, — соврал Долдри, растирая руку.

— Смотрите! — воскликнула Алиса, прильнув к иллюминатору. — Под нами кругом вода.

— Думаю, вы любуетесь Черным морем, а мне видны только ваши волосы.

Алиса отстранилась, давая Долдри полюбоваться открывшимся видом.

— Мы и правда скоро сядем, я был бы не прочь размять руки.

Некоторое время спустя Алиса и Долдри отстегнули ремни. Спускаясь по трапу, Алиса подумала о друзьях в Лондоне. Она уехала два дня назад, а как будто прошли недели. Ее квартира осталась где-то очень далеко. Когда она ступила на землю, у нее сжалось сердце.

Долдри забрал чемоданы. Во время паспортного контроля служащий таможни спросил о цели их визита. Долдри обернулся к своей спутнице и сказал, что они прибыли в Стамбул, чтобы разыскать будущего супруга Алисы.

— Ваш жених турок? — спросил таможенник, снова просматривая Алисин паспорт.

— По правде говоря, мы сами еще не знаем, возможно, и турок. Нам известно только, что живет он в Турции.

Таможенник посмотрел на них недоверчиво:

— Вы прибыли в Турцию, чтобы выйти замуж за незнакомого вам мужчину?

И, прежде чем Алиса успела ответить, Долдри подтвердил, что все так и есть.

— А в Англии нельзя найти хорошего мужа? — продолжал офицер.

— Наверное, можно, — сказал Долдри, — но там нет такого, который подошел бы для мисс.

— А вы, сэр, тоже приехали к нам искать жену?

— Боже упаси, я всего лишь сопровождающий.

— Стойте здесь, — приказал офицер, которого слова Долдри весьма озадачили.

Он удалился в застекленный кабинет. Долдри с Алисой видели, как он о чем-то беседует со старшим по званию.

— Обязательно было рассказывать таможеннику эти глупости? — рассердилась Алиса.

— А что мне еще было сказать? Насколько я знаю, это и есть цель нашего путешествия, а я терпеть не могу врать властям.

— Когда мы занимались паспортами, вас это не остановило.

— Да, но это было дома, а здесь мы на чужой земле, и я должен себя вести как подобает джентльмену.

— Ваши выходки обернутся для нас неприятностями, Долдри.

— Да нет же, правда всегда окупается, вы и этом сами убедитесь.

Алиса увидела, что начальник пожал плечами, вернул паспорта офицеру, и тот подошел к ним.

— Все в порядке, — заявил он, — закона, запрещающего приезжать в Турцию для вступления в брак, нет. Желаю вам приятного пребывания у нас и большого счастья, мисс. Пусть Всевышний пошлет вам в мужья честного человека.

Алиса холодно улыбнулась в ответ и забрала паспорт со штампом.

— Ну, кто был прав? — хвастался Долдри, выходя из аэропорта.

— Могли бы просто сказать, что мы приехали в отпуск.

— Учитывая, что у нас разные фамилии, это было бы в высшей степени непристойно.

— Вы несносны, Долдри, — сказала Алиса, садясь в такси.

— Как по-вашему, каков он собой? — спросил Долдри, усаживаясь рядом.

— Вы о ком?

— Этот загадочный мужчина, ради которого мы приехали сюда.

— Не валяйте дурака, я приехала за новым ароматом… я представляю его красочным, чувственным и в то же время легким.

— Что до красочности, то беспокоиться не о чем: бледнее нас, бедных англичан, трудно кого-то найти. А насчет легкости… если вы намекаете на мое чувство юмора, боюсь, мне нет равных. Про чувственность это уж вам судить! Все, больше вас дразнить не буду, а то вы явно не в настроении.

— Настроение у меня прекрасное, но, если бы вы не выставили меня на таможне заурядной авантюристкой, оно было бы еще лучше.

— А вы считайте, что я просто отвлек таможенника от вашей фотографии, из-за которой вы в Лондоне так волновались.

Алиса толкнула Долдри локтем и отвернулась к окну.

— Опять скажете, что у меня скверный характер? Да вы сами дитя, и жизнь у вас была не сахар.

— Может быть, но мне хотя бы хватает честности это признать.

Начались пригороды Стамбула, и спор сам собой утих. Такси приближалось к бухте Золотой Рог. Узкие улочки, пестрые фасады домиков, поднимающихся ступенями вверх по склонам холмов, такси и трамваи, воюющие за место на дороге… Жизнь в городе бурлила, завораживая путешественников.

— Как странно, — проговорила Алиса, — мы так далеко от Лондона, а место кажется мне знакомым.

— Это потому что я рядом, — съязвил Долдри.

Такси остановилось на округлой площадке, примыкающей к широкому мощеному проспекту. Отель «Пера Палас»,[8] величественное здание французской архитектуры, построенное из тесаного камня, возвышалось над улицей Мешрутийет квартала Тепебаши, в самом центре европейской части города. Шесть стеклянных купольных конструкций украшали потолок огромного холла, в смешанной внутренней отделке удачно сочетались английские деревянные панели и восточная мозаика.

— У Агаты Кристи здесь был личный номер, — сообщил Долдри.

— Здесь чересчур роскошно, — возразила Алиса. — Можно было поселиться в скромном семейном пансионе.

— У турецкой лиры выгодный обменный курс, — заметил Долдри. — К тому же мне все равно приходится прилагать неимоверные усилия, чтобы пустить наследство по ветру.

— Если я правильно поняла, вы сделались несносным ребенком, когда начали стареть, Долдри.

— Все возвращается на круги своя, моя дорогая. Месть — это блюдо, которое подают холодным. Поверьте, мне за многое нужно расквитаться с собственной юностью. Но довольно обо мне. Идемте устраиваться. Через час встретимся в баре.

Час спустя, поджидая Алису в баре, Долдри познакомился с Джаном. Сидя у стойки на одном из четырех стульев, он рассеянно оглядывал пустой зал.

Джан, молодой человек лет около тридцати или чуть меньше, был одет в элегантный костюм — черные брюки, белая шелковая рубашка, жилет и прекрасно сшитый пиджак. Быстрый, пронзительный взгляд его небольших глаз золотисто-песочного цвета прятался за маленькими круглыми очками.

Долдри сел рядом, заказал рюмку ракии и осторожно повернулся к соседу. Джан улыбнулся ему и спросил на довольно сносном английском, приятным ли было путешествие.

— Да, доехали быстро и с комфортом, — ответил Долдри.

— Добро пожаловать в Стамбул, — сказал Джан.

— Как вы узнали, что я англичанин, я ведь только приехал?

— Ваша одежда английская, и вчера вас тут не было, — важно ответил Джан.

— Приятное место этот отель? — снова сказал Долдри.

— Как знать… Я живу на верху холма Бейоглу и вечером прихожу часто сюда.

— По делам или развлечься? — спросил Долдри.

— А вы почему путешествуете в Стамбул?

— Я и сам до сих пор задаю себе этот вопрос, это занятная история. Скажем так: мы приехали на поиски.

— Здесь вы найдете все что хотите. У нас много богатств. Кожа, каучук, хлопок, шерсть, шелк, масло, морепродукты и, впрочем… Скажите мне, что вы ищете, и я сделаю вам знакомство с лучшими коммерсантами в округе.

Долдри кашлянул.

— Дело не в этом, я в Стамбуле не по торговым делам. Да я и не смыслю в них ничего, я художник.

— Вы человек искусства? — с воодушевлением спросил Джан.

— Ну, может, пока и не искусства, но, думаю, пишу я неплохо.

— А что вы рисуете?

— Перекрестки.

Джан поглядел на него озадаченно, и Долдри пояснил:

— Скрещения улиц, если вам больше нравится.

— Нет, мне не нравится. Но я могу вам показать наши необычайные перекрестки Стамбула, если желаете, я знаю много таких: с пешеходами, повозками, трамваями, с автомобилями, с долмушами[9] и автобусами. Это как вы выберете.

— Кто знает… Может, при случае. Но я приехал сюда не за этим.

— Так зачем? — с любопытством прошептал Джан.

— Как я вам уже сказал, это длинная история. А вы чем занимаетесь?

— Я гид и переводчик. Наилучший в городе. Как только я отвернусь, бармен скажет вам совсем другое, но только потому, что он сам на этом зарабатывает. Другие гиды переводят ему процент инкогнито. Со мной никакой бакшиш, у меня есть мораль. Здесь невозможно для туриста или если вы по бизнесу обходиться без гида или превосходного переводчика. А как я вам сказал, я…

— Лучший в Стамбуле, — закончил за него Долдри.

— Моя слава уже допутешествовала до вас? — осведомился Джан, надуваясь от гордости.

— Очень возможно, что мне понадобятся ваши услуги.

— Вам было бы лучше поразмышлять. Выбирать гида — важная вещь в Стамбуле, а я не хочу, чтобы вы сожалели. У меня только довольные клиенты.

— С чего мне сожалеть?

— Потому что скоро этот чертов бармен расскажет вам клевету обо мне, и вы, может быть, захотите поверить. И потом, вы так и не сказали про ваши поиски.

Долдри заметил Алису: та вышла из лифта и направилась к нему через холл.

— Поговорим об этом завтра, — сказал он, поспешно вставая. — Вы правы, утро вечера мудренее. Встретимся завтра здесь часов в восемь, если вам удобно. Нет, в восемь рановато, из-за разницы во времени я еще буду сны досматривать. Давайте в девять. И если не трудно, я бы хотел, чтобы мы увиделись в другом месте. В кафе например.

По мере того как Алиса приближалась, Долдри говорил все быстрее. Джан хитро улыбался.

— В прошедшем у меня были иностранные клиенты, — сказал гид. — Есть кафе с чаем и пирожными на улице Истикляль, дом 461. Скажите такси везти вас в кафе Лебона. Ошибка не случится, все его знают. Я буду там ждать.

— Прекрасно, а теперь я вас оставлю, до завтра, — сказал Долдри и поспешил навстречу Алисе.

Джан остался сидеть на своем стуле, наблюдая за Долдри, который повел Алису в ресторан отеля.

* * *

— Я подумал, вы захотите поужинать сегодня в отеле, кажется, вы устали после долгого перелета, — сказал Долдри, усаживаясь за стол.

— Нет, не очень, — ответила Алиса. — Я поспала в самолете, а в Лондоне сейчас на два часа меньше. Так странно, что уже стемнело.

— Разница во времени сбивает с толку, если нет привычки к путешествиям. Завтра вам нужно будет подольше поспать. Предлагаю встретиться в полдень.

— Вы так предусмотрительны, Долдри, уже подумали про завтра, хотя вечер еще даже не начался.

Метрдотель принес меню. Клиентам предлагался вальдшнеп и разнообразная рыба Босфора. Алиса не очень любила дичь и не решалась заказать люфера, которого советовал метрдотель, поэтому Долдри заказал две порции лангустинов: здешние места ими славились.

— С кем вы разговаривали? — спросила Алиса.

— С метрдотелем, — отвечал Долдри, изучая карту вин.

— Когда я пришла в бар, вы оживленно беседовали с каким-то человеком.

— А, с этим?

— Под «этим» вы подразумеваете того, с кем говорили?

— Он гид-переводчик, сидит в баре, поджидая клиентов. Говорит, что лучший в городе… но его английский ужасен.

— А нам нужен гид?

— Может быть, на несколько дней. Имеет смысл об этом подумать. Так мы сэкономим время: хороший гид поможет вам найти нужные растения, а может, даже свозит нас в безлюдные места, где природа приготовила вам сюрпризы.

— Вы его уже наняли?

— Да нет, мы всего парой слов перекинулись.

— Долдри, лифт стеклянный, и я еще сверху видела, как вы о чем-то оживленно болтали.

— Он пытался предложить свои услуги, а я его слушал. Но, если он вам не нравится, я попрошу администратора найти нам кого-нибудь другого.

— Нет, я просто не хочу, чтобы вы тратили деньги попусту. Немного подготовиться, и мы сами сориентируемся. Наверное, нам лучше купить путеводитель, по крайней мере, не придется с ним разговаривать.

Лангустины и вправду оказались восхитительны, как обещал метрдотель. Долдри не устоял перед соблазном и заказал десерт.

— Если бы Кэрол видела меня в этом шикарном зале, она бы позеленела от зависти, — сказала Алиса, впервые пробуя кофе по-турецки. — В каком-то смысле именно я обязана этой поездкой. Не уговорила бы она меня тогда пойти к гадалке — ничего бы этого не случилось.

— Тогда мы обязаны выпить за здоровье Кэрол.

Долдри попросил сомелье наполнить бокалы.

— За Кэрол, — произнес он, и хрусталь зазвенел.

— За Кэрол, — откликнулась Алиса.

— И за мужчину всей вашей жизни, которого мы здесь найдем, — воскликнул Долдри, снова поднимая бокал.

— За духи, которые вас обогатят, — ответила Алиса и пригубила вина.

Долдри взглянул на пару, ужинавшую за соседним столиком. Женщина в элегантном черном платье была очень хороша. Долдри показалось, что они с Алисой чем-то похожи.

— Кто знает, может, у вас тут найдется дальняя родня.

— О чем вы?

— Насколько я помню, мы вели речь о гадалке. Разве она не говорила, что вы родом из Турции?

— Долдри, перестаньте уже вспоминать эту историю с предсказанием. Та женщина наговорила всякой бессмыслицы. Мои родители были англичане, бабушки и дедушки тоже.

— Представьте себе, у меня есть дядя грек и троюродная сестра венецианка — это притом что вся моя семья родом из Кента. Брачные союзы порой таят много секретов, стоит только изучить свою родословную.

— Ну, моя-то родословная самая что ни на есть британская, и я никогда не слыхала о предках, живших дальше чем за сотню миль от наших берегов. Двоюродная бабушка Дейзи — самая дальняя из моих родственников, я имею в виду географически, живет она на острове Уайт.

— Но, когда мы приехали в Стамбул, вы сказали, что вам знакомо это место.

— Воображение меня иногда подводит. С тех пор как вы предложили мне эту поездку, я все время представляла себе, как выглядит этот город, и неведомо сколько раз пролистала буклет, так что, наверное, картинки отпечатались у меня в памяти.

— Я тоже много раз его пролистал, но фото собора Святой Софии на обложке и Босфора внутри совсем не напоминают вчерашние пригороды.

— По-вашему, я похожа на турчанку? — засмеялась Алиса.

— Для англичанки вы довольно смуглая.

— Вы потому так говорите, что сам-то вы бледный как полотно. И вообще вам лучше пойти отдохнуть, а то вы неважно выглядите.

— Ну спасибо! Я и так великий ипохондрик, а вы мне еще рассказываете о моей бледности. Хотите, чтобы я в обморок упал прямо посреди ресторана?

— Тогда пойдемте на воздух. Небольшая прогулка после еды пойдет вам на пользу. Вы столько съели, просто ужас!

— Вы это о чем? Я только десерт попробовал…

Алиса и Долдри прогулялись по широкому бульвару. Вечерняя тьма, казалось, полностью окутала город, фонари светили еле-еле, бросая лишь слабые отблески на асфальт. Когда проезжал трамвай, его одинокая, словно глаз циклопа, фара пронзала непроглядную ночь.

— Завтра постараюсь устроить, чтобы мы попали на прием в консульство, — сказал Долдри.

— Зачем это?

— Чтобы узнать, нет ли у вас здесь родственников, не бывали ли ваши родители в Турции.

— Я думаю, мама мне бы об этом рассказала, — ответила Алиса. — Она постоянно жаловалась, что очень мало путешествовала. Всегда говорила, как ей этого не хватает. По-моему, это было искренне. Она хотела объехать вокруг света, но никогда не бывала дальше Ниццы. Это было еще до моего рождения, отец возил ее туда в романтическое путешествие. У нее остались от этой поездки неизгладимые воспоминания, она рассказывала об их прогулках по берегу лазурно-голубого моря так, словно это было прекраснейшее из путешествий.

— Это вряд ли поможет нам в поисках.

— Долдри, поймите, вы зря теряете время. Если бы у меня здесь была родня, пусть даже дальняя, я бы об этом знала.

Они свернули на улицу поменьше, освещенную еще хуже главной. Алиса подняла глаза и стала рассматривать старый деревянный дом, консоли которого грозили рухнуть им на голову.

— Какая жалость, что все так запущено! — посетовал Долдри. — В свое время эти особняки наверняка были великолепны, — вздохнул он. — А теперь это лишь призраки прошлого.

В вечернем сумраке Долдри вдруг заметил, как изменилось лицо Алисы, смотревшей на темный фасад здания.

— Что с вами? Вы как будто Святую Деву узрели!

— Я уже видела этот дом, мне знакомо это место, — пробормотала Алиса.

— Вы в этом уверены? — с удивлением спросил Долдри.

— Может, не этот, но очень на него похожий. Я видела его в своих кошмарах, он стоял на маленькой улице, в конце которой была лестница, спускавшаяся в нижнюю часть города.

— Я бы с радостью пошел дальше, чтобы убедиться, но лучше подождать до завтра. Впереди темно хоть глаз выколи, а это очень опасно.

— А еще я слышала шаги: нас кто-то преследовал, — продолжала Алиса, не обращая на него внимания и думая о своем.

— Нас? С вами кто-то был?

— Не знаю, я видела только руку. Она тянула меня за собой, мы убегали в страхе. Пойдемте отсюда, Долдри, мне как-то не по себе.

Долдри подхватил Алису под руку и поспешно вывел ее на широкий проспект. Мимо ехал трамвай. Долдри замахал руками водителю, и тот затормозил. Он помог Алисе подняться на заднюю подножку и усадил ее. В вагоне девушка пришла в себя. Пассажиры вяло переговаривались, пожилой господин в костюме читал газету, три молодых человека что-то тихонько напевали. Водитель потянул за рычаг, и вагон тронулся. Трамвай ехал к отелю. Алиса сидела молча, глядя в спину водителя за синим стеклом, отделявшим его от пассажиров. Показался «Пера Палас». Долдри тронул Алису за плечо, она вздрогнула.

— Приехали, — сказал он. — Пойдемте.

Алиса вышла следом за Долдри. Они пересекли широкий проспект и вошли в отель.

Долдри проводил Алису до дверей номера. Она поблагодарила за прекрасный ужин и извинилась за свое поведение: она сказала, что сама не понимает, что на нее нашло.

— Пережить кошмар наяву очень тяжело, — сумрачно проговорил Долдри. — Хоть вы и упрямитесь, но завтра я все-таки наведу справки в консульстве.

Он пожелал ей спокойной ночи и скрылся у себя в комнате.

* * *

Алиса присела на край кровати и легла на спину, спустив ноги на пол. Несколько минут она рассматривала потолок, потом вскочила и подошла к окну. Последние горожане торопились домой, за ними, казалось, тянулся шлейф темноты. Холодный дождь перешел в мелкую вечернюю морось, мостовые улицы Истикляль заблестели. Алиса задернула штору, села за маленький письменный стол и принялась писать.

Антон!

Вчера из Вены я писала Кэрол, но думала о тебе, и письмо в итоге сожгла. Не знаю, стоит ли отправлять это послание, но не все ли равно: мне надо с тобой поговорить. Я в Стамбуле, живу в таком роскошном дворце, которого мы с тобой в жизни не видели. Ты бы ахнул при виде столика красного дерева, на котором я пишу. Помнишь, как мы подростками проходили мимо входов в шикарные отели и швейцаров в ливреях, ты обнимал меня за талию, и мы воображали себя принцем с принцессой, совершающими заграничный визит? Я должна быть в восторге от этого невероятного путешествия, но я скучаю по Лондону и по тебе в Лондоне — тебя мне тоже не хватает. Сколько себя помню, ты был моим лучшим другом, даже если я иногда и задумывалась о сути нашей дружбы.

Не знаю, что я здесь делаю, Антон, не знаю, зачем я уехала. В Вене меня даже одолели сомнения, садиться ли мне в самолет, который еще дальше увозит меня от прежней жизни.

Однако стоило мне попасть в Стамбул, как у меня возникло странное чувство, и оно меня ни на миг не покидает. У меня такое ощущение, будто я уже видела эти улицы, слышала шум города, и самое важное, я узнала запах лакированного дерева, когда недавно ехала в трамвае. Если бы ты был здесь, я бы все тебе рассказала, и мне стало бы легче. Но ты далеко. В глубине души я рада, что ты теперь целиком принадлежишь Кэрол. Она без ума от тебя, а ты, бестолковый, даже не догадываешься. Открой глаза, она отличная девчонка, хоть я и уверена, что буду ревновать, если вы сойдетесь. Знаю, ты решишь, что у меня с головой не в порядке, но что поделаешь, Антон, так я устроена. Я скучаю по родителям. Быть сиротой — это болезнь одиночества, от которой я никак не вылечусь. Я еще напишу тебе завтра или в конце недели. Расскажу, как проходят дни, и, кто знает, если я отправлю это письмо, может, ты мне и ответишь.

Шлю тебе нежные мысли из окна над берегами Босфора, который увижу завтра при свете дня.

Береги себя.

Алиса

Алиса трижды сложила листок и положила в ящик стола. Потом погасила лампу, разделась, легла и стала ждать, когда придет сон.

* * *

Чья-то крепкая рука поднимает ее с земли. Она узнает запах жасмина в складках юбки, куда зарылась лицом. По щекам текут слезы, она не может их удержать. Она пытается подавить рыдания, но ей слишком страшно.

Из тьмы возникает свет трамвая. Кто-то тянет ее под козырек подъезда. Притаившись в тени, она видит проезжающий мимо освещенный вагон. Скрежет колес затихает вдали, на улице снова тихо.

— Пошли, не стой тут, — произносит голос.

Ее ноги скользят, она спотыкается на неровной мостовой, и, когда она чуть не падает, рука снова подхватывает ее.

— Беги, Алиса, прошу тебя, будь храброй. Не оборачивайся.

Она хочет остановиться и перевести дух. Вдали ведут длинную колонну мужчин и женщин.

— Не сюда, — говорит голос, — нужно найти другую дорогу.

Она возвращается назад, считая шаги, которые даются с большим трудом. В конце улицы какая-то большая вода, по волнам гуляют лунные блики.

— Не подходи к краю, упадешь. Скоро будем на месте, еще чуть-чуть — и отдохнем.

Алиса идет по берегу, огибает дом, под стенами которого плещется черная вода. Неожиданно горизонт темнеет. Она поднимает голову, на нее обрушивается тяжелый ливень.

Алиса проснулась с воплем, почти звериным воем. Так кричит ребенок, объятый смертельным страхом. В приступе панического ужаса она рывком села на кровати и включила свет.

Прошло некоторое время, пока сердце не перестало бешено колотиться. Алиса накинула халат и подошла к окну. Снаружи бушевала гроза, извергая на крыши Стамбула водяные потоки. Последний трамвай шел по проспекту Тепебаши. Алиса задернула штору и решила завтра объявить Долдри, что хочет вернуться в Лондон.

7

Долдри осторожно закрыл дверь и пошел по коридору, стараясь не шуметь, проходя мимо номера Алисы. Он спустился в холл, надел плащ и попросил портье найти такси. Гид не обманул: стоило произнести название кондитерской «Лебон», как шофер уверенно тронул с места. Машин уже было много, и поездка заняла не меньше десяти минут. Джан ждал его за столиком с вчерашней газетой в руках.

— А я думал, вы не придете, — сказал он, вставая, чтобы пожать руку Долдри. — Есть хотите?

— Я голодный, — ответил Долдри. — Еще не завтракал.

Джан сделал заказ, и официант принес Долдри тарелку, на которой лежали кружочки огурца, крутые яйца с паприкой, оливки и фета, кашар[10] и зеленый сладкий перец.

— А можно попросить чай с тостами? — спросил Долдри, покосившись на свою тарелку.

— Должен ли я заключить, что вы решили меня принять как переводчика? — спросил Джан.

— Меня волнует один вопрос. Только не поймите неправильно… Вы Стамбул знаете так же хорошо, как говорите по-английски?

— Я лучший и там и там, а что?

Долдри поглядел на Джана и глубоко вздохнул.

— Хорошо, перейдем к делу и поглядим, сможем ли мы сработаться, — сказал он.

Джан вытащил пачку сигарет и предложил Долдри.

— Натощак не курю, — ответил тот.

— Что именно вы ищете в Стамбуле? — спросил Джан, ломая спичку.

— Мужа, — прошептал Долдри.

Джан закашлялся, подавившись дымом.

— Извините, но это вы не по адресу. Мне уже делали странные просьбы, но эта всех перепрыгнула! Я такими делами не занимаюсь.

— Не глупите, это не для меня, а для одной женщины, с которой я хочу заключить сделку.

— Какую сделку?

— Речь идет о недвижимости.

— Если вы хотите купить дом или квартиру, я могу вас легко направить. Скажите ваш бюджет, и я вам представлю сильно интересные предложения. Прекрасная мысль, вам сюда вложить деньги. В данный момент у экономики обидный период, но Стамбул скоро станет как настоящая роскошь. Это великолепный и значимый город. Его картографическое положение уникально, а у населения таланты во всех специальностях.

— Спасибо за вашу лекцию по экономике, но сделка будет совершаться не здесь, а в Лондоне, где я хочу выкупить соседнюю квартиру.

— Что за пространная мысль! В данном случае более хитро будет произвести сделку в Англии, верно?

— В том-то и дело, что нет. А иначе я не летел бы в такую даль и не потратил бы столько денег. Нужную мне квартиру занимает женщина, которая не желает ее освободить, до тех пор пока…

И Долдри рассказал историю своей поездки в Стамбул. Джан слушал внимательно и перебил только один раз, когда попросил повторить предсказания гадалки из Брайтона, которые Долдри передал слово в слово.

— Понимаете, подвернулся удобный случай увезти ее подальше, а теперь необходимо, чтобы она тут осталась.

— Вы не верите в предсказание? — спросил Джан.

— Я слишком образован, чтобы придавать ему хоть малейшее значение. Честно говоря, никогда не думал об этом, да и повода не было: я сам никогда не ходил к гадалкам.

Но, когда сомневаешься, почему бы не подыграть судьбе.

— Вы тратите слишком много энергии на ничего. Извините меня, но стоит просто предложить этой женщине астрономически правильную сумму, и она не сможет отрекаться. Все имеет цену, поверьте мне.

— Знаю, вам трудно будет это понять, но деньги ее не интересуют. Ей чужда корысть. Впрочем, мне тоже.

— Так вы не хотите выгодно нажиться на этой сделке?

— Вовсе нет, тут вообще дело не в деньгах.

Я вам сказал, что я художник, а в той квартире есть стеклянная крыша, там просто изумительный свет. Я хочу устроить там мастерскую.

— А в Лондоне только одна квартира со стеклянной крышей? Оказывается, я могу вам представить такие в Стамбуле, когда хотите. Есть даже на улицах с перекрестками.

— Это единственная такая крыша в доме, где я живу! Мой дом, моя улица, мой район — мне вовсе не хочется оттуда уезжать.

— Я не понимаю. Вы делаете сделку в Лондоне, а зачем брать меня в Стамбуле?

— Чтобы вы нашли мужчину, умного, честного и одинокого, который мог бы увлечь женщину, про которую я вам сказал. Если она в него влюбится, то захочет остаться здесь, как мы с ней договорились, и я сделаю из ее квартиры мастерскую. Видите, все очень просто!

— Все выворот на шиворот, вы хотите сказать.

— Мне здесь принесут чай, хлеб и яичницу — или мне ехать завтракать в Лондон?

Джан повернулся, чтобы переговорить с официантом.

— Это моя последняя добровольная услуга, — заявил он. — Ваша жертва, это та женщина, которая была в вашем окружении вчера, когда вы бросили меня в баре?

— Не надо громких слов! Никакая она не жертва, совсем наоборот, я убежден, что оказываю ей большую услугу.

— Манипулируя ее жизнью? Вы хотите отправить ее в руки мужчины, которого я должен вам обнаружить за деньги. Если вы так изображаете себе честность, тогда я убежден попросить у вас значимое увеличение моих гонораров и заранее обеспечение моих расходов, потому что потребуются, неспорно, необходимые расходы, чтобы добыть вам такую исключительную жемчужину.

— В самом деле? Какого рода расходы?

— Расходы! А теперь введите меня в курс о предпочтительностях этой женщины.

— Резонно. Если вы спрашиваете, какие мужчины ей нравятся, то я понятия не имею. Для начала попытайтесь представить полную противоположность мне. Давайте обсудим ваше вознаграждение, чтобы я решил, нанимаю я вас или нет.

Джан пристально посмотрел на Долдри:

— Извините, но я не награждаюсь.

— Все еще хуже, чем я боялся, — пробормотал себе под нос Долдри и продолжал: — Я имею в виду ваш гонорар.

Джан снова воззрился на Долдри. Потом достал карандаш из внутреннего кармана, оторвал уголок бумажной скатерти, нацарапал цифры и подвинул бумажку к Долдри. Тот, увидев сумму, вернул бумажку Джану:

— Ваша цена неприемлема.

— Ваша просьба за пределами стандартной нормальности.

— Не будем преувеличивать!

— Вы сказали, что деньги вам непривлекательны, а делаете как урожденный торговец.

Долдри снова взял бумажку, еще раз взглянул на сумму, поворчал и, сунув ее в карман, протянул Джану руку.

— Ладно, договорились. Но я оплачу расходы, только когда дело будет сделано.

— Договор как уговор, — сказал Джан, пожимая руку Долдри. — Я разыщу вам этого предсказанного мужчину в момент, когда понадобится, потому что, если я хорошо понял ваш слишком сложный ум, у вас должны быть другие встречи, чтобы предсказание совершилось.

Официант наконец принес завтрак, о котором мечтал Долдри.

— То, что нужно, — сказал он, с удовольствием взирая на яичницу, — я вас нанимаю. Сегодня я представлю вас этой женщине как гида-переводчика.

— Этот титул очень гармонирует с моей личностью, — великодушно улыбнулся Джан.

Затем он встал, попрощался с Долдри, но, прежде чем уйти, обернулся:

— Может получиться, что вы заплатите мне зря, а может случиться, что эта предсказалка имеет большую силу ясновидения, и вы ошибаетесь, когда не верите.

— Это вы к чему?

— К тому, что я человек, практикующий честность. Кто вам говорил, что я не второй человек из тех шести, о которых сказала ваша гадалка? И разве не судьба так придумала, чтобы наши дороги пересеклись?

С этими словами Джан удалился.

Долдри задумчиво проследил за ним взглядом, пока тот не перешел улицу и не вскочил в трамвай. Потом отодвинул тарелку, попросил счет, заплатил и покинул кондитерскую «Лебон».

Он решил вернуться пешком. Войдя в отель, он заметил Алису, сидевшую в баре с английской газетой. Долдри подошел к ней.

— Где вы были? — спросила она, увидев его. — Я звонила вам в номер, никто не ответил. Потом дежурная сказала, что вы ушли. Могли бы оставить мне записку, я же волновалась.

— Приятно слышать, но я просто ходил гулять. Хотелось подышать воздухом, а будить вас не хотелось.

— Я почти не спала. Закажите что-нибудь, мне нужно с вами поговорить, — твердо сказала Алиса.

— Прекрасно, мне как раз пить хочется, и я тоже должен вам кое-что сообщить, — ответил Долдри.

— Тогда сначала вы скажите, — предложила Алиса.

— Нет, давайте вы. Хотя ладно, давайте я. Я подумал над вашим вчерашним предложением и согласен нанять гида.

— Я же предлагала как раз не брать гида! — возразила Алиса.

— Как странно, наверное, я плохо понял. Не важно, мы сэкономим драгоценное время. Я подумал, что ехать сейчас за город смысла нет, пора цветения еще не настала. А гид мог бы легко отвезти нас к лучшим парфюмерам города. Их работа могла бы вас вдохновить.

Алиса слегка растерялась, она почувствовала себя в долгу перед Долдри за его хлопоты.

— Ну если так на это смотреть, то идея хорошая.

— Очень рад, что вам понравилось. Я попрошу администратора устроить нам встречу с гидом после полудня. Теперь ваша очередь: что вы хотели сказать?

— Да так, пустяки, — ответила Алиса.

— Вам, наверное, спать было неудобно? По-моему, матрас слишком мягкий, я как будто на куске масла спал. Могу попросить, чтобы нас переселили в другой номер.

— Да нет, кровать ни при чем.

— Опять приснился кошмар?

— Нет, — соврала Алиса. — Просто обстановка необычная, я привыкну.

— Вам бы надо пойти отдохнуть. Надеюсь, после обеда мы начнем поиски, вы должны быть в форме.

Но у Алисы были свои планы, отдыхать она не хотела. Она спросила Долдри, не против ли он, пока нет гида, снова сходить на ту улицу, куда они свернули вчера.

— Я уже не помню, как туда идти, но можно попробовать, — согласился Долдри.

Алиса прекрасно помнила дорогу. Выйдя из отеля, она уверенно повела за собой своего спутника.

— Пришли, — сказала она, заметив большой дом, ненадежные консоли которого опасно кренились, грозя обрушиться на дорогу.

— В детстве я часами разглядывал фасады домов, воображая, что происходит за их стенами, — сказал Долдри. — Не знаю почему, но жизнь других меня завораживала, я хотел знать, похожа она на мою или от нее отличается. Я пытался представить, как живут такие же дети, как я, как они играют и все разбрасывают по дому, который с годами станет для них центром вселенной. Вечером, глядя на освещенные окна, я представлял себе званые ужины, праздники. Похоже, в этом доме давно никто не живет, раз он в таком запустении. Что стало с его обитателями? Почему они его покинули?

— Мы играли почти в одни и те же игры, — сказала Алиса. — Помню, когда я была маленькой, в доме напротив жила пара, за которой я наблюдала из окна своей комнаты. Муж всегда возвращался в шесть вечера, когда я начинала делать уроки. Мне было видно, как он снимает в гостиной пальто и шляпу и усаживается в кресло. Жена приносила ему аперитив и забирала пальто и шляпу. Он разворачивал газету и читал до тех пор, пока меня не звали ужинать. Когда я возвращалась к себе, шторы в окне напротив были задернуты. Я ненавидела этого типа, который принимал заботу жены, не говоря ей ни слова. Однажды, когда мы с мамой гуляли, я увидела, что он идет нам навстречу. Чем ближе он подходил, тем сильнее у меня колотилось сердце. Он поравнялся с нами и остановился поздороваться. Широко улыбнулся, как будто хотел сказать: «А, это ты, маленькая нахалка, шпионишь за мной из окна, думаешь, я ничего не заметил?» Я была уверена, что он проболтается, и мне стало еще страшнее. И я не поздоровалась с ним и не улыбнулась, а только потянула мать за руку. Она упрекнула меня в невежливости. Я спросила, знает ли она его. Она ответила, что я не только невежлива, но и невнимательна. Он держал бакалейную лавку на углу. Я постоянно ходила мимо и даже заходила туда, но за прилавком стояла молодая женщина. Это его дочь, сказала мне мама, она работает вместе с отцом и ухаживает за ним с тех пор, как он овдовел. По моему самолюбию был нанесен чувствительный удар, ведь я считала себя королевой шпионов…

— Когда воображение сталкивается с реальностью, иногда это может ранить, — сказал Долдри. — Я всегда думал, что молоденькая служанка моих родителей в меня влюблена, мне казалось, все доказательства налицо. А на самом деле она любила мою старшую сестру. Сестра сочиняла стихи, и служанка тайком их читала. У них был бурный роман, о котором никто не знал. Чтобы скрыть эту непристойную идиллию, служанка притворялась, будто увлечена мной.

— Ваша сестра любит женщин?

— Да, и, как бы это ни противоречило морали ограниченных людей, так все же лучше, чем совсем никого не любить. Может, теперь нам исследовать эту таинственную улицу? Мы же за этим сюда пришли.

Почерневший от старости деревянный дом, казалось, молча наблюдал за пришельцами. Однако в конце улицы никакой лестницы не оказалось и ничто не напоминало Алисе сцены из ее кошмара.

— Простите, — сказала она, — мы только зря потратили время.

— Вовсе нет, от прогулки у меня разыгрался аппетит, а в конце проспекта я приметил кафе, которое показалось мне более живописным, чем обеденный зал в отеле. Вы против живописных мест ничего не имеете?

— Нет, скорее наоборот, — сказала Алиса, беря Долдри под руку.

В кафе было полно посетителей, в воздухе плавали густые клубы сигаретного дыма, так что зал едва можно было разглядеть. Однако Долдри приметил в глубине маленький столик, к которому и повел Алису, расчищая себе дорогу. Алиса села на банкетку, и за едой они продолжали говорить о детстве. Долдри происходил из буржуазной семьи и рос вместе с братом и сестрой. Алиса была единственным ребенком, а ее родители занимали более скромное социальное положение. В юности оба чувствовали себя одинокими — не от недостатка любви или внимания, а в силу их натуры. Оба любили дождь, но ненавидели зиму, оба мечтали за школьной партой, оба впервые влюбились летом, а первое расставание пережили осенью. Он ненавидел отца, она своего боготворила. В январе 1951 года Алиса угостила Долдри его первым кофе по-турецки. Долдри засмотрелся на дно чашки.

— Кажется, здесь принято гадать на кофейной гуще. Интересно, что пророчит ваша?

— Можно сходить к гадалке, специализирующейся на кофейной гуще. Посмотрим, совпадут ли ее предсказания с тем, что говорила гадалка в Брайтоне, — задумчиво сказала Алиса.

Долдри взглянул на часы:

— Это было бы интересно. Но позже. Нам надо вернуться в отель, у нас встреча с гидом.

* * *

Джан ждал их в холле. Долдри представил его Алисе.

— На вас, мадам, вблизи смотреть еще приятнее, чем вдали! — воскликнул Джан, покраснел, поклонился и поцеловал ей руку.

— Вы очень любезны. Надеюсь, я правильно поняла смысл? — сказала она, повернувшись к Долдри.

— Безусловно, — ответил тот, раздраженный фамильярностью Джана.

Однако, судя по пунцовым щекам гида, комплимент сам собой сорвался у него с языка.

— Приношу вам свое прощение, — сказал Джан. — Я не хотел сделать вам неприятность, просто вы неизбежно гораздо очаровательней при свете дня.

— Думаю, смысл мы уловили, — сухо прервал его Долдри. — Продолжим?

— Совершенно прекрасно, ваше сиятельство, — отвечал Джан, окончательно запутавшись.

— Долдри мне сказал, что вы лучший гид в Стамбуле, — сказала Алиса, чтобы разрядить обстановку.

— Это точно правда, — ответил Джан. — И я в вашем всеобщем распоряжении.

— И лучший переводчик?

— Одинаково, — ответил Джан, и его лицо еще гуще побагровело.

Алиса расхохоталась.

— По крайней мере, нам не будет скучно, вы мне очень нравитесь, — сказала она, успокоившись. — Идемте! Посидим в баре и обсудим наши общие дела.

Джан пошел вперед, Долдри последовал за ним, испепеляя его взглядом.

— Я могу вам сделать встречу со всеми парфюмерами Стамбула. Их немного, но они абсолютно превосходные в своем деле, — заявил Джан, выслушав долгую повесть Алисы. — Если вы останетесь в Стамбуле до начинания весны, я вам также покажу сельскую местность, у нас есть заросли роз чрезвычайно пышные, на холмах примечательные смоковницы, липы, цикламены, жасмин…

— Не думаю, что мы задержимся так надолго, — сказала Алиса.

— Не говорите так, кто знает, что вам даст будущее? — ответил гид, и Долдри пнул его под столом ногой.

Джан подскочил и сердито взглянул на Долдри.

— Мне нужно половина дня, чтобы организовать для вас знакомства, — сказал Джан. — Я выполню несколько телефонных звонков и завтра утром смогу забрать вас прямо отсюда.

Алиса пришла в радостное возбуждение, как ребенок накануне Рождества. Ей не терпелось познакомиться с турецкими коллегами и увидеть, как они работают, и она напрочь забыла, что еще совсем недавно хотела вернуться домой.

— Как чудесно! Благодарю вас! — воскликнула она, пожимая Джану руку.

Джан поднялся и спросил, не мог бы Долдри проводить его до холла: он хотел сказать ему пару слов. Остановившись у вращающейся двери, Джан наклонился к Долдри и тихонько сказал ему на ухо:

— Мои тарифы только что возросли!

— С чего это вдруг? Мы же договорились о цене!

— Это было до того, как я с жестокостью получил вашим ботинком в мою ногу. Из-за вас я, наверное, завтра выйду из формы, и это меня задержит.

— Бросьте! Не стройте из себя неженку, я вас совсем легонько стукнул, просто чтоб вы лишнего не сболтнули.

Джан смотрел на Долдри очень серьезно.

— Хорошо, — согласился Долдри, — извините меня. Простите, я поступил дурно, хоть и по необходимости. Однако признайте, вы тоже повели себя неловко и едва не проговорились.

— Я не увеличу свои тарифы, но только потому, что ваша подруга полная очарования, и моя работа будет легка.

— Что вы имеете в виду?

— Что я смогу найти за день сотню мужчин, которые захотят ее завлекать. До завтра, — произнес Джан и вышел.

Долдри постоял несколько секунд в задумчивости, потом вернулся к Алисе.

— Что он сказал такого, чего мне нельзя было слышать?

— Ничего особенного, мы обсуждали его вознаграждение.

— Я хочу, чтобы вы вели счет вашим расходам, Долдри. Отель, еда, гид, не говоря уж о перелете. Я вам все верну…

— …до последнего шиллинга, знаю, вы мне это уже сто раз повторили. Но хотите вы того или нет, за столом я вас угощаю. Сделка сделкой, а я должен вести себя как джентльмен, и я от этого не отступлю. Кстати, может, выпьем, чтобы это отпраздновать?

— Что отпраздновать?

— Не знаю. Разве обязательно нужен повод? У меня в горле пересохло. Мы можем, например, отметить знакомство с нашим гидом.

— Мне кажется, еще слишком рано. Пойду отдохну, а то всю ночь глаз не сомкнула.

Алиса оставила Долдри в баре. Глядя, как она поднимается на лифте, он криво улыбнулся ей, а когда девушка исчезла из вида, заказал двойной скотч.

* * *

У края деревянного понтона на волнах качается лодка. Алиса залезает в нее, усаживается в самой середине. Какой-то человек отвязывает веревку, которой лодка привязана к причалу. Берег удаляется, а Алиса думает о том, почему все так чудно устроено, почему кажется, будто в черноте ночи маку гики сосен смыкаются, когда проходишь мимо.

Течение сильное, лодка угрожающе качается на волнах, бурлящих за кормой уходящего парохода. Алиса хочет ухватиться за оба борта, по ее маленькие руки до них не достают. Она сует ноги под доску, на которой спиной к ней сидит перевозчик. Каждый раз, когда лодка зарывается носом в волну, его присутствие успокаивает, и она вновь ухитряется удержаться и не выпасть за борт.

Налетевший северный ветер разгоняет облака, лунный свет льется не с неба, а из глубины вод.

Лодка причаливает. Моряк берет ее на руки и выносит на берег.

Она поднимается по холму между кипарисами, потом начинает спускаться в темную долину. Она идет по сырой земле в холоде осеннего вечера. Цепляется за кусты, скользя на крутом склоне, но не выпуская из виду маленький огонек вдали.

Алиса идет мимо руин древней крепости или дворца, заросших диким виноградом. Аромат кедра смешивается с запахом дрока, а чуть дальше — с благоуханием жасмина. Алисе хочется навсегда запомнить эти сменяющие друг друга запахи. Огонек уже ярче, масляная лампа, подвешенная на цепочке, освещает деревянную дверь. Она ведет в сад, где растут липы и смоковницы. Алисе хочется сорвать плод, она голодна. Хочется надкусить красноватую мякоть. Она протягивает руку, срывает два плода и прячет в карман.

Алиса входит во двор какого-то дома. Незнакомый ласковый голос просит ее не бояться, все позади, она может умыться, поесть, попить и лечь спать.

Деревянная лестница ведет на второй этаж. Ступеньки стонут под ногами Алисы, она держится за перила, стараясь ступать как можно легче.

Она входит в маленькую комнату, где пахнет пчелиным воском. Снимает одежду и аккуратно складывает на стул. Она подходит к железному тазу, ей кажется, она видит свое отражение в теплой воде, но поверхность мутнеет.

Алисе хочется выпить эту воду, ее мучит жажда, а в горле так пересохло, что больно дышать. Щеки горят, а голову словно сжимает в тисках.

— Уходи, Алиса, Тебе не надо было возвращаться. Вернись домой, еще не поздно.

* * *

Алиса открыла глаза, встала. Ее лихорадило, тело отяжелело, руки и ноги сделались словно ватными. Почувствовав тошноту, она бросилась в ванную.

Выйдя оттуда, Алиса, дрожа в ознобе, позвонила администратору, попросила поскорее вызвать врача и предупредить мистера Долдри.

Врач определил пищевое отравление и прописал лекарство, Долдри помчался в аптеку. Алиса должна скоро поправиться. Такие неприятности часто бывают с туристами, волноваться не о чем, сказал доктор.

Ближе к вечеру в номере Алисы раздался звонок.

— Не надо было кормить вас морепродуктами! Мне так стыдно, — сказал Долдри, звонивший из своей комнаты.

— Вы тут ни при чем, — ответила Алиса, — вы же меня не заставляли. Не обижайтесь, но вам придется ужинать одному. Я не могу выносить запах еды, от одного упоминания внутри все переворачивается.

— Тогда не говорите о еде. Я тоже сегодня поголодаю из солидарности. Мне это будет очень полезно. Стаканчик бурбона — и в постель.

— Вы слишком много пьете, Долдри, и пьете без причины.

— Вы сейчас не в том состоянии, чтобы заботиться о моем здоровье. Не сочтите за злорадство, но я сейчас в лучшей форме, чем вы.

— Сегодня — разумеется, но что будет завтра и в последующие дни?

— Лучше вам отдыхать, а не обо мне волноваться. Примите лекарство, поспите подольше, и, если врач не обманул, завтра я буду иметь удовольствие видеть вас здоровой.

— Есть новости от гида?

— Нет еще, — сказал Долдри, — но я жду от него звонка, поэтому должен освободить линию и дать вам поспать.

— Спокойной ночи, Итан.

— Спокойной ночи, Алиса.

Девушка повесила трубку, и ей стало не по себе при мысли, что нужно выключать свет. Она оставила лампу включенной и вскоре уснула. В эту ночь ни один кошмар не потревожил ее сон.

* * *

Мастер-парфюмер жил в Джихангире. От его дома, стоявшего на пустыре в верхней части квартала, тянулась бельевая веревка к дому соседа, на ней сушились халаты, штаны, рубахи, подштанники и даже какая-то униформа. Подниматься по мощеной улице в дождь было задачей не из легких: долмуш сделал уже две попытки, и все напрасно. «Шевроле» буксовал, воняло жженой резиной. Водитель, который ни за что на свете не признался бы, что всему виной истертые покрышки, проклинал всех и вся. Зря он согласился, в верхнем Джихангире туристам совершенно не на что смотреть. Долдри, сидевший спереди, положил на сиденье старого «шевроле» банкноту, и шофер замолчал.

Когда они шли по пустырю, Джан держал Алису за руку, «чтобы она не угодила в яму с водой», пояснил он.

Легкая изморось, сеявшаяся на город, промочила бы землю лишь к концу дня, но Джан желал проявить предусмотрительность. Алиса чувствовала себя лучше, хотя и была еще слишком слаба, чтобы по достоинству оценить заботу Джана. Долдри предпочел воздержаться от замечаний.

Они вошли в дом. Комната, где работал парфюмер, была просторной. Под большим самоваром краснели угольки, от их жара пыльные окна мастерской запотели.

Мастер, не понимавший, зачем к нему явились двое англичан из Лондона, хотя и был этим польщен, предложил им чаю со сладостями, пропитанными сиропом.

— Это моя жена печет, — сказал он, и Джан тут же перевел, что у жены парфюмера лучшая выпечка в Джихангире.

Алису подвели к рабочему столу мастера. Он дал ей понюхать несколько своих композиций. Сочетания, над которыми он работал, были яркими, но гармоничными. Хорошо составленные восточные ароматы, хотя и ничего оригинального.

На краю длинного стола стоял сундучок с флаконами, вызвавший любопытство Алисы.

— Можно? — спросила она и взяла склянку с жидкостью странного зеленого цвета.

Джан еще не успел перевести ее просьбу, как мастер выхватил флакон из рук девушки и поставил на место.

— Он говорит, тут ничего интересного, просто опытные образцы, с которыми он забавляется, — сказал Джан. — Такое его развлечение.

— Хотелось бы попробовать эти запахи.

Мастер пожал плечами и согласился. Алиса сняла крышку и была поражена. Она достала полоску бумаги, смочила ее в жидкости и поднесла к носу. Потом поставила флакон, проделала то же самое со вторым, третьим и в изумлении повернулась к Долдри.

— Ну что? — спросил Долдри, до сих пор хранивший молчание.

— Это невероятно, в этом ящике он воссоздал целый лес. Мне бы никогда такое в голову не пришло. Понюхайте сами, — предложила Алиса и макнула очередную бумажку во флакон, — кажется, будто лежишь на земле у корней кедра.

Она положила пробник на стол, взяла другой и, окунув во флакон, помахала им, затем протянула Долдри.

— Здесь запах сосновой смолы, а в другом, — продолжала она, снимая крышку, — запах влажного луга, нотки безвременника вперемешку с папоротником. И вот еще, попробуйте, лесной орех…

— Я не знаю никого, кто захотел бы надушиться орехом, — проворчал Долдри.

— Это не для тела, а для создания атмосферы.

— Вы серьезно думаете, что духи для создания атмосферы будут иметь спрос? И что это вообще такое?

— Подумайте, как приятно ощущать дома природные запахи. Представьте, что мы могли бы распылять у себя в квартире ароматы всех времен года.

— Времен года? — удивился Долдри.

— Продлить осень, когда наступает зима, создать в январе весну с ее цветами, летом брызнуть запахом дождя. В столовой будет пахнуть лимоном, в ванной — апельсиновым цветом. Ненавязчивые ароматы для дома — это неслыханная идея!

— Ну, если вы так говорите, нам нужно подружиться с этим господином, который не меньше меня удивлен вашим восхищением.

Алиса повернулась к Джану.

— Вы не могли бы спросить, как ему удается добиться такой устойчивой ноты кедра? — попросила Алиса, нюхая пробник с палитры ароматов.

— Какой нотки? — переспросил Джан.

— Спросите, что он делает для того, чтобы аромат так долго сохранялся на воздухе?

И пока Джан старательно переводил разговор Алисы с парфюмером, Долдри отошел к окну и стал смотреть на Босфор, воды которого сквозь запотевшие стекла выглядели серыми и мутными. Хотя он и ехал в Стамбул совсем не за этим, но очень возможно, что однажды Алиса принесет ему целое состояние, и, каким бы странным это ни могло показаться, ему это было глубоко безразлично.

* * *

Алиса, Джан и Долдри поблагодарили мастера за то, что он посвятил им целое утро. Алиса пообещала в ближайшее время опять его навестить. Она надеялась, что они скоро работать вместе. Парфюмер никогда не думал, что его тайная страсть может когда-нибудь кого-то заинтересовать. Но сегодня он сможет сказать жене, что те вечера, когда он допоздна засиживался в мастерской, те воскресные дни, когда он бродил по холмам, лесам и долинам в поисках трав и цветов, были не прихотью старого дурака, как часто упрекала его жена, а серьезной работой, которая покорила парфюмера из Англии.

— Не то чтобы мне было скучно, — проговорил Долдри, выходя на улицу, — но я со вчерашнего полудня ничего не ел и не отказался бы перекусить.

— Вы довольная этим визитом? — спросил Джан Алису, не обращая внимания на Долдри.

— Я просто счастлива! Парфюмерный орган этого мастера — просто пещера Али-Бабы. Вы устроили такую чудесную встречу, Джан!

— Я восхищен вашей радостью, которая меня радует, — отвечал Джан, в очередной раз покраснев.

— Раз-два, раз-два-три! — сказал Долдри, свернув ладонь трубочкой. — На связи Лондон, вы меня слышите?

— Однако, мисс Алиса, должен вас информировать, что некоторые слова из вашего лексикона от меня ускользают и очень трудны для перевода. Например, я не видел в доме этого человека никакого хорошо пахнущего музыкального инструмента, который был бы похож на пещеру, — продолжал Джан, совершенно игнорируя Долдри.

— Извините, Джан, это профессиональный жаргон, я вам как-нибудь объясню все эти слова, и вы будете лучшим переводчиком Стамбула в области парфюмерии.

— Такая специальность мне бы понравилась, я буду вам всегда благодарен, мисс Алиса.

— Так, — заворчал Долдри, — я, вероятно, лишился голоса. Никто не слышит, что я говорю! Я хочу есть! Не могли бы вы посоветовать нам, где поесть, чтобы мисс Алису опять не отравили?

Джан пристально посмотрел на него:

— Я имел намерение вас направлять в место, которые вы не готовы забывать.

— Ну наконец-то он меня заметил!

Алиса подошла к Долдри и шепнула ему на ухо:

— Вы с ним не очень любезны.

— Серьезно? А он, по-вашему, со мной любезен? Я проголодался. Напоминаю вам, что я голодал из солидарности, но, если вы заодно с нашим замечательным гидом, солидарности конец.

Алиса удрученно посмотрела на Долдри и вернулась к стоявшему в стороне Джану.

По крутой улочке они спустились в нижнюю часть Джихангира. Долдри остановил такси и спросил Алису и Джана, поедут ли они с ним или возьмут другую машину. Потом демонстративно уселся на заднее сиденье, и Джану ничего не оставалось, как сесть рядом с шофером.

Джан назвал по-турецки адрес и за всю поездку ни разу не обернулся.

* * *

На парапете набережной неподвижно сидели ленивые чайки.

— Мы идем туда, — сказал Джан, указывая на деревянную лачугу в конце причала.

— Не вижу тут никакого ресторана! — запротестовал Долдри.

— Потому что вы не умеете хорошо смотреть, — учтиво сказал Джан, — это место не для туристов. Оно не сияет роскошью, но вы будете наслаждаться.

— А нет ли чего-нибудь такого же многообещающего, но более симпатичного, чем эта забегаловка?

Долдри указал на высокие дома, подножие которых омывал Босфор. Алиса не отрываясь смотрела на одно из зданий, непохожее на другие.

— Что, опять видение? — насмешливо спросил Долдри. — У вас такое лицо!

— Я вам сказала неправду, — пробормотала Алиса. — Прошлой ночью мне опять приснился кошмар, еще больше похожий на реальность, чем прежние, и в нем был дом, совсем как этот.

Алиса напряженно всматривалась в белое здание. Джан не мог понять, что вдруг так взволновало его клиентку.

— Это ялис, — важно сказал гид. — Такие дома для загородного отдыха, остатки роскоши великой Османской империи. Они очень ценились в девятнадцатом веке. Сегодня меньше, хозяева разорены расходами на зимний обогрев, и большинство нужно чинить.

Долдри взял Алису за плечи и повернул к Босфору.

— По-моему, возможны только два объяснения: либо ваши родители все-таки заехали дальше Ниццы, но вы были слишком маленькой и не помните, как они об этом рассказывали, либо у них была книга про Стамбул, которую вы прочли в детстве, а потом забыли. Одно не исключает другого.

Алиса совершенно не помнила, чтобы отец или мать говорили ей о Стамбуле. Она деталь за деталью восстанавливала в памяти родительскую квартиру. Спальня с большой кроватью под серым покрывалом, тумбочка отца с кожаным очечником и маленьким будильником, тумбочка матери с забранной в серебряную рамку фотографией пятилетней Алисы, сундук в изножье кровати, коврик в коричнево-красную полоску. Столовая, а в ней обеденный гарнитур красного дерева, буфет, где бережно хранился парадный фарфоровый сервиз, которым никогда не пользовались, диван честерфилд, на котором семья располагалась по вечерам и слушала радио, маленький книжный шкаф с книгами, которые читала мать… Ничто из этого не было связано со Стамбулом.

— Если ваши родители въезжали в Турцию, — заметил Джан, — возможно, остались следы их пребывания у нужных властей. Завтра британское консульство организует церемонный вечер: ваш посол сам приезжает из Анкары, чтобы принять долгую военную делегацию и столько же офицеров моего правительства, — с гордостью провозгласил он.

— А откуда вам это известно? — спросил Долдри.

— Потому что я очевидно лучший гид в Стамбуле! Ладно, хорошо, сегодня об этом была статья в газете. А поскольку я таким же образом лучший переводчик города, то меня реквизировали для церемонии.

— То есть вы имеете в виду, что завтра вечером нам придется обойтись без ваших услуг? — спросил Долдри.

— Я собирался предлагать сопровождать вас на этот праздник.

— Не преувеличивайте, консул не станет приглашать всех англичан, которые сейчас в Стамбуле, — осадил его Долдри.

— Я не очень понимаю, как можно говорить с увеличением, я об этом потом подумаю. А до этого молодая секретарша, которая занимается списком приглашенных, с удовольствием окажет мне услугу вписать туда ваши фамилии. Она ни в чем не может отказать Джану… Я пришлю вам пропуска в отель.

— Поразительный вы человек, Джан! — изумился Долдри. — В конце концов, если вы не против, — продолжал он, обращаясь к Алисе, — мы могли бы представиться послу и попросить помощи у консульской службы. Зачем еще нужны чиновники, как не затем, чтобы к ним обращаться за помощью! Ну, что скажете?

— Мне нужно все прояснить, — вздохнула Алиса. — Я хочу понять, почему мои кошмары такие реалистичные.

— Обещаю вам сделать все, чтобы приподнять завесу этой тайны, но только сначала что-нибудь съем. Иначе уже вам придется обо мне заботиться: я на грани обморока. И умираю от жажды.

Джан указал пальцем на рыбацкий ресторан в конце причала. Затем отошел и уселся на бетонный парапет.

— Приятного аппетита, — холодно сказал он, скрестив руки, — жду вас здесь и не двигаюсь с этой набережной.

Долдри заметил уничтожающий взгляд, которым наградила его Алиса. Он шагнул к Джану.

— И что вы будете делать, сидя тут? Вы же не думаете, что мы оставим вас тут на холоде?

— Я не намерен вам докучать, — сказал гид, — и я прекрасно вижу, что я вас беспокою. Идите принимать пищу, я привык к зиме в Стамбуле и к дождю.

— Ну, бросьте дуться! — начал уговаривать Долдри. — И потом, если это местный ресторан, как меня тут поймут, если рядом не будет лучшего переводчика Стамбула?

Джан растаял от похвалы и принял приглашение.

Гостеприимство хозяев и прекрасная еда превзошли все ожидания Долдри. Когда подали кофе, он вдруг погрустнел, что удивило Джана и Алису. Немного выпив, он наконец признался, что ему ужасно стыдно. Напрасно он с предубеждением отнесся к этому замечательному заведению. Простую, но восхитительную еду могут подавать в скромных стенах, заявил он, выпивая четвертый стакан ракии и глубоко вздыхая.

— Я расчувствовался, — сказал он. — Этот соус к рыбе, изысканный десерт — кстати, я себе еще закажу, — они просто потрясающи. Пожалуйста, — продолжал он умоляющим тоном, — передайте мои искренние извинения хозяину, а главное, обещайте, что в самом скором времени сводите нас в другие подобные заведения. Сегодня вечером, например.

Долдри поднял руку, призывая официанта наполнить его стакан.

— По-моему, вы уже достаточно выпили, Долдри, — сурово проговорила Алиса, заставив его опустить стакан.

— Признаю, ракия слегка ударила мне в голову. Все потому, что я был голоден и страшно хотел пить.

— Научитесь утолять жажду водой, — посоветовала Алиса.

— Вы в своем уме? Хотите, чтобы я заржавел?

Алиса попросила Джана ей помочь. Вместе они взяли Долдри под руки и повели к выходу. Джан попрощался с хозяином, который посмеивался над незадачливым клиентом.

От свежего воздуха у Долдри закружилась голова. Он присел на парапет, и, пока Джан искал такси, Алиса следила, чтобы Долдри не свалился в воду.

— Видимо, немножко поспать мне было бы кстати, — проговорил Долдри, глядя на море.

— Да уж, без этого не обойтись, — ответила Алиса. — Я думала, это вы будете меня опекать, а не наоборот.

— Прошу прощения, — простонал Долдри. — Обещаю, завтра ни капли алкоголя.

— Вам лучше сдержать свое обещание, — сурово сказала Алиса.

Джану удалось остановить долмуш, он вернулся к Алисе, помог устроить Долдри на сиденье в салоне, а сам сел спереди, рядом с водителем.

— Мы сопроводим вашего друга до дверцы отеля, а потом я поеду в консульство заниматься вашими приглашениями. Я представлю их администратору завернутыми, — сказал он, опустив щиток на ветровом стекле и глядя на Алису в зеркальце.

— Доведем до дверей отеля, вручу приглашения в конверте… — машинально подсказала Алиса.

— Я догадывался, моя фраза плохо составлена, но не знал точно. Спасибо, что меня поправили, я больше никогда не произведу этой ошибки, — сказал Джан, поднимая щиток.

Долдри, который уснул во время поездки в долмуше, ненадолго очнулся, пока Алиса с помощью портье помогала ему добраться до номера и лечь в постель. Проспал он довольно долго, а проснувшись позвонил Алисе в номер, потом справился у администратора, где она, и узнал, что его соседка ушла. Удрученный своим поведением, он сунул ей под дверь записку, извиняясь за невоздержанность и сообщая, что ему лучше не ужинать.

Алиса воспользовалась одиночеством, чтобы погулять по кварталу Бейоглу. Администратор посоветовал ей посетить Галатскую башню[11] и подсказал, как туда добраться пешком. Алиса прошлась вдоль магазинчиков улицы Истикляль, купила сувениры друзьям и, продрогнув на холоде, окутавшем город, зашла в небольшой ресторан, где решила поужинать.

С наступлением вечера, вернувшись в отель, она села за стол и принялась писать письмо Антону.

Антон!

Сегодня утром я познакомилась с человеком, который занимается тем же, чем и я, только гораздо более талантливым. Когда вернусь, надо будет рассказать тебе о его оригинальных находках. Я часто жалуюсь, что у меня дома холодно, но если бы ты побывал в мастерской этого парфюмера, то сказал бы, что мне не на что жаловаться. Поднявшись в Джихангир, я увидела совсем не тот город, что виден из окна моего номера. Удаляясь от центра, застроенного многоэтажными домами, похожими на те, что возводят на лондонских развалинах, неожиданно сталкиваешься с бедностью. Сегодня я видела на узких улочках Джихангира мальчугана, шлепавшего босиком по зимнему холоду, торговцев, сидевших с понурыми лицами под дождем на набережной Босфора; женщин на причале, пытавшихся всучить какое-то барахло горожанам, выстроившимся в длинную очередь в ожидании парохода. Но как ни странно, это унылое зрелище вызвало у меня в душе теплые чувства. Чужое место показалось родным, сердце сжалось от непонятного одиночества, когда я проходила по площадям, где погибают старые церкви. Я поднималась по истертым ступеням крутых лестниц. В верхней части Джихангира почти у всех домов обшарпанный вид, даже бродячие коты какие-то жалкие, и эта жалость переполняет меня. Почему мне так грустно в этом городе? Грусть охватывает меня, стоит мне выйти на улицу, и не покидает до самого вечера. Но не обращай внимания на мои слова. В кафе и небольших ресторанах жизнь кипит, город красив, и ни пыль, ни грязь не портят его великолепия. Люди здесь радушные, гостеприимные. Признаюсь, мне даже стыдно за свои глупые переживания по поводу богатого культурного наследия, растраченного понапрасну.

Сегодня днем я гуляла возле Галатской башни и за кованой решеткой увидела тихое кладбище, прямо посреди города. Я смотрела на покосившиеся надгробные памятники и неведомо почему вдруг почувствовала, что принадлежу этой земле. С каждым часом, проведенным здесь, во мне нарастает неодолимая любовь.

Антон, прости за этот бессвязный рассказ, который наверняка тебе неинтересен. Я закрываю глаза и здесь, в вечернем Стамбуле, слышу звуки твоей трубы. Слышу твое дыхание, представляю, как ты играешь где-то далеко в каком-нибудь лондонском пабе. Интересно, как там Сэм, Эдди и Кэрол? Мне не хватает вас четверых, надеюсь, что и вы по мне тоже немного скучаете.

Целую тебя, глядя на крыши города, который, я уверена, ты бы полюбил всей душой.

Алиса

8

В десять утра в комнату Алисы постучали. И хотя она кричала, что открыть не может, потому что принимает душ, стук не прекращался. Алиса накинула халат, распахнула дверь ванной и в зеркале увидела удаляющуюся горничную. На кровати она обнаружила какую-то вещь в чехле, обувную коробку и шляпную картонку. В чехле было вечернее платье, в обувной коробке — пара туфель, а в круглой картонке — восхитительная шляпка и записка от Долдри: «До встречи вечером. Жду вас в холле в восемнадцать часов».

В восхищении Алиса сбросила халат и, не удержавшись, тут же устроила примерку.

Платье превосходно облегало талию, ниже переходя в пышную юбку. С военных лет Алисе ни разу не удавалось раздобыть отрез ткани, чтобы сшить себе платье. Она покружилась по комнате, и годы лишений как будто испарились. Забылись жесткие юбки и потертые пиджаки. Платье открывало плечи, делало талию стройнее, округляло бедра, а длинная юбка кокетливо прикрывала ножки.

Алиса села на кровать, чтобы примерить туфли, а надев их, почувствовала себя великаншей, так высок был каблук. Она надела короткую накидку, шляпку и открыла дверцу шкафа, чтобы посмотреться в зеркало. Взглянула и не поверила своим глазам.

Алиса аккуратно развешивала наряд в ожидании вечера, когда раздался звонок администратора. Он сообщил, что ее ожидает посыльный, чтобы проводить в парикмахерскую неподалеку, на той же улице.

— Вы, наверное, ошиблись номером, я не записывалась в парикмахерскую, — ответила Алиса.

— Мисс Пендлбери, подтверждаю, что вас ждут у Гвидо через двадцать минут. Когда прическа будет закончена, нам позвонят из салона, и мы пришлем за вами сопровождающего. Желаю приятного дня, мисс.

Администратор попрощался, а Алиса все сидела, глядя на трубку телефона, как на лампу Аладдина, из которой вот-вот появится лукавый джин.

* * *

После маникюра и мытья головы Алиса пересела в кресло к Гвидо, настоящее имя которого было Онур. Он учился в Риме, откуда вернулся совершенно другим человеком. Мастер рассказал Алисе, что рано утром приходил мужчина и оставил строгие инструкции — волосы высоко зачесать и уложить, чтобы они «под шляпкой идеально держали форму».

Укладка заняла час. Когда Алиса была готова, за ней явился посыльный и проводил обратно в отель. Когда она вошла в холл, администратор сообщил, что ее ждут в баре. Там она увидела Долдри, который пил лимонад и читал газету.

— Обворожительно, — сказал он вставая.

— Даже не знаю, что сказать. С самого утра я чувствую себя принцессой из волшебной сказки.

— Прекрасно, такой вы и должны быть сегодня вечером. Мы должны очаровать консула, но на меня в этом не рассчитывайте.

— Не знаю, как вам это удалось, но мне все прекрасно подходит.

— Знаю, по мне не скажешь, но все-таки я художник. Что поделать, у меня прекрасное чувство пропорций.

— То, что вы выбрали, великолепно. Никогда не носила такого красивого платья. Я постараюсь быть очень осторожной, чтобы его не испортить. Вы же его напрокат взяли?

— А вы знаете, как называется этот новый фасон? «New Look». Придумал его французский кутюрье! Что до военного искусства, наши соседи никогда этим не блистали, но, должен признать, в кулинарии и моде они непревзойденные гении.

— Надеюсь, вам понравится, когда вы вечером увидите меня в этом New Look.

— Ни секунды не сомневаюсь. Прическа — то, что нужно. Она открывает ваш затылок, мне очень нравится.

— Затылок или прическа?

Долдри протянул ей гостевую карточку.

— Вам надо поесть, а то вечером в буфете развернется настоящая баталия, а ваш наряд не предназначен для сражений.

Алиса заказала чай и пирожные. Чуть погодя она вернулась в номер, чтобы подготовиться.

Войдя в комнату, она достала платье из шкафа и разложила его на постели, чтобы полюбоваться.

Крыши Стамбула мокли под проливным дождем. Алиса подошла к окну. Издали слышались гудки пароходов. Босфор терялся за серой пеленой. Алиса взглянула вниз, на улицу. Прохожие спешили укрыться от непогоды в трамваях, прятались под козырьками подъездов, над тротуарами, сталкиваясь, колыхались зонтики. Алиса знала, что она частичка этой жизни, бурлящей под ее окнами. Но в тот момент, спрятавшись за мощными стенами роскошного отеля в дорогом районе, в номере, где на кровати ее ждал вечерний наряд, она почувствовала, что перенеслась ненадолго в другой мир, в высший свет, обычаев которого она не знала, и от этого испытывала еще большее нетерпение.

* * *

Алиса позвала горничную, чтобы та помогла ей застегнуть платье. Надев шляпку, она вышла из номера. Долдри, увидев ее в стеклянном лифте, с восторгом обнаружил, что она просто сногсшибательна — такого он не мог даже вообразить.

— Обычно я испытываю священный трепет перед высшим светом, но собираюсь нарушить правило. Вы…

— Очень New Look, — сказала Алиса.

— Можно и так сказать. Машина ждет. Нам повезло: дождь кончился.

Такси доехало до консульства за пару минут: входные ворота находились всего в пятидесяти метрах от отеля, на другой стороне улицы.

— Знаю, это нелепо, но мы не могли пойти пешком — положение обязывает, — пояснил Долдри.

Пока он обходил машину, чтобы помочь Алисе выйти, подоспел швейцар в форменном костюме, распахнул дверцу автомобиля и подал руку гостье.

Долдри с Алисой медленно поднялись по ступенькам крыльца: Алиса боялась оступиться на высоких каблуках. Долдри протянул секретарю приглашения, сдал пальто в гардероб и повел Алису в парадный приемный зал.

Мужчины оборачивались, некоторые даже замолкали на полуслове. Дамы с головы до ног разглядывали Алису. Ее платье, накидка, прическа и туфли были воплощением самой современной моды. Супруга посла задержала на ней взгляд и дружески улыбнулась. Долдри направился к ней.

Он поклонился важной даме, поцеловал руку и по правилам протокола представил ей Алису.

Жена посла осведомилась, что привело такую красивую пару в столь далекие от Англии края.

— Духи, ваше превосходительство, — ответил Долдри. — Алиса — один из талантливейших парфюмеров королевства, некоторые из ее творений продаются в лучших магазинах Кенсингтона.

— Как интересно! — воскликнула супруга посла. — Когда мы вернемся в Лондон, я непременно приобрету их.

И Долдри тут же пообещал прислать ей несколько флаконов.

— Вы передовая личность, моя дорогая, — восхитилась достойная дама. — Женщине, создающей новые духи, требуется мужество, ведь бизнесом правят мужчины. Если вы еще задержитесь в Турции, приезжайте навестить меня в Анкару. — И добавила шепотом, слегка покраснев: — Я там смертельно скучаю. — Затем продолжала: — Я с удовольствием представила бы вас моему супругу, но, увы, он очень занят беседой, и боюсь, это на целый вечер. А сейчас я вынуждена вас оставить, мне было очень приятно с вами познакомиться.

Жена посла перешла к другим гостям. Все видели, как она беседовала с Алисой, гости смотрели на девушку во все глаза, отчего та почувствовала себя неловко.

— Только не говорите, что я упустил редкий шанс, я же не настолько глуп! — прошипел Долдри.

Алиса не отрываясь смотрела на жену посла, которая разговаривала с небольшой группой гостей. Оставив Долдри, девушка пошла через зал, стараясь ступать уверенно, невзирая на каблуки.

Присоединившись к кружку жены посла, она заговорила:

— Сожалею, миледи, кажется, я нарушаю все приличия, позволяя себе заговорить с вами напрямую, но нам необходимо побеседовать, это займет всего несколько минут.

Долдри наблюдал эту сцену разинув рот.

— Она поразительна, не правда ли? — шепнул ему Джан.

Долдри вздрогнул от неожиданности:

— Вы меня напугали! Я не слышал, как вы подошли.

— Знаю, я это сделал нарочно. Итак, вы довольны своим прекрасным гидом? Прием большой исключительности, не правда ли?

— На таких вечерах я умираю от скуки.

— Это потому, что вы не интересуетесь людьми, — ответил Джан.

— Вы помните, что я нанял вас гидом, а не духовным наставником?

— Я считал, что иметь духовность в жизни — это привилегия.

— Вы меня утомляете, Джан. Я обещал Алисе не притрагиваться к алкоголю, и меня это жутко нервирует, так что будьте добры, не подливайте масла в огонь.

— Вы тоже не подливайте, если хотите сдержать слово.

Джан исчез так же незаметно, как появился.

Долдри подошел к буфету, достаточно близко к Алисе и жене посла, чтобы слышать, о чем они говорят.

— Мне искренне жаль, что война лишила вас обоих родителей, и я понимаю ваше желание побольше узнать об их прошлом. Завтра же я позвоню в консульскую службу и попрошу, чтобы для вас навели справки. Как вы думаете, в каком именно году ваши родители могли посетить Стамбул?

— Понятия не имею, миледи. Совершенно очевидно, это произошло до моего рождения, потому что родителям не на кого было меня оставить, разве что на тетю, но она бы мне рассказала. Они познакомились за два года до моего рождения, думаю, они могли поехать в романтическое путешествие между 1909 и 1910 годами, а потом мама уже не могла путешествовать, потому что носила меня.

— Навести справки будет нетрудно, если только после падения империи и двух войн не были уничтожены нужные нам архивы. Но как говорила моя мать, которой, к сожалению, уже нет в живых, «отрицательный ответ вы уже получили, теперь попробуйте добиться положительного». Итак, перейдем к делу: придется потревожить нашего консула, я вас ему представлю, а вы в обмен сообщите мне имя вашего портного.

— На этикетке внутри платья значился некий Кристиан Диор, миледи.

Жена посла поклялась, что запомнит это имя, взяла Алису за руку, представила ее консулу и рассказала ему о просьбе, которая очень важна для нее, потому что касается ее новой подруги. Консул пообещал принять Алису на следующий день ближе к вечеру.

— Ну а теперь, — сказала жена посла, — когда ваше дело в надежных руках, вы разрешите мне вернуться к своим обязанностям?

Алиса сделала реверанс и удалилась.

* * *

— Итак? — спросил Долдри, подходя к Алисе.

— Завтра у нас встреча с консулом во время чаепития.

— Это невыносимо. Вы одерживаете победу везде, где я проигрываю. Хотя главное, конечно, результат. Вы счастливы, я надеюсь?

— Да, и до сих пор не знаю, как вас отблагодарить за все, что вы для меня делаете.

— Может, начнете с того, что отмените наказание и разрешите мне пропустить стаканчик? Только один, обещаю.

— Один-единственный? Даете слово?

— Слово джентльмена, — ответил Долдри и помчался в бар.

Вернулся он с бокалом шампанского, который вручил Алисе, и полным стаканом виски.

— По-вашему, это один стаканчик? — спросила Алиса.

— А вы разве видите здесь второй? — ответил Долдри, уличенный в жульничестве.

Оркестр заиграл вальс, и глаза у Алисы загорелись. Она поставила бокал на поднос официанта и посмотрела на Долдри:

— Вы согласитесь потанцевать со мной? Я в таком платье, что отказывать мне нельзя.

— Дело в том… — пробормотал Долдри, покосившись на свой стакан.

— Виски или девушка, выбирайте.

Долдри с сожалением поставил стакан, взял Алису за руку и повел в танцевальный зал.

— Вы хорошо танцуете, — заметила девушка.

— Моя мать научила меня танцевать вальс, она его обожала. Отец музыку терпеть не мог, тем более танцы…

— Что ж, ваша мама была прекрасным учителем.

— Это первый комплимент, который вы мне говорите.

— А вот и второй: вам очень идет смокинг.

— Забавно! Когда я в последний раз надевал смокинг, это было на вечеринке в Лондоне, очень скучной, кстати, где я встретил бывшую подругу, за которой настойчиво ухаживал несколько лет назад. Увидев меня, она воскликнула, что смокинг мне очень к лицу и что она меня едва узнала. Из этого я заключил, что в том, что я обычно носил, я, наверное, смотрелся не слишком привлекательно.

— У вас уже кто-нибудь был, Долдри? Я имею в виду, тот, кто очень много значил для вас.

— Да, но я предпочел бы об этом не говорить.

— Почему? Мы друзья, можете мне довериться.

— Мы подружились не так давно, и пока еще рано так откровенничать. Тем более что признание было бы не в мою пользу.

— Значит, это она вас бросила? Вы очень страдали?

— Не знаю, возможно. Наверное, да.

— И вы еще о ней думаете?

— Бывает.

— Почему вы расстались?

— Потому что мы по-настоящему и не были вместе. В общем, это длинная история, а я, кажется, намекнул, что не хотел бы об этом говорить.

— Должно быть, я не расслышала, — сказала Алиса, набирая темп.

— Потому что вы никогда меня не слушаете. Кстати, если мы будем кружиться так быстро, я начну наступать вам на ноги.

— Никогда не танцевала в таком красивом платье в таком большом зале, да еще с таким замечательным оркестром. Умоляю, давайте кружиться побыстрее.

Долдри улыбнулся и стремительно закружил Алису.

— Вы странная женщина, Алиса.

— Да и вы, Долдри, странная личность. Знаете, вчера, когда я прогуливалась в одиночестве, пока вы трезвели, я набрела на перекресток, от которого вы были бы в восторге. Проходя мимо, я даже представила, как вы его пишете. Там была коляска, запряженная двумя великолепными лошадьми, трамваи сновали туда-сюда, были еще штук десять такси, старая американская машина, такая красивая, довоенная, и пешеходы повсюду, и даже телега, которую толкал какой-то человек. Вы были бы на седьмом небе.

— Вы вспомнили обо мне, переходя перекресток? Как приятно думать, какие мысли вызывает у вас скрещение дорог.

Вальс отзвучал, гости зааплодировали музыкантам и танцорам. Долдри направился к бару.

— Не смотрите на меня так, тот стакан не считается, я его едва пригубил. Ну ладно, слово есть слово. Вы невыносимы.

— У меня идея, — сказала Алиса.

— Даже боюсь себе представить.

— Что, если нам уйти?

— Ничего не имею против. А куда мы пойдем?

— Пройдемся, погуляем по городу.

— В этих нарядах?

— Да, именно.

— Вы еще более ненормальная, чем я думал. Но если это доставит вам удовольствие, то, собственно, почему бы и нет?

Долдри забрал в гардеробе пальто. Алиса ждала его на верхней ступени крыльца.

— Хотите, покажу вам тот перекресток? — предложила Алиса.

— Я думаю, ночью он будет не так интересен, давайте отложим это удовольствие на светлое время суток. Лучше дойдем до фуникулера и спустимся к Босфору в Каракёе.

— Я не знала, что вы так хорошо знаете город.

— Я тоже, но за два дня, что я провел в своей комнате, я столько раз перечитал путеводитель, лежавший на тумбочке, что выучил его почти наизусть.

Они прошли по улицам Бейоглу до станции фуникулера, который соединял эту часть района с прибрежным кварталом Каракёй. Прибыв на маленькую площадь Тюнель, Алиса вздохнула и села на каменный парапет.

— Давайте не пойдем гулять вдоль Босфора, а лучше зайдем в первое попавшееся кафе. Наказание отменяется, можете пить сколько влезет. Вон там вдалеке вижу симпатичное кафе, кажется, ближе ничего нет.

— Вы о чем? До него метров пятьдесят. И вообще мне понравился этот спуск на фуникулере, он один из старейших в мире. Погодите минутку, я не ослышался, вы отменяете наказание? С чего вдруг такое великодушие? Вам туфли жмут, я угадал?

— Ходить по мощеным улицам на высоких каблуках — это китайская пытка.

— Обопритесь на мое плечо. На обратном пути возьмем такси.

Контраст между парадным залом в консульстве и маленьким кафе оказался разительным. Здесь играли в карты, смеялись, пели, пили за дружбу, за здоровье близких, за прошедший день, за день грядущий, когда дела непременно пойдут в гору; поднимали бокалы за нынешнюю на удивление мягкую зиму на Босфоре, благодаря которому сердце города бьется уже много веков; ругали пароходы, слишком долго стоявшие у причала, бесконечное удорожание жизни, бродячих собак, заполонивших пригороды; упрекали городские власти за то, что сгорел еще один старый дом из-за бессовестных застройщиков, пускавших по ветру национальное наследие; потом снова произносили тост за братство и за Большой базар, где всегда много туристов.

Люди за столами на мгновение забыли про карты, увидав вошедших иностранцев в вечерних костюмах. Долдри не обратил на это ни малейшего внимания, выбрал столик на самом виду и заказал два стакана ракии.

— На нас все смотрят, — прошептала Алиса.

— Все смотрят на вас, моя дорогая. Ведите себя как ни в чем не бывало и пейте.

— Думаете, мои родители гуляли по этим улицам?

— Кто знает? Очень возможно. Быть может, завтра мы это выясним.

— Мне нравится думать, что они были в этом городе, нравится ходить по тем же улицам, что и они. Может, они тоже были очарованы панорамой, открывающейся с высот Бейоглу, может, тоже ходили по мощеным улочкам вокруг старых виноградников, гуляли рука об руку по берегу Босфора… Знаю, это глупо, но я скучаю по ним.

— Ничего глупого в этом нет. Я вам открою секрет: мне тоже чего-то отчаянно не хватает с тех пор, как я не могу обвинять отца во всех своих бедах. Я никогда не осмеливался задать вам вопрос, но как…

— Как они погибли? Это было в пятницу вечером, в сентябре сорок первого, пятого числа, если точнее. Как обычно по пятницам, я спустилась к ним на ужин. В то время я жила в студии над их квартирой. Мы с папой разговаривали в гостиной, мама спала у себя: она болела, сильно простыла. Завыли сирены. Отец велел мне спускаться в убежище и пообещал, что они скоро ко мне придут, он только поможет маме одеться. Я хотела тоже остаться, но он уговорил уйти, наказав занять удобное место в бомбоубежище, чтобы было где уложить маму, если налет затянется. Я послушалась. Первая бомба упала, когда я переходила улицу. Так близко, что ударной волной меня сбило с ног. Когда я пришла в себя и обернулась, наш дом горел. После ужина я хотела зайти поцеловать маму, но не решилась, боялась ее разбудить. Больше мне не суждено было ее увидеть. Я с ними даже не попрощалась. И не смогла их похоронить. Когда пожар потушили, я бегала по развалинам. Ничего не осталось, ни малейшего воспоминания о нашей прошлой жизни, о моем детстве. Я уехала к тетке на остров Уайт и прожила там до конца войны. Мне понадобилось почти два года, чтобы собраться с духом и вернуться в Лондон. На острове я жила отшельницей, знала каждую бухту, каждый холм, каждый пляж. И наконец тетка заставила меня встряхнуться. Она убедила меня поехать навестить друзей. Только они у меня и остались. Мы выиграли войну, был выстроен новый дом, следы трагедии исчезли, как и жизнь моих родителей, как жизнь многих других. Те, кто теперь там живет, ничего об этом не знают. Жизнь вступила в свои права.

— Мне искренне жаль, — проговорил Долдри.

— А вы чем занимались в войну?

— Я работал в армейской интендантской службе. На фронт меня не взяли из-за опасной формы туберкулеза, от которого остались рубцы в легких. Я рвал и метал, подозревал, что отец использовал свои связи среди военных врачей, чтобы меня признали негодным к службе. Я делал все, чтобы меня призвали, и мне удалось попасть в интендантскую службу MI-44.

— Значит, вы все-таки участвовали в войне, — сказала Алиса.

— Служил обычным чиновником, гордиться особенно нечем. Но лучше поговорим о другом, не хочу портить вечер. Сам виноват, не надо было лезть с расспросами.

— Это я начала вас расспрашивать. И то правда, поговорим о чем-нибудь повеселее. Как ее звали?

— Кого?

— Ту, что вас бросила и заставила страдать.

— А это, по-вашему, веселая тема?

— Что вы туману напускаете? Она была гораздо моложе? Ну расскажите, какая она — блондинка, брюнетка или рыжая?

— Зеленая, она была зеленая, с огромными выпученными глазами, с огромными волосатыми ногами. Поэтому я и не могу ее забыть. Если вы снова будете меня о ней спрашивать, я закажу еще ракии.

— Закажите и мне, выпьем вместе!

* * *

Кафе закрывалось, времени прошло много, и на ближайших к площади Тюнель улицах не видно было ни одного такси или долмуша.

— Дайте подумать, должен быть какой-то выход, — произнес Долдри, когда у них за спиной гасла вывеска заведения.

— Я могу пойти домой на руках, только, боюсь, платье испорчу, — сказала Алиса, пытаясь сделать колесо.

Долдри вовремя подхватил ее, не дав упасть.

— Господи, да вы совершенно пьяны!

— Не надо преувеличивать, я немного навеселе, но не пьяная. Что вы на меня накидываетесь?

— Вы хоть себя слышите? У вас даже голос изменился, вы говорите как базарная торговка.

— И что? Очень даже почтенное занятие — овощами торговать. Два огурца, два помидора и одну весну, и побыстрее! Сейчас все взвешу, любезный господин, и продам по рыночной цене плюс десять процентов. Мне этого на автобус едва хватит, но у вас такое доброе лицо, и вообще я закрываюсь, — сказала Алиса, удивительно искусно подражая простонародному говору.

— Ну, пошло-поехало. Она и правда пьяная в дым!

— Она совсем не пьяная! Кстати, учитывая, сколько вы залили в себя с тех пор, как мы здесь, не вам меня поучать, ясно? Вы где?

— Рядом с вами… С другой стороны!

Алиса повернулась.

— А, вот и он! Пройдемся вдоль реки? — предложила она, опираясь на фонарь.

— Не получится. Босфор — пролив, а не река.

— Не важно, у меня ноги болят. Который час?

— Вероятно, уже за полночь. И сегодня вечером не карета, а принцесса превратилась в тыкву.

— Я совсем не хочу в отель, хочу в консульство, танцевать… Что вы там сказали про тыкву?

— Ничего! Ладно, против большого зла нужны сильные средства.

— Что вы делаете! — завопила Алиса, когда Долдри поднял ее, собираясь перекинуть через плечо.

— Провожаю вас до отеля.

— Вы доставите меня к дверям в конверте?

— Как хотите, — ответил Долдри, возводя глаза к небу.

— Только не оставляйте меня у администратора, ладно?

— Конечно, а теперь давайте помолчим, пока мы не пришли.

— У вас на спине седой волос. Интересно, как он туда попал? И вообще, кажется, у меня шляпа упала, — пробормотала Алиса и отключилась.

Долдри обернулся и увидел, как шляпа, катившаяся по улице, угодила в канаву.

— Боюсь, придется купить другую, — проворчал он.

Улица шла в гору, дыхание Алисы щекотало ему ухо, но он ничего не мог с этим поделать.

* * *

Обнаружив постояльцев, входящих в отель несколько необычном образом, администратор «Пера Палас» подскочил.

— Мисс очень устала, — с достоинством пояснил Долдри. — Не дадите ли мне ключи от обоих номеров — моего и ее…

Администратор предложил свою помощь, но Долдри отказался.

Доставив Алису в номер, Долдри уложил ее на кровать, снял с нее туфли и накрыл одеялом. Задернул шторы, некоторое время смотрел на спящую, потом погасил свет и вышел.

* * *

Они прогуливались вместе с отцом, он делился с ним планами на будущее. Ему хотелось написать большую картину, а на ней обширные поля, окружавшие дом. Отец ответил, что идея прекрасная. Надо вывести трактор, чтобы и он попал на картину. Ему только что доставили из Америки пароходом новенький «фергюссон». Итан был озадачен. Ему представлялись наклоненные ветром колосья, огромное желтое пространство на половину холста, контрастирующее с целой гаммой оттенков ясного неба. Но отец был так рад, что его трактор окажется в центре внимания… Надо подумать, может, изобразить его снизу красной завитушкой, а сверху поставить черную точку, как будто это фермер.

Поле с трактором под голубым небом — и правда прекрасная мысль. Отец улыбался и махал ему рукой, его лицо возникало среди облаков. Зазвенел звонок, странный звонок, который все не унимался…

Телефонный звонок выдернул Долдри из сна об английской деревне и погрузил в тусклый свет, заливавший его гостиничный номер в Стамбуле.

— Боже ты мой! — вздохнул он, поднимаясь.

Потом повернулся к тумбочке и снял трубку:

— Долдри слушает.

— Вы спите?

— Уже нет… ну разве что кошмар продолжается.

— Я вас разбудила? Простите, — извинилась Алиса.

— Я собирался писать картину, которая сделала бы меня величайшим пейзажистом второй половины двадцатого века, и лучше мне было поскорее проснуться. Который час в Стамбуле?

— Почти полдень. Я сама только встала. Мы что, так поздно вернулись?

— Вы правда хотите, чтобы я рассказал вам, чем закончился вечер?

— Я ничего не помню. Не хотите пообедать в порту перед визитом к консулу?

— Глоток свежего воздуха не помешает. Какая там погода? Я еще шторы не открывал.

— Солнце светит вовсю, — ответила Алиса. — Скорей собирайтесь, встретимся в холле.

— Буду вас ждать в баре, мне нужно кофе выпить.

— С чего вы взяли, что первый туда придете?

— Шутить изволите?

* * *

Спускаясь по лестнице, Долдри увидел Джана, сидевшего в холле и пристально смотревшего на него.

— Вы давно здесь?

— В восемь часов утра, сами извольте считать, ваше сиятельство.

— Извините, я не знал, что у нас встреча.

— Вполне нормально, чтобы я появлялся на работе с утра. Ваше сиятельство помнит, что заказал мои услуги?

— Вы еще долго меня так называть будете? Что за нелепость?

— Это затем, что я сердит за вас. Я организовал встречу с другим парфюмером, но сейчас уже после полудня…

— Я пойду выпью кофе, а после будем выяснять отношения, — сказал Долдри, уходя прочь от Джана.

— У вас есть какие-то особенные притязания на остаток дня, сиятельство? — крикнул ему вслед Джан.

— Оставьте меня в покое!

Долдри сел у стойки, но невольно следил глазами за Джаном, который ходил взад-вперед по холлу. Тогда он встал и подошел к нему.

— Я не хотел вам грубить. Чтобы загладить свою вину, на сегодня я вас отпускаю. Я все равно собирался повести мисс Алису обедать, а потом у нас встреча в консульстве. Давайте встретимся завтра в какое-нибудь приличное время, ближе к полудню, и отправимся к вашему парфюмеру.

Попрощавшись с Джаном, Долдри вернулся в бар.

Алиса пришла туда через четверть часа.

— Знаю, — сказал Долдри, не дав ей открыть рта, — я пришел раньше, но моей заслуги в этом нет, у вас не было никаких шансов.

— Я опоздала, потому что искала шляпу.

— Ну и как, нашли? — Долдри хитро прищурился.

— Само собой! Как и положено, лежит в шкафу на полочке.

— Надо же, какая удача! Так как насчет обеда на побережье, не передумали?

— Планы меняются. Я пришла за вами, в холле ждет Джан, он предложил прогуляться на Большой базар. Так мило с его стороны! Я просто в восторге, это же моя мечта. Поторапливайтесь, — сказала Алиса. — Жду вас на улице.

— Я тоже рад, — процедил Долдри сквозь зубы, глядя вслед Алисе. — Если повезет, подвернется какой-нибудь укромный уголок, где я придушу этого гида.

Выйдя из трамвая, они направились к северной стороне мечети Баязидов. Путешественники пересекли площадь и свернули на узкую улочку, по обе стороны которой теснились лавочки букинистов и граверов. Они уже час бродили по улицам Большого базара, а Долдри еще не сказал ни слова. Счастливая Алиса с предельным вниманием слушала рассказы Джана.

— Это самый большой и старый крытый рынок в мире, — с гордостью провозгласил гид. — Слово «базар» происходит из арабского. В старые времена его называли Бедестен, потому что «бедес» по-арабски шерсть, а это именно здесь продавали шерсть.

— А я баран, бредущий за пастухом, — пробурчал Долдри.

— Вы что-то сказали, ваше сиятельство? — обернулся Джан к Долдри.

— Вовсе нет, я почтительно слушал вас, дорогой, — отвечал тот.

— Бывший Бедестен находится в центре Большого базара, но теперь там продают старинное оружие, бронзу и очень исключительный фарфор. Изначально он был целиком построен из дерева. Но он, к несчастью, сгорел в начале восемнадцатого века. Это почти целый город, закрытый от неба большими сводами. Вы увидите их, если поднимете голову, вместо того чтоб надуваться, если кое-кому понятно, что я имею в виду! Вы найдете здесь всего, украшения, меха, ковры, предметы искусства, много, конечно, копий, но некоторые экземпляры очень великолепные для экспертного глаза, который сможет выхватывать их из середины…

— Этого огромного бардака, — снова буркнул Долдри.

— Какая муха вас укусила? — возмутилась Алиса. — Он так интересно рассказывает, а вы вечно всем недовольны.

— Вовсе нет, — отвечал Долдри. — Просто я голоден, вот и все.

— Чтобы изведать все эти улочки, вам понадобится два полных дня, — невозмутимо продолжал Джан. — Чтобы облегчить вам гуляние в несколько часов, знайте, что базар делится на части, которые содержатся в замечательно хорошем порядке, как вы можете убеждаться, и в каждой части свой род товаров. Мы даже можем пойти поесть в превосходное место, потому что только там мы найдем еду, способную угодить его сиятельству.

— Странно он вас называет. И заметьте, вам это подходит — сиятельство. Даже забавно, не находите? — шепнула Алиса на ухо Долдри.

— Нет, не очень, но раз вас обоих это так веселит, не буду портить вам удовольствие и не дам ни единого повода заподозрить, будто эта ирония меня задевает.

— Между вами что-то произошло? Вы как кошка с собакой.

— Ничего подобного! — возразил Долдри тоном ученика, которого поставили в угол.

— Все-таки у вас ужасный характер! Джан так старается нам угодить. Если вы уж так проголодались, пойдемте обедать. Я отказываюсь от прогулки, если это вернет вам хорошее настроение.

Долдри пожал плечами и, ускорив шаг, оставил далеко позади Джана и Алису.

Алиса остановилась у магазина музыкальных инструментов, ее внимание привлекла старая медная труба. Она попросила разрешения посмотреть ее поближе.

— Такая же была у Армстронга, — обрадовался торговец. — Уникальный экземпляр, я не умею на ней играть, но один друг попробовал и очень хотел ее купить. Вещь исключительная.

Джан осмотрел трубу и наклонился к Алисе:

— Это дешевка. Если хотите купить хорошую трубу, могу вам показать одно место. Оставьте эту, и идем.

Долдри с раздражением наблюдал, как послушно Алиса следовала за Джаном и внимательно слушала его советы.

Джан привел ее к другой лавке музыкальных инструментов в соседнем ряду. Он попросил торговца показать его приятельнице самые красивые экземпляры, но не самые дорогие, но Алиса уже приметила одну трубу на витрине.

— Это настоящий «Конн-Селмер»? — спросила она, беря ее в руки.

— Абсолютно подлинный, попробуйте ее, если сомневаетесь.

Алиса осмотрела раструб:

— Серебряная, четырехвентильная! Она, наверное, безумно дорогая?

— На базаре нужно не так торговаться, мисс, — засмеялся торговец. — Могу еще предложить Винсента Баха, это Страдивари среди труб, она единственная в Турции.

Но Алиса смотрела только на «Селмер». Она помнила, как Антон часами простаивал на холоде перед той же моделью в витрине магазина «Баттерси», как автолюбитель, застывший перед «ягуаром»-купе или красивой итальянской машиной. Антон рассказал ей о трубах все: о разнице между помповыми и цилиндрическими, медными и серебряными, о том, как важен состав сплава, как он влияет на звучание инструмента.

— Я могу продать вам ее по разумной цене, — предложил торговец.

Джан что-то произнес по-турецки.

— По очень хорошей цене, — поправился торговец. — Друзья Джана — мои друзья. Я даже подарю вам футляр.

Алиса вручила торговцу деньги и на глазах Долдри, который еще сильнее насупился, удалилась с покупкой.

— Не знал, что вы знаток труб, — сказал он, следуя за Алисой. — Похоже, вы в них разбираетесь.

— Вы не все обо мне знаете, — насмешливо отвечала Алиса, ускоряя шаг.

— Никогда не слышал, чтобы вы играли, а ведь, как известно, наши стены очень тонкие.

— А вы так и не играете на пианино, верно?

— Я вам уже говорил: это соседка снизу. Так что? Вы ходите трубить под железнодорожными мостами, чтобы не докучать соседям?

— Долдри, вы, кажется, голодны? Потому что впереди я вижу, как вы изволите выражаться, какую-то забегаловку, с виду она вполне приличная.

Джан вошел в ресторан первым. Не обращая внимания на других клиентов, ожидавших своей очереди, ему быстро подыскали хороший столик.

— Вы акционер этого рынка или ваш отец был его основателем? — спросил Долдри, усаживаясь.

— Я просто гид, ваше сиятельство.

— Знаю, лучший в Стамбуле…

— Я ослеплен, что вы наконец это искренне признаете. Пойду закажу для вас, а то время крутится, а у вас скоро встреча с консулом, — заявил Джан и направился к стойке.

9

Консульство вновь обрело свой будничный облик. Букеты цветов унесли, хрустальные подсвечники убрали, двери в приемный зал заперли.

Проверив документы Алисы и Долдри, военный в парадном мундире проводил их на второй этаж здания в неоклассическом стиле. Они прошли по длинному коридору, остановились и стали ждать, когда за ними придет секретарь.

Их провели в кабинет консула. Он казался строгим и неприступным, но голос у него был мягкий.

— Итак, мисс Пендлбери, вы друг его превосходительства.

Алиса повернулась к Долдри.

— Речь не обо мне, — шепнул тот, — он имеет в виду посла.

— Да, — чуть слышно произнесла Алиса.

— Если его супруга просила принять вас незамедлительно, вероятно, вы очень близкий им человек. Чем я могу быть вам полезен?

Алиса изложила свою просьбу. Консул слушал, подписывая разложенные перед ним бумаги.

— Если предположить, мисс, что ваши родители обращались за визой, следовало бы справиться у тогдашних турецких властей, а не у нас. Хотя у нас были дипломатические отношения еще до провозглашения республики, вряд ли их документы оформлялись здесь. Бумаги, которые вас интересуют, могут быть только в архивах турецкого Министерства внутренних дел. И даже если подобные архивы пережили революцию и две войны, сомневаюсь, что кому-то захочется в них копаться.

— Если только консульство, — вмешался Долдри, — не пошлет специальный запрос вышеозначенным властям, подчеркнув, что просьба исходит от близкого друга жены посла Великобритании. Поразительно, на какие подвиги способно вдохновить желание угодить дружественной стране и экономическому партнеру. Я знаю, о чем говорю, мой дядя ближайший советник нашего министра иностранных дел, от которого, если не ошибаюсь, зависит ваш департамент. Он превосходный человек и ни в чем мне не отказывает со времен кончины моего дорогого отца. Я непременно расскажу дяде о вашей неоценимой помощи и вашем высочайшем профессионализме. Кажется, я уже забыл, с чего начал, — задумчиво пробормотал Долдри. — В общем, я хотел сказать…

— Думаю, я уловил суть, мистер Долдри. Я свяжусь с соответствующими службами и приложу все усилия, чтобы вам выдали необходимую информацию. Однако не питайте напрасных иллюзий, сомневаюсь, что простой запрос о получении визы стали бы хранить так долго. Итак, мисс Пендлбери, вы сказали, что ваши родители, возможно, побывали в Стамбуле между 1909 и 1910 годами?

— Совершенно верно, — сказала Алиса, дивясь нахальству Долдри и сгорая со стыда.

— Желаю вам насладиться пребыванием в Стамбуле, город великолепен. Если поиски дадут результат, я сообщу вам в отель письмом, — пообещал консул, провожая гостей до дверей.

Алиса поблагодарила его за помощь.

— Поскольку ваш дядя является братом вашего отца, он тоже носит фамилию Долдри? — осведомился посол, пожимая Долдри руку.

— Не совсем, — надменно отвечал тот. — Видите ли, я художник и предпочел взять в качестве псевдонима фамилию матери, которую счел более оригинальной. Фамилия моего дяди Финч, как и у моего покойного отца.

Покинув консульство, Алиса и Долдри вернулись в отель. Они торопились выпить чая, поскольку приглашения от консула не дождались.

— Долдри — действительно фамилия вашей матери? — спросила Алиса, усаживаясь за столик в баре.

— Ничего подобного. У нас в семье также нет никого по фамилии Финч, зато такой человек обязательно найдется в министерстве или в правительстве, это очень распространенная фамилия.

— Вы совершенно ничего не боитесь!

— Вам стоило бы похвалить меня, мы очень ловко обтяпали это дельце, не находите?

* * *

Ночью задул «черный ветер» с Балкан, который пригнал снежные тучи и положил конец мягкой зиме.

Когда Алиса открыла глаза, тротуары были белы, как перкалевые занавески на ее окне, а крыши Стамбула стали похожи на лондонские. Мела такая метель, что на улицу носа не высунешь, Босфора стало совсем не видно. Позавтракав в ресторане отеля, Алиса поднялась к себе и села за стол, где каждый вечер по привычке писала письма.

Антон!

Вот и пришли последние дни января. Наступила настоящая зима, подарив нам немного настоящего отдыха. Вчера я виделась с нашим консулом, он сказал, что надежды узнать что-либо о пребывании здесь моих родителей очень мало. Не буду скрывать, я постоянно думаю, есть ли вообще смысл в этих поисках. Часто спрашиваю себя, что именно заставило меня уехать из Лондона — предсказание гадалки, мечта придумать новые духи или ты. Я пишу тебе сейчас из Стамбула, потому что скучаю. Почему я скрывала, что отношусь к тебе с особенной нежностью? Возможно, для того, чтобы не портить нашу дружбу. После смерти моих родителей только ты связываешь меня с прежней жизнью. Никогда не забуду твои письма, которые получала каждый вторник, пока долгие месяцы уединенно жила на Уайте.

Хочу, чтобы ты написал мне снова, рассказал, какие у тебя новости, чем ты занимаешься. А я тут только и знаю, что развлекаюсь. Долдри несносный, как капризный ребенок, но он настоящий джентльмен. И город очень красивый, жизнь здесь бурлит, а люди очень гостеприимны. На Большом базаре я нашла одну вещицу, которая тебе понравится. Больше ничего не скажу, я поклялась на этот раз сохранить секрет. Когда вернусь, мы пойдем погулять вдоль Темзы, и ты мне сыграешь…

Алиса перестала писать, немного погрызла ручку, вымарала последние слова, так чтобы их нельзя было разобрать, и продолжала:

…мы пойдем гулять по набережной Темзы, и ты расскажешь обо всем, что произошло, пока я была так далеко от Лондона.

Не думай, что я приехала только развлекаться, моя работа продвигается, вернее, я обдумываю новый проект. Как только позволит погода, я отправлюсь на Египетский базар, знаменитый рынок специй. Прошлой ночью я решила запустить новую линию ароматов для создания настроения в доме. Не смейся, идея не моя, она возникла благодаря тому мастеру-парфюмеру, о котором я рассказывала в прошлом письме. Вчера, засыпая, я думала о родителях, и каждое воспоминание было связано с каким-нибудь запахом. Я не имею в виду отцовский одеколон или мамины духи, речь идет совсем о других запахах. Закрой глаза и представь себе запахи своего детства — кожаного ранца, мела или даже классной доски, когда учитель тебя к ней вызывал. Запах какао с молоком, которое твоя мама варила на кухне. У нас, когда мама готовила, пахло корицей, она добавляла ее в любые десерты. Помню зимний запах хвороста, который отец приносил из леса и бросал в камин; аромат диких роз, которые он дарил маме и которые благоухали на всю гостиную. Мама всегда говорила: «Как ты можешь чувствовать столько запахов?» Она так и не поняла, что каждый из них я связывала с каким-то моментом жизни, что они были моим языком, моим способом постигать окружающий мир. Я могла ловить запахи часами, как другие с волнением наблюдают за сменой красок дня. Я различала десятки оттенков, запах дождевых капель, струящихся по листьям и стекающих по замшелым стволам, а потом, когда солнце все нагревало, — сильные запахи дерева, сена, соломы в амбарах, где мы с тобой прятались, и даже кучи навоза, куда ты меня однажды толкнул… и той сирени, которую ты подарил мне на шестнадцать лет.

Я могла бы напомнить тебе множество эпизодов из нашего детства и юности, называя одни лишь запахи. Знаешь ли ты, что у твоих рук пряный запах — смесь меди, мыла и табака?

Береги себя, Антон, надеюсь, ты по мне хоть немножко скучаешь.

На той неделе напишу еще.

Целую.

Алиса

* * *

Утром метель сменилась дождем, который шел не переставая, смывая снег. В последующие дни Джан показывал Алисе и Долдри разные достопримечательности города. Они посетили дворец Топкапы,[12] мечеть Сулеймание,[13] могилы Сулеймана и Роксоланы,[14] часами гуляли вдоль оживленных улиц у Галатского моста, бродили по рядам Египетского базара. Алиса останавливалась у каждого прилавка со специями и пряностями, нюхала порошки, настои из сухих цветов, духи во флаконах. Долдри впервые и совершенно искренне пришел в восторг при виде восхитительного изникского фаянса[15] в мечети Рустам-паши, потом долго не мог оторвать глаз от фресок в старинной церкви Христа Спасителя. Проходя по улочкам старинных кварталов, где деревянные дома уцелели во время больших пожаров, Алиса почувствовала себя нехорошо и предложила оттуда уйти. Она заставила Долдри подняться на Галатскую башню: сама она осмотрела ее раньше, когда гуляла одна. Но самым незабываемым стало посещение цветочных рядов, куда привел их Джан, — там ей захотелось провести целый день. Они пообедали в одном из многочисленных ресторанчиков на углу. В четверг они посетили район Долмабахче[16] в пятницу — Эйюп[17] в конце Золотого Рога. Полюбовавшись надгробием сподвижника пророка, они поднялись по ступенькам до кладбища и зашли передохнуть в кафе «Пьер Лоти».[18] В окне, у которого любил отдыхать писатель, над каменными оттоманскими надгробиями простирался широкий горизонт, очерченный берегами Босфора.

В этот вечер Алиса призналась Долдри, что пора подумать о возвращении в Лондон.

— Хотите все бросить?

— Дорогой Долдри, мы выбрали не то время. Сюда нужно ехать, когда все расцветает. Кроме того, если я хочу однажды возместить все расходы, которые вы понесли, мне лучше вернуться за рабочий стол. Благодаря вам я совершила незабываемое путешествие и вернусь домой полная идей, но сейчас мне нужно их воплотить.

— Вам прекрасно известно, что вовсе не ваши обожаемые ароматы привели нас сюда.

— Я не знаю, что меня сюда привело, Долдри. Предсказания гадалки? Мои кошмары? Ваша настойчивость и подаренная вами возможность на время убежать от прошлой жизни? Мне хотелось верить, что родители бывали в Стамбуле. Мысль о том, что я хожу по тем же улицам, что и они, словно приближала меня к ним. Но от консула никаких вестей. Пора мне повзрослеть, Долдри, как бы я ни старалась этому противиться, и к вам это тоже относится.

— Я не согласен. Признаю, что мы переоценили вариант с консулом, но подумайте о той жизни, которую обещала вам гадалка, и о том мужчине, который ждет вас в конце пути. А я ведь обещал привести вас к нему — по крайней мере ко второму звену цепи. Я человек чести и держу свои обещания. Ни в коем случае нельзя падать духом, когда не везет. Мы не потратили время впустую, напротив. У вас родились новые идеи и появятся другие, я уверен. Рано или поздно мы встретим этого второго человека, который поведет нас к третьему, и так далее…

— Долдри, давайте рассуждать здраво, я не требую от вас возвращаться завтра же, но об этом пора задуматься.

— Я уже все обдумал, но раз вы просите, подумаю еще.

Появление Джана положило конец беседе. Пора было ехать обратно в отель. Вечером гид собирался отвести их в театр на балет.

Так проходил день за днем — от церквей к синагогам, от синагог к мечетям, от старинных сонных кладбищ к оживленным улочкам, от чайных к ресторанам, где они ужинали каждый вечер и по очереди рассказывали что-нибудь о себе. Долдри наконец помирился с Джаном. Мужчины вступили в сговор, чтобы осуществить некий хитрый план: один был автором, а другой — отныне его сообщником.

Как-то в понедельник Алиса вернулась в отель после насыщенного дня, и ее окликнул администратор. В полдень из консульства передали телеграмму на ее имя.

Алиса взяла ее и с волнением взглянула на Долдри.

— Ну что же вы? Открывайте, — попросил тот.

— Не здесь, пойдемте в бар.

Они сели за столик в конце зала, и Долдри взмахом руки отослал официанта, направившегося было к ним, чтобы принять заказ.

— Что там? — спросил он, сгорая от нетерпения.

Алиса распечатала телеграмму и прочла ее, потом положила на стол.

Долдри поглядывал то на Алису, то на телеграмму.

— Если я прочту ее без вашего разрешения, это будет невоспитанностью с моей стороны, а если вы заставите меня ждать еще хоть минуту, я сочту, что вы со мной слишком жестоки.

— Который час? — спросила Алиса.

— Сейчас пять, — с досадой ответил Долдри. — А что?

— А то, что скоро здесь будет английский консул.

— Консул придет сюда?

— Так он пишет в своем послании, у него для меня новости.

— Раз он назначил встречу вам, — заметил Долдри, — мне остается только вас покинуть.

Он сделал вид, что встает, но Алиса удержала его, схватив за руку. Обошлось без уговоров.

Консул стоял в холле отеля. Увидев Алису, он направился к ней.

— Вы получили мое послание вовремя, — сказал он, снимая пальто.

Вручив пальто и шляпу официанту, консул опустился в клубное кресло между Алисой и Долдри.

— Что-нибудь выпьете? — спросил Долдри.

Консул взглянул на часы и охотно согласился на бурбон.

— У меня совсем рядом встреча через полчаса. Консульство не так далеко, а поскольку у меня для вас есть новости, я решил, что могу сообщить их лично.

— Я вам за это очень признательна, — сказала Алиса.

— Как я и предчувствовал, от наших турецких коллег я ничего не добился. Не примите это за противодействие с их стороны. Знакомый, работающий в Высокой Порте, — это то же самое, что наше Министерство иностранных дел, — звонил мне позавчера и сказал, что они искали где могли, но что касается запроса на получение въездной визы в те времена… словом, он сомневается, что в Османской империи они вообще регистрировались.

— Значит, тупик, — заключил Долдри.

— Вовсе нет, — возразил консул. — На всякий случай я попросил одного из своих служащих заняться вашим делом. Этот сотрудник хоть и молодой, но он редкий профессионал в своем деле, что еще раз и доказал. Он подумал, а вдруг нам повезет, вдруг один из ваших родителей во время своего пребывания здесь терял паспорт или его у него украли. Стамбул и сегодня не назовешь тихой гаванью, а в начале века здесь и вовсе было неспокойно. Короче, в случае утраты паспорта ваши родители наверняка обратились бы в посольство, а до революции оно занимало нынешнее здание консульства.

— Так у них украли паспорта? — спросил Долдри, не в силах побороть нетерпение.

— Ничего подобного, — ответил консул, помешивая лед в стакане. — Но они действительно побывали в посольстве за время своего пребывания, и причина на то была! Ваши родители ездили в Стамбул, но не между 1909 и 1910 годами, как вы предполагали, а в конце 1913 года. Ваш отец изучал фармакологию и приезжал сюда завершить исследования лекарственных растений, которые растут в Азии. Ваши родители жили в маленькой квартире в районе Бейоглу. Совсем недалеко отсюда.

— Откуда вы это узнали? — спросил Долдри.

— Нет нужды напоминать вам о том хаосе, в который был повергнут мир в 1914 году, и о пагубном решении Османской империи выступить против главных действующих сил той войны, а значит, стать верным союзником Германии. Таким образом, ваши родители, будучи подданными Его Величества, становились врагами империи. Предчувствуя, что жизнь его и его жены может подвергнуться опасности, ваш отец решил заявить о себе в английском посольстве, надеясь, что их с супругой отправят на родину. Увы, путешествовать в военное время было рискованно, и даже очень. Им пришлось ждать еще долго, пока они смогли вернуться в Англию. Но напасть на их след нам помогло то, что они попросили предоставить им убежище в посольстве в случае реальной опасности. Ведь, как известно, посольства при любых обстоятельствах остаются неприкосновенной территорией.

Слушая консула, Алиса постепенно бледнела. Ее лицо побелело так, что Долдри встревожился.

— Вы хорошо себя чувствуете? — спросил он, взяв ее за руку.

— Может, позвать врача? — предложил консул.

— Нет, все в порядке, — пробормотала Алиса, — пожалуйста, продолжайте.

— Весной 1916 года английскому посольству удалось переправить на родину сотню британских подданных, тайно посадив их на борт грузового судна под испанским флагом. Испания сохраняла нейтралитет, корабль прошел через Дарданеллы и без происшествий достиг Гибралтара. Там след ваших родителей теряется, но ваше присутствие здесь подтверждает, что им удалось достичь родных берегов живыми и невредимыми. Таким образом, мисс, вам теперь известно об этом столько же, сколько и мне…

— Что случилось, Алиса? — спросил Долдри. — Судя по вашему виду, вы потрясены!

— Этого не может быть! — пролепетала она.

У нее задрожали руки.

— Мисс, прошу вас не подвергать сомнению достоверность сведений, которые я вам только что предоставил, — сурово произнес консул, раздосадованный ее недоверием.

— Я тогда уже родилась, — растерянно сказала Алиса. — Я наверняка была с ними.

— Возможно, раз вы настаиваете, — заметил консул сдержанно, — однако меня это удивляет. О вас нет ни единого упоминания в книгах учета и ведомостях, которые мы просмотрели. Возможно, ваш отец не сообщал о вас нашим службам.

— Ее отец пришел искать убежища в посольстве для себя и жены, но не упомянул о единственной дочери? В такое трудно поверить, — вмешался Долдри. — Господин консул, вы уверены, что в ваших реестрах записывали детей?

— В конце концов, мистер Долдри, за кого вы нас принимаете? У нас цивилизованная страна. Само собой разумеется, детей регистрировали вместе с родителями.

Долдри повернулся к Алисе.

— В таком случае, — заявил он, — ваш отец, наверное, умолчал о вас намеренно, опасаясь, как бы репатриацию такого маленького ребенка не сочли слишком опасной.

— Совершенно исключено! — живо возразил консул. — Женщины и дети прежде всего! В доказательство могу сказать, что на том корабле находилось много детей и о них заботились в первую очередь.

— В таком случае не будем портить важность момента, гадая о причинах, которые, вполне вероятно, не стоят нашего внимания. Господин консул, не знаю, как вас благодарить, сведения, которыми вы с нами поделились, превосходят все наши ожидания…

— Как же так? Получается, я ничего не помню? — пробормотала Алиса, перебив Долдри. — Абсолютно ничего?

— Не хочу проявить нескромность и тем более бестактность, но сколько вам было лет, мисс Пендлбери?

— Двадцать пятого марта пятнадцатого года мне исполнилось четыре.

— То есть в начале весны шестнадцатого года вам было пять. Хоть я и люблю своих родителей и буду всю жизнь благодарен им за их любовь и образование, которое они мне дали, но я не способен ничего вспомнить о себе в столь юном возрасте, — сказал консул, похлопывая Алису по руке. — Итак, я надеюсь, что выполнил свою миссию и удовлетворил вашу просьбу. Если могу быть вам чем-то полезен, не стесняйтесь, заходите. Где находится консульство, вам известно. А сейчас я должен вас оставить, иначе опоздаю.

— Вы помните их адрес?

— Я знал, что вы спросите, и записал адрес на бумажке. Погодите, — сказал консул и пошарил во внутреннем кармане пиджака, — вот она… Они жили совсем недалеко отсюда, на бывшей большой улице Перы, ныне это Истикляль. Точнее — на третьем этаже дома в квартале Румели, прямо напротив знаменитого цветочного пассажа.

Консул поцеловал руку Алисы.

— Не сочтите за труд, — обратился он к Долдри, — проводите меня до выхода, хочу кое-что вам сказать, ничего важного.

Долдри встал и последовал за консулом, который надевал пальто. Они миновали холл, консул остановился у стойки администратора и обратился к Долдри:

— Когда я занимался поисками для вашей подруги, я из чистого любопытства также справился о наличии в Министерстве иностранных дел человека по фамилии Финч.

— Да?

— Вот именно… и единственным с такой фамилией оказался стажер курьерской службы, а он никоим образом не может быть вашим дядей, не так ли?

— Действительно, не может, — ответил Долдри, разглядывая свои ботинки.

— Вот и я так подумал. Желаю вам приятного пребывания в Стамбуле, господин Финч-Долдри, — сказал консул и шагнул в вертящуюся дверь.

10

Долдри вернулся к Алисе в бар и сел рядом. Прошло полчаса, а она не произнесла ни слова, неподвижным взглядом уставившись на черное пианино в углу зала.

— Может, завтра прогуляемся в квартал Румели, к тому дому? — предложил Долдри.

— Почему они никогда не рассказывали мне о том времени?

— Понятия не имею, Алиса. Возможно, хотели вас защитить. Им наверняка довелось пережить здесь немало ужасов. Вполне вероятно, что им просто слишком тяжело было об этом вспоминать. Мой отец прошел Первую мировую и не любил об этом вспоминать.

— И почему они не зарегистрировали меня в посольстве?

— Почем знать, может, они это сделали, а чиновник, ответственный за регистрацию британских подданных, что-то перепутал или забыл. Тогда происходили такие события, что у кого угодно голова могла пойти кругом.

— Слишком много «может быть» и «вероятно», вам не кажется?

— Да, кажется. Но что я еще вам могу сказать? Нас же там не было.

— Как раз наоборот, я там была.

— Если хотите, наведем справки.

— Каким образом?

— Расспросим соседей. Кто знает, может, кто-нибудь их вспомнит.

— Почти сорок лет спустя?

— А если мы всего в двух шагах от разгадки? Мы же наняли лучшего гида в Стамбуле, попросим его нам помочь, нас ждут дни, полные приключений…

— Хотите привлечь к поискам Джана?

— Почему бы и нет? Тем более, он скоро придет, а после спектакля можно пригласить его на ужин.

— Я уже никуда не хочу, идите без меня.

— Сегодня вам нельзя оставаться одной. Начнете строить тысячи гипотез и не сумеете уснуть. Пойдемте смотреть балет, а за ужином поговорим с Джаном.

— Я не хочу есть, и из меня не выйдет хорошей попутчицы. Я вас уверяю, мне нужно немного побыть одной и все обдумать.

— Алиса, я ни в коем случае не сомневаюсь, что эти открытия стали для вас потрясением, но в корне это ничего не меняет. Ваши родители, насколько я понял из ваших слов, всегда вас очень любили. По каким-то своим соображениям они никогда не рассказывали вам о своей здешней жизни. У вас нет ни малейших причин так волноваться! А между тем вы расстроены и вид у вас такой удрученный, что вы на меня тоску нагоняете.

Алиса посмотрела на Долдри и улыбнулась.

— Вы правы, — сказала она, — но из меня сейчас не получится приятного собеседника. Сходите на спектакль с Джаном, потом поужинайте вдвоем. Обещаю, что не позволю бессоннице испортить мне ночь. Я немного отдохну, а утром решим, продолжать ли нашу игру в сыщиков.

В холле появился Джан. Он постучал по циферблату часов, напоминая Алисе и Долдри, что уже пора уходить.

— Бегите! — велела Алиса Долдри, который все еще колебался.

— Вы уверены?

Алиса дружески подтолкнула Долдри, он попрощался с ней и пошел к Джану.

— Мисс Алиса не соединяется с нами?

— Нет, не соединяется… Чувствую, этот вечер будет незабываемым, — вздохнул Долдри, возводя взор к потолку.

* * *

Долдри проспал весь второй акт. Всякий раз, когда он начинал храпеть слишком громко, Джан толкал его локтем. Долдри вздрагивал и вскоре снова начинал клевать носом.

Когда спектакль в старинном французском театре на улице Истикляль закончился, Джан повел Долдри ужинать в ресторан «Режанс» в пассаже Оливо. Долдри, как никогда, насладился изысканной кухней и после третьего бокала вина расслабился.

— И почему же мисс Алиса не соединилась с нами? — настойчиво спросил Джан.

— Потому что она устала, — ответил Долдри.

— Вы с ней поцарапались?

— Что, простите?

— Я спрашиваю, мисс Алиса с вами поссорилась?

— К вашему сведению, нужно говорить «поцапались», а не «поцарапались». Нет, мы с ней не ссорились.

— Что ж, тем лучше.

Однако по лицу Джана было видно, что он не поверил. Долдри наполнил бокалы и рассказал о том, что узнала Алиса незадолго до того, как Джан зашел за ними в отель.

— Какая история невероятная! — воскликнул Джан. — И это консул сказал собственными губами? Я понимаю, что мисс Алиса сделалась потрясенная. На ее месте я бы тоже был. И что вы намерены делать?

— Помочь ей во всем разобраться, если это возможно.

— С Джаном в Стамбуле нет ничего невозможного. Скажите мне, как просветить мисс?

— Для начала разыскать соседей или людей, живших в том квартале, которые могли знать ее родителей.

— Это осуществимо! — воскликнул Джан. — Я буду расследовать, и мы найдем кого-нибудь, кто вспомнит, или кого-нибудь, кто знает кого-нибудь, кто помнит.

— Постарайтесь, но сообщайте ей только проверенные сведения, у нее и без того душа не на месте. Я надеюсь на вас.

— Это очень мудро, вы правы, не нужно затуманивать ее еще больше.

— Насчет гида ничего не скажу, но как переводчик вы себя слишком переоцениваете, приятель.

— Можно задать вам вопрос? — спросил Джан, опуская глаза.

— Задавайте, а там посмотрим.

— Между вами и мисс Алисой есть что-нибудь красочное?

— Вы не могли бы…

— Я хотел сказать, что-то особенное между вами.

— Какое вам до этого дело?

— Вот вы мне уже и ответили.

— Ничего я вам не ответил, господин всезнающий гид, который ничего не знает!

— Вот видите, я, вероятно, нажал какую-то чувствительную струну, поскольку вы меня зачитываете.

— Я вас не зачитываю хотя бы потому, что так не говорят! И я тем более вас не отчитываю, потому что на это нет никаких причин.

— В любом случае вы так и не ответили на мой вопрос.

Долдри налил им обоим вина и выпил свой бокал залпом. Джан последовал его примеру.

— Между мной и мисс Алисой только взаимная симпатия, дружба, если хотите.

— Интересный вы друг, если собираетесь с ней так поступить.

— Мы оказываем друг другу услугу: ей нужна перемена в жизни, а мне нужна удобная мастерская. Это взаимовыгодный обмен, у друзей такое бывает.

— Если оба знают про этот обмен…

— Джан, ваши поучения меня достали.

— Она вам не нравится?

— Она не в моем, а я не в ее вкусе. Вот видите, у нас вполне взвешенные, спокойные отношения.

— Что вам в ней не нравится?

— Послушайте, Джан, а вы, часом, не для себя почву прощупываете?

— Было бы нелепо и грязно делать такую вещь, — провозгласил явно захмелевший Джан.

— Да, с головой у него плохо, — пробурчал Долдри себе под нос. — Ладно, скажу яснее, чтобы вы поняли. Вы, случайно, не пытаетесь мне сказать, что вы к Алисе неровно дышите?

— Я еще не начал свое расследование, а вам уже не нравится, как я дышу! И что это вообще такое «неровно дышите»?

— Прекратите делать из меня дурака. Всякий раз, когда вам это выгодно, вы притворяетесь, будто не понимаете! Вам нравится Алиса? Да или нет?

— Ах так! Ну извините! — возмутился Джан. — Все-таки я первый задал вам этот вопрос!

— А я вам ответил.

— Вовсе нет! Вы увильнули свой ответ!

— Я даже не задумывался над этим. Как же я могу вам ответить?

— Обманщик!

— Не смейте так говорить. Я никогда не вру.

— А Алисе врете.

— Ну, вот вы себя и выдали. Вы назвали ее по имени.

— Я забыл сказать «мисс», это разве что-то доказывает? Это рассеянность с моей стороны, потому что я выпил немного лишнего.

— Только немного?

— Да вы не в лучшем виде, чем я!

— Согласен. Ладно, раз уж мы напились, может, совершим путешествие на край ночи?

— А где он находится, ваш край ночи?

— На дне следующей бутылки, которую я закажу, или на дне второй, это уж как пойдет.

Долдри заказал отличный старый коньяк.

— Если бы я влюбился в такую женщину, как она, — сказал он, поднимая бокал, — то единственное доказательство любви, которое я мог бы ей предоставить, — это убраться куда-нибудь подальше, хоть на край света.

— Я не понимаю, как это может быть доказательством любви.

— Просто ей не нужен тип вроде меня, ей от таких надо держаться подальше. Я одиночка, закоренелый холостяк со своими привычками и причудами. Ненавижу шум, а она очень шумная. Терпеть не могу, когда кто-то находится рядом со мной, а мы с ней живем дверь в дверь. К тому же самые лучшие чувства в конце концов тускнеют, все обесценивается. Нет, поверьте мне, в любви главное вовремя уйти, пока не поздно. А в моем случае «пока не поздно» означает «пока не признался». Чему вы улыбаетесь?

— Я наконец-то нашел общее между нами, мы оба, и вы и я, считаем вас неприятным типом.

— Я копия своего отца, хоть и притворяюсь другим. Поскольку я вырос с ним под одной крышей, я знаю, с кем имею дело, когда утром гляжусь в зеркало.

— Ваша мать никогда не была счастлива с вашим отцом?

— Чтобы ответить на этот вопрос, приятель, нам нужно снова промочить горло. Правда лежит на глубине, которой мы еще не достигли.

Три бутылки коньяка опустели, ресторан закрывался, и Долдри попросил Джана найти какой-нибудь приличный бар. Джан предложил отвести его в заведение, расположенное неподалеку, на той же улице: оно закрывалось только под утро.

— То, что нужно! — воскликнул Долдри.

Они прошли по улице, следуя строго вдоль трамвайных рельсов. Джан ковылял справа, а Долдри слева. Когда мимо ехал трамвай, оба отскакивали в сторону лишь в самый последний момент, несмотря на настойчивые сигналы.

— Если бы вы знали мою мать в Алисином возрасте, — сказал Долдри, — вы бы увидели самую счастливую женщину в мире. Моя мать настоящая мастерица притворяться, в ней погибла великая актриса. На сцене ей бы не было равных. Но по субботам она не притворялась. Да, думаю, по субботам она действительно была счастлива.

— Почему по субботам? — спросил Джан, опускаясь на лавочку.

— Потому что отец на нее смотрел, — ответил Долдри, усаживаясь рядом. — Он был внимателен по субботам, чтобы легче было уйти в понедельник. Чтобы заранее получить прощение за свое преступление, он был притворно внимателен к ней.

— Какое преступление?

— До этого мы скоро дойдем. И вы меня спросите, почему по субботам, а не в воскресенье, так было бы логичней? А потому, что по субботам мать была еще рассеянна и не думала про его уход. А в воскресенье, когда она выходила из церкви, ее сердце сжималось все сильней и сильней, по мере того как шло время. Воскресный вечер становился пыткой. Как подумаю, что у него хватало наглости сопровождать ее в церковь…

— Но что такого ужасного он делал по понедельникам?

— Умывшись, он надевал лучший костюм, жилет, бабочку, чистил до блеска карманные часы, причесывался, душился и приказывал готовить экипаж, чтобы ехать в город. Каждый понедельник после обеда у него была деловая встреча с партнером. Он оставался ночевать в городе, потому что по ночам ездить опасно, и возвращался только на следующий день к обеду.

— А на самом деле он ездил к любовнице, да?

— Нет, он действительно встречался со своим адвокатом, другом по колледжу, и они проводили ночь вместе, что, на мой взгляд, одно и то же.

— И ваша мать знала?

— Что муж изменяет ей с мужчиной? Да, она знала. Кучер тоже знал, горничная знала, кухарка, гувернантка, мажордом — все знали, кроме меня, потому что я долгое время думал, что у него просто есть любовница. Я слегка туповат от природы.

— Во времена султанов…

— Я знаю, что вы мне сейчас скажете, и это очень мило с вашей стороны, но в Англии у нас есть король и королева, есть дворец, но гаремов нет. Нет, я вовсе не собираюсь кого-то осуждать, тут все дело в обычаях. Впрочем, если говорить откровенно, на отцовские гнусности мне было плевать, но я не мог видеть страдания матери. А тут я не мог обмануться. Отец был не первым и не последним, кто изменял жене, но он обманывал мою мать и втаптывал в грязь ее любовь. Когда однажды я набрался смелости и заговорил с ней об этом, она улыбнулась, едва сдерживая слезы, но с таким достоинством, что у меня внутри все сжалось. Она стала выгораживать отца передо мной, говорить, что это в порядке вещей, что ему это необходимо и она не держит на него зла. В тот день она очень плохо играла свою роль.

— Но если вы ненавидите отца за то, что он причинил вашей матери, почему же вы ему подражаете?

— Потому что когда я увидел страдания матери, то понял, что для мужчины любить означает сорвать цветок женской красоты, поместить в оранжерею, где она будет чувствовать себя в безопасности, и бережно хранить ее… пока время не заставит ее поблекнуть. Тогда мужчины отправляются рвать другие цветы. Я дал себе слово, что, если однажды полюблю, полюблю по-настоящему, я сохраню цветок и не позволю себе его сорвать. Ну вот, приятель, с пьяных глаз наговорил вам всякого, завтра наверняка пожалею. Но если вы повторите хоть слово из моей исповеди, я утоплю вас собственными руками в вашем могучем Босфоре. А теперь главный вопрос: как вернуться в отель, потому что подняться на ноги я не способен, боюсь, я слегка перебрал!

Джан пребывал не в лучшем состоянии, чем Долдри. Поддерживая друг друга, они побрели по улице Истикляль, выписывая кренделя, как настоящие пьяницы.

* * *

Чтобы не мешать горничной убираться, Алиса устроилась в зале, примыкающем к бару. Она писала письмо, которое наверняка не смогла бы отправить. В настенном зеркале она увидела Долдри, который спускался по главной лестнице. Он подошел и рухнул в кресло рядом с ней.

— Если вы с утра в таком виде, то, наверное, выпили вчера весь Босфор? — спросила Алиса, не отрывая глаз от листка.

— Не понимаю, о чем вы.

— У вас пиджак криво застегнут, и побрились вы только с одной стороны…

— Скажем так: я вчера пропустил пару стаканчиков. Нам вас не хватало.

— Ни секунды не сомневаюсь.

— Кому вы пишете?

— Другу в Лондон, — сказала Алиса, сложила письмо и положила его в карман.

— У меня голова просто раскалывается, — пожаловался Долдри. — Вы не пойдете со мной воздухом подышать? Кто этот друг?

— Хорошая мысль, давайте пройдемся. Я все ждала, когда вы появитесь. Проснулась чуть свет, и мне уже стало скучно. Куда пойдем?

— Полюбуемся на Босфор, это освежит мои воспоминания…

По дороге Алиса остановилась у сапожной лавки и засмотрелась на ремешок точильного камня.

— У вас подметки прохудились? — спросил Долдри.

— Нет.

— Так что же вы уже добрых пять минут разглядываете этого человека в лавке и молчите?

— С вами бывает такое: вы смотрите на какую-нибудь пустяковую вещь и вдруг ощущаете умиротворение, покой в душе, а вы даже не знаете почему?

— Поскольку я пишу перекрестки, то не стану этого отрицать: бывает. Я мог бы целыми днями смотреть на проезжающие мимо двухэтажные автобусы. Люблю слушать урчание мотора, скрип тормозов, звон колокольчика, который машинист дергает перед отправлением.

— Чертовски поэтично у вас выходит, Долдри.

— Издеваетесь?

— Чуточку.

— Что? Лавка сапожника романтичнее?

— В движениях его рук есть какая-то поэзия. Мне всегда нравились сапожники, запах кожи и клея.

— Потому что вы любите обувь. А я мог бы часами стоять у витрины булочной, догадайтесь почему…

Чуть позже, когда они шли по набережной Босфора, Долдри присел на скамейку.

Куда вы смотрите? — спросила Алиса.

— На ту старую леди у парапета, которая беседует с хозяином рыжей собаки. Это завораживает.

— Она просто любит животных. Что в этом завораживающего?

— Вглядитесь как следует, и поймете.

Старушка перекинулась парой слов с хозяином рыжика и подошла к другой собаке. Она наклонилась и потянулась к ее морде.

— Видите? — прошептал Долдри, наклонившись к Алисе.

— Она гладит другую собаку?

— Вы не понимаете, что она делает. Ее интересует не собака, а поводок.

— Поводок?

— Вот именно, поводок, связывающий собаку с хозяином, который ловит рыбу. Поводок — путеводная нить, которая позволяет ей вступить в разговор. Эта старая леди страдает от одиночества. Она придумала эту хитрость, чтобы перекинуться с кем-нибудь парой слов. Я уверен, она каждый день приходит сюда в один и тот же час за каплей человеческого тепла.

На этот раз Долдри оказался прав, старушке не удалось привлечь внимание рыбака, который следил за поплавком в волнах Босфора, она прошла дальше по набережной, достала из кармана хлебные крошки и бросила голубям, гулявшим по парапету, на который облокотились рыбаки. Минуту спустя она заговорила с одним из них.

— Странное одиночество, правда? — сказал Долдри.

Алиса повернулась и внимательно на него посмотрела.

— Зачем вы сюда приехали, Долдри? Зачем отправились в это путешествие?

— Вам это прекрасно известно. Из-за нашего соглашения: я помогаю вам найти мужчину вашей жизни, то есть направляю вас на нужный путь, а пока вы продолжаете поиски, я пользуюсь стеклянной крышей.

— Это действительно единственная причина?

Взгляд Долдри блуждал по Ускюдару,[19]казалось, он рассматривает минарет мечети Михримах[20] на другом берегу.

— Помните тот паб у нас в Лондоне, в конце улицы? — спросил Долдри.

— Конечно, помню, мы там завтракали.

— Я ходил туда каждый день, садился за тот же столик и читал газету. Однажды статья попалась скучная, я поднял голову, увидел себя в зеркале и понял, что боюсь тех лет, что мне осталось прожить. Я тоже захотел сменить обстановку. Но вот уже несколько дней, как я скучаю по Лондону. В мире ничто не совершенно.

— Вы хотите вернуться? — спросила Алиса.

— Вы тоже недавно об этом думали.

— Уже не думаю.

— Потому что теперь предсказание той гадалки кажется правдоподобным, теперь у вас есть цель, а я свою миссию выполнил. Думаю, что именно консул был вторым звеном цепи, а может, и третьим, учитывая, что нас привел к нему Джан.

— Вы собираетесь меня бросить?

— Мы ведь договорились. Не волнуйтесь, я оплачу отель и жалованье Джана на три месяца вперед. Он предан вам. Я также заплачу ему хороший аванс на расходы. А вам я открою счет в Банко ди Рома, у них контора на улице Истикляль, для них зарубежные платежи — дело привычное. Раз в неделю я буду переводить вам деньги, вы ни в чем не будете нуждаться.

— Вы хотите, чтобы я осталась в Стамбуле еще на три месяца?

— Вам нужно пройти свой путь, Алиса, иначе вам не достигнуть цели. И потом, вы вряд ли захотите пропустить стамбульскую весну. Подумайте о тех цветах, что вам незнакомы, о ваших духах… и еще о нашей сделке.

— Когда вы приняли решение уехать?

— Сегодня утром, когда проснулся.

— А если бы я попросила вас задержаться еще ненадолго?

— Вам не пришлось бы меня просить, ближайший рейс только в субботу, у нас еще есть время. Не смотрите так, у моей матери слабое здоровье, я не могу оставлять ее одну на неопределенное время.

Долдри встал и направился к парапету, где старушка потихоньку подбиралась к белой собаке.

— Осторожно, — предупредил он, проходя мимо, — эта кусается.

* * *

Джан явился в отель в пять часов. Он был очень доволен собой.

— У меня восхитительные новости вам рассказать, — объявил он, подходя к Алисе и Долдри, сидевшим в баре.

Алиса поставила чашку и приготовилась слушать.

— Рядом с домом, где жили ваши мама и папа, я встретил старого господина, который их знал. Он согласен, чтобы мы к нему пришли.

— Когда? — спросила Алиса, глядя на Долдри.

— Сейчас, — ответил Джан.

11

Квартира господина Земирли располагалась на третьем этаже добротного дома на улице Истикляль. За дверью открывался длинный коридор, где вдоль стен от пола до потолка громоздились стопки старинных книг.

Огюз Земирли был одет во фланелевые брюки, белую рубашку, шелковый халат и носил сразу две пары очков. Одни чудесным образом держались у него на лбу, другие сидели на носу. Огюз Земирли менял их в зависимости от того, читал он или смотрел вдаль. Его лицо было гладко выбрито, не считая парочки седых волосков на кончике подбородка, ускользнувших от бритвы цирюльника.

Он пригласил посетителей в гостиную, обставленную французской и старинной турецкой мебелью, потом удалился в кухню и вернулся в сопровождении пышнотелой женщины. Она налила чай и поставила перед гостями восточные сладости. Господин Земирли поблагодарил ее, и она ушла.

— Это моя кухарка, — сказал хозяин, — она бесподобно печет, угощайтесь.

Долдри не заставил себя упрашивать.

— Так вы, значит, дочка Кёмерта Эджзаджи? — спросил Земирли.

— Нет, сэр, фамилия моего отца Пендлбери, — ответила Алиса, огорченно глянув на Долдри.

— Пендлбери? Кажется, он мне не говорил… Конечно, может быть, память у меня уже не та, — проговорил Земирли.

В свою очередь, Долдри посмотрел на Алису. Видимо, оба задавались вопросом, не выжил ли из ума хозяин дома. Долдри начал злиться на Джана за то, что тот привел их сюда, и еще больше за то, что внушил Алисе надежду узнать что-то о родителях.

— Здесь никто не называл его Пендлбери, — снова заговорил г-н Земирли, — особенно в то время, мы звали его Кёмерт Эджзаджи.

— Это значит «щедрый аптекарь», — перевел Джан.

— Так это был ваш отец? — спросил хозяин.

— Очень возможно, сэр. Мой отец действительно был аптекарем и добрым человеком.

— Я хорошо его помню, и вашу матушку тоже — с характером была женщина! Они вместе работали в университете. Идите за мной, — пригласил г-н Земирли, с трудом вставая с кресла.

Он подошел к окну и указал на квартиру во втором этаже дома напротив. Алиса прочла надпись «Квартал Румели» на дощечке над подъездом.

— В консульстве мне сказали, что они жили на третьем этаже.

— А я вам говорю, они жили там, — настаивал господин Земирли, указывая на окна второго. — Можете верить вашему консульству, но они снимали квартиру у моей тетки. Видите, там, слева, у них была гостиная, а следующее окно — спальня. Кухня выходила во двор, как у всех в доме. Давайте сядем, нога болит. Кстати, благодаря ей я и познакомился с вашими родителями. Сейчас вам все расскажу. Я был молод и, как все мальчишки, после уроков любил прокатиться на трамвае зайцем…

Выражение вполне соответствовало смыслу, ибо для того, чтобы прокатиться на трамвае бесплатно, нужно было запрыгнуть на ходу на подножку вагона, затем оседлать заднюю сцепку. Но однажды из-за дождя Огюз поскользнулся и попал под трамвай, который протащил его несколько метров. Хирурги старались как могли, зашивая раны, и еле-еле спасли ногу от ампутации. Огюза не взяли в армию, и теперь в дождливые дни у него всегда болела нога.

— Лекарства стоили дорого, — рассказывал господин Земирли, — слишком дорого, чтобы покупать в аптеке. Ваш отец приносил их из больницы и давал мне, а заодно и всем нуждавшимся в округе. Что и говорить, во время войны он помог многим из тех, кому было необходимо лечение. Ваши родители устроили у себя в квартире что-то вроде подпольного госпиталя. Когда они возвращались из университетской больницы, ваша мама ухаживала за больными и делала перевязки. А ваш отец раздавал лекарства, которые мог достать, или те, которые делал сам. Зимой, когда дети простужались, очередь из мам и бабушек тянулась до самой улицы. Власти, конечно, знали об этом, но, поскольку ваши родители не брали денег и приносили людям пользу, полицейские закрывали на это глаза. У них самих были дети, которые ходили лечиться в ту квартиру. Я не знал ни одного полицейского, который осмелился бы показаться жене на глаза, если бы арестовал ваших родителей, а поскольку у меня была бурная юность, то я познакомился со всеми полицейскими в округе. Если мне не изменяет память, ваши родители прожили здесь почти два года. Но однажды ваш отец раздал больным лекарства с большим запасом, а на следующий день ваши родители исчезли. Моя тетка прождала два месяца, прежде чем осмелилась открыть дверь запасным ключом и посмотреть, что же произошло. Квартира была в образцовом порядке, все тарелки и приборы на месте. На столе она нашла деньги за жилье и письмо, где объяснялось, что они уехали в Англию. Эти несколько строк, написанные рукой вашего отца, стали огромным облегчением для всех жителей, которые боялись за Кёмерта Эджзаджи и его жену, как, впрочем, и для полицейских, потому что мы подозревали, что они виновны в исчезновении аптекаря и его жены. Знаете, тридцать пять лет прошло, но всякий раз, идя в аптеку за лекарством, чтобы утихомирить боль в этой чертовой ноге, я задираю голову, и мне кажется, что в окне на втором этаже я вот-вот увижу улыбающееся лицо Кёмерта Эджзаджи. Так что можете представить, каково мне сейчас видеть перед собой его дочь.

Алиса увидела, как увлажнились глаза старика за толстыми стеклами очков, и сама расплакалась, не в силах больше сдержаться.

Джан и Долдри тоже неожиданно для себя разволновались. Г-н Земирли достал платок и вытер кончик носа. Он снова налил всем чаю.

— Выпьем в память о щедром аптекаре и его супруге.

Все встали и чокнулись стаканами… с мятным чаем.

— А я? — спросила Алиса. — Меня вы помните?

— Нет, я вас ни разу не видел, по крайней мере я этого не помню. Не буду вас обманывать, хотя искушение велико. Сколько вам было лет?

— Пять.

— Тогда все ясно. Ваши родители работали, а вы наверняка ходили в школу.

— Вполне логично, — заметил Долдри.

— В какую именно, как вы думаете? — спросила Алиса.

— А вы сами совсем не помните? — спросил г-н Земирли.

— Ни малейших воспоминаний. Огромная черная дыра до нашего возвращения в Лондон.

— Ах, возраст наших первых воспоминаний! Они ведь, знаете, ко всем приходят в разное время. Одни помнят больше, другие меньше. Да и настоящие ли это воспоминания, или они состоят из чужих рассказов? Лично я совсем не помню себя до семи лет, а может, даже до восьми. Когда я говорил об этом матери, она возмущалась и говорила: «Все эти годы я о тебе заботилась, а ты ничего не помнишь?» Но вы спрашивали про школу. Ваши родители наверняка отдали вас в школу Святого Михаила, это недалеко отсюда, к тому же там преподавали английский. Эта школа очень известная и со строгими правилами. Их документы наверняка в образцовом порядке. Загляните туда.

У господина Земирли вдруг сделался очень усталый вид. Джан кашлянул, давая понять, что пора уходить. Алиса встала и поблагодарила старика за гостеприимство. Огюз Земирли прижал руку к сердцу.

— Ваши родители были не только скромными, но и храбрыми, они вели себя как герои. Я счастлив узнать, что они добрались до своей родины целыми и невредимыми, и тем более счастлив, что мне выпала честь познакомиться с их дочерью. Если они ничего не рассказывали вам о своей жизни в Турции, то только из скромности. Поживите в Стамбуле подольше, и вы поймете, о чем я говорю. Выбирай правильный путь, Кёмерт Эджзаджи'нин Кызы.

«Дочь щедрого аптекаря», перевел Джан, когда они вышли на улицу.

Идти в школу Святого Михаила было уже поздно. Джан собирался отправиться туда утром, чтобы договориться о встрече.

Алиса и Долдри поужинали в ресторане отеля. За столом они говорили мало. Долдри не нарушал молчания Алисы. Время от времени он пытался ее развеселить, рассказывая пикантные истории из своей молодости, но Алиса слушала рассеянно и улыбалась из вежливости.

Когда они прощались в коридоре, Долдри заметил, что у них есть все основания радоваться, ибо Огюз Земирли наверняка третий, если не четвертый человек в цепочке встреч, которые предсказала гадалка из Брайтона.

Алиса закрыла дверь в комнату и немного погодя села за письменный стол.

Антон!

Каждый раз, проходя через холл отеля, я надеюсь, что администратор передаст мне письмо от тебя. Это, наверное, глупо. С чего бы ты стал писать мне?

Я приняла решение. Мне для этого понадобилось изрядное мужество, вернее, оно мне еще понадобится, чтобы исполнить задуманное. Когда вернусь в Лондон, то, позвонив в твою дверь, оставлю на пороге пачку писем в шкатулке, которую на днях куплю на Большом базаре. Туда я сложу все письма, которые написала, но не отправила тебе.

Быть может, ночью ты их прочтешь, а утром, быть может, придешь ко мне. Как много этих «быть может», но с некоторых пор они стали неотъемлемой частью моей жизни.

Приведу лишь один пример. Кажется, я поняла смысл кошмаров, которые меня мучают.

Гадалка в Брайтоне была права. По крайней мере в одном. Мое детство прошло здесь, на втором этаже одного стамбульского дома. Я провела там два года. Наверное, я играла на улице, в конце которой была высокая лестница. Я ничего этого не помню, но картинки из прошлой жизни всплывают в моих снах. Чтобы разгадать тайну, которая окутывает часть моего раннего детства, я должна продолжать поиски. Догадываюсь, почему родители никогда не рассказывали мне об этом. Будь я матерью, я бы поступила точно так же и скрыла бы от дочери слишком болезненные воспоминания.

Сегодня днем один человек показал мне окна квартиры, в которой мы жили, откуда мама, наверное, смотрела вниз на улицу. Я представляла маленькую кухню, где она готовила нам еду, гостиную, где я сидела у отца на коленях. Я думала, время вылечит боль от разлуки с ними, но этого не случилось.

Мне бы хотелось однажды показать тебе этот город. Мы бы прогулялись по улице Истикляль, а когда пришли в квартал Румели, я показала бы тебе место, где жила, когда мне было пять лет.

Однажды мы пойдем гулять по набережной Босфора, ты будешь играть на трубе, и твою музыку будет слышно на холмах Ускюдара.

До завтра, Антон.

Целую.

Алиса

* * *

Она проснулась на рассвете, взглянула на занимавшийся день в серебристо-серых бликах Босфора, и ей не захотелось больше оставаться в номере.

Ресторан отеля был еще пуст. Официанты в ливреях с обшитыми галуном эполетами заканчивали расставлять приборы. Алиса выбрала столик в уголке. Взяла вчерашнюю газету, оставленную кем-то на сервировочном столике. Она сидела одна в ресторане роскошного отеля в Стамбуле, читала лондонские новости, но постепенно ее мысли устремились к Примроуз-хилл, и газета выскользнула из рук.

Ей представилось, как Кэрол идет по Албермарл-стрит до Пикадилли и там садится на автобус. Она прыгает на заднюю подножку и разговаривает с контролером, пытаясь убедить его не компостировать ее билет. Кэрол говорит, что вид у него неважный, а она врач, так что пусть как-нибудь зайдет к ней и проверится. Потом она выходит на остановке у больницы с непробитым билетом в кармане. И так у нее получается почти каждый раз.

Алиса вообразила, как Антон шагает с сумкой через плечо, воротник пальто не застегнут даже в зимние холода, непослушная прядь упала на лоб, а глаза еле видят спросонья. Он идет через двор в мастерскую, садится на табурет у верстака, пересчитывает резаки, поглаживает ручку рубанка и, бросив взгляд на большую стрелку часов, со вздохом принимается за работу.

Она представила, как Сэм входит через заднюю дверь книжного магазина в Кэмдене, снимает плащ и надевает серую блузу. Затем идет в торговый зал и в ожидании посетителей стирает пыль с полок или проверяет товар.

И под конец она подумала об Эдди: наверное, сейчас он лежит на кровати скрестив руки и храпит как трактор. При этой мысли Алиса улыбнулась.

— Не помешаю?

Алиса вздрогнула и подняла голову. Перед ней стоял Долдри.

— Нет, я газету читала.

— Хорошее у вас зрение!

— В каком смысле? — не поняла Алиса.

— В смысле, что газета под столом у ваших ног.

— Мысли были далеко, — призналась девушка.

— И где, если не секрет?

— В разных уголках Лондона.

Долдри обернулся к бару в надежде привлечь внимание официанта.

— Сегодня я поведу вас ужинать в исключительное место, одно из лучших в Стамбуле.

— А мы что-то празднуем?

— В каком-то смысле. Наше путешествие началось в одном из лучших ресторанов Лондона, и я нахожу разумным, чтобы для меня оно завершилось так же.

— Но вы же уезжаете только…

— …тогда, когда вылетает мой самолет!

— Но он же вылетает только…

— Как вы думаете, может, упасть на пол и изобразить припадок, чтобы наконец принесли кофе? Это же уму непостижимо! — воскликнул Долдри, снова перебив Алису.

Он поднял руку и махал ею до тех пор, пока к столику не подошел официант. Долдри заказал завтрак, достойный Гаргантюа, и попросил, чтобы все принесли поскорее, так как он очень голоден.

— Поскольку у нас свободное утро, то как вы относитесь к тому, чтобы сходить на базар? Мне нужно купить маме подарок, и вы меня очень обяжете, если посоветуете что-нибудь. Понятия не имею, что бы могло ей понравиться.

— Может, какое-нибудь украшение?

— Оно ей обязательно не понравится, — ответил Долдри.

— А духи?

— Она пользуется только своими.

— Может, что-нибудь старинное?

— Что, например?

— Шкатулку для украшений. Я видела очень красивые, с инкрустацией из перламутра.

— Можно, но она скажет, что предпочитает английскую деревянную инкрустацию.

— Тогда, может, серебряную посуду?

— Она любит только фарфор.

Алиса наклонилась к Долдри:

— Вам стоило бы остаться еще на несколько дней и написать для нее картину. Например, большой перекресток у Галатского моста.

— Да, было бы очень мило. Я сделаю наброски на память, а по приезде в Лондон начну писать. Так что полотно не придется перевозить.

— Да, — вздохнула Алиса, — можно и так.

— Тогда решено, — сказал Долдри. — Идем гулять к Галатскому мосту.

Покончив с завтраком, Алиса и Долдри сели на трамвай до Каракёя и доехали до моста, который раскинулся над Золотым Рогом до самого Эминёню.[21]

Долдри достал блокнот в обложке из молескина и простой карандаш. Он сделал подробные зарисовки местности, одним штрихом обозначил причал, откуда пароходы уходили на Кадыкёй,[22] набросал стоянку такси, кораблики, державшие путь к островам Мода и берегу Ускюдара, маленькую набережную на другом конце моста, куда причаливали лодки, курсировавшие меж двух берегов, и овальную площадь, где останавливались трамваи из Бебека[23] и Бейоглу. Затем они с Алисой уселись на скамейку.

Листки блокнота один за другим заполнялись карандашными набросками. Теперь Долдри рисовал лица — продавца арбузов за прилавком, чистильщика сапог на деревянном ящике, точильщика, который раскачивал ногой педаль, заставляя вращаться каменный круг. Потом он изобразил тележку, которую тащил вислобрюхий мул, сломанную машину, два колеса на тротуаре и шофера, нырнувшего под капот автомобиля, так что видны были только его зад да ноги.

— Ну вот, — сказал Долдри час спустя, убирая блокнот. — Основное я набросал, остальное у меня в голове. Давайте все-таки сходим на базар — так, на всякий случай.

И они сели в долмуш.

Они до самого обеда гуляли по базару и отчаянно торговались. Алиса купила шкатулку с тончайшим узором из перламутра. Долдри попалось красивое кольцо с лазуритом. Его матери нравился голубой цвет, так что, может, она и будет его носить.

В полдень они съели кебаб и вернулись в отель около часа дня.

В холле сидел мрачный Джан и ждал их.

— Мне грустно, я провалил свою должность.

— Что он там плетет? — пробурчал Долдри Алисе на ухо.

— Что он не справился с работой.

— Да, но это же тарабарщина какая-то, как мне его понимать?

— Это дело привычки, — улыбнулась Алиса.

— Как и обещал, я утром оказался в школе Святого Михаила и там встретился с директором. Он был очень общительный со мной и охотно захотел посмотреть книги. Мы пробежали их класс за классом за те два года, о которых мы говорили. Это было нелегко: почерк старинный и бумага очень пыльная. Мы много чихали, но мы высматривали каждую страницу, не допуская никакого упущения. Увы, наши усилия не были вознаграждены! Ничего! Мы ничего не нашли по фамилии Пендлбери или Эджзаджи. Мы расстались очень разочарованные, и я с грустью сообщаю вам, что вас никогда не было в школе Святого Михаила. Господин директор неоспорим.

— Просто поражаюсь вашему терпению, — прошипел Долдри.

— Попробуйте сказать по-турецки то, что он только что сказал по-английски, тогда посмотрим, кто тут умней, — отвечала Алиса.

— Вы всегда его защищаете!

— Может, я ходила в другую школу? — обратилась Алиса к Джану.

— Именно это я и сказал себе, покидая директора. А раз так, мне пришла мысль организовать список. Сегодня после обеда я нанесу визит в школу «Халкидон» в Кадыкёе[24] и, если ничего не найду, завтра пойду в школу Святого Иосифа, она в том же квартале, а еще есть возможность в школе для девочек в Нишанташи. Вы видите, мы имеем еще много средств перед нами. Было бы преждевременно думать, что мы в проигрыше.

— Учитывая, сколько времени ему предстоит провести в этих школах, может, посоветуете ему заодно взять там уроки английского? Уж от этого он точно не будет «в проигрыше».

— Хватит, Долдри, вас самого надо отправить в школу, вы сущий ребенок.

— Но я хотя бы не строю из себя лучшего переводчика в Стамбуле…

— Да, но у вас мозги как у десятилетнего мальчишки…

— Я же говорил, вы всегда его защищаете! Впрочем, меня это успокаивает. Когда я уеду, вы не будете скучать по мне, вы с ним так чудесно ладите.

— Очень зрелое и мудрое замечание, вы растете в моих глазах.

— Знаете что, вам бы следовало провести день с Джаном, сходить с ним в школу «Халкидон». Кто знает, может, там, на месте, у вас всплывут какие-нибудь воспоминания.

— Вы обиделись? Ну и характер же у вас!

— Ничуть не бывало. Мне надо сделать пару покупок в городе, вам это будет ужасно скучно. Потратим же остаток дня с умом и встретимся за ужином. Кстати, Джан тоже приглашен, если вы не против.

— Вы ревнуете к Джану, Долдри?

— Ну, знаете, дорогуша, это уже просто смешно. Ревновать к Джану? Еще что вы думали! Нет, это надо же было ехать сюда, чтобы выслушивать подобную околесицу!

Долдри назначил Алисе встречу в семь вечера в холле и, сухо попрощавшись, ушел.

* * *

За решетчатой стеной с коваными воротами в квадратном дворе тосковала старая смоковница, а под сводами внутренней галереи незаметно ветшали скамейки. Джан постучал в будку привратника и попросил пустить их к директору. Привратник показал, как пройти к секретарю, и снова углубился в свою газету.

Алиса и Джан прошли по длинному коридору, минуя классные комнаты, в каждой из которых сидели прилежные ученики и слушали учителя. Старшая надзирательница привела их в небольшой кабинет и велела подождать.

— Чувствуете запах? — спросила Алиса Джана.

— Нет. Какой?

— Спиртового состава, которым они протирают окна, мела, паркетного воска. Очень детство напоминает.

— Мое детство ничем таким не пахло, мисс Алиса. Мое детство пахло ранними вечерами, людьми, которые возвращались домой понурые, сгорбившись от дневной работы, темнотой немощеных улиц, грязными пригородами, где жила беднота, и у нас не было ни спирта, ни мела, ни паркета. Но я не жалуюсь, мои родители были замечательные люди, не всем моим приятелям так повезло. Обещайте не говорить мистеру Долдри, что мой английский гораздо лучше, чем он думает, — мне так нравится его злить!

— Обещаю. Надо было вам сказать мне.

— Именно это я только что и сделал.

Надзирательница постучала линейкой по столу, призывая к молчанию. Алиса вскочила из-за парты и вытянулась по стойке «смирно». Джан прикрыл рот ладонью, подавив смешок. Вошел директор и пригласил их к себе в кабинет.

Радуясь возможности продемонстрировать хороший английский, директор не обращал внимания на Джана и обращался только к Алисе. Гид подмигнул своей клиентке: в конце концов, главное — результат. Как только Алиса изложила свою просьбу, директор ответил, что в 1915 году в эту школу еще не принимали девочек. Ему очень жаль. Он проводил Алису и Джана до ворот и попрощался, признавшись, что однажды хотел бы посетить Англию. Может, он и совершит это путешествие, когда выйдет на пенсию.

Алиса и Джан отправились в школу Святого Иосифа. Священник, встретивший их, выглядел довольно сурово. Он очень внимательно выслушал Джана, объяснившего цель их визита. Потом встал и начал ходить по кабинету, заложив руки за спину. Подойдя к окну, он увидел во дворе дерущихся школьников.

— И почему они все время дерутся? — вздохнул священник. — По-вашему, насилие свойственно человеческой природе? Надо задать им этот вопрос на уроке. Хорошая тема для домашнего задания, вы не находите? — задумчиво произнес святой отец, не отводя взгляд от окна.

— Возможно, — сказал Джан. — А еще это прекрасный способ заставить их задуматься о своем поведении.

— Я обращался к молодой леди, — заметил священник.

— По-моему, это бесполезно, — ответила Алиса без колебаний. — Это же совершенно ясно: мальчики любят драться, потому что они так устроены. Но чем шире их словарный запас, тем меньше в них агрессии. Грубость — только следствие досады, невозможности выразить гнев словами. Поэтому вместо слов говорят кулаки.

Директор повернулся к Алисе:

— Ответ на отлично. Вам нравилось в школе?

— Особенно вечером, когда уходила домой, — ответила Алиса.

— Так я и думал. У меня нет времени на поиски и слишком мало персонала для этого. Единственное, что я могу вам предложить, — это устроить вас в каком-нибудь классе и предоставить архивные записи, чтобы вы сами их просмотрели. Само собой разумеется, разговаривать во время учебных занятий запрещается. В противном случае мне придется вас удалить.

— Конечно, конечно, — поспешно согласился Джан.

— Я снова обращался к молодой леди, — сказал директор.

Джан опустил голову и стал разглядывать натертый паркет.

— Прекрасно, идите за мной, я вас провожу. Мне нужно найти журналы с записями о поступлении учеников. Вам их принесет привратник. Даю вам времени до шести вечера, так что поторопитесь. До шести — и ни минутой больше, договорились?

— Уверяю вас, все будет в порядке, — сказала Алиса.

— В таком случае идемте, — приказал директор и направился к дверям своего кабинета.

Он пропустил Алису вперед и обернулся к Джану, который так и остался сидеть на стуле.

— Вы собираетесь провести день в моем кабинете или пойдете работать? — холодно осведомился он.

— Я не знал, что на этот раз вы обращаетесь и ко мне тоже, — ответил Джан.

Стены класса до середины были окрашены в серый, а выше — в небесно-голубой. На потолке светили, тихонько потрескивая, неоновые лампы в два ряда. Ученики, большинство из которых отбывали наказание, захихикали, глядя, как Алиса и Джан усаживаются в конце класса. Директор топнул ногой, воцарилась тишина, которая не нарушалась и после его ухода. Вскоре привратник принес две черные папки, перевязанные ленточкой. Он объяснил Джану, что здесь все документы о приеме и исключении учеников, а также годовые отчеты — все сложено по классам.

Страницы были разделены на две колонки, слева — фамилии латинскими буквами, справа — османской письменностью, разновидностью арабского алфавита. Джан водил пальцем по строкам и изучал записи страница за страницей. Когда стрелки часов показывали семнадцать тридцать, Джан захлопнул вторую папку и огорченно посмотрел на Алису.

Они взяли документы и отнесли обратно привратнику. Выходя за ворота школы Святого Иосифа, Алиса обернулась и помахала рукой директору, следившему за ними из окна.

— Как вы узнали, что он смотрит? — спросил Джан, когда они шли по улице.

— В лондонском колледже у нас был такой же директор.

— Завтра нас ждет удача, я уверен, — сказал Джан.

— Что ж, завтра увидим.

Джан проводил Алису в отель.

* * *

Долдри заказал столик в «Маркизе», но, подойдя к дверям ресторана, Алиса засомневалась. Чопорный ужин был ей не по душе. Ночь стояла теплая, и она предложила прогуляться вдоль Босфора, вместо того чтобы несколько часов сидеть в шумном прокуренном зале. Если захочется есть, они всегда найдут место, куда зайти. Долдри согласился, у него не было аппетита.

По берегу прохаживались другие гуляющие, трое рыболовов пытали счастье, забрасывая удочки в темную воду, продавец раздавал утренние газеты почти даром, а чистильщик до блеска полировал сапоги какому-то солдату.

— У вас озабоченный вид, — заметила Алиса, глядя на холм Ускюдара на той стороне Босфора.

— Одна мысль не дает мне покоя. Но это пустяки. Как прошел день?

Алиса рассказала про их поиски, которые не увенчались успехом.

— Помните нашу эскападу в Брайтон? — сказал Долдри, зажигая сигарету. — На обратном пути ни вы, ни я не верили ни единому слову гадалки, которая предсказала вам будущее и узрела не менее загадочное пошлое. Вы, конечно, из вежливости никогда не заводили этот разговор, но вы наверняка не раз спрашивали себя, ради чего мы отправились в такую даль и провели сочельник, борясь со снегом и холодом, в машине с плохой печкой, рискуя жизнью на обледенелой дороге. А ведь сколько километров мы преодолели с тех пор! И сколько произошло событий, которые тогда показались бы нам невероятными! Я хочу и дальше во все это верить, Алиса, я хочу думать, что наши усилия были не напрасны. Прекрасный Стамбул уже раскрыл вам столько тайн, о которых вы и не подозревали… Кто знает? Может, через несколько недель вы встретите мужчину, который сделает вас самой счастливой женщиной в мире. И поэтому я должен кое-что вам сказать, нечто такое, отчего я чувствую себя виноватым…

— Но я и так счастлива, Долдри. Благодаря вам я совершила замечательное путешествие. Дома я упорно работала, но исчерпала все вдохновение, а сегодня, опять-таки благодаря вам, моя голова снова полна идей. Мне наплевать, сбудется ли это глупое предсказание. Если честно, мне оно неприятно, оно какое-то пошлое. В нем я предстаю такой, какой себе совсем не нравлюсь, — одинокой женщиной в погоне за несбыточной мечтой. Кстати, я ведь уже встретила мужчину, благодаря которому изменится моя жизнь.

— Правда? И кто же он? — спросил Долдри.

— Парфюмер из Джихангира. Он вдохновил меня на новые планы. В тот раз я была неправа: мне хочется создавать ароматы не только для помещений, но и запахи разных мест, важных в нашей жизни, оставивших след в сердце и судьбе, — мест, куда нам уже не суждено попасть. Вам известно, что память на запахи самая стойкая? Лица тех, кого мы любили, со временем стираются, голоса забываются, но запахи — никогда. Вы же гурман, и стоит вам почувствовать запах еды вашего детства, как оно возродится для вас в мельчайших деталях. В прошлом году один человек, которому в одном из парфюмерных магазинов Кенсингтона понравился созданный мною аромат, узнал мой адрес и пришел ко мне. У него в руках была железная коробка. Он раскрыл ее и показал мне содержимое. Там лежали старая веревка, деревянная игрушка, оловянный солдатик в потертой форме, агатовый шарик, маленький старый флажок. В этой коробке хранилось все его детство. Я спросила, при чем тут я и чего он от меня хочет. Тогда он сказал, что, когда понюхал мои духи, с ним произошло что-то странное. Когда он вернулся домой, ему вдруг захотелось залезть на чердак и найти эти давно забытые сокровища. Он дал мне понюхать эту коробку, а потом спросил, смогу ли я воссоздать этот запах, чтобы больше он никогда не исчез. Я тогда ответила, что это невозможно. Вот глупость-то! И все же после его ухода я записала все запахи, что тогда почувствовала. Ржавчина на крышке, пенька, олово, старая масляная краска, которой был покрашен солдатик, дубовые детали игрушки, пыльный шелк флажка, агатовый шарик. Я спрятала эти записи, не зная хорошенько, что с ними делать. Но теперь знаю. Знаю, как подступиться к этой работе, накопив запас наблюдений, как делаете вы, когда часами рассматриваете перекрестки, и пытаясь сотворить невозможное — воспроизвести запах из десятков субстанций. Вас вдохновляет форма и цвет, а меня слова и запахи. Я собираюсь снова повидаться с парфюмером из Джихангира и попрошу разрешения поработать вместе с ним. Мы обменяемся своими знаниями и секретами. Я хочу научиться воссоздавать исчезнувшие мгновения, будить забытые воспоминания. Знаю, я путано объясняю, но представьте, что вам нужно остаться здесь, а вы скучаете по Лондону. А если у вас будет возможность почувствовать знакомый запах дождя, ведь это многое будет для вас значить! У наших улиц свой особенный запах, утром один, вечером другой. Каждое время года, каждый день, каждая минута нашей жизни имеют свой неповторимый аромат.

— Забавно, но это чистая правда. Я мечтал хотя бы раз снова почувствовать запах кабинета моего отца. Вы правы, когда думаешь об этом, понимаешь, что он был сложнее, чем это казалось. Там, конечно, пахло горящими в камине дровами, табаком его трубки, кожей кресла и еще кожей бювара, которым он постоянно пользовался. Я бы не мог вам описать все, но я еще помню запах ковра перед письменным столом, где я играл, когда был маленьким. Я сидел там часами, устраивая жестокие сражения между отрядами оловянных солдатиков. С красной полоской были наполеоновские солдаты, а с зеленой — наши. От поля боя пахло шерстью и пылью, и от этого запаха мне становилось так спокойно. Не знаю, разбогатеем ли мы на вашей идее — сомневаюсь, что запах ковра или улицы под дождем привлечет широкую клиентуру, — но в этом есть своя поэзия.

— Запах улицы, может, и не привлечет, но запах детства… Я бы сейчас весь Стамбул обошла, чтобы найти флакончик с запахом ранней осени в Гайд-парке. Мне, может, потребуются месяцы, а то и годы, чтобы создать что-то стоящее, достаточно универсальное. Я впервые чувствую удовлетворение от этой профессии, в которой уже начала сомневаться, хотя именно этим я всегда хотела заниматься. Я бесконечно признательна вам и той гадалке за то, что каждый из вас на свой лад заставили меня приехать сюда. А уж в каком смятении я была, узнав о прошлом родителей… Я чувствую растерянность, но вместе с тем и радость, меня наполняют воспоминания, нежность, радость и печаль. В Лондоне, когда я ходила по улице моего детства, то не узнавала ни дома, ни маленьких магазинов, где бывала с мамой, — все исчезло. А теперь я знаю, что есть еще одно место, где я и мои родители были вместе. Запахи улицы Истикляль, камни домов, его трамваи и тысячи других вещей отныне принадлежат мне. И даже если моя память не сохранила следов того времени, я знаю, что оно было. Теперь, когда я засыпаю по вечерам, то думаю не о том, что родителей больше нет, а о том, как они жили здесь. Уверяю вас, Долдри, это для меня много значит.

— Но вы же будете продолжать поиски?

— Да, обязательно. Хотя после вашего отъезда все изменится.

— Очень на это надеюсь! Хотя я и уверен в обратном. Вы прекрасно ладите с Джаном, и, если я иной раз прикидываюсь недовольным, На самом деле я очень рад. Этот тип говорит по-английски не лучше турецкого осла, однако признаю: гид он отменный.

— Вы хотели мне в чем-то признаться. В чем же?

— Наверное, это был какой-нибудь пустяк, я уже и забыл.

— Когда вы уезжаете?

— Скоро.

— Очень скоро?

— Боюсь что так.

Они все шли по набережной. У пристани, от которой отчаливал последний пароходик, Алиса взяла Долдри за руку и спросила:

— Друзьям можно ходить держась за руки?

— Думаю, да, — отвечал Долдри.

— Тогда пройдемся еще немного, если вы не против.

— Да, прекрасная мысль! Пройдемся еще немного, Алиса.

12

Алиса!

Надеюсь, вы простите мой внезапный отъезд. Не хотел прощаться с вами еще раз. Всю последнюю неделю я каждый вечер думал об этом, когда мы с вами раскланивались у дверей вашей комнаты, и меня угнетала мысль о том, что придется опять говорить вам «до свидания», но на сей раз в холле гостиницы и с чемоданом в руке. Я хотел предупредить вас вчера, но боялся испортить чудесные мгновения, которые провел с вами. И решил, что нам лучше хранить воспоминание о последней прогулке по берегу Босфора. У вас был счастливый вид, я тоже был счастлив — чего же еще желать в конце путешествия? Вы чудесная женщина, и я горжусь тем, что стал вашим другом, по крайней мере я на это надеюсь. Я-то вас считаю своим другом, и недели, проведенные в Стамбуле в вашей компании, останутся для меня, наверное, самыми счастливыми в жизни. Всем сердцем надеюсь, что вы достигнете своей цели. Мужчина, который полюбит вас, должен будет привыкнуть к вашему характеру (как друг я могу это сказать, вы же не рассердитесь?), однако он будет вознагражден: рядом с ним будет женщина, чей смех легко прогонит все жизненные невзгоды.

Я счастлив, что вы были моей соседкой, и уже чувствую, что мне будет не хватать вашего присутствия, хотя порой и шумного.

Следуйте верной дорогой, дочь Кёмерта Эджзаджи, бегите навстречу счастью, которого вы достойны.

Ваш преданный друг

Долдри

Итан!

Сегодня утром я нашла ваше письмо. После обеда я пошлю вам ответ. Интересно, как долго он будет идти? Меня разбудило шуршание конверта, который вы подсунули мне под дверь, и я сразу поняла, что вы уезжаете. Я побежала к окну — как раз вовремя, чтобы увидеть, как вы садитесь в такси. Когда вы взглянули на наши окна, я отступила на шаг. Вероятно, мной руководили те же мотивы, что и вами. И все же, когда ваше такси удалялось по улице Истикляль, мне хотелось сказать вам «до свидания» вслух, поблагодарить за ваше участие. У вас тоже скверный характер (друг ведь может вам это высказать, вы же не обидитесь?), но вы замечательный человек, щедрый, забавный и талантливый.

Каким-то непостижимым образом мы с вами стали друзьями, и, быть может, эта дружба продлилась лишь несколько дней, несколько недель, что мы провели в Стамбуле, но по той же непонятной причине сегодня утром мне вдруг стало вас не хватать.

От всего сердца прощаю ваш тайный отъезд и даже думаю, что вы поступили правильно: я и сама не люблю прощаний. Я немного завидую, что скоро вы будете в. Лондоне. Я скучаю по нашему старому викторианскому дому и по своей мастерской. Я подожду здесь весны. Джан обещал, как только станет тепло, свозить меня на Принцевы острова,[25] куда мы с вами так и не съездили. Я опишу вам каждый уголок, а если встретится интересный перекресток, расскажу о нем в мельчайших подробностях. Говорят, что время там остановилось, и когда там гуляешь, то словно попадаешь в XIX век. Транспорт с мотором там запрещен, разрешается передвигаться только на лошадях и ослах. Завтра мы снова едем к старому парфюмеру из Джихангира. Я вам напишу про то, как мы съездили и как продвигается моя работа.

Надеюсь, путешествие оказалось не слишком утомительным, а ваша матушка выздоровела. Берегите ее и себя.

Желаю вам приятных минут в ее обществе.

Ваш друг

Алиса

Дорогая Алиса!

Ваше письмо шло ровно шесть дней. Почтальон вручил мне его сегодня утром, когда я уходил. Думаю, оно тоже путешествовало самолетом, но почтовый штемпель не указывает, каким именно рейсом и была ли посадка в Вене. На следующий день после приезда я навел порядок в своей квартире, а потом сделал то же самое в вашей. Могу вас заверить, я не трогал ничего из ваших вещей, только вытер пыль, которая за время вашего отсутствия безнаказанно завладела территорией. Вы бы видели меня в фартуке, с косынкой на голове, с веником и ведром — вот бы вы надо мной смеялись! Впрочем, именно этим, по всей видимости, сейчас и занимается соседка снизу, та самая, что докучает вам своей игрой на пианино: я имел несчастье в таком наряде столкнуться с ней, когда выносил мусор. У вас в квартире стало светло, как весной, которая, надеюсь, не заставит слишком долго себя ждать. Говорить, что в Английском королевстве сейчас царят холод и сырость, было бы очевидной банальностью, и, хотя это моя любимая тема, я не буду надоедать вам рассуждениями о погоде. И все же скажу, что со дня моего приезда не прекращается дождь, он идет уже целый месяц — так мне сказали в пабе, куда я снова хожу обедать каждый день.

Босфор и удивительно мягкая зима кажутся мне ужасно далекими.

Вчера я ходил прогуляться вдоль Темзы. Вы были правы, я не ощутил здесь ни единого запаха из тех, которые вы развлечения ради называли мне во время наших прогулок у Галатского моста. Мне кажется, даже лошадиный навоз пахнет здесь по-другому. Написал это и задумался, удачный ли выбрал пример.

Я чувствую себя виноватым за то, что уехал не попрощавшись, но в то утро у меня было тяжело на душе. Кто знает почему, кто знает, что вы со мной сотворили. Вы бы никогда не смогли понять, что я такое на самом деле, но в последний вечер, когда мы гуляли по Стамбулу, вы стали мне другом. Как говорится в песне, вы коснулись моей души и изменили меня, как простить вас за то, что вы заронили во мне желание любить и быть любимым? Непостижимым образом вы превратили меня в более способного художника и даже в более хорошего человека. Только не думайте, это вовсе не признание в смятении чувств, причиной которого вы будто бы стали, а выражение искренней дружбы. Друзьям ведь можно говорить о таком, верно?

Мне не хватает вас, дорогая Алиса, а удовольствие ставить мольберт под вашей стеклянной крышей делает это чувство острее, потому что здесь, в вашем доме, среди всех этих запахов, которые вы научили меня различать, я словно ощущаю ваше присутствие, и оно придает мне сил рисовать перекрестки Стамбула, где мы побывали вместе. Задача не из простых, и я уже выкинул в мусор немало набросков, которые показались мне слабыми и невыразительными, но я научусь терпению.

Берегите себя и передайте большой привет Джану. Нет, лучше не передавайте, оставьте его себе.

Долдри

Дорогой Долдри!

Только что получила ваше письмо. Спасибо за ваши великодушные слова обо мне. Я должна рассказать вам новости последней недели. На следующий день после вашего отъезда мы с Джаном сели в автобус, который идет из Таксима в Эмирган через Нишанташи. Мы обошли все учебные заведения в округе, но, увы, безрезультатно. Каждый раз картина была одна и та же или очень похожая: школьные дворики и галереи, несколько часов над старыми журналами — и никаких упоминаний моей фамилии. Иногда все шло быстрее, когда выяснялось, что архивы не сохранились или что школа еще не принимала девочек во времена империи. Можно подумать, что родители так и не отдали меня учиться, пока мы были в Стамбуле. Джан думает, что, возможно, они решили этого не делать из-за войны. Но если записей обо мне нет ни в консульских документах, ни в школьных, хочется спросить: была ли я где-то вообще? Знаю, нелепо так думать, и позавчера я решила прекратить эти поиски, которые начали меня угнетать.

Мы вновь навестили парфюмера из Джихангира, и два последних дня, проведенные с ним, прошли очень увлекательно. Благодаря превосходному переводу Джана, чей английский значительно улучшился после вашего отъезда, я рассказала ему все о своих планах. Сначала мастер решил, что я сошла с ума, и, чтобы его убедить, я пошла на небольшую уловку. Я стала говорить о своих соотечественниках, которым никогда не посчастливится посетить Стамбул, они никогда не поднимутся на холм Джихангира, никогда не прогуляются по каменистым улочкам, спускающимся к Босфору, они увидят только на открытках серебристые лунные блики на его бурных волнах, никогда не услышат сигнал парохода, идущего к Ускюдару. Я сказала, что нужно подарить им возможность ощутить очарование Стамбула в духах, которые поведают о его красоте. А поскольку наш старик парфюмер любит свой город больше всего на свете, он вдруг засмеялся и стал слушать меня очень внимательно. Я написала на листке длинный список запахов, которые почувствовала на улицах Джихангира, и Джан ему все прочитал. Старик, кажется, был потрясен. Я знаю, что проект безумно дерзкий, но я уже грежу наяву. Я мечтаю, что однажды в витрине парфюмерного магазина в Кенсингтоне или на Пикадилли появятся духи под названием «Стамбул». Пожалуйста, не смейтесь надо мной, мне удалось убедить мастера из Джихангира, но мне нужна и ваша моральная поддержка.

Подходы у нас с ним разные, у него в голове только эфирные масла, а у меня химические формулы, но его манера работы сводится для меня к главному: она открывает мне новые горизонты. Наши действия усложняются день ото дня. Создание духов — не только соединение молекул, оно начинается с записей того, что диктует нам обоняние, всех впечатлений, которые оно фиксирует в нашей памяти подобно тому, как игла звукозаписывающего прибора сохраняет музыку на пластинке.

Итак, мой дорогой Долдри, я рассказываю вам все это не только чтобы поговорить о себе, хотя это занятие мне очень даже по вкусу, но также для того, чтобы узнать, как продвигается ваша работа.

Мы партнеры, и я ни в коем случае не желаю трудиться в одиночку. Если вы ничего не забыли из нашего договора, скрепленного в великолепном лондонском ресторане, вы, вероятно, помните, что тоже должны приложить свой талант и написать самый красивый перекресток Стамбула. Я была бы рада найти в вашем следующем письме самый подробный перечень зарисовок, которые вы сделали, когда я ждала вас на Галатском мосту. Я очень хорошо помню тот день и надеюсь, вы тоже, потому что я хочу, чтобы на вашей картине вы не упустили ни одной детали. Считайте это официальной просьбой и не закатывайте глаза… хотя я так и вижу, как вы это делаете. В последнее время я слишком часто бывала в школах.

Если хотите, мой дорогой Долдри, можете считать, что этой просьбой я бросаю вам вызов. Обещаю, что когда я вернусь в Лондон, то привезу созданные мною духи. Понюхав их, вы оживите все воспоминания, которые увезли с собой. И я надеюсь, что вы, в свою очередь, покажете мне законченную картину. Между нашими творениями будет много общего, ибо каждое по-своему поведает о тех минутах, что мы провели в Галате и Джихангире.

Теперь моя очередь извиняться за этот прозрачный намек на то, что я останусь здесь еще дольше.

Мне этого хочется, и мне это необходимо. Я счастлива, Долдри, по-настоящему счастлива. Я чувствую себя свободной как никогда, могу даже утверждать, что такой свободы я никогда не знала, и она меня опьяняет. Тем не менее я не хочу быть вам обузой и тратить ваше наследство. Ваши еженедельные выплаты позволили мне жить слишком шикарно, а я не нуждаюсь в таком комфорте и роскоши. Джан, чья помощь просто неоценима, подыскал мне чудесную комнату в Ускюдаре, неподалеку от того места, где живет сам. Сдает ее одна из его тетушек. Я просто вне себя от радости, завтра съезжаю из отеля и становлюсь настоящей жительницей Стамбула. Каждое утро мне придется тратить целый час, чтобы добраться до своего парфюмера, а вечером даже больше, но я не жалуюсь, наоборот, пересекать Босфор дважды в день на борту парохуда, как его здесь называют, не так утомительно, как спускаться в недра лондонского метро. Тетушка Джана предложила мне работать официанткой в ее ресторане в Ускюдаре, он лучший в квартале и становится все более популярным у туристов. Для нее иметь служащую, говорящую по-английски, очень выгодно. Джан научит меня разбираться в меню и рассказывать по-турецки, из чего состоят блюда, приготовленные мужем Мамы-джан, который безраздельно властвует на кухне ресторана. Я буду работать там три последних дня недели, и моей зарплаты с лихвой хватит на все необходимое для жизни, разумеется, гораздо более скромной, чем та, которую я вела с вами, но к которой привыкла с тех пор, когда мы еще не были знакомы.

Мой дорогой Долдри, в Стамбуле давно уже ночь, это моя последняя ночь в отеле, и, прежде чем лечь спать, я хочу насладиться роскошью своей комнаты. Каждый раз, проходя мимо вашего бывшего номера, я желала вам спокойной ночи и буду делать то же самое в Усктодаре, стоя у окна, выходящего на Босфор.

На обороте пишу вам свой адрес, с нетерпением жду ответа и надеюсь, что в нем будет тот список, о котором я настоятельно прошу.

Берегите себя.

Дружески целую вас.

Алиса

Алиса!

Выполняю вашу волю…

Итак, о трамвае.

Внутри деревянная обшивка, потертые доски пола, темно-синее стекло в двери, отделяющей водителя от пассажиров, железный рычаг в кабине, на потолке два тусклых светильника, старая бежевая краска, во многих местах облупившаяся.

Теперь что касается Галатского моста.

Мощеный настил, кривой и выщербленный, рельсы двух трамвайных линий, кажется совсем не параллельные; неровные тротуары; каменный парапет, кованые ограждения, тронутые ржавчиной, бурые потеки там, где железо вставлено в камень; пятеро рыбаков облокотились на парапет, один из них — мальчишка, которому лучше бы пойти в школу, а не рыбачить в будний день. Торговец арбузами с тележкой, накрытой брезентом в черно-белую полоску; продавец газет с холщовой сумкой через плечо: кепка съехала набок, жует табак (через пару минут он его выплевывает); торговец брелоками смотрит на Босфор и думает, не лучше ли швырнуть туда свой товар и самому прыгнуть следом; какой-то тип с бандитской физиономией, наверное карманник; на той стороне тротуара бизнесмен, у которого, судя по жалкому виду, давно не идут дела, на нем темно-синий костюм, шляпа и ботинки с белыми союзками; две женщины шагают бок о бок, судя по сходству, сестры; в десяти шагах позади них рогоносец, явно не питающий иллюзий; чуть дальше моряк спускается по лестнице к берегу.

И раз уж я упомянул о береге: там виднеются два плавучих мостка, к ним привязаны разноцветные лодки, одни с красно-синими, другие с ярко-желтыми полосами. У причала ждут парохода пятеро мужчин, три женщины и двое детей.

Дальше по улице, которая поднимается в гору, если внимательно присмотреться, можно разглядеть витрину цветочника, за ней — магазин канцтоваров, табачная лавка, зеленщик, бакалея, кофейный магазин, потом улочка поворачивает, и больше я уже ничего не могу разглядеть.

Избавляю вас от описания разнообразия красок неба, оставляю это при себе, вы все увидите на картине. А что касается Босфора, мы часто любовались им вместе, и вы легко представите солнечные блики в круговоротах волн за кормой пароходов.

Вдали холм Ускюдар, облепленный домами, которые я буду выписывать более тщательно теперь, когда знаю, что вы там поселились, конусы минаретов. Сотни судов, баркасов, яликов и одномачтовых яхт бороздят залив… Все это слегка сумбурно, признаю, но надеюсь, я успешно сдал вступительный экзамен.

Итак, это письмо я отправлю по вашему новому адресу в надежде, что оно найдет вас в том районе, который я не имел счастья посетить.

Преданный вам

Долдри

P.S. Не утруждайте себя и не передавайте привет Джану, впрочем как и его тетке. Забыл сказать: в понедельник, вторник и четверг шел дождь, в среду слегка потеплело, а в пятницу было солнечно…

Долдри!

Вот и наступили последние мартовские деньки. На прошлой неделе написать не смогла. Днем я у парфюмера в Джихангире, вечером в ресторане, так что, вернувшись домой, засыпаю сразу, едва коснувшись головой подушки. Теперь я работаю в ресторане каждый день. Вы могли бы мною гордиться: я так наловчилась управляться с блюдами и тарелками, что могу носить по три в каждой руке и почти ничего не разбиваю… Мама-джан, так все здесь зовут тетушку нашего гида — очень добра ко мне. Если бы я ела все, чем она меня угощает, я бы вернулась в Лондон толстая, как бурдюк.

Каждое утро Джан встречает меня у подъезда, и мы вместе идем к причалу. Путь туда занимает добрых четверть часа, но прогулка приятная, если нет северного ветра. Последние недели было гораздо холоднее, чем когда вы были здесь.

Переправа через Босфор каждый раз приводит меня в восхищение. Каждый раз я с улыбкой думаю, что еду на работу в Европу, а вечером вернусь домой в Азию. Сойдя с парохода, мы садимся в автобус, а если слегка опаздываем — это иногда бывает из-за меня, — то я трачу вчерашние чаевые на долмуш. Это немного дороже автобуса, но гораздо дешевле такси.

В Джихангире нас еще ждет подъем по крутым улочкам. Обычно я прохожу по улице в одно и то же время и часто встречаю странствующего сапожника, когда он выходит из дома. В руках у него большой деревянный ящик, который на вид весит не меньше, чем его хозяин. Мы здороваемся, он напевая спускается по холму, а я поднимаюсь. Дальше еще дома. В одном женщина с порога провожает взглядом двух детишек с ранцами за спиной. Она следит за ними, пока они не исчезают за поворотом. Проходя мимо, я улыбаюсь ей и вижу беспокойство в ее глазах, которое исчезнет только вечером, когда ее чада возвратятся домой.

Я подружилась с бакалейщиком, который каждое утро, не знаю почему, угощает меня каким-нибудь фруктом, предлагая выбрать из тех, что разложены у него на прилавке. Он говорит, что я слишком белокожая и что фрукты мне полезны. Похоже, я ему нравлюсь, он мне тоже. В полдень, когда парфюмер уходит к жене обедать, я веду Джана в ту маленькую бакалею, и мы покупаем что-нибудь поесть. Мы садимся посреди очень красивого местного кладбища на каменную скамью под высокой смоковницей и представляем себе, какую жизнь прожили те, кто покоится здесь. Потом я возвращаюсь в мастерскую, где хозяин оборудовал для меня импровизированный орган. А мне удалось купить все необходимое оборудование. Работа моя продвигается. Сейчас пытаюсь воссоздать иллюзию пыли. Не смейтесь, в моих воспоминаниях она была всегда и везде, а здесь к ней примешивается запах земли, старых стен, каменистых дорог, соли, грязи и гнилой древесины. Мастер посвящает меня в свои изобретения. Между нами зарождается настоящее взаимопонимание. А когда наступает вечер, мы с Джаном отправляемся в обратный путь. Садимся в автобус. Пароходика иногда приходится ждать очень долго, особенно в холодные дни, но я смешиваюсь с толпой стамбульцев и с каждым днем все больше чувствую себя одной из них; не знаю, почему меня это так будоражит, но это правда. Я живу в ритме города, и мне это нравится. Я упросила Маму-джан позволить мне приходить по вечерам, потому что для меня это огромное удовольствие. Мне нравится сновать между столиками и слушать, как ругается повар, потому что блюда готовы, а я не успеваю их забирать, нравится видеть понимающие улыбки работников, когда Мама-джан хлопает в ладоши, чтобы успокоить своего муженька-повара, который чересчур разошелся.

Когда ресторан закрывается, дядя Джана кричит в последний раз, чтобы позвать нас на кухню. А когда мы все садимся за большой деревянный стол, он бросает на него скатерть и подает нам ужин, от которого у вас бы слюнки потекли. Вот из таких мелочей и состоит моя жизнь здесь, и эти мелочи дарят мне счастья больше, чем когда бы то ни было.

Я не забываю, что обязана всем этим вам, Долдри, вам и только вам. Однажды мне бы хотелось увидеть, как вы сидите и листаете меню ресторана Мамы-джан.

Читая названия некоторых блюд, вы бы расчувствовались до слез. Мне часто вас не хватает. Надеюсь скоро получить от вас весточку, но только не список ваших эскизов. В последнем письме вы совсем ничего о себе не написали, а именно это мне интересно.

Ваш друг

Алиса

Алиса!

Сегодня утром почтальон вручил мне ваше письмо, вручил — это мягко сказано, он практически швырнул им в меня. Парень в дурном настроении, он уже две недели со мной не разговаривает. По правде сказать, я волновался, что от вас нет вестей, боялся, что с вами что-то случилось, и каждый день ругал почту. Я ходил туда много раз проверить, не затерялось ли ваше письмо. У меня вышла перепалка со служащим — на этот раз я совсем ни при чем, клянусь, — все потому, что его возмутили мои сомнения в его компетентности. Как будто почта Его Величества никогда не теряла и не задерживала писем! То же самое я высказал и почтальону, и он тоже принял это в штыки. Эти люди в униформе до нелепости обидчивы.

Из-за вас мне теперь нужно идти к ним извиняться. Пожалуйста, если ваши занятия занимают вас настолько, что вы не можете уделить ни минуты мне, найдите немного времени, чтобы написать, что у вас нет времени мне писать. Нескольких слов достаточно, чтобы рассеять напрасную тревогу. Поймите, я чувствую ответственность за то, что вы живете в Стамбуле, а значит, отвечаю и за то, чтоб вы были живы и здоровы.

С удовольствием узнал из вашего письма, что ваша дружба с Джаном крепнет, поскольку вы каждый день обедаете вдвоем, тем более на кладбище. Мне это место кажется странным для приема пищи, но, если вы чувствуете себя счастливой, мне нечего возразить.

Ваша работа вызывает у меня живейшее любопытство. Если вы действительно хотите воссоздать иллюзию пыли, не обязательно оставаться в Стамбуле, скорей возвращайтесь домой, и вы увидите, что в вашей квартире пыль — это все что угодно, только не иллюзия.

Вы хотите, чтобы я написал о себе… Как и вы, я весь в работе, и под моей кистью Галатский мост начинает обретать форму. Последние дни я старательно делал наброски людей, которых на нем изображу, а также прорабатывал детали домов Ускюдара.

Я ходил в библиотеку и нашел старинные гравюры с красивыми видами азиатского берега Босфора, они очень мне пригодятся. Каждый день в двенадцать ровно я выхожу из дому и иду обедать в паб в конце нашей улицы: место вам знакомо, так что описывать не буду. Помните вдову, сидевшую в одиночестве позади нас, когда мы там были? У меня хорошая новость, кажется, ее траур закончился, она кое с кем познакомилась. Надеюсь, у них все сладится. Влюбиться ведь можно в любом возрасте, правда?

Около часа дня я прихожу в вашу квартиру, слегка навожу порядок и до вечера пишу. Свет, проникающий сквозь вашу стеклянную крышу, для меня просто находка, мне никогда так хорошо не работалось.

По субботам я хожу прогуляться в Гайд-парк. А поскольку в выходные вечно льет дождь, там почти никого не встретишь, что меня очень радует.

Кстати о встречах. В начале недели видел на улице вашу подругу по имени Кэрол, которая внезапно возникла передо мной. Я вспомнил ее, когда она заговорила про тот вечер, когда я к вам ворвался. Пользуюсь моментом, чтобы принести извинения за свое поведение. Но ваша подруга остановила меня не затем, чтобы упрекать, а потому что знала, что мы отправились в путешествие вместе, и на секунду решила, что вы вернулись. Я сказал, что это не так, мы пошли выпить чаю, и я позволил себе рассказать о вас. Конечно, я не успел рассказать все, она спешила на дежурство в больницу, она медсестра. Глупо сообщать вам об этом, она же ваша лучшая подруга, но я терпеть не могу что-то зачеркивать. Кэрол, похоже, чрезвычайно заинтересовала история нашей жизни в Стамбуле, и я обещал поужинать с ней на той неделе, чтобы продолжить рассказ. Не волнуйтесь, для меня это не утомительно, ваша подруга очень милая.

Ну вот, дорогая Алиса, как вы убедились из этих строк, моя жизнь не настолько оригинальна, как ваша, но я, как и вы, счастлив.

Ваш друг

Долдри

P. S. В последнем письме вы пишете, что возвращаетесь домой в Азию. Вы уже считаете Стамбул своим домом?

Антон!

Начинаю письмо с грустной новости. Господин Земирли скончался у себя дома в воскресенье, утром его нашла кухарка, он уснул сидя в кресле и не проснулся.

Мы с Джаном решили пойти на похороны. Мы думали, народу будет немного и двое лишних людей в похоронной процессии не помешают. Но там оказалось человек сто, и мы провожали господина Земирли до маленького кладбища густой толпой. Такое впечатление, что этого человека пришел почтить целый квартал; несмотря на увечье, юный Огюз, любивший укрощать трамваи, прожил прекрасную жизнь. Об этом, смеясь и плача, говорили люди на кладбище, делившиеся воспоминаниями о нем. Во время церемонии на меня все время смотрел какой-то человек. Не знаю, что нашло на Джана, но он уговорил меня познакомиться с ним, и мы втроем пошли выпить чая в кондитерской Бейоглу. Мужчина оказался племянником покойного, и было видно, что он очень горюет. Странное совпадение: мы уже виделись с ним, он хозяин магазина, где я купила трубу. Но хватит говорить обо мне. Так, значит, вы встретили Кэрол? Я очень рада, у нее золотое сердце, и ее профессия ей прекрасно подходит. Надеюсь, вы провели приятные минуты в ее обществе. В следующее воскресенье, если позволит погода — а сейчас стало гораздо теплее, — мы с Джаном и племянником господина Земирли поедем на пикник на Принцевы острова, я вам о них уже рассказывала в прошлом письме. Мама-джан настояла, чтобы раз в неделю у меня был выходной, так что я повинуюсь.

Очень рада слышать, что ваша работа продвигается и что вам нравится писать под стеклянной крышей. В конце концов, мне приятно представлять вас у меня дома с кистью в руке, надеюсь, что каждый вечер, уходя, вы оставляете после себя немного краски и своего сумасбродства, чтобы оживить эти стены (считайте это дружеским комплиментом).

Часто хочу написать вам, но так устаю, что каждый раз отказываюсь от этой затеи. Да и сейчас заканчиваю свое слишком короткое письмо, в котором хотела бы рассказать еще много всего, потому что глаза слипаются. Знайте, что я верна нашей дружбе и каждый вечер перед сном посылаю вам из окна в Ускюдаре сердечный привет.

Целую.

Алиса

P.S. Я решила учить турецкий, мне он очень нравится. Меня учит Джан, и я так легко все схватываю, что он диву дается. Говорит, что у меня совсем нет акцента и что он мной гордится. Надеюсь, вы тоже.

Моя дорогая Сьюзи!

Не удивляйтесь… Вы же окрестили меня Антоном, хотя меня зовут Итан, и еще вы постоянно называете меня «дорогой Долдри».

Кто этот Антон, о котором вы думали, когда писали свое последнее письмо, пришедшее так же поздно, как и предыдущее?

Если бы я так не боялся помарок, то зачеркнул бы верхние строки, из-за которых вы наверняка решите, что я в дурном настроении. В этом есть доля правды. Я недоволен работой, которую делал много дней. Дома Ускюдара и тот, где теперь поселились вы, мне никак не даются. Поймите, что от Галатского моста, где мы с вами находились, они казались крошечными, а сейчас, когда я знаю, что там живете вы, я хочу изобразить их огромными и хорошо узнаваемыми, чтобы вы могли различить среди них свой.

Я заметил, что в последнем письме вы ничего не говорите о своей работе. Я не как партнер беспокоюсь, просто любопытствую как друг. Как у вас дела? Удалось ли вам создать иллюзию пыли или, может, выслать ее вам бандеролью?

Мой старый «остин» приказал долго жить. Это далеко не так печально, как кончина господина Земирли, но с «остином» я был знаком гораздо дольше и, когда оставлял его в гараже, — не буду от вас скрывать, — у меня защемило сердце. Приятное заключается в том, что теперь я смогу потратить часть своего наследства, которое вы отказались помочь мне промотать, и на следующей неделе куплю себе новый автомобиль. Надеюсь (если однажды вы вернетесь), что буду иметь удовольствие дать вам его поводить. Поскольку вы, как видно, еще задерживаетесь, я решил заплатить за вашу квартиру нашей хозяйке. Пожалуйста, не препятствуйте мне, это вполне естественно, поскольку я занимаю ваше жилье один.

Надеюсь, что ваша поездка на Принцевы острова оказалась приятной. Что до воскресного досуга, то ваша подруга Кэрол позвала меня в выходные в кино. Очень необычное предложение для меня, я ведь туда никогда не хожу.

Не могу назвать вам фильм, который мы будем смотреть, это сюрприз. Расскажу об этом в следующем письме.

Шлю вам сердечный привет из вашей квартиры, которую покидаю по вечерам, когда ухожу к себе.

До свидания, дорогая Алиса. Я скучаю по нашим ужинам в Стамбуле, а ваши рассказы про ресторан этой Мамы-джан и ее мужа-повара будят во мне аппетит.

Долдри

P.S. Восхищен вашими языковыми талантами. Однако, если Джан ваш единственный преподаватель, было бы не лишним иногда заглянуть в словарь, чтобы проверить его переводы.

Конечно, это всего лишь совет…

Долдри!

Я только что вернулась из ресторана и пишу вам среди ночи, потому что не могу уснуть. Сегодня со мной произошло нечто поразительное.

Как обычно, утром за мной зашел Джан. Мы спускались по холму Ускюдар к Босфору. Ночью сгорел один старый дом, и его фасад обрушился прямо посреди улицы, по которой мы обычно ходим. Нам пришлось обходить это печальное место. Соседние улицы тоже оказались завалены, и мы сделали большой крюк.

Помните, я говорила вам, что одного запаха достаточно, чтобы воскресить в памяти забытое место? Мы шли вдоль железной ограды, увитой розами, и я остановилась. Этот запах — смесь липы и дикой розы — показался мне странно знакомым. Мы вошли в ворота и в глубине у стены увидели заброшенного вида домик.

Мы прошли во двор, где обнаружили старика, заботливо ухаживавшего за садом, который пробуждался с приходом весны. Неожиданно я узнала запах роз, гравия, беленых стен, каменной скамьи под молодой листвой липы, и это место воскресло в моей памяти. Я увидела этот двор, заполненный детьми, узнала голубую дверь на крыльце, эти забытые картины являлись словно во сне.

Старик подошел и спросил, что мы ищем. Я спросила его, не было ли здесь раньше школы.

— Да, — с волнением отвечал он, — здесь была очень маленькая школа, но здесь теперь только один обитатель, да и тот сделался садовником.

Старик рассказал, что в начале века он, тогда совсем молодой человек, служил тут учителем. Школа принадлежала его отцу, который был директором. Во время революции 1923 года школу закрыли, и с тех пор она никогда не работала.

Он надел очки, подошел ко мне совсем близко и так пристально на меня посмотрел, что мне стало не по себе. Он поставил грабли и сказал:

— Я тебя узнаю, ты маленькая Ануш.

Сначала я подумала, что он не в себе, но потом вспомнила, что то же самое мы оба сначала подумали о бедном господине Земирли, и тогда, отбросив предубеждение, я сказала, что он ошибается, меня зовут Алиса.

Однако он утверждал, что хорошо меня помнит.

— Этот взгляд растерянной маленькой девочки — никогда его не забуду, — сказал он и пригласил нас выпить чаю.

Едва мы уселись в его гостиной, он взял меня за руку и сказал:

— Бедняжка Ануш, мне так жаль твоих родителей.

Откуда он мог знать, что мои родители погибли во время бомбардировки в Лондоне? Но когда я задала ему этот вопрос, он растерялся:

— Твои родители сумели бежать в Англию? О чем ты говоришь, Ануш? Это невозможно!

Его слова были совершенно бессмысленны, однако я решила выслушать его рассказ. Он продолжал:

— Мой отец хорошо знал твоего. Какое варварство сотворили эти молодчики, какая трагедия! Мы так никогда и не узнали, что стало с твоей матерью. Знаешь, опасность грозила не только тебе. Они заставили нас закрыться, чтобы все обо всем забыли.

— Я ничего не понимала из его слов и до сих пор не пойму, о чем говорил тот старик, Долдри, но его голос, такой уверенный, сбивал меня с толку.

— Ты была старательной ученицей, умной, хотя все время молчала. Ни звука — и все тут. Это очень огорчало твою маму. Подумать только, до чего же ты на нее похожа! Сейчас во дворе, когда я тебя увидел, даже решил, что это она, но это невозможно, конечно, столько лет прошло. Она иногда провожала тебя по утрам. Так счастлива была, что ты можешь учиться тут. Мой отец единственный, кто согласился тебя принять, другие отказывались, потому что ты все время молчала.

Я забросала его вопросами. Почему он считает, что мои родители умерли в разное время и в разных местах, если я видела, как они вместе погибли под бомбами?

Он поглядел на меня с жалостью и сказал:

— Знаешь, твоя няня долго жила на вершине Ускюдара, я иногда встречал ее, когда ходил на рынок, но что-то ее давно не видно. Может, уже умерла.

Я спросила, о какой няне он говорит.

— Ты не помнишь госпожу Йилмаз? А она тебя так любила… Ты ей многим обязана.

Я ничего не могу вспомнить о годах, проведенных в Стамбуле, и это приводит меня в бешенство. А с тех пор как я услышала туманные речи старого учителя, который зовет меня чужим именем, моя досада все усиливается.

Он показал нам дом и класс, в котором я училась. Сейчас там маленькая библиотека. Он спросил, чем я занимаюсь, замужем ли, есть ли дети. Я рассказала про свою профессию, он совсем не удивился, что я выбрала этот путь, и сказал:

— В основном дети, если им что-то дать, все тащат в рот, а ты все нюхала и только потом решала, оставить это или выбросить.

Потом он проводил нас до ограды в конце тупика, я провела рукой по коре липы, которая закрывала своей тенью полдвора, снова ощутила ее запах и ясно поняла, что я тут не впервые.

Джан сказал, что я наверняка ходила в эту школу, что старого учителя подводит память и он путает меня с другой девочкой, что в голове у него все смешалось, как я смешиваю ароматы. Он сказал: если я вспомнила одно, возможно, вспомню и что-то еще, нужно потерпеть и довериться судьбе. Если бы тот дом не сгорел, мы не прошли бы мимо ограды той старой школы. И хотя я понимаю, что Джан всего лишь хотел меня успокоить, во многом он прав.

Долдри, у меня в голове столько вопросов, которые не находят ответа. Почему этот учитель называет меня Ануш? О каком варварстве он говорил? Мои родители были вместе до самой смерти — почему же он считает иначе? Он так уверенно обо всем говорил и расстроился, обнаружив, что я ничего не знаю.

Простите, что пересказываю вам эту странную историю, услышанную мною сегодня.

Завтра я снова поеду к мастеру в Джихангир. В конце концов, главное мне известно. Я прожила тут два года и по какой-то неизвестной причине родители водили меня в школу на другую сторону Босфора в какой-то глухой тупик Ускюдара, и, возможно, меня провожала няня, госпожа Йилмаз.

Надеюсь, у вас все хорошо, ваша работа движется и с каждым днем вам все приятней стоять у мольберта. Чтобы помочь, скажу, что живу в четырехэтажном доме, стены у него бледно-розовые, а ставни белые.

Целую вас.

Алиса

P.S. Извините за ту ошибку с именем, это от рассеянности. Антон мой старый друг, которому я иногда пишу. А раз уж мы заговорили о друзьях, то напишите, понравился ли вам фильм, который вы смотрели с Кэрол?

Дорогая Алиса (хотя Ануш тоже очень красивое имя)!

Я тоже думаю, что старый учитель спутал вас с другой девочкой, которая ходила в ту школу. Не стоит переживать из-за воспоминаний человека, у которого в голове каша.

Очень приятная новость, что вы отыскали школу, в которую ходили, когда два года жили в Стамбуле. Теперь у вас есть доказательства, что даже в трудные времена родители заботились о вашем образовании. Чего еще желать?

Поразмыслив над вашими вопросами без ответов, я пришел к выводу, что все складывается вполне логично. Во время войны вашим родителям жилось нелегко (стоит ли напоминать о помощи, которую они, подвергаясь опасности, оказывали жителям Бейоглу?), вполне возможно, они решили, что вам будет безопаснее жить в другом месте. А поскольку оба они работали в университете, возможно, они наняли вам няню. Вот и ответ, почему господин Земирли не вспомнил вас. Когда он приходил за лекарствами, вы были в школе или под присмотром госпожи Йилмаз. Тайна раскрыта, вы можете спокойно вернуться к своим исследованиям, которые, я надеюсь, быстро продвигаются.

Что до меня, то картина потихоньку продвигается. Не так быстро, как мне хотелось бы, но, по-моему, получается неплохо. По крайней мере, так я себе говорю всякий раз, покидая вашу квартиру. А когда возвращаюсь туда утром, меня одолевают совсем другие мысли. Что поделаешь, жизнь художника тяжела, иллюзии и разочарования, думаешь, что ты мастер в своем ремесле, а на самом деле всем управляют эти чертовы кисти, которые ведут себя как им вздумается. Впрочем, ведут себя так не только они…

Итак, из ваших писем я понял, что по Лондону вы скучаете все меньше и меньше, а я частенько вспоминаю о превосходной ракии, которую пил в Стамбуле в вашем обществе. Иногда вечером я мечтаю поужинать в ресторане Мамы-джан. Мне бы хотелось когда-нибудь вас навестить, хотя я и знаю, что это невозможно, у меня сейчас много работы.

Преданный вам

Долдри

P.S. Состоялся ли пикник на Принцевых островах? Оправдывают ли они свое название? Удалось ли вам встретить хоть одного принца?

Дорогой Долдри!

Вы будете упрекать меня за долгое молчание, но не сердитесь, последние три недели я трудилась без отдыха.

Я делаю успехи не только в турецком. Вместе с мастером из Джихангира мы приближаемся к чему-то определенному. Вчера нам впервые удалось добиться замечательного сочетания. В этом большая заслуга весны. Если б вы знали, мой дорогой Долдри, как изменился Стамбул с приходом тепла. В прошлые выходные Джан возил меня за город, где я открыла для себя невероятные ароматы. Окрестности города сейчас утопают в розах, здесь сотни разных сортов. Персиковые и абрикосовые деревья в самом цвету, церцисы по берегам Босфора облачились в пурпурное одеяние.

Джан говорит, что скоро придет пора золотого дрока, герани, бугенвиллеи, гортензии и многих других цветов. Это земной рай для парфюмеров, и я счастливейшая среди них, потому что живу в нем. Вы спрашивали про Принцевы острова, так вот, это ослепительное буйство растительности. Но холм Ускюдар, где я живу, ничем им не уступает. После работы мы с Джаном часто ходим перекусить в маленькие кафе, притаившиеся в садах Стамбула.

Через месяц, когда станет совсем тепло, мы будем ходить на пляж купаться. Понимаете, я так счастлива жить здесь, что просто не могу этого дождаться. Сейчас только середина весны, а я уже жду лета.

Дорогой Долдри, я никогда не сумею как следует отблагодарить вас за то, что вы подарили мне эту жизнь, которая просто опьяняет меня. Я люблю проводить время у мастера в Джихангире, люблю свою работу в ресторане у Мамы-джан, с которой мы почти сроднились, так она обо мне печется, а мягкость стамбульских вечеров, когда я возвращаюсь домой, — это просто какое-то чудо.

Я так хочу, чтобы вы приехали хоть на недельку, чтобы разделить с вами красоту, которая меня окружает.

Уже поздно, город наконец засыпает, пойду-ка и я спать.

Целую вас. Напишу, как только смогу.

Ваш друг

Алиса

P.S. Передайте Кэрол, что я соскучилась и буду рада получить от нее весточку.

13

По дороге в ресторан Алиса остановилась у почтового ящика, чтобы отправить письмо Долдри. Войдя в зал, она услышала жаркий спор между Мамой-джан и ее племянником, но стоило ей приблизиться, как Мама-джан умолкла и выразительно взглянула на Джана, чтобы он тоже замолчал. Однако Алиса это заметила.

— Что случилось? — спросила она, надевая фартук.

— Ничего, — буркнул Джан, хотя его выражение лица свидетельствовало об обратном.

— Вы тут, похоже, ссорились, — сказала Алиса.

— Тетя имеет право отругать племянника, а ему не пристало закатывать глаза и выказывать ей неуважение, — с нажимом произнесла Мама-джан.

Молодой человек выскочил из ресторана, хлопнув дверью и даже не поздоровавшись с Алисой.

— Дело серьезное, — задумчиво проговорила Алиса, подходя к плите, где суетился муж Мамы-джан.

Тот повернулся к ней с лопаткой в руке и предложил попробовать рагу.

— Очень вкусно, — похвалила Алиса, отведав блюдо.

Повар вытер руки о фартук и молча направился к пристройке выкурить сигарету. Бросив раздраженный взгляд на жену, он вышел, тоже хлопнув дверью.

— Весело тут у вас, — заметила Алиса.

— Эти двое всегда против меня, — заворчала Мама-джан. — Когда я умру, клиенты скорее пойдут провожать меня на кладбище, чем останутся с двумя этими упрямцами.

— Если бы вы рассказали, что случилось, я бы встала на вашу сторону. Двое на двое — так было бы справедливо.

— Мой дурак племянник слишком хороший учитель, а ты слишком быстро учишься нашему языку. Джану надо заниматься своими делами, и тебе неплохо бы делать так же. Чем торчать здесь, лучше ступай в зал. Разве на кухне есть клиенты? Нет, так что беги, посетители ждут — и не вздумай хлопать дверью!

Алиса не заставила себя просить, поставила на ближайшую стойку стопку тарелок, которые только что вытер мойщик посуды, и с блокнотом в руке направилась в зал: он уже начал заполняться клиентами.

Едва затворилась дверь кухни, послышался крик Мамы-джан, призывавшей мужа затушить сигарету и вернуться к плите.

Больше стычек за вечер не случилось, однако, забегая на кухню, Алиса замечала, что Мама-джан и ее супруг друг с другом не разговаривают.

В понедельник вечером работа заканчивалась не очень поздно, последние клиенты покидали ближайшие рестораны в одиннадцать вечера. Алиса, прибравшись в зале, сняла фартук, попрощалась с поваром, что-то буркнувшим в ответ, с мойщиком посуды и, наконец, с Мамой-джан, которая как-то странно поглядела ей вслед.

На улице ждал Джан, сидя на каменной ограде.

— Куда ты пропал? Сбежал, как воришка. И чем ты так допек свою тетку? Из-за твоих выходок у всех был ужасный вечер, она в паршивом настроении.

— Моя тетя упряма как осел, мы просто поссорились, вот и все. Завтра все уладится.

— А можно узнать, почему вы поссорились? Это ведь мне приходится расхлебывать.

— Если я вам скажу, она еще больше рассердится и завтра будет еще хуже.

— Почему? — удивилась Алиса. — Это касается меня?

— Я не могу ничего рассказать. Ладно, хватит болтать, пойдемте, я вас провожу.

— Знаешь, Джан, я уже большая девочка, и ты не обязан каждый день меня провожать. За несколько месяцев дорогу я уже выучила. Мой дом всего лишь в конце улицы.

— Не смейтесь надо мной, мне же платят, чтобы я о вас заботился. Я просто делаю свою работу, как вы в ресторане.

— Что значит — платят?

— Господин Долдри каждую неделю высылает мне деньги.

Алиса посмотрела на Джана долгим взглядом и молча пошла прочь. Джан нагнал ее.

— Я это делаю и как друг.

— Не говори мне про дружбу, если за это тебе платят, — сказала Алиса, ускоряя шаг.

— Одно другому не противоречит, а вечером на улицах не так спокойно, как вы думаете. Стамбул — большой город.

— Но Ускюдар — это деревня, где все друг друга знают, ты мне это сто раз повторял. А теперь оставь меня, я знаю дорогу.

— Ладно, — вздохнул Джан. — Я напишу господину Долдри, что больше не хочу его денег. Так вам больше нравится?

— Мне бы больше понравилось, если бы ты раньше сказал, что он продолжает тебе платить за опеку надо мной. Я ведь писала ему, что мне не нужна его помощь, но вижу, он снова поступает так, как считает нужным, и меня это злит.

— Почему вас злит, что кто-то хочет помочь вам? Это глупо.

— Потому что я ни о чем его не просила и мне не нужна ничья помощь.

— А это тем более глупо. Нам всем в жизни кто-нибудь нужен, никто не может сделать что-то значительное в одиночку.

— А я могу!

— Нет, не можете! Разве вы смогли бы создать свои духи без помощи парфюмера из Джихангира? Разве вы познакомились бы с ним, если бы я вас к нему не привел? Разве вы сами познакомились бы с господином Земирли, консулом и школьным учителем?

— Не преувеличивай. Учитель — не твоя заслуга.

— А кто повел вас по той улице? Кто?

Алиса остановилась и посмотрела на Джана:

— Ты просто невыносим. Ладно, без тебя я бы не встретила ни консула, ни господина Земирли, я бы не работала в ресторане у твоей тетки, не жила бы в Ускюдаре и, наверное, уже вообще уехала бы из Стамбула. Я обязана всем этим тебе. Ты доволен?

— И вы бы не зашли в тот тупик, где была школа!

— Я уже извинилась, не будем весь вечер об этом спорить.

— Что-то я не заметил, когда именно вы извинились. И вы бы не встретили никого из этих людей, не устроились бы к моей тете и не поселились бы в этой комнате, если бы господин Долдри меня не нанял. Можете продолжать свои извинения и поблагодарить его, хотя бы мысленно. Я уверен, ваши мысли как-нибудь до него долетят.

— Я это делаю в каждом письме к нему, господин моралист, но, возможно, ты говоришь все это, чтобы я и дальше позволила ему платить тебе.

— Если после всех услуг, которые я вам оказал, вы хотите, чтобы я потерял работу, дело ваше.

— Ну вот, я же сказала: ты просто невыносим.

— А вы такая же упрямая, как моя тетя.

— Ладно, Джан, сегодняшних пререканий мне хватило на месяц вперед.

— Тогда пойдемте пить чай и помиримся.

И они отправились в кафе в конце тупика, где сидело еще много посетителей.

Джан заказал две рюмки ракии. Алиса предпочла бы обещанный ей чай, но он не стал слушать.

— Мистер Долдри не боялся выпить.

— По-твоему, напиваться — это признак храбрости?

— Я не знаю, никогда не думал об этом.

— А стоило бы. Когда человек пьян, он становится глупым и распущенным. А теперь, когда мы выпили ракии, ты расскажешь мне, почему вы с теткой поссорились.

Джан не решался ответить, но настойчивость Алисы сломила его последнее сопротивление.

— Это все из-за тех людей, с которыми я вас познакомил. Консул, господин Земирли, учитель, хоть я и клялся, что к встрече с учителем я непричастен, мы случайно прошли мимо его дома.

— А в чем она тебя упрекает?

— В том, что лезу куда меня не просят.

— А почему ей это не нравится?

— Она говорит, что, когда слишком много заботишься о других, можешь навлечь на них несчастье.

— Что ж, я завтра же поговорю с Мамой-джан и скажу, что ты принес мне только счастье.

— Вы не должны ей этого говорить, а то она узнает, что я вам все рассказал, и придет в ярость. Тем более что все это не совсем так. Если бы я не познакомил вас с господином Земирли, вы бы не огорчились, когда он умер. И если бы я не повел вас по той улице, вы бы не растерялись так перед тем учителем. Я вас такой еще никогда не видел.

— Ты бы определился уже! Либо это твои таланты гида привели нас к той школе, либо мы оказались там случайно и ты тут ни при чем.

— Скажем так, тут обе причины сразу. Случаю было угодно, чтобы тот старый дом сгорел и я повел вас другим путем. Так что тут мы со случаем заодно.

Алиса отодвинула пустую рюмку, и Джан тут же наполнил ее.

— Как это напоминает мне приятные вечера с мистером Долдри!

— Ты мог бы хоть на пять минут про него забыть?

— Нет, не думаю, — поразмыслив, ответил Джан.

— Как произошла эта ссора?

— На кухне.

— Я не спрашиваю, где она началась, а как?

— Не могу рассказать, я обещал Маме-джан.

— Ну, так я освобождаю тебя от твоего обещания. Одна женщина может освободить от обещания, данного другой женщине, если они хорошо ладят друг с другом и если это не принесет им вреда. Ты этого не знал?

— Вы это только что выдумали?

— Секунду назад.

— Так я и думал.

— Джан, расскажи, почему вы заговорили обо мне?

— Какая вам разница?

— Поставь себя на мое место. Представь, что ты застал нас с Долдри, когда мы из-за тебя ссорились. Разве ты бы не захотел знать почему?

— Нет, мне это не нужно. Скорее всего, мистер Долдри меня бы критиковал, вы бы меня защищали, а он бы вас упрекал за это. Видите, тут догадаться нетрудно.

— Ты просто сводишь меня с ума!

— А меня тетка сводит с ума из-за вас, так что мы квиты.

— Ладно, дашь на дашь: я не буду писать Долдри про твои деньги, а ты расскажешь, почему вы поссорились.

— Это шантаж, вы требуете, чтобы я предал Маму-джан.

— А я? Ведь, ничего не говоря Долдри, я предаю свою независимость. Видишь, мы снова квиты.

Джан поглядел на Алису и снова наполнил ее рюмку.

— Сначала выпейте, — сказал он, не спуская с нее глаз.

Алиса залпом осушила рюмку и со стуком поставила ее на стол.

— Говори!

— Кажется, я разыскал госпожу Йилмаз, — объявил Джан.

И, глядя на разинувшую рот Алису, добавил:

— Вашу няню… я знаю, где она живет.

— Как ты ее нашел?

— Джан все еще лучший гид в Стамбуле по обе стороны Босфора. Я целый месяц бродил по Ускюдару и расспрашивал чуть ли не каждого встречного. Я исходил все улочки и наконец нашел человека, который ее знал. Я вам говорил, Ускюдар — это место, где все друг друга знают. Или, скажем так, здесь каждый знает кого-то, кто кого-то знает… Ускюдар — маленькая деревня.

— Когда мы сможем с ней повидаться? — с волнением спросила Алиса.

— Когда придет подходящее время, и Мама-джан ничего не должна знать!

— Да какое ей дело! И почему она не хотела, чтобы ты мне об этом сказал?

— Потому что у моей тети на все свои соображения. Она считает, что прошлое должно оставаться в прошлом, нехорошо его ворошить. Она говорит, что если я приведу вас к госпоже Йилмаз, то наврежу вам.

— Но почему? — удивилась Алиса.

— Понятия не имею. Возможно, мы это узнаем, когда пойдем туда. А теперь обещайте терпеливо и молча ждать, когда я устрою эту встречу.

Алиса пообещала, и Джан вымолил разрешение проводить ее домой, пока он еще был в состоянии идти. А учитывая количество ракии, которое он употребил, произнося свое признание, в путь следовало отправляться немедленно.

* * *

На следующий вечер, вернувшись из Джихангира, Алиса быстро забежала к себе переодеться, чтобы к семи успеть на работу.

Жизнь в ресторане Мамы-джан, казалось, вошла в привычную колею. Муж-повар работал у плиты, оповещая криками, что блюдо готово, Мама-джан следила за залом из-за кассы, покидая ее, только чтобы поприветствовать постоянных клиентов, и взглядом указывала на столик, за который следовало усадить посетителей, в зависимости от того, насколько высоко она их ставила. Алиса принимала заказы, бегала между столиками и кухней, а мойщик посуды старался как мог.

В девять вечера, когда клиентов становилось очень много, Мама-джан со вздохом покидала свой пост, чтобы помочь остальным.

Мама-джан исподтишка наблюдала за Алисой, которая, в свою очередь, всячески старалась не выдать секрет, которым с ней поделился Джан.

Когда ушел последний посетитель, Мама-джан закрыла дверь на задвижку, отодвинула стул и уселась за стол, не спуская глаз с Алисы, которая, как обычно в конце работы, накрывала столы на завтра. Она снимала скатерть с соседнего стола, когда Мама-джан отняла у нее тряпку, которой она протирала стол, и взяла ее за руку.

— Приготовь-ка мятного чая, дружок, и возвращайся с двумя стаканами.

Алиса была рада немного передохнуть. Она отправилась в кухню и вскоре вернулась. Мама-джан велела помощнику закрыть окошко для передачи блюд. Алиса поставила поднос на стол и села рядом.

— Ты счастлива здесь? — спросила хозяйка, наливая ей чая.

— Да, — удивленная ее вопросом, ответила Алиса.

— Ты храбрая, — сказала Мама-джан, — совсем как я, в твои годы я не боялась работы. Странное дело выходит у тебя с моей семьей, тебе не кажется?

— Какое дело? — спросила Алиса.

— Днем племянник работает на тебя, а вечером ты работаешь на меня. Мы почти одна семья.

— Никогда об этом не думала.

— Знаешь, мой муж мало разговаривает, говорит, я ему рта не даю раскрыть и говорю за двоих, может, и так. Но он тебя очень ценит и уважает.

— Я очень тронута, я тоже всех вас люблю.

— А комната, которую я тебе сдаю, она тебе нравится?

— Мне нравится, что там тихо и вид прекрасный. Я там очень хорошо сплю.

— А Джан?

— Что?

— Ты не понимаешь, о чем я?

— Джан — прекрасный гид, действительно лучший в Стамбуле, а за те дни, что мы провели вместе, мы подружились.

— Нет, девочка, не дни, а недели и даже месяцы. Ты представляешь, сколько времени он проводит с тобой?

— Что вы пытаетесь мне сказать, Мама-джан?

— Я прошу тебя просто быть с ним осторожней. Любовь с первого взгляда бывает только в книжках. В настоящей жизни чувства рождаются постепенно, как строится дом, камень за камнем. Думаешь, я сразу влюбилась в своего муженька, как только его увидела? Но мы прожили вместе сорок лет, и я крепко люблю этого мужчину. Я научилась любить его за хорошее и мириться с плохим. А когда сержусь на него, как вчера, то сижу одна и думаю.

— И о чем же вы думаете? — с улыбкой спросила Алиса.

— Я представляю себе весы. На одну чашу кладу то, что мне в нем нравится, а на другую то, что меня раздражает. И когда смотрю на эти весы, то вижу, что они в равновесии, только чуть клонятся в хорошую сторону. Потому что мне повезло иметь мужа, на которого я могу рассчитывать. Джан гораздо умнее своего дяди, и, в отличие от него, он довольно красив.

— Мама-джан, у меня и в мыслях не было обольстить вашего племянника!

— Я это прекрасно знаю, но я тебе сейчас про него говорю. Ради тебя он готов весь Стамбул перерыть, а ты ничего не замечаешь!

— Мне жаль, Мама-джан, я не думала, что…

— И это я знаю: столько работаешь, что тебе и подумать некогда. Почему, по-твоему, я запретила тебе приходить сюда в воскресенье? Чтобы твоя голова раз в неделю отдохнула, а сердце нашло, ради кого ему биться. Но я вижу, что Джан тебе не нравится, и ты должна оставить его в покое. Теперь ты хорошо знаешь дорогу к своему мастеру в Джихангир. Погода стоит отличная, ходи туда одна.

— Я завтра же поговорю с ним.

— Нет нужды, просто скажи, что больше не нуждаешься в его услугах. Если он лучший гид в городе, он быстро найдет других клиентов.

Алиса заглянула в глаза Мамы-джан:

— Вы не хотите, чтобы я тут работала?

— Я этого не сказала, вот тоже выдумала! Я тебя очень люблю, и клиентам ты нравишься, и я рада видеть тебя каждый вечер. Если бы ты ушла, мне стало бы скучно. Работай, как раньше, живи в своей комнате, где вид красивый и где тебе спится хорошо. Езди днем в Джихангир — и все будет отлично.

— Я поняла, Мама-джан, я подумаю.

Алиса сняла фартук, сложила его и положила на стол.

— Почему вы вчера поссорились с мужем? — спросила она, направляясь к дверям ресторана.

— Потому что я такая же, как и ты, дружок, у меня характер кремень, и я задаю много вопросов. До завтра! Беги домой, я за тобой запру.

* * *

Джан поджидал Алису на лавочке. Когда она проходила мимо, он неожиданно подошел, так что девушка вздрогнула.

— Я не слышала, как ты подошел.

— Извините, не хотел вас пугать. У вас лицо странное. В ресторане по-прежнему напряженно?

— Да нет, все наладилось.

— У Мамы-джан гроза быстро проходит. Идемте, я вас провожу.

— Мне нужно с тобой поговорить, Джан.

— Мне тоже, идемте. У меня для вас новости, и лучше я расскажу их по дороге. Причина, по которой учитель больше не встречает госпожу Йилмаз, в том, что она уехала из Стамбула. Она вернулась в родной город, чтобы провести там остаток дней. Сейчас она живет в Измите, у меня есть ее адрес.

— Это далеко? Когда мы сможем с ней повидаться?

— Где-то сто километров, час езды на поезде. Туда можно плыть и морем, я пока ничего не устроил.

— И чего ты ждешь?

— Хочу быть уверен, что вы действительно хотите с ней встретиться.

— Конечно, хочу. Почему ты сомневаешься?

— Не знаю, может, моя тетя права, не надо ворошить прошлое. Если сегодня вы счастливы, то зачем это нужно? Лучше смотреть вперед и думать о будущем.

— Мне нечего бояться прошлого, и потом, каждый должен знать свою историю. Я все время думаю, почему родители скрыли от меня эту часть моей жизни? Ты бы на моем месте не захотел это узнать?

— А если у них были на то причины, если они хотели вас защитить?

— Защитить от чего?

— От плохих воспоминаний.

— Мне было пять лет, и я ничего не помню. А ведь нет ничего более тревожащего, чем неведение. Если бы мне была известна правда, какой бы она ни была, я хотя бы поняла, почему от меня все скрыли.

— Может, то возвращение на пароходе было ужасным и ваша мама благодарила небо, что вы ничего не помните. Может, это и есть причина ее молчания.

— Я тоже так думаю, Джан, но это всего лишь предположение. И сказать по правде, я хочу, чтобы кто-нибудь рассказал мне о них, пусть даже всякие пустяки. Как мама одевалась и что говорила мне по утрам перед тем, как проводить меня в школу, какой была наша жизнь в квартале Румели, что мы делали по воскресеньям… Так я хотя бы ненадолго вновь соединилась с ними, хотя бы на время разговора. Так трудно расстаться с кем-то, если даже не смог попрощаться… я скучаю по ним так же, как в первые дни после их гибели.

— Вместо Джихангира я завтра повезу вас к госпоже Йилмаз. Только ни слова моей тетке. Я могу на вас положиться? — спросил Джан, когда они подошли к дому Алисы.

Она внимательно на него посмотрела:

— У тебя кто-нибудь есть, Джан?

— У меня очень много кого, мисс Алиса. Друзья и много родни — на мой взгляд, даже слишком много.

— Я хотела сказать, ты кого-нибудь любишь?

— Если вы хотите знать, есть ли в моем сердце женщина, я отвечу, что все красивые девушки Ускюдара ежедневно посещают его. Это ничего не стоит и никому не обидно любить тайком, верно? А вы кого-нибудь любите?

— Я первая задала вопрос.

— Что вам наговорила моя тетка? Она выдумала бы бог весть что, чтобы я перестал помогать вам в поисках. Она такая упрямая! Небось вбила себе в голову, что способна убедить вас, будто я собираюсь просить вашей руки. Уверяю вас, у меня нет таких намерений.

Алиса взяла Джана за руку:

— Я тебе клянусь, я ни минуты так не думала.

— Не делайте так, — вздохнул Джан, отнимая руку.

— Это просто дружеский жест.

— Может быть, но дружба никогда не бывает невинной у людей разного пола.

— Я не согласна, мой самый большой друг — мужчина, мы знаем друг друга с детства.

— И вы не скучаете по нему?

— Скучаю, конечно, пишу ему каждую неделю.

— И он отвечает на все ваши письма?

— Нет, но у него есть уважительная причина: я их ему не отсылаю.

Джан улыбнулся Алисе и попятился от нее в сторону.

— А вы никогда не задумывались, почему не отсылаете ему их? Думаю, пора прощаться, уже поздно.

* * *

Дорогой Долдри!

Пишу вам в полном смятении. Кажется, мое путешествие подошло к концу, однако сейчас я пишу, чтобы сообщить, что я не вернусь, по крайней мере, еще долго. Прочитав эти строки, вы поймете почему.

Вчера утром я встретилась с няней моего детства. Джан возил меня к госпоже Йилмаз, она живет на вершине мощеной улочки, которая раньше была просто земляной. Еще я должна сказать, что в конце этой улочки есть высокая лестница…

Как обычно, утром они покинули Ускюдар, но, как Джан и обещал Алисе, они отправились на вокзал Хайдарпаша. Поезд тронулся в девять тридцать. Алиса сидела, прильнув носом к стеклу, и пыталась представить себе свою няню и вспомнит ли она что-нибудь, увидев ее лицо. Через час поезд прибыл в Измит, они взяли такси, которое отвезло их на вершину холма, в один из старейших районов города.

Дом госпожи Йилмаз оказался гораздо старше своей хозяйки. Он был деревянный и сильно кренился набок — того и гляди, рухнет. Доски фасада едва держались на ржавых гвоздях без шляпок. Оконные рамы, изъеденные солью и сгнившие за много зим, почти вывалились из петель. Алиса и Джан постучались в дверь ветхого домика. Когда человек, которого они приняли за сына госпожи Йилмаз, проводил их в гостиную, Алиса почувствовала сразу несколько запахов: смолы — от дымившихся в камине дров, кислого молока — от старых книг, теплой сухой земли — от ковра и недавнего дождя — от старых кожаных сапог.

— Она наверху, — сообщил мужчина, указывая на лестницу. — Я ничего ей не говорил, просто сказал, что пришли гости.

И, поднимаясь по шаткой лестнице, Алиса ощутила запах лаванды от старых гардин, льняного масла, которым натирали перила, накрахмаленного белья. А комната госпожи Йилмаз пропахла нафталином — запахом одиночества.

Госпожа Йилмаз читала, сидя на кровати. Она опустила очки на кончик носа и взглянула на вошедших гостей.

Она оглядела Алису, замерла, испустила глубокий вздох, и ее глаза наполнились слезами.

Алиса видела перед собой лишь старую незнакомую женщину, но тут госпожа Йилмаз обняла ее и с плачем прижала к своему сердцу…

…Мой нос коснулся ее затылка, и я узнала прекрасный аромат моего детства, обрела запахи прошлого, запах поцелуев перед сном. Это воскресшее детство отозвалось шуршанием гардин, которые открывались по утрам, и голосом няни, кричавшей: «Ануш, вставай, там такой красивый корабль, иди посмотри».

Я вспомнила запах теплого молока на кухне, деревянные ножки стола, под которым так любила прятаться. Я услышала, как скрипят ступеньки под ногами моего отца, и внезапно передо мной возник рисунок тушью, а на нем два лица, которые я забыла.

Долдри, у меня было две матери и два отца, а теперь не осталось никого.

Госпожа Йилмаз еще долго плакала, гладила мои щеки и целовала меня. Она без конца бормотала мое имя: «Ануш, Ануш, малышка моя Ануш, солнышко мое, ты вернулась повидать старую няню». Следом за ней расплакалась и я. Я плакала о том, чего не знала, о том, что те, кто произвел меня на свет, так и не увидели меня взрослой, что те, кого я любила и кто меня вырастил, оказались приемными родителями, которые спасли мне жизнь. Меня зовут не Алиса, а Ануш, и прежде чем стать англичанкой, я была армянкой, а моя настоящая фамилия не Пендлбери.

В пять лет я была молчаливым ребенком, который отказывался говорить, и, никто не знал почему. Мой мир состоял из запахов, они и были моим языком. Мой отец был сапожником и держал большую мастерскую и два магазина по обе стороны Босфора. По словам госпожи Йилмаз, он был самым знаменитым в Стамбуле, и к нему ходили со всех концов города. Отец управлял магазином в Пере, а мама — в Кадыкёе, и каждое утро госпожа Йилмаз отводила меня в школу в маленьком тупичке Ускюдара. Родители много работали, но в воскресенье папа всегда возил нас на прогулку в коляске.

В начале 1914 года очередной врач сказал моим родителям, что моя немота не навсегда, что лечебные травы помогут мне спать спокойно и без кошмаров, а когда я вновь обрету спокойный сон, то начну говорить. Услугами отца пользовался молодой английский аптекарь, помогавший семьям, попавшим в беду. Каждую неделю мы с госпожой Йилмаз ходили к нему на улицу Истикляль.

Стоило мне увидеть жену аптекаря, как я громко и отчетливо окликала ее по имени.

Снадобья господина Пендлбери обладали волшебными свойствами. Через полгода лечения я стала спать как ангел и день ото дня говорила все охотнее. В нашу жизнь вернулось счастье, которое длилось до 25 апреля 1915 года.

В тот день в Стамбуле во время кровавых погромов схватили множество именитых армян: врачей, ученых, журналистов, преподавателей, коммерсантов. Большинство из них казнили без суда, а выживших депортировали в Адану и Алеппо.

К вечеру слухи о погромах дошли до мастерской отца. Друзья-турки пришли предупредить, чтобы он поскорее спрятал семью. Армян обвиняли в сговоре с русскими, которые в то время считались врагами. В этом не было ни слова правды, но ярость националистов уже поразила умы, и, несмотря на массовые манифестации жителей Стамбула, безнаказанные убийства продолжались.

Отец поспешил домой, к нам, но по дороге наткнулся на патруль.

«Твой отец был достойным человеком, — рассказывала госпожа Йилмаз, — он бежал ночью, чтобы спасти вас. Они схватили его возле порта. Твой отец был также и храбрейшим из людей. Когда эти разъяренные дикари завершили свое грязное дело и бросили его умирать, он нашел в себе силы подняться. Несмотря на раны, он пошел дальше и сумел перебраться через пролив. Волна погромов еще не докатилась до Кадыкёя.

Он пришел ночью, весь в крови, лицо опухло, его невозможно было узнать. Он вошел в комнату, где вы спали, и попросил твою мать не плакать, чтобы не разбудить вас. Он привел меня и твою маму в гостиную и рассказал о том, что творится в городе, как убивают людей, жгут дома, мучат женщин, — о том, на что способны люди, когда теряют человеческий облик. Он сказал, что вас нужно защитить любой ценой, немедленно покинуть город, запрячь коляску и бежать в провинцию, где наверняка тихо. Твой отец умолял меня приютить вас в моей семье, здесь, в этом доме в Измите, где ты провела несколько месяцев. А когда твоя мать со слезами спросила, почему он говорит так, будто не поедет с вами, отец ей ответил: „Я немножко посижу, очень устал“.

В нем была гордость, он держался прямо и стойко и не сдавался ни при каких обстоятельствах.

Он сел на стул и чуть прикрыл глаза, а твоя мать опустилась на колени и обняла его. Он положил ладонь ей на щеку, улыбнулся, глубоко вздохнул, голова его склонилась набок, и больше он ничего не сказал. Твой отец умер с улыбкой на устах, глядя на твою мать — так, как он и хотел.

Помню, когда твои родители однажды поссорились, твой отец сказал мне: „Знаете, госпожа Йилмаз, она сердится, потому что мы слишком много работаем, но, когда мы состаримся, я куплю ей красивый дом за городом с участком земли, и она будет счастливейшей из женщин. А я, госпожа Йилмаз, когда я умру в этом доме, который мы заработали своим трудом, в тот день, когда я уйду, в последний миг я хочу смотреть в глаза жены“.

Твой отец, когда произносил эти слова, говорил нарочно громко, чтобы твоя мама слышала. Она несколько минут молчала, а когда он надевал пальто, подошла к нему и сказала: „Во-первых, неизвестно, ты ли первый меня покинешь, но в тот день, когда твои проклятые мастерские загонят меня в могилу, я в предсмертном бреду буду видеть кожаные подметки“.

А потом твоя мать расцеловала его и заявила, что он самый привередливый сапожник в городе, но она ни за что не хотела бы другого мужа.

Мы положили твоего отца на кровать, твоя мама укрыла его, как будто он спал. Она целовала его и шептала слова любви, которые касались только их. Она попросила меня разбудить вас, и потом мы ушли, как и велел ваш отец.

Пока я запрягала коляску, твоя мама укладывала чемодан, положила туда немного вещей и рисунок, где были изображены они с мужем, видишь, там, на комоде, между окнами».

Долдри, я подошла к окну и взяла рамку в руки. Я не узнала их лиц, но эти мужчина и женщина, которые улыбались мне из вечности, были моими настоящими родителями.

«Большую часть ночи мы провели в пути, — продолжала госпожа Йилмаз, — а на рассвете прибыли в Измит, где вас приняла моя семья.

Твоя мать была безутешна. Она целыми днями сидела под большой липой, вон той, которую видно из окна. Когда ей становилось лучше, она водила тебя гулять, собирать букеты роз и жасмина. По дороге ты рассказывала нам про все запахи, которые чувствовала.

Мы думали, что нашли мирный приют, что зверства прекратились, что ужасы творились в Стамбуле только одну ночь. Но мы ошибались. Ненависть охватила всю страну. В июне мой младший племянник прибежал запыхавшись и прокричал, что в нижней части города хватают всех армян. Их силой сгоняли к вокзалу, заталкивали в вагоны для скота, обращаясь с ними хуже, чем с животными, которых везут на бойню.

Моя сестра жила в большом доме на берегу Босфора. Эта глупышка была так красива, что ею увлекся богатый и знатный человек. Муж ее был слишком влиятельным господином, без приглашения к нему в дом мы бы не попали. Сестра с мужем были очень добры и никому бы не позволили тронуть женщину с детьми. Мы устроили семейный совет и решили, что с наступлением ночи я провожу вас туда. В десять вечера, дорогая Ануш, — я помню все, будто это было вчера, — мы взяли маленький черный чемодан и пошли пешком по темным улицам Измита. С верхушки лестницы, что в конце нашей улицы, было видно, как кругом то и дело вспыхивало яркое пламя. В порту горели армянские дома. Мы пробирались украдкой, прячась от отрядов дикарей, истреблявших армян, через некоторое время укрылись в развалинах старой церкви. Наивные мы были, думали, что худшее позади, поэтому вскоре вышли. Мама держала тебя за руку, и тут они увидели нас».

Госпожа Йилмаз замолчала. Она плакала, а я обнимала ее, стараясь утешить. Потом она взяла платок, утерла слезы и продолжила свой тяжелый рассказ.

«Прости, Ануш, больше тридцати лет прошло, а я все не могу говорить об этом без слез. Твоя мама присела возле тебя, сказала, что ты ее жизнь, ее маленькое чудо, что ты должна выжить во что бы то ни стало, она всегда будет присматривать за тобой, и ты всегда будешь в ее сердце, где бы ты ни была. Потом сказала, что ей нужно идти, но она никогда тебя не покинет. Подошла ко мне, вложила твою руку в мою. Расцеловав нас всех, она попросила меня вас защитить и подтолкнула нас к темному подъезду. А потом ушла одна в темноту, навстречу отряду варваров. Чтобы они не увидели нас, чтобы не пришли за нами, она пошла к ним сама.

Когда они увели ее, мы спустились с холма по тропинке, которая была мне хорошо знакома. В бухте у причала ждала лодка, а в ней мой двоюродный брат. Мы сели в нее, вышли в море и до рассвета прибыли на место. Пришлось еще немного пройти, и наконец мы оказались в доме сестры.»

Я спросила госпожу Йилмаз, что сталось с моей матерью.

«Точно мы так никогда и не узнали, — отвечала она. — Известно только, что из Измита вывезли четыре тысячи армян, а по всей империи в то страшное лето их убивали сотнями тысяч. Сегодня никто об этом не говорит, все молчат. Так мало тех, кто выжил и нашел силы рассказать об этом. Их не захотели слушать. Нужно много мужества и смирения, чтобы просить прощения. Были разговоры о переселении народа, но это совсем другое, поверь мне. Я слышала, что колонна из мужчин, женщин и детей, шедших на юг, растянулась на многие километры. Те, кого не погрузили в вагоны для скота, шли по шпалам пешком без еды и воды. Тех, кто больше не мог идти, расстреливали в оврагах. Других отвели в пустыню и бросили умирать от усталости, голода и жажды.

Когда я в то лето жила с тобой у сестры, я ничего этого не знала, хотя и боялась самого страшного. Я видела, как ушла твоя мать, и чувствовала, что она не вернется. Я боялась за тебя.

На другой день после этой трагедии ты снова вернулась в свой мир тишины, ты не хотела больше говорить.

Через месяц, когда сестра и ее муж удостоверились, что в Стамбуле стало спокойно, я отвела тебя к аптекарю на улицу Истикляль. Увидев его жену, ты улыбнулась и бросилась в ее объятия. Я рассказала им о том, что произошло.

Ты должна понять меня, Ануш, мне предстояло сделать страшный выбор, и я приняла тяжелое решение, чтобы тебя защитить.

Жена аптекаря очень любила тебя, и ты отвечала ей тем же. Только с ней ты говорила хоть немного. Иногда она приходила в парк Таксим, куда я водила тебя гулять, давала тебе нюхать листья, траву, цветы и рассказывала, как они называются. Рядом с ней ты оживала. Как-то вечером я пришла к ним за лекарствами, аптекарь сказал, что скоро они возвращаются на родину, и предложил взять тебя с собой. Он обещал, что там, в Англии, тебе уже нечего будет бояться, что они подарят тебе жизнь, какую подарили бы собственному ребенку, которого не могли иметь. Он заверил меня, что с ними ты никогда не будешь сиротой, что у тебя будет все, а главное — любовь и забота.

Отпустить тебя было так тяжело, но я ведь всего лишь няня, сестра больше не могла оставить вас у себя, а у меня не было денег, чтобы вырастить вас обоих. Ты была слабее здоровьем, а он слишком маленький, чтобы ехать так далеко, поэтому именно тебя я решила спасти, родная».

Дорогой Долдри, к концу этого рассказа мне казалось, что я выплакала все слезы, но, поверьте, их еще осталось довольно.

Я спросила госпожу Йилмаз, почему она все время говорила «вы» и с кем она меня сравнивала, когда говорила, что я слабее здоровьем.

Она обняла меня и попросила простить ее. Простить за то, что разлучила меня с братом.

Через пять лет после моего отъезда в Лондон с моей новой семьей армия Его Величества заняла Измит. Империя была повержена. Какая ирония судьбы, не правда ли?

Затем в 1923 году влиятельный родственник госпожи Йилмаз утратил свое положение и вскоре умер. Овдовевшая сестра, как и многие другие, бежала из побежденной страны, где зарождалась республика. Женщина эмигрировала в Англию, сохранив лишь кое-что из драгоценностей, и поселилась у моря, в Брайтоне.

Гадалка оказалась права по всем пунктам. Я действительно родилась в Стамбуле, а не в Холборне. Я встретила всех тех, кто привел меня к мужчине, который значит больше всего в моей жизни.

Я отправляюсь на его поиски, потому что теперь знаю, что он существует.

У меня где-то есть брат, которого зовут Рафаэль.

Целую вас.

Алиса

* * *

Алиса провела весь день с госпожой Йилмаз.

Она помогла ей сойти вниз, потом они пообедали в увитой зеленью беседке в компании Джана и племянника госпожи Йилмаз, а после сели вдвоем под высокой липой.

Старая няня полдня говорила о тех годах, когда отец Ануш был в Стамбуле сапожником, а его жена — счастливой матерью двух прелестных детей.

Расставаясь, Алиса обещала госпоже Йилмаз часто ее навещать.

Она попросила Джана вернуться морем, и, когда пароходик подходил к берегам Стамбула, Алиса взглянула на дом на берегу, и у нее сжалось сердце.

На следующий вечер она поздно вышла из дому, чтобы отправить Долдри письмо, которое он получил спустя неделю. Долдри так и не признался Алисе, что, читая его, тоже плакал.

14

По возвращении в Стамбул Алису занимала лишь одна мысль — найти брата. Госпожа Йилмаз сказала, что, когда ему исполнилось семнадцать, он уехал попытать счастья в Стамбуле. Раз в год он навещал няню и иногда присылал открытку. Он стал рыбаком и большую часть времени проводил в море, на судне, промышлявшем ловлей тунца.

Летом каждое воскресенье Алиса объезжала порты Босфора. Когда причаливало рыболовецкое судно, она спешила на пристань и спрашивала спускавшихся рыбаков, не знают ли они Рафаэля Кашадоряна.

Пролетели июль, август и сентябрь.

Как-то в воскресенье по случаю теплого осеннего вечера Джан пригласил Алису поужинать в маленький ресторан, который так понравился Долдри. В это время года столики ставили на террасе прямо на пирсе.

Посреди беседы Джан внезапно умолк. Потом очень нежно взял Алису за руку.

— Знаете, я кое в чем ошибался, а кое в чем был все-таки прав, — сказал он.

— И в чем же? — улыбнулась Алиса.

— Я ошибался, дружба между мужчиной и женщиной действительно возможна, вы стали моим другом, Алиса-Ануш Пендлбери.

— А в чем же ты был прав? — по-прежнему улыбаясь, спросила Алиса.

— Я действительно лучший гид в Стамбуле, — заявил Джан и расхохотался.

— Я никогда в этом не сомневалась, — отвечала Алиса, рассмеявшись вслед за Джаном. — Это ты к чему?

— А к тому, что если у вас есть мужчина-двойник, то он сидит через два столика позади вас.

Алиса перестала смеяться, обернулась, и у нее перехватило дыхание.

За ее спиной с какой-то женщиной сидел молодой мужчина.

Алиса отодвинула стул и встала. Разделявшие их несколько метров показались ей бесконечными. Подойдя к их столику, она извинилась за беспокойство и спросила у мужчины, не Рафаэлем ли его зовут.

Разглядев в тусклом свете ламп лицо незнакомки, мужчина замер.

Он встал и пристально посмотрел Алисе в глаза.

— Мне кажется, я твоя сестра, — тихо проговорила она. — Я Ануш. Я повсюду тебя искала.

15

— Хорошо у тебя, — сказала Алиса, подходя к окну.

— Тут тесновато, зато с кровати видно Босфор. Да и потом, я тут нечасто бываю.

— Знаешь, Рафаэль, я не верила в судьбу, во всякие знаки, которые указывают, куда нам идти. Не верила болтовне гадалок, картам, предсказаниям. Я не верила в счастье и еще меньше в то, что когда-нибудь тебя встречу.

Рафаэль встал и подошел к Алисе. Грузовой корабль входил в пролив.

— Думаешь, твоя гадалка из Брайтона может быть сестрой Яи?

— Яи?

— Ты так называла няню, когда была маленькая, не умела правильно выговаривать. Для меня она всегда была Яя. Она говорила, что сестра уехала в Англию и с тех пор от нее не было вестей. Она покинула страну, и мне кажется, что Яя немного стыдится этого. Если это и правда она, то мир и вправду чертовски тесен.

— Наверное, так и есть, раз я тебя отыскала.

— Что ты так смотришь?

— Я могу на тебя часами смотреть. Я думала, что совсем одна на свете, а теперь у меня есть ты.

— И что ты собираешься делать?

— Окончательно поселиться здесь. У меня есть профессия, страсть, которая однажды позволит мне уйти из ресторана Мамы-джан и снять жилье попросторнее. Я хочу вернуться к своим корням, наверстать упущенное и поближе с тобой познакомиться.

— Я часто хожу в море, но буду рад, если ты останешься.

— А ты, Рафаэль, никогда не хотел уехать из Турции?

— Куда? Это лучшая страна в мире, и это моя родина.

— А гибель наших родителей — ты простил ее?

— Пришлось простить, не все были заодно. Вспомни Яю и ее семью, которая нас приютила. Я вырос в турецкой семье и научился терпимости. Мужество одного порядочного человека перевешивает жестокость тысячи других. Посмотри, как красив Стамбул.

— Ты никогда не хотел разыскать меня?

— Когда я был маленький, я не знал, что ты есть. Яя рассказала о тебе, только когда мне исполнилось шестнадцать, да и то потому что племянник проговорился. В тот день она рассказала, что у меня есть старшая сестра, но она даже не знала, жива ли ты. Она рассказала про выбор, который ей пришлось сделать. Она не могла вырастить нас обоих. Не упрекай ее за то, что она меня выбрала. В те времена с девочкой неизвестно еще что приключилось бы, а мальчик мог стать опорой в старости. Дважды в год я ей немного денег посылаю. Она тебя отдала не потому, что меньше любила, просто иначе было нельзя.

— Я знаю, — сказала Алиса, — она мне даже призналась, что была больше привязана к тебе и с тобой она бы ни за что не рассталась.

— Яя тебе правда так сказала?

— Честное слово.

— Ты уж извини, но я бы соврал, если бы не сказал, до чего мне это приятно.

— В конце месяца у меня наберется достаточно денег, чтобы съездить в Лондон. Я пробуду там несколько дней: соберу вещи, отправлю их, попрощаюсь с друзьями и отдам соседу ключи. Он будет счастлив.

— Скажи ему спасибо, это ведь благодаря ему мы встретились.

— Знаешь, он такой чудной тип, а самое поразительное, он ни разу не усомнился, что так и будет. Он даже представить себе не мог, что человек, которого мне суждено встретить в конце пути, — мой брат, но он знал, что этот человек существует.

— Он верил в пророчество больше, чем ты.

— Если хочешь знать, больше всего ему нужна была моя стеклянная крыша. Но, конечно, я признаю, что многим ему обязана. Вечером я напишу ему и скажу, что ненадолго приеду в Лондон.

* * *

Дорогая Алиса-Ануш!

Ваши прошлые письма глубоко меня взволновали, а сегодняшнее растрогало еще больше.

Итак, вы решили и дальше жить в Стамбуле. Бог свидетель, я буду очень скучать по своей соседке, но мысль о том, что вы будете счастливы, делает счастливым и меня.

Стало быть, вы приедете в Лондон в конце месяца на несколько дней. Мне бы так хотелось вас повидать, но судьба распорядилась иначе.

На этой неделе я уезжаю на отдых с подругой, и изменить ничего нельзя. Она уже подала заявление об отпуске, а вы сами знаете, как сложно что-то менять в нашей жуткой стране.

Не могу поверить, что у нас не получится встретиться. Вам следовало бы остаться подольше, но я понимаю: у вас свои обязательства. Ваша Мама-джан и так оказала любезность, отпустив вас на несколько дней.

Все, что нужно, я сделал: убрал из вашей квартиры мольберт, картины и кисти, чтобы вы чувствовали себя дома. Вы все найдете в идеальном порядке. Пока вас не было, я починил петли в окне крыши, они совсем разболтались, и в окно дуло. Если бы мы ждали, пока эта скряга, наша хозяйка, их починит, вы бы, чего доброго, от холода умерли. Впрочем, сейчас это не важно, в декабре вы будете жить в широтах более мягких, чем юг Англии.

Алиса, вы снова благодарите меня за то, что я для вас сделал, но знайте, вы подарили мне прекраснейшее из всех путешествий, которое мог совершить человек. Недели, проведенные с вами в Стамбуле, останутся лучшим воспоминанием моей жизни, и, какое бы расстояние отныне ни разделяло нас, в моем сердце вы навсегда останетесь верным другом. Надеюсь, что однажды навещу вас в этом чудесном городе, а вы найдете время познакомить меня со своей новой жизнью.

Дорогая Алиса, моя верная спутница в путешествии, я также надеюсь, что наша переписка продолжится, хотя и думаю, что письма от вас будут приходить гораздо реже. Мне будет вас не хватать, впрочем, я уже написал об этом.

Целую вас. Друзья ведь так поступают?

Преданный вам

Долдри

P.S. Забавно. Когда почтальон (кстати, мы с ним помирились, посидев в пабе) вручил мне ваше письмо, я как раз заканчивал свою картину. Хотел вам ее послать, но это нелепо: теперь вам достаточно открыть окно, чтобы увидеть гораздо более прекрасную копию того, над чем я трудился долгие месяцы в ваше отсутствие.

* * *

Алиса закрыла за собой дверь. С двумя чемоданами в руках, маленьким и большим, она поднялась вверх по улице. В ресторане ее ждали Мама-джан, ее супруг и лучший гид Стамбула. Мама-джан взяла ее за руку и подвела к столику, накрытому на пять персон.

— Сегодня ты наш почетный гость, — сказала она, — я взяла человека на время твоего отсутствия, но только пока тебя не будет! Садись, тебе надо поесть перед дальней дорогой. Твой брат не придет?

— Его траулер должен был утром вернуться, надеюсь, он успеет: обещал проводить меня в аэропорт.

— Вас туда повезу я! — возразил Джан.

— У него теперь машина, ему нельзя отказывать, а то насмерть обидится, — сказала Мама-джан, глядя на племянника.

— Почти новая! У нее до меня было всего два хозяина, один из них американец, очень аккуратный. С тех пор как я отказался от денег мистера Долдри и больше не работаю на вас, у меня было много клиентов, и платят они по-королевски. Лучший гид Стамбула обязан возить клиентов по всему городу и даже дальше. На прошлой неделе я возил одну пару смотреть форт Румели на Черном море, мы добрались всего за два часа.

Алиса поглядывала в окно, не идет ли Рафаэль, но все уже поели, а он все не появлялся.

— Ты же знаешь, — сказала Мама-джан, — с морем не поспоришь, а если улов очень хороший или очень плохой, они могут вернуться только завтра.

— Я знаю, — вздохнула Алиса. — Ладно, все равно я скоро вернусь.

— Пора ехать, — сказал Джан, — иначе вы опоздаете на самолет.

Мама-джан поцеловала Алису и проводила ее до красивой машины Джана. Ее муж уложил вещи в багажник. Джан распахнул перед Алисой пассажирскую дверцу.

— Пустишь за руль? — спросила Алиса.

— Вы шутите?

— Я умею водить, ты знаешь.

— Но не эту машину! — воскликнул Джан и подтолкнул Алису в салон.

Он повернул ключ зажигания и с удовольствием прислушался к звуку загудевшего мотора.

Алиса услышала крик «Ануш!» и выскочила из машины. К ней бежал брат.

— Знаю, я опоздал, — запыхавшись проговорил он и уселся на заднее сиденье, — но я не виноват, у нас сеть зацепилась. Прибежал, как только смог.

Джан выжал сцепление, и «форд» покатил по улочкам Ускюдара.

Через час они прибыли в аэропорт Ататюрк. У терминала Джан пожелал Алисе счастливого пути и оставил ее наедине с братом.

Алиса подошла к стойке регистрации, один чемодан сдала, другой взяла с собой. Регистратор велела ей немедленно пройти на паспортный контроль: она последняя, все ждут только ее.

— Пока я был в море, — сказал Рафаэль, провожая Алису к дверям, — я много думал про эту историю с гадалкой. Не знаю, действительно ли она сестра нашей Яи, но, если будет время, тебе бы стоило с ней повидаться, потому что в одном важном пункте она ошиблась.

— В каком? — спросила Алиса.

— Пока ты ее слушала, гадалка сказала, что самый дорогой в твоей жизни мужчина только что прошел у тебя за спиной, так?

— Да, — отвечала Алиса, — это ее слова.

— В таком случае мне жаль, сестренка, но этот мужчина точно не я. Я никогда не покидал Турцию, и меня не было в Брайтоне двадцать третьего декабря прошлого года.

Алиса поглядела на брата.

— Ты, случайно, не догадываешься, кто в тот вечер мог оказаться у тебя за спиной? — спросил Рафаэль.

— Может, и догадываюсь, — задумчиво пробормотала Алиса, прижимая к себе чемодан.

— Хочу напомнить, что тебе еще нужно пройти таможню. Что ты прячешь в этом футляре, который так бережно к себе прижимаешь?

— Трубу.

— Трубу?

— Да, трубу и, возможно, ответ на вопрос, который ты мне задал, — с улыбкой сказала Алиса. Она обняла брата и шепнула ему: — Если задержусь, не сердись. Я обязательно вернусь.

16

Лондон, среда 31 октября 1951 года

Такси остановилось у подъезда викторианского дома. Алиса забрала багаж и поднялась по лестнице. На площадке верхнего этажа было тихо. Она взглянула на дверь соседа и вошла в свою квартиру.

В ней пахло натертым паркетом. Мастерская была такой же, какой она ее оставила. На табурете у кровати стояли три белых тюльпана в вазе.

Алиса сняла пальто и села за рабочий стол. Провела рукой по деревянной столешнице и взглянула на серое небо Лондона сквозь стеклянную крышу.

Затем она снова подошла к кровати, открыла футляр. В нем лежали труба и тщательно упакованный флакон с духами, который она достала и поставила перед собой.

Алиса ничего не ела с утра, впрочем, она еще успевала сбегать в бакалею на той стороне улицы.

Шел дождь, у нее не было зонтика, но на вешалке висел плащ Долдри. Алиса набросила его на плечи и вышла.

Бакалейщик был рад ее видеть. Он удивился, почему она ни разу не зашла к нему за последние несколько месяцев. Наполняя корзину, Алиса рассказала про долгое путешествие и про то, что скоро опять уедет.

Она получила счет и принялась шарить в карманах, забыв, что это не ее плащ, и в одном нашла связку ключей, а в другом клочок бумажки. Она улыбнулась, узнав билет на ярмарку, который Долдри купил, когда возил ее в Брайтон. Пока Алиса доставала деньги из кошелька, бумажка выскользнула и упала на пол. Алиса отправилась домой, нагруженная покупками: она, как всегда, накупила слишком много всего.

Вернувшись домой, Алиса разобрала пакеты и, глянув на будильник, решила, что пора подготовиться. В этот вечер она собиралась навестить Антона. Она закрыла футляр с трубой и стала думать, какое платье надеть.

Пока Алиса красилась перед маленьким зеркалом в коридоре, ее стали одолевать сомнения: одна мелочь не давала ей покоя.

— Касса в тот вечер не работала, вход был бесплатный, — произнесла она вслух.

Она закрыла помаду, подбежала к вешалке, где висел плащ, и стала шарить в карманах, но обнаружила только связку ключей. Алиса сбежала по лестнице и опрометью бросилась в бакалею. Влетев в дверь, она обратилась к бакалейщику:

— Только что я уронила на пол бумажку. Вы ее не видели?

Бакалейщик сказал, что его магазин содержится в образцовом порядке. Если она уронила бумажку, то искать ее нужно в мусорной корзине.

— Где эта корзина? — спросила Алиса.

— Я только что вынес ее, как и положено, мисс. Мусорный бак во дворе, но вы же не собираетесь…

Не дослушав, Алиса бросилась к двери, ведущей во двор. Торговец в тревоге бросился следом и воздел руки к небу, увидев, как его клиентка, стоя на коленях, перебирает разбросанный мусор.

Он присел рядом и спросил, что за сокровище она ищет.

— Билет, — ответила Алиса.

— Надеюсь, лотерейный?

— Нет, просто входной билет на пирс в Брайтоне.

— Полагаю, он вам очень дорог?

— Возможно, — сказала Алиса, отбрасывая в сторону апельсиновые корки.

— Всего лишь возможно? — воскликнул бакалейщик. — А вы не могли точно в этом убедиться, прежде чем вытряхивать мой мусор?

Алиса не ответила, по крайней мере не сразу. Ее внимание привлек клочок бумаги.

Она взяла его, развернула, прочла дату на входном билете на брайтонский пирс и сказала:

— Да, он мне очень-очень дорог.

17

Долдри крадучись поднимался по лестнице. Подойдя к двери своей квартиры, он обнаружил на коврике у порога стеклянный флакон и небольшой конверт. На этикетке флакона стояла надпись «Стамбул», а в приложенной записке говорилось: «Я, по крайней мере, сдержала слово…»

Долдри снял крышку, закрыл глаза и понюхал духи. Основная нота была безупречна. Стоя с закрытыми глазами, Долдри перенесся под цветущие ветви церцисов на берегу Босфора. Ему почудилось, будто он поднимается по крутым улочкам Джихангира и слышит, как Алиса звонким голосом зовет его, когда он за ней не поспевает. Он ощутил пленительный аромат земли и цветов, пыли и прохладной воды, струящейся по стертым камням фонтана. Он услышал детские крики в тенистых садах, гудки пароходов, скрежет трамвайных колес на улице Истикляль.

— Вам удалось, вы выиграли ваше пари, дорогая, — вздохнул Долдри, открывая двери квартиры.

Он включил свет и вздрогнул, увидев соседку, сидящую посреди гостиной в кресле.

— Что вы тут делаете? — спросил он, ставя зонтик.

— А вы?

— Ну, — тихо пробормотал Долдри, — каким бы странным вам это ни показалось, я вернулся домой.

— Вы не уехали в отпуск?

— Ну, я же не хожу на работу, так что и отпуск, знаете…

— Не примите за комплимент, но это гораздо лучше того, что я вижу из своего окна, — сказала Алиса, указывая на картину на мольберте у окна.

— И все-таки это комплимент, да еще от человека, живущего в Стамбуле. Простите за этот совершенно второстепенный вопрос, но как вы сюда вошли?

— С помощью ключа, который был в кармане вашего плаща.

— Вы нашли его? Тем лучше. Очень люблю этот плащ, я его уже два дня ищу.

— Он висел у меня на вешалке.

— Одно объясняет другое.

Алиса встала и направилась к Долдри.

— Хочу задать вам один вопрос, но вы должны обещать ответить честно хотя бы на этот раз!

— Что значит «на этот раз»?

— Вы не собирались в путешествие с вашей прекрасной спутницей?

— У меня изменились планы, — проворчал Долдри.

— Вашу подругу зовут Кэрол?

— Нет, нет, я видел вашу подругу лишь дважды в жизни, и оба раза у вас дома. Когда я к вам грубо ворвался и потом, когда вы заболели. А в третий раз в пабе на углу, но она меня даже не узнала, так что это не в счет.

— Я думала, вы с ней ходили в кино, — сказала Алиса, делая шаг вперед.

— Хорошо, ладно, я иногда врал, но только в случае необходимости.

— А это было необходимо — убедить меня, что вам понравилась моя подруга?

— У меня были на то причины!

— А это пианино у стены? Я думала, что играет соседка снизу.

— А, эта развалина, которую я забрал из офицерской столовой? Я не считаю это пианино… Так что вы хотели спросить? Да, я вам отвечу правду.

— Вы были на пирсе в Брайтоне вечером двадцать третьего декабря?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Потому что в другом кармане вашего плаща было вот это. — Алиса протянула ему билет.

— Не очень честно задавать такие вопросы, если вы уже знаете ответ, — сказал Долдри, опустив глаза.

— С каких пор? — спросила Алиса.

Долдри глубоко вздохнул:

— С первого дня, когда вы вошли в этот дом, с тех пор, как увидел, как вы поднимались по лестнице, и с каждым днем волнение все росло.

— Если вы что-то чувствовали ко мне, почему сделали все, чтобы от меня отдалиться? Это путешествие в Стамбул вам понадобилось, чтобы быть от меня подальше?

— Если бы та гадалка назвала Луну вместо Турции, мне было бы легче. Зачем вы спрашиваете? Вы не можете представить, что значит для мужчины, получившего такое воспитание, как я, понять, что я схожу с ума от любви. За всю свою жизнь я никого так не боялся, как вас. Мысль, что я вас люблю, заставляла меня еще больше бояться быть похожим на отца, а я бы ни за что в мире не заставил страдать любимую женщину. Я был бы вам очень признателен, если вы сейчас же забудете все, что я только что наговорил.

Алиса шагнула к Долдри, приложила палец к его губам и прошептала ему на ухо:

— Долдри, замолчите и поцелуйте меня.

* * *

Долдри и Алису разбудили первые лучи рассвета, лившиеся сквозь стеклянную крышу.

Алиса приготовила чай, Долдри отказался вылезать из постели, пока она не даст ему надеть что-нибудь приличное, а о том, чтобы надеть предложенный Алисой халат, он и слышать не хотел.

Алиса поставила поднос на кровать и, пока Долдри намазывал маслом тост, шаловливо спросила его:

— Ваши вчерашние слова, которые я должна забыть, раз вам это пообещала, — это, случайно, не очередная хитрость, чтобы продолжать писать картины под моей крышей?

— Если вы усомнились в моей искренности хоть на секунду, я готов забыть про кисти до конца своих дней.

— Это было бы совершенно нелепо, — ответила Алиса, — и ужасно глупо, потому что я влюбилась в вас как раз тогда, когда вы сказали, что пишете перекрестки.

Эпилог

Двадцать четвертого декабря 1951 года Алиса и Долдри поехали в Брайтон. Дул северный ветер, и на пирсе в этот день стоял пронизывающий холод. Все ярмарочные балаганчики были открыты, кроме фургончика гадалки: он оказался разобран.

Алиса и Долдри узнали, что осенью она умерла и по ее просьбе прах ее развеяли над морем в конце пирса.

Облокотившись о балюстраду, Долдри прижимал к себе Алису, глядя на морской простор.

— Так мы никогда и не узнаем, была ли она сестрой вашей Яи, — задумчиво сказал он.

— Не узнаем, но теперь это не имеет значения.

— Не согласен, еще как имеет. Предположим, что она была сестрой вашей няни, тогда она не «увидела» будущее, она просто вас узнала… Это не одно и то же.

— Какой же вы все-таки зануда! Она видела, что я родилась в Стамбуле, предсказала наше путешествие, сосчитала шестерых людей, которых я встречу — Джан, консул, господин Земирли, старый учитель из Кадыкёя, госпожа Йилмаз и мой брат Рафаэль, — прежде чем найду седьмого, мужчину всей моей жизни.

Долдри достал сигарету, но зажигать не стал, ветер дул слишком сильно.

— Да, седьмой… седьмой, — проворчал он. — Надолго ли?

Алиса почувствовала, что Долдри разжал объятия.

— Разве вы этого не хотите?

— Хочу, конечно, но вы-то? Вы еще не знаете всех моих недостатков. Может, со временем у вас не останется сил их терпеть.

— А что, если я еще не знаю всех ваших достоинств?

— Ах да, об этом я не подумал…

Спасибо

Полине, Луи и Жоржу.

Реймону, Даниэль и Лорен.

Рафаэлю и Люси.

Сюзанне Леа.

Эмманюэль Ардуэн.

Николь Латтес, Леонелло Брандолини, Антуану Каро, Брижжит Ланно.

Элизабет Вильнёв, Анн-Мари Ланфан, Арье Сберро, Сильви Бардо, Тине Жербер, Лидии Леруа, всем сотрудникам издательства «Робер Лаффон».

Полине Норман, Мари-Эв Прово.

Леонару Антони, Себастьену Кано, Ромену Рюетшу,  Даниэле Мелконян, Катрин Одапп, Лоре Мамлок, Кери Гленкорсу, Моине Масе.

Брижжит и Саре Фориссье.

Веронике Пейро-Дама и Рено Леблану, архив музея «Эр-Франс».

Джиму Дэвису, музей «Бритиш Эйрвейз».

А также

Оливии Джакобетти, Пьеру Брауэрсу, Лоране Журдан, Эрнесту Мамбури, Иву Тернону, чьи произведения помогли в моих поисках.

Примечания

1

«По морю прочь», «Миссис Дэллоуэй» — романы Вирджинии Вулф. (Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, — прим. перев.)

2

Абсолю — ароматическое эссенциальное масло высшей степени очистки.

3

Конкрет — эфирное вещество, экстрагированное растворителями из сырого растительного сырья (коры, листьев, корней, цветов и травы).

4

Резиноид — смолистый продукт, душистый экстракт смолы.

5

Эстер Уильямс (р. 1921) — американская пловчиха и актриса, звезда так называемых «водных мюзиклов». Фильм «Bathing Beauty» во французском прокате назывался «Бал русалок», а у нас — «Прекрасная купальщица».

6

Большой базар — один из старейших и самых больших крытых рынков в мире; под его крышей размещаются несколько десятков улиц и более двух с половиной тысяч лавок.

7

К восточной части Сент-Джеймсского парка в Лондоне примыкает Министерство иностранных дел Великобритании.

8

Эта знаменитая гостиница, открытая в 1895 г., изначально предназначалась для пассажиров знаменитого Восточного экспресса, делавшего остановку в Стамбуле.

9

Долмуш — маршрутное такси. (Прим. автора.)

10

Кашар — сорт твердого сыра с ярким ароматом.

11

Галатская башня, один из символов Стамбула, находится в европейской части города. Она построена генуэзцами в 1349 г., ее высота составляет 61 м.

12

Топкапы — главный дворец Османской империи до середины XIX в., также известен как Сераль.

13

Сулеймание — вторая по значению и первая по величине мечеть Стамбула, вмещает более 5000 верующих.

14

Сулейман I Великолепный (1494–1656) — десятый султан Османской империи, считается величайшим султаном из династии Османов; Роксолана — любимая наложница, потом жена Сулеймана I.

15

Изник — город в Турции, в малоазийской части Восточной Фракии, знаменит своим фаянсом.

16

Долмабахче, расположенный на европейской стороне Босфора, знаменит одноименным дворцом османских султанов.

17

Эйюп — район Стамбула; назван в честь Эйюпа эль-Ансари, ближайшего сподвижника пророка. Мечеть его имени является четвертой по значению исламской святыней в мире после Мекки, Медины и Иерусалима.

18

Пьер Лоти (1850–1923; наст, имя Жюльен Вио) — французский моряк и романист, член Французской академии, создатель жанра «колониального романа».

19

Ускюдар — район на азиатской стороне Стамбула.

20

Мечеть Михримах — часть архитектурного комплекса, построенного в честь дочери султана Сулеймана Великолепного.

21

Эминёню — исторический округ Стамбула, где сосредоточены главные культурно-исторические достопримечательности города.

22

Кадыкёй — самый древний район Стамбула, расположен в азиатской части города.

23

Бебек — один из дорогих районов Стамбула на европейской стороне Босфора.

24

Древний город Халкидон, основанный греками в VII веке до н. э., находился именно там, где теперь располагается район Стамбула Кадыкёй.

25

Принцевы острова — архипелаг из девяти островов в Мраморном море.

Content

Марк Леви
Странное путешествие Мистера Долдри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Эпилог

Спасибо

Примечания