Нэнси Фармер

Море Троллей

Посвящается, как всегда Гарольду: за то, что отыскал источник Мимира.

Благодарности

Приношу сердечную благодарность Кристин Йоханнс-доттир, профессору из Исландии, взявшей на себя труд прочесть мою рукопись и подсказавшей фрагменты диалога на исландском.

Благодарю доктора Уильяма Ратлиффа за то, что открыл мне доступ к библиотеке Стэнфордского университета.

Выражаю искреннюю признательность моему сыну Дэниелу и моему племяннику Нейтану, подсказавшим мне образ Олафа Однобрового.

И как всегда, спасибо Ричарду Джексону — за то, что согласился рискнуть.

Действующие лица

Люди (саксы)

Аллисон — мать Торгиль.

Бард — друид из Ирландии; известен также под прозвищем Драконий Язык.

Бард Айден — монах со Святого острова.

Джек — в начале книги ему одиннадцать лет.

Колин — сын кузнеца.

Люси — сестра Джека; в начале книги ей пять лет.

Мать Джека и Люси — ведунья.

Отец Джека и Люси — Джайлз Хромоног.

Люди (скандинавы)

Беовульф — прославленный воин.

Гицур Пальцедробитель — хозяин усадьбы, клятвопреступник.

Дотти и Лотти — младшие жены Олафа.

Древесная Нога — друг Эрика Красавчика; нога откушена троллем.

Ивар Бескостный — король, повелитель Олафа; женат на Фрит Полутролльше.

Магнус Мучитель — хозяин усадьбы.

Олаф Однобровый — предводитель берсерков королевы.

Руна — скальд, потерявший голос.

Свен Мстительный — воин из отряда Олафа.

Свиное Рыло, Грязные Штаны, Толстоног, Болван, Болванка — рабы Олафа.

Скакки — сын Олафа и Хейди; шестнадцать лет.

Торгиль — мечтает стать берсерком; двенадцать лет.

Торгрим — отец Торгиль, прославленный берсерк.

Торир — брат Торгиль.

Хейди — старшая жена Олафа; ведунья, родом из Финнмарка.

Хильда — дочь Олафа и Лотти.

Хродгар — король Золотого чертога.

Эгиль Длинное Копье — капитан корабля; не берсерк.

Эйнар Собиратель Ушей — хозяин усадьбы; коллекционирует уши.

Эрик Безрассудный — воин из отряда Олафа; боится темноты.

Эрик Красавчик — воин из отряда Олафа.

Эрик Широкоплечий — воин из отряда Олафа; боится темноты.

Звери и птицы

Глухарка — птица размером с индюшку, с десятью пестрыми цыплятами.

Драконица — самка с выводком драконят.

Задира, Волкобой, Ведьма, Кусака — щенки Медб.

Золотая Щетина — троллий кабан со скверным характером.

Кошки Фрейи — девять гигантских тролльих кошек с роскошной рыже-золотой шерстью.

Медб — ирландский волкодав.

Облачногривый — конь, предки которого родом из страны альвов.

Отважное Сердце — благородный ворон.

Рататоск — белка-сплетница, бегает вверх-вниз по Иггдрасилю.

Снежные совы — семейство из четырех сов в Ётунхейме.

Ётуны (тролли)

Болторн — отец Фонн и Форат; старший супруг Горной королевы.

Горная Королева — Гламдис, владычица Ётунхейма.

Фонн — дочь Горной королевы; говорит на языке людей.

Форат — дочь Горной королевы; говорит на языке китов.

Прочие, не поддающиеся классификации

Грендель — чудовище; его отец был великаном-людоедом.

Норны — никто не знает в точности, кто такие норны, однако они весьма могущественны.

Фрит Полутролльша — оборотень; дочь Горной королевы и неизвестного человека; жена Ивара Бескостного.

Фроти — сестра Фрит; оборотень; мать Гренделя.

Глава 1

ЯГНЯТА

Дужек проснулся еще до первого света и полежал немного, слушая, как холодный февральский ветер хлещет по стенам дома. Вздохнул: похоже, сегодня опять не распогодится. Наслаждаясь последними минутами тепла, перевел взгляд на стропила. Спал он на постели из сухого вереска, закутавшись, словно в кокон, в несколько шерстяных одеял. Пол представлял собою углубление в земле; ветер, просачиваясь под дверь, свистел над Джековой головой.

Дом был сработан на славу: благодаря дубовым стволам-опорам, установленным корневищами кверху, сыростью от земли не тянуло. Можно сказать, отец возводил жилище на глазах у Джека: мальчику тогда только семь стукнуло. Отец-то думал, этакая сложная задача не детского ума дело, но Джек всё схватывал на лету. Он внимательно наблюдал за работой отца и даже теперь, спустя четыре года, не сомневался, что сможет построить дом своими руками. Что-что, а память у мальчика была отменная.

В дальнем конце длинной низкой комнаты мать раздувала огонь для стряпни. На потолочных балках плясали красные блики. Наверху — на чердаке — было теплее, зато дымно. Родители и сестра спали там; Джек же предпочитал свежий воздух у двери.

Мать засыпала овес в кипящую воду и принялась яростно размешивать кашу. Потом добавила меда — даже со своего места Джек учуял аромат. На углях накалялась кочерга — подогревать сидр;[1] чаши мать загодя расставила в ряд на полке.

— Бррр, холодрыга, — пожаловалась Люси с чердака. — А можно мне завтрак в постель?

— Принцессы таких пустяков, как холод, не боятся, — пожурил ее отец.

— Принцессы живут в замках. — Люси за словом в карман не лазит.

— Да, но только не похищенные принцессы.

— Хватит ей потворствовать, — заворчала мать.

— Пап, а я правда потерялась? — не отставала Люси.

Малышка эту байку просто обожала.

— Да, но ненадолго. Потому что мы тебя нашли, — ласково объяснил отец.

— Я лежала под розовым кустом с золотой монеткой в руке?

— Ты родилась в этом самом доме, — огрызнулась мать.

Она сердито ткнула раскаленной кочергой в чашу с сидром: в воздухе разлился пряный яблочный аромат. Джек знал: Люси всё равно не послушает мать. Конечно, быть похищенной принцессой куда интереснее, чем деревенской замарашкой. Впрочем, золотая монета была вполне настоящей. Отец нашел ее в земле, пропалывая грядки в саду. На монете красовалась гордая мужская голова: отец сказал, римского императора.

— В один прекрасный день мимо проедет отряд рыцарей, — не унималась Люси.

— Рыцари ищут тебя с тех самых пор, как тролли украли тебя из замка, — подхватил отец. — Тролли собирались тебя съесть, солнышко, но сама знаешь — тролли есть тролли, — тут же и перессорились.

— «А не изжарить ли нам ее с яблоком во рту?» — подхватила Люси, повторяя затверженную едва ли не наизусть сказку. — «Или, может, запечь в пирог?»

— «В пирог! В пирог!» — взревела половина троллей, — вторил ей отец. — А остальные завопили: «Зажарить, зажарить!» Так что тролли передрались промеж себя — и очень скоро все уже валялись на земле без чувств. А я как раз проходил мимо — и нашел тебя.

— В один прекрасный день в нашу дверь постучатся рыцари, мечтала вслух Люси. — Они поклонятся мне и скажут: «Поедем с нами; будь нашей принцессой».

— И зачем ты только забиваешь девчонке голову всей этой чепухой? — буркнула мать.

— А чего в том дурного? — откликнулся отец.

Джек знал, что мать потеряла двоих малышей еще до того, как родился он, и еще двоих — после. Она уж думала, что больше детей у нее не будет, но, ко всеобщему изумлению, в один прекрасный день произвела на свет последнего ребенка — девочку, да еще такую прехорошенькую!

Волосы у Люси были золотые, как солнышко. А глаза — цвета лесных фиалок, тех, что растут в лесной глуши. Легонькая, точно пушинка чертополоха, беспечная, словно жаворонок, — вот какая она была. А поскольку в пятилетней малышке все души не чаяли, то и она, в свою очередь, обожала весь мир. И, невзирая ни на что, Джек просто не мог питать к ней неприязни.

Отец между тем, неуклюже переступая с одной перекладины приставной лестницы на другую, спускался с чердака с Люси на руках — и охота ж ему таскать этакую тяжесть! Девочка-то уже большая выросла! Джек видел, как по лицу отца скользнула тень боли. Но отражалась в нём и радость — радость, что так редко проявлялась в отцовских чертах, когда Джайлз Хромоног глядел на своего единственного сына и наследника.

Джек сбросил одеяла, встал и потянулся, всем телом вбирая новый день. Подобно прочим, спал он в платье, так что проблем с одеванием не возникало.

Он вытащил клок шерсти, затыкающий щель под дверью, и выбрался наружу. Над Восточным морем растекался серый рассвет. Он просачивался на болота и разом, словно обрываясь, гас в темном лесу на западе. Небо было цвета черного льда. Да уж, денек грядет мерзопакостный.

Джек помчался в уборную, подпрыгивая на бегу, чтобы промерзшая земля не липла к башмакам. Бард говорил, что инеистые великаны подстерегают неосторожных путников, дабы заледенить их своим морозным дыханием. Нельзя, никак нельзя засыпать вне дома в разгар зимы, даже если очень хочется. Вот так инеистые великаны тебя и сцапают: нашептывая о том, как тепло будет во сне.

Закончив свои дела, Джек бегом бросился домой, по пути поскользнулся на узкой полоске льда — не заметил впопыхах замерзшей лужицы, — влетел в дверь и потоптался немного у порога, отогревая занемевшие ноги. Изо рта у него валил пар.

— Что, холодно? — спросил отец.

Он сидел у огня, держа Люси на коленях.

— Холодно, как у тролля в…

— Только посмей выругаться! — оборвала его мать.

Джек, усмехнувшись, плюхнулся на свое место перед очагом. Мать протянула ему чашу с сидром, и мальчик с наслаждением принялся греть руки.

— Овцы, небось, ягнятся, — заметил отец.

— Видать, — кивнула мать.

— Обожаю маленьких ягняточек, — проворковала Люси, обнимая ладошками чашу с сидром.

— А всё потому, что не тебе тащиться на луг искать милых крошек, — отозвался Джек.

— Так постановил Господь, — сказал отец. — Адам согрешил, засим все мы ныне вынуждены добывать хлеб насущный в поте лица своего.

— Аминь, — подхватила мать.

А Джек задумался про себя, с какой стати то, что произошло на заре истории мира, до сих пор не дает людям покоя. Сколько, интересно, должно пройти времени, чтобы наказание себя исчерпало? Ну разве не разумно было бы со стороны Господа спустя лет этак с тысячу объявить: «Ну ладно, ладно, хватит с вас. Возвращайтесь в Эдем»? Но вслух Джек этого, конечно же, не сказал. У отца религия — больное место; лучше его не задевать — того и гляди попадет.

Некогда отец мечтал стать священником, но его семья была недостаточно богата, чтобы заплатить аббатству сколько следует. Об этом отец сокрушался и по сей день, тем более что с изувеченной ногой труженику-селянину приходится куда как несладко.

Поездка на Святой остров осталась для отца самым светлым воспоминанием детства. Мальчика повезли туда в надежде на исцеление; и при виде монахов, живущих мирной, безмятежной жизнью, маленький Джайлз преисполнился благоговения. Им не нужно было тащить плуг по каменистой земле, не нужно было рубить лес в жутком темном лесу, прислушиваясь, не подкрадываются ли волки или — того еще хуже! — гоблины: такие, моргнуть не успеешь, сцапают мальчишку и сожрут с потрохами.

Но увы, излечить Джайлза Хромонога от увечья оказалось не под силу даже добрым монахам. Святые отцы сделали всё что могли. Они угощали мальчика мягким белым хлебом и жареной ягнятиной, приправленной розмарином. А еще читали над ним молитвы в часовне с витражным оконцем, что на солнце переливалось всеми цветами радуги.

— Думаю, починю-ка я сегодня крышу амбара, — сказал отец.

Джек нахмурился. Это означало, что неблагодарная работа искать ягнят выпадет на его долю. Мальчик сунул оставшийся с вечера ломоть хлеба в овсянку. Если сухарь не размочить, его попробуй разгрызи. На зубах поскрипывал песок — темные, густо замешенные хлебы, что пекла мать, без песка вовеки не обходились.

— Пап, а можно я посмотрю? — спросила Люси.

— Конечно, родная. Только не сиди под лестницей. Это дурная примета.

«Еще какая дурная — отец, чего доброго, молоток ей на голову уронит», — подумал про себя Джек, но вслух опять ничего не сказал.

— На этой неделе наша очередь кормить Барда, — напомнила мать.

— Я сбегаю, — тут же вызвался Джек.

— Еще как сбегаешь, — хмыкнул отец. — Даже и не надейся увильнуть: ягнята ягнятами, а к Барду сбегаешь как миленький.

«Ну вот, всегда так», — подумал про себя Джек.

Он от всей души предлагает помочь — а отец вечно толкует его слова в худшую сторону. Впрочем, новое поручение Джека так обрадовало, что досаду как рукой сняло.

Мальчик поспешно дожевал хлеб с овсянкой, одним глотком допил горячий сидр — и стал готовиться к долгому дню. Напихал шерсти в свои худые башмаки, чтобы пальцы не мерзли. Обмотал ноги лишним слоем ткани, надел вторую рубашку, а поверх набросил плащ — тяжелый, зато теплый. Пропитанный жиром плащ надежно защищал от дождя. Под конец Джек взвалил на плечи узелок с припасами.

— И смотри не задерживайся, не докучай Барду, — крикнул отец вслед.

Ветер тут же взметнул плащ и набросил его мальчику на голову. Джек выпутался из складок и закутался поплотнее. Под ногами похрустывал иней. Воздух был кристально прозрачен; за лесом, на западе, Джек различал горы, и холодное море — на востоке. На прибрежном утесе притулилась древняя римская вилла, жилище Барда. Ветер трепал в клочки тонкую струйку дыма.

Джек всё гадал про себя, с какой такой стати старик надумал поселиться именно здесь. Дом давно пришел в запустение; сколько ни топи — все равно от промозглой сырости не избавишься. Но может, Барду нравится жить рядом с морем. Оттуда-то он и явился: приплыл на крохотном коракле — сплетенной из ивняка и обтянутой шкурами лодчонке, что подпрыгивала на волнах вверх-вниз, точно детская игрушка. Просто чудо, что Бард добрался до берега живым и невредимым; надо думать, без магии тут никак не обошлось.

Сердце Джека взволнованно затрепыхалось в груди. Он конечно же знал, что его мать тоже умеет творить простенькую магию: это от нее Джек научился разговаривать с пчелами и песней успокаивать испуганную скотину. Но Бард знал заклинания посерьезнее. Ходили слухи, будто он способен свести врагов с ума, просто подув в соломинку. А еще он умел призывать северный ветер и разговаривать с вóронами.

Старик объявился в деревне два года назад — и тотчас же принялся всем распоряжаться, словно у себя дома. В мгновение ока он обосновался на римской вилле, где, словно по волшебству, появились кровать, стол, стопка одеял и добрый запас снеди. Прав его никто не оспаривал.

— Господин, я принес тебе еды, — крикнул Джек, поднимаясь на крыльцо.

И прислушался, не раздадутся ли старческие шаги. И действительно: очень скоро послышались вздох и гулкое постукивание посоха. Бард распахнул дверь — и просиял от удовольствия:

— Джек! Славно-то как!

Вот за это, помимо всего прочего, Джек и любил старика. Тот никогда не ворчал: «Как, опять ты?» — а, напротив, словно бы искренне радовался его приходу.

— Я подогрею сидр? — предложил Джек.

— А! Отменный напиток твоей матери! — одобрительно кивнул Бард. — У нее мудрые пальцы, мальчик. Запомни мои слова.

Сунув кочергу в огонь, Джек плеснул сидра в чашу.

— Я так понимаю, ты нынче утром пойдешь ягнят собирать, — обронил Бард, усаживаясь и вытягивая к огню костлявые ноги. — Ежели хочешь знать, так нынче шесть овец окотилось. Все — на западном пастбище.

Джек ни на миг не усомнился в словах старика. Бард обладает даром провидения, это вам кто угодно подтвердит. Может, он превращается в птицу и летает над полями, а может, с пробегающими мимо лисами разговаривает — поди пойми! Но только Бард ведал обо всём, что происходит вокруг, — и о многом сверх этого.

Джек дождался, чтобы кочерга раскалилась докрасна, и погрузил ее в чашу — сидр так и зашипел.

— Может, мне собрать плавника, господин? — спросил мальчик.

Уж очень ему не хотелось уходить от старика.

— С этими ягнятами ты полдня провозишься, — отозвался Бард, с наслаждением вдыхая аромат горячего сидра. — Возвращайся, когда закончишь.

Джек ушам своим не поверил: да полно, может, он чего недослышал? Обычно если его и терпели рядом, так только затем, чтобы поручить какую-нибудь работу.

— Тебе нужна помощь, господин? — вежливо спросил он.

— Помощь? Помощь, желуденок ты непроросший? Клянусь бровями Одина, я тебя на обед зову! Или, может, тебе письменное приглашение выслать? Впрочем, нет, — вздохнул старик, — ведь ты его, как ни жаль, всё равно прочесть не сумеешь. Тебя ж никогда и буквам-то не учили. Мать я твою ни в чём не виню. Она старается как может — с этим ее помешанным на монашестве муженьком…

Бард еще некоторое время толковал сам с собою, грея руки над чашей с сидром. О присутствии Джека он, похоже, напрочь позабыл.

— Я буду рад прийти, — сказал мальчик.

— Что? А, да, хорошо, — отозвался Бард, жестом отпуская гостя на все четыре стороны.

Джек был настолько потрясен случившимся, что добрался до западного пастбища, сам не помня как: пришел в себя уже на склоне холма. Ветер трепал его плащ, лед впивался в башмаки. Ну и на кой он сдался Барду? Десяток мальчишек таскали плавник и воду на римскую виллу, но никто из них, насколько Джек знал, к обеду вовеки не приглашался.

Так с какой же стати отметили именно его, Джека? Сын вождя повыше его ростом — и уж точно не такой неуч. Сын кузнеца посильнее будет. Сын мельника носит Барду отменные белые хлебы. А Джек — глядя правде в глаза — самый что ни на есть обыкновенный, ничем не примечательный мальчишка. За что ж ему такая честь?

Первого из ягнят он нашел под изгородью. Матка бросилась на Джека, но тот пинком отогнал ее прочь. Черномордые овцы были дикими, что твои горные козы. Джек спрятал дрожащего новорожденного ягненка под плащ и помчался вниз по холму, на бегу отбиваясь от неотстающей мамаши. Уложил ягненка на солому в хлеву — и в дверях еле увернулся от овечьих рогов.

Так Джек и бегал туда-сюда, пока не отыскал всех шестерых. К тому времени он перемазался по уши и был весь в синяках: что-что, а лбы у овечек крепкие.

«Ненавижу овец», — подумал он про себя, с треском захлопывая дверь хлева.

— Не забудь их покормить, — крикнул отец с крыши.

— Уже покормил, — отозвался Джек.

Ну почему отец в жизни не скажет: «Целых шесть ягнят? Молодец, сынок!» Почему ему ничем не угодишь?!

Люси, невзирая на отцовские предостережения, сидела именно что под лестницей. Закуталась в овчину, только нос торчит: ну ни дать ни взять толстенький крольчонок. Девчушка приветливо помахала брату, и Джек, несмотря на всю свою досаду, махнул в ответ. Что ни говори, а злиться на Люси не было никакой возможности.

Глава 2

УЧЕНИК

— Заходи! — крикнул Бард, завидев смущенно мнущегося на пороге Джека.

Мальчик огляделся по сторонам, высматривая пустое ведро из-под воды или, может, оскудевшую поленницу, — ну ведь зачем-то же его позвали! Но на первый взгляд всё было в полном порядке.

— Да не работать я тебя пригласил, — успокоил его Бард.

Джек вздрогнул. Неужто старик еще и мысли читать умеет?

За обедом, воздавая должное сыру, хлебу и сидру, Бард дотошно расспрашивал Джека о вещах настолько обыденных и заурядных, что они, казалось бы, и упоминания не заслуживали. С каким звуком вода течет сквозь траву? А с каким сочится сквозь заболоченную низинку? А как меняется музыка ветра, когда ветер проносится от речных тростников к зарослям лисохвоста? А сможет ли Джек отличить жаворонка от ласточки высоко под облаками?

— Конечно, не вопрос, заверил его Джек. Это любой сможет — по тому, как птицы машут крыльями.

— Как бы не так, — возразил Бард. — Очень немногие видят дальше кончика собственного носа. Еще сыру?

По правде говоря, Джек слопал уже куда больше, чем ему причиталось, и теперь мучился угрызениями совести. И то сказать, наесться до отвала ему доводилось нечасто…

— Сдается мне, ты — не такая уж безнадежная трата времени, — сказал Бард. — Только не заносись, мальчик. Очень может быть, что часть времени и впрямь окажется потраченной зря. Хочешь пойти ко мне в ученики?

У Джека аж челюсть отвисла. Услышанное просто не укладывалось у него в голове. Он в жизни не слыхивал, чтобы у бардов были ученики.

— Это — первая из дурных привычек, от которых тебе придется избавиться, — со вздохом пожурил его старик. — Изволь научиться делать умный вид, даже если чувствуешь себя дурак дураком. А теперь беги-ка домой. Позже я переговорю с твоим отцом.

В ту ночь Джек, забившись под одеяла, слушал, как отец с Бардом обсуждают его будущее. На самом-то деле ему совершенно не верилось, что старик придет, но к вечеру Бард, опираясь на почерневший ясеневый посох, действительно явился к ним в дом. Закутанный в плотный белый плащ, выглядел он куда как внушительно: одна только развевающаяся по ветру борода чего стоила! Отец пригласил старика войти и шуганул Джека с его законного места у огня.

Однако, услышав, чего хочет гость, Джайлз Хромоног отнюдь не обрадовался.

— Я не могу отпустить Джека! — воскликнул он. — Вот будь у меня еще сыновья или будь моя нога здорова… К слову сказать, а ты не мог бы исцелить ее?

— Боюсь, что нет, — покачал головой Бард.

— Ну, спрос не грех, как говорится. Это — кара, ниспосланная мне за ослушание Адама.

— Аминь, — промолвила мать.

— Аминь, — пробормотали себе под нос отец, Джек и Люси.

А вот Бард промолчал — и от внимания мальчика это не укрылось.

— Как бы то ни было, мне нужен помощник — и по хозяйству, ежели где чего починить, и на пахоте. Кто-то должен пасти овец и носить из лесу дрова, — продолжил отец. — То, что ты подумал о моем сыне, — для меня великая честь, но как знать, так ли он смышлен?

— Я в него верю, — ответил Бард просто.

Джек почувствовал глубокую благодарность к старику — и одновременно подосадовал на отца.

— О способностях Джека речи вообще не идет, — не отступался Джайлз. — Джек нужен мне здесь, и точка!

— Однако ж было бы неплохо, если бы мальчик прошел обучение, — робко встряла мать. — Вот ты всегда мечтал выучиться на монаха…

— Уймись! — отрезал отец, разом пресекая все дальнейшие возражения. — Я хотел посвятить себя служению Господу на Святом острове, — пояснил он Барду. — Вот только такой возможности мне не дали. Не то чтобы я упрекал за это отца. Я почитаю его как дóлжно сыну и вовеки не впаду во грех, оспаривая отцовскую власть. Всякий день я приношу свою боль Господу.

— Аминь, — промолвила мать.

— Аминь, — подхватили отец, Джек и Люси.

«Интересно, а что Господь делает со всей этой принесенной ему отцовской болью? — подумал про себя Джек. — Убирает в ящик вместе с головной, зубной и прочими болями, что шлют ему другие люди?»

— Не след моему сыну пытаться возвыситься над своим положением, — докончил отец. — По правде сказать, ему даже полезно будет понять, что жизнь полна разочарований. Тот, кто терпит боль не ропща — на верном пути к спасению.

— О, ходить у меня в учениках — удовольствие то еще. Джеку придется куда как несладко, — заверил его Бард.

Глаза его озорно блеснули.

«И чего тут такого смешного-то?» — недоумевал мальчик.

— Право слово, у меня ему придется вкалывать что ослу на свинцовом руднике. В чем в чем, а в страданиях у него недостатка не будет. А что до твоего хозяйства, Джайлз, так я уже обсудил это дело с вождем. Ежели Джек останется при мне, так прочие мальчишки мне даром не нужны; а значит, вождь станет посылать их к тебе. Не удивлюсь, если в результате на тебя свалится столько помощников, что ты и знать не будешь, куда их пристроить.

Джек в который раз поразился изобретательности Барда. Старик дождался, пока отец изложит все свои возражения, — и разом поставил точку: поймал его в ловушку, словно лиса.

— Ах, вот как! Ну что ж… Вон оно как, значит, — пробормотал отец, недовольно зыркнув на Барда. — Ну, пожалуй, чужие мальчишки и впрямь сойдут, за неимением лучшего; хотя, надо признаться, все они — лентяи как на подбор.

Ничего более похожего на похвалу своему трудолюбию Джек от отца в жизни не слыхивал — и подозревал, что и впредь вряд ли услышит.

— Ты ведь парню баклуши бить не дашь? — уточнил Джайлз Хромоног.

— Торжественно обещаю, что к ночи он и до постели-то с трудом доползет, — заверил его Бард.

— Но ведь домой он будет иногда приходить? — тихонько спросила мать.

Старик улыбнулся ей.

— Джек сможет навещать вас по воскресеньям, и еще когда я буду уходить в лес. Заодно пособит вам с пчелами.

Между Бардом и матерью словно протянулась незримая ниточка — хотя Джек не смог бы объяснить, в чём тут дело.

— Это было бы неплохо, — отозвалась мать.

— Бабья работа, — буркнул отец, подбрасывая в огонь кусок торфа.

На следующее утро Джек связал в узелок все свои немудреные пожитки: запасную рубашку, обмотки, чашку и дощечку для еды. Туда же он сложил все свои сокровища: ракушки, перья, древесный корень, похожий на белку, и камешек с дыркой посредине. Все остальное было на нем, включая нож, подаренный отцом на Рождество.

Собирая вещи, Джек чувствовал себя не в своей тарелке. Теперь, когда ничто более не напомнит родным о его присутствии, семья, чего доброго, о нем и вовсе позабудет. И уподобится он тем бедолагам, что побывали в стране альвов. Прогостив там якобы с неделю, не больше, они возвращались — и обнаруживали, что минуло целых сто лет. Люси, горько плача, повисла на брате:

— Не уходи! Не уходи!

— Я вернусь в воскресенье, — заверил ее Джек.

— Ну полно, полно. Принцессы никогда не плачут, — пожурил девочку отец.

— Не хочу быть принцессой, если без Джека, — рыдала Люси.

— Как так? Неужели ты не хочешь жить во дворце? И кушать сласти с золотого блюда?

Люси вскинула зареванные глаза.

— Какие сласти? — уточнила она.

— Рябиновый пудинг и сливовый пирог, — сказал отец. — Запеченные в тесте яблоки и заварной крем.

— Заварной крем? — Люси разом выпустила братнин плащ.

— Самый-самый вкусный, с мускатным орехом и со сливками.

Джек знал: отец описывает яства, которыми его угощали на Святом острове. Ни Люси, ни Джек в жизни не пробовали заварного крема, но у Джека все равно слюнки потекли. Уж больно вкусно это звучало.

Люси подбежала к отцу, тот ласково подхватил девочку на руки.

— Лепешки с клубничным вареньем, запеканка с вишней и кисель, — перечислял он.

— И заварной крем, — напомнила Люси, напрочь позабыв о том, что Джек их покидает.

А Джек вздохнул украдкой. Это, конечно, очень приятно, когда о тебе так убиваются, но Люси никогда не думала об одном и том же подолгу. Ну да ведь она еще совсем маленькая…

Бард шагал впереди; Джек изо всех сил пытался не отставать. В придачу к его собственным пожиткам на него взвалили еще и мешки с едой. По дороге им повстречался сынишка кузнеца. По всей видимости, именно его отправили под начало Джайлза Хромонога первым. Стоило Барду повернуться к нему спиной, как сын кузнеца нацелился врезать Джеку кулаком — но тот преловко увернулся.

— Передавай привет овцам! — крикнул он, догоняя старика.

Трудился Джек не покладая рук, с рассвета до заката, — причем с удовольствием. Иногда, вечерами, когда старик отправлялся в гости, Джек носил его арфу. Эту обязанность и работой-то никто бы не назвал: одно сплошное удовольствие, да и только. Джека усаживали на почетное место у огня — прежде, когда он был просто-напросто мальцом Джайлза Хромонога, он о таком и мечтать не смел. Ему подавали чашу с горячим сидром, а делать ничего и не требовалось — греешься себе в тепле да слушаешь нескончаемые рассказы Барда.

Обычно Джек вставал до рассвета, разводил огонь, стряпал овсянку. Приносил воду, собирал плавник. Затем его отсылали из дому.

— Осмотрись вокруг, — говорил ему Бард. — Почувствуй ветер, понюхай воздух. Послушай птиц, понаблюдай за небом. Потом расскажешь, что творится в огромном мире…

И Джек, сам не зная толком, что именно ему полагается увидеть, взбирался на вершины протяженных холмов. Если непогодилось, прятался в старых овечьих закутах. Нежился в луговой траве, если день стоял погожий. Наблюдал, как по небу несутся пушистые белые облака да ястреб стрелой падает вниз, настигая злополучную мышь.

Джек быстро смекнул, что ответом простым и коротким ему не отделаться. Если он ленился, бывал ненаблюдателен или, что еще хуже, начинал выдумывать то, чего нет, Бард пребольно стучал ему по лбу сухими костяшками пальцев. Ложь он распознавал мгновенно.

— Да открой же глаза-то! — кричал старик. — Если это всё, на что ты способен, так я лучше вышвырну тебя обратно, как пескарика-недоростка!

Шли недели, и Джек обнаруживал, что видит всё больше и больше, как если бы огромный мир открывался для него все шире. Мальчик узнал, что ястреб летает по небу не просто так, куда глаза глядят, — а словно следует незримыми тропами. Он опускается отдохнуть на одни и те же скалы и соблюдает правила вежливости по отношению к другим ястребам. Оказалось, что звери и птицы ведут себя друг с другом совершенно так же, как жители его родной деревни. Есть среди них боязливые, есть и задиры; есть любители похвастаться, а есть кроткие, смиренные создания, которые всего-то и хотят, что заниматься своим делом, избегая по возможности неприятностей.

Возвращаясь из своих походов, Джек бежал прямиком к котлу с супом, что висел над огнем. Висел там денно и нощно, полный густого варева из гороха, ячменя, пастернака и лука. Время от времени Бард добавлял в котел горсть каких-нибудь трав, и вкус супа менялся, но никогда — к худшему.

Чувствуя, как тепло от огня распространяется по уставшему телу, Джек жевал ломоть хлеба. Хлеб тоже бывал разный — в зависимости от того, кто именно присылал снедь на неделю. Большинство селян пекли хлеб из смеси овсяной, пшеничной, ячменной или даже бобовой муки — словом, из чего придется. Беднота подсыпала в муку молотые желуди — и хлебы выходили такими жесткими, что их приходилось крошить и размачивать, иначе ни за что не проглотишь. А вот пекарь использовал только пшеничную муку, без примесей. Хлеб получался на диво мягким, а приносили его завернутым в одеяло, чтобы не остыл.

После обеда Джек работал в саду. Он собирал блошницу — выкуривать паразитов из одежды, и своей, и Бардовой. Очищал ситник от кожицы и окунал белую сердцевинку в пчелиный воск — получались свечи на долгие зимние вечера. Из песчаного тростника, собранного в дюнах, плел непромокаемые циновки. И наконец, за вечерней трапезой Джек подробно рассказывал, что видел за день.

— Неплохо, неплохо, — приговаривал старик. — Кое-что на предмет того, как устроен и отлажен мир, ты и впрямь разглядел. Ну, не все, конечно. Тут понадобится не одна жизнь и даже не две. Но надо отдать тебе должное, ты не полный невежда, нет. — И Бард обучал мальчика новой песне: тот повторял ее, а старик внимательно слушал. — У тебя неплохой музыкальный слух. Да что там, просто-таки замечательный, — бормотал он себе под нос, и Джека переполняло счастье — до самых пальцев ног…

Наконец Джек накрывал огонь валежником и расстилал постели: овчины поверх кучи сухого вереска. Бард спал в дальнем конце дома на низенькой кровати из крученой соломы: ни дать ни взять огромная корзинка! Сам Джек устраивался в уголке рядом с дверью.

Последнее, что он видел, засыпая, — это отблеск пламени на стенах. Древние римляне встарь расписали дом изображениями небывалых деревьев: Джек в жизни таких не видывал. На ветвях их зрели золотые плоды, а в кронах гнездились чудесные птицы. Эти картины внушали Джеку неясную тревогу. Временами, стоило дрогнуть отсвету догорающих углей — и птицы словно оживали. Или не птицы, а ветви — что тоже не подарок…

Глава 3

ТЕНЬ ИЗ-ЗА МОРЯ

— Нет… нет…

Джек рывком сел на постели. Снаружи завывал ветер. В доме царил промозглый холод, что всегда просачивается в щели перед рассветом.

— Нет… ни за что не стану… это зло!

Джек сбросил одеяла и, спотыкаясь в темноте, кинулся в противоположный конец дома. Кровать Барда ходила ходуном. Старик простер перед собою руку, словно обороняясь от незримой опасности.

— Господин! Господин! Проснись! Все в порядке!

Мальчуган поймал Бардову руку.

— Тебе не удастся подчинить меня своей воле! Я бросаю тебе вызов, гнусная тролльша!

Нечто — некая незримая, но оттого не менее страшная сила отбросила мальчика назад. Он ударился головой о камень, в ушах загудело — словно кузнец изо всех сил вдарил молотом по наковальне. На губах ощутился соленый привкус крови.

— Ох, звезды мои, дитя! Я не понял, что это ты…

Джек попытался заговорить, захлебнулся кровью, закашлялся.

— Благодарение Фрейе, ты жив! Лежи, не двигайся. Я раздую огонь и заварю тебе целебное снадобье.

Звон в ушах постепенно стих, зато накатила мучительная тошнота. Джек слышал, как Бард расхаживает по комнате; наконец в очаге запылало пламя. Очень скоро в руках у мальчика оказалась чаша с горячим питьем. Напиток обжег ему рот, и Джек отшатнулся.

— Ты прокусил себе губу, дитя. На самом деле ничего страшного — хотя и выглядит не ахти. Пей, тебе сразу же полегчает.

Джек заставил себя сделать глоток, и действительно — тошнота моментально отхлынула. Мальчик вдруг осознал, что дрожит всем телом. Может, он так и трясся не переставая все это время. Этого Джек не помнил.

— Ты так… вот так… уничтожаешь своих врагов? — пробормотал он.

Бард прислонился к стене.

— В том числе и так, — подтвердил он.

— Значит, это была… магия.

— Можно сказать, что да, — кивнул Бард.

— А меня ты научишь?

— Клянусь кустистой бородой Тора! Я ж из тебя чуть дух не вышиб, а первое, чего ты требуешь, — так это узнать, как это делается.

— Н-н-ну, так я ж твой ученик, г-г-господин.

— Да еще какой настырный! Большинство мальчишек после такого побежали бы домой к мамочке. Однако ж любопытство — великая вещь. Думаю, мы с тобой и впрямь поладим…

На Джека накатила блаженная сонливость. Боль по-прежнему была с ним, никуда не делась, — да только что ему до боли?

— Что с тобой приключилось, господин?

— Это была Мара, паренек. Молись, чтобы тебе с ней никогда не встретиться.

— В смысле, дурной сон?

— В смысле, Мара. Это куда хуже.

Джеку хотелось расспросить Барда поподробнее, но уж слишком уютно ему было. Мальчик широко зевнул, вытянулся на полу и крепко заснул.

Проснувшись, Джек обнаружил, что лежит на постели из вереска — но снаружи, на свежем воздухе. Он попытался встать.

— Ты давай отдыхай себе, парень, — велел Бард.

Старик сидел на табурете у двери, его белая борода и плащ ярко сияли на фоне потемневших от непогоды стен.

— Солнышко, — проговорил он с довольным вздохом. — Солнышко исцеляет ужасы ночи…

— То есть прогоняет Мару? — переспросил Джек.

Губы у него болели; слова вылетали изо рта сущей невнятицей.

— Помимо всего прочего, — кивнул Бард.

Джек пощупал губу и, к вящему своему ужасу, обнаружил, что она распухла, точно гриб после дождя.

— Экий из тебя симпатичный тролль получился, — усмехнулся старик.

И тут Джек вспомнил, что именно Бард кричал во сне.

— А ты правда своими глазами видел тролля, господин?

— О да. И не одного, а десятки и дюжины. По большей части они очень даже милы — ежели к ним попривыкнуть. На самом деле остерегаться надо полутроллей. Просто словами не передать, насколько они злобны. И коварны. А еще они оборотни и когда принимают человеческое обличье, то делаются так ослепительно прекрасны, что рядом с ними ты просто дуреешь.

— Это кто-то из полутроллей подослал к тебе Мару? — догадался Джек.

— Кое-кто из полутроллей ехал верхом на Маре. Послушай, мальчик мой, я пытался оградить тебя от некоторых вещей, пока ты не подрастешь. Но, боюсь, уже не успею. Последнее время я чувствую, как над морем сгущается тьма. Она меня ищет, понимаешь? Днем мне нетрудно от нее спрятаться. А ночью я теряю бдительность — и она об этом знает.

— Ты мог бы перебраться жить к вождю, господин. Уж он-то сумеет тебя защитить, — предложил Джек.

Мальчик не на шутку встревожился. Это вам не сага и не потешная песенка. Это — настоящее.

Старик покачал головой.

— Ваш вождь — храбрый воин, но с троллями ему не справиться. Мара охотится за мной и ежели и впрямь обнаружила, где я, то ее слуги уже в пути. Я был слишком беспечен. Мне следовало помнить, что ни в одном из девяти миров я не буду в безопасности, пока она рыщет по свету. Возможно, мне в конце концов придется позволить ей меня сцапать. Все лучше, чем допустить, чтобы она сровняла с землей вашу деревню.

— Но разве ты не можешь спастись бегством?

— Ётуны идут по следу, как гончие. Ее слуги первым делом нагрянут сюда. Если они не найдут меня, то перебьют всех остальных.

— Ётуны? — выдохнул Джек.

— Так тролли сами себя называют. Они умеют проникать в твои мысли и узнавать, о чем ты думаешь. Они знают, когда и где ты нанесешь удар, — еще раньше, чем ты сам это поймешь. Не всякий воин способен победить тролля — но лишь тот, кто наделен особым даром.

— Однако не можем же мы сидеть сложа руки!

— Джек почувствовал, что голос его предательски срывается на писк, — а что делать?

— Не можем и не станем, — решительно заявил Бард. — Теперь я начеку. Застать меня врасплох ей больше не удастся. Мне следовало обучать тебя в течение всех этих недель, но мирная безмятежность здешнего края усыпила меня…

Бард умолк; Джек видел — старик смотрит на море. Поглядел в ту же сторону и Джек, но глазам его открывалось лишь безоблачное небо да серо-зеленые, медленно катящиеся к берегу волны. Если там и сгущалась тьма, то мальчик ее не заметил.

— На следующие три дня можешь вернуться домой, — сказал Бард. — Я ухожу в лес. Да, еще одно: на твоем месте я не стал бы упоминать о случившемся в разговоре с родными. — Бард потянулся за черным посохом. — Не стоит их пугать прежде времени. Ётуны чуют страх не хуже, чем лисы — курятник.

— Половину времени я убиваю на то, что гоняюсь за наглыми мальчишками, — пожаловался отец, жадно хлебая сваренный матерью густой суп из моллюсков. Ракушек Джек загодя набрал на утесах близ Бардова дома. — Ежели надо за работу браться, так они просто сквозь пальцы ускользают, что твои угри.

— Это точно. Лентяи никчемные, — согласилась мать, помогая Люси управиться с чашкой.

На взгляд Джека, хозяйство ничуть не пострадало. Ограды крепкие; в полях поднялись овес и ячмень. В огороде пышно разрослись горчица, лаванда и кориандр, а на яблонях полным-полно зеленой завязи.

От такой красоты у Джека аж в горле стеснилось. Только сейчас он по достоинству оценил маленький сельский двор. И увидел отца в новом свете. Мальчик вдруг осознал, что все жалобы Джайлза Хромонога значат не больше, чем вороний гомон в ветвях. Уж такая у них, у ворон, привычка — если что идет не по-ихнему, так тотчас же раскаркаются. Вот так и отец: ворчит, чтобы смягчить горечь жизненных неурядиц. Но важно другое — то, как отец, невзирая на свое злополучие, год за годом создавал эту красоту: как любовно строил дом, как заботливо копил добро, чтобы мать, Люси и он, Джек, ни в чем не знали нужды.

И все это может исчезнуть в мгновение ока. Никто ведь и не догадывается об опасности, надвигающейся из-за моря.

— Джек плачет, — сообщила Люси.

— И вовсе нет! — возмутился Джек.

И отвернулся, пытаясь скрыть навернувшиеся на глаза слезы. С тех пор как Бард швырнул его об пол, мальчик чувствовал себя не в своей тарелке. Вечно у него глаза на мокром месте!

— Оставь его, родная, — мягко проговорила мать. — У него просто губа болит.

— Бард задал парню хорошую трепку, — предположил отец.

— Это я по нечаянности расшибся, — возразил Джек.

— Ну да, конечно. Давай, заливай — уж я-то добрую трепку ни с чем другим не спутаю…

Джек промолчал. Если отцу отрадно думать, что его, Джека, наказали, — зачем лишать его подобного удовольствия? И это чувство тоже было новым. Прежде Джек принялся бы жарко спорить. Но сейчас мальчик словно впервые заметил морщины, проложенные болью, на отцовском лице, его согбенные плечи, его покрытые шрамами руки. А в следующий миг перед его внутренним взором промелькнул совсем иной образ: Джайлз Хромоног в детстве, еще до несчастного случая.

И вновь глаза Джека наполнились слезами. Эти новые, непривычные чувства озадачивали его и здорово тревожили.

Мать склонилась над светлокудрой Люсиной головкой.

— Доедай-ка лучше супчик, — шепнула она.

— Не хочу гущу. Там один песок, — закапризничала девочка.

— Если моллюсков вымыть, так весь вкус пропадет, — вздохнула мать, но доела остатки сама, а Люси вручила овсяную лепешку.

— Добрая порка мальчикам только на пользу, — промолвил Джайлз Хромоног. — А что, вот мой отец драл меня так, что небу жарко было, — в шесть заходов до воскресенья, как говорится, — а сами видите, каков я стал.

А потом, потому что на дворе и впрямь было воскресенье, отец принялся пересказывать жития святых. Читать он не умел, как, впрочем, и все прочие жители деревни, за исключением Барда. В глазах Джайлза Хромонога искусство письма было чем-то вроде магии. Когда Бард наносил значки на обрывки пергамента, отец неизменно осенял себя крестным знамением — на всякий случай, от сглаза.

Однако от монахов Святого острова он перенял десятки историй, заучив их наизусть. Сегодня пришел черед легенды о святом Лаврентии, что принял мученическую смерть в руках язычников.

— И начали тут его поджаривать на медленном огне, — рассказывал отец. Люси в ужасе охала. — А между пальцами ног засунули ему зубчики чеснока, да в придачу еще и связали, точно курицу. Когда же святой Лаврентий почуял, что умирает и вот-вот вознесется на небеса, то промолвил: «Сдается мне, блюдо готово. Угощайтесь, коли хотите». И потрясенные язычники все как один рухнули на колени и взмолились о святом крещении.

А вот тролли людей и впрямь едят, думал про себя Джек. Они придут из-за моря и всем позапихивают между пальцами зубчики чеснока. Мальчик опустил голову и приказал себе думать о зеленых холмах и пушистых облаках. Нельзя бояться, ни в коем случае нельзя! Ётуны идут на страх, точно на запах…

Потом Люси захотелось послушать свою собственную сказку — сказку о том, как она жила во дворце.

— Не к добру все это, — ворчала мать. — Она ж вовсе не видит разницы между правдой и вымыслом.

Однако Джайлз пропустил слова жены мимо ушей. Джек знал: отца тянет на красивые выдумки ничуть не меньше Люси. Мальчик внезапно понял — и как он мог так измениться за какие-то несколько недель?! — что сказки были для отца своего рода утешением. Да, Джайлз Хромоног ворчлив, как старая ворона, но в мир собственных фантазий уносится, словно птица — в облака. И в этом волшебном мире ему уже не приходится ступать по грешной земле — а уж тем более ползать.

— В один прекрасный день, — рассказывал отец, — королева уронила на землю медовую лепешку.

— Моя вторая мама, — подсказала Люси.

Мать недовольно фыркнула. Она давным-давно отчаялась объяснить Люси, что двух пар родителей у детей не бывает и быть не может.

— Лепешка пустила в землю корни и проросла, — продолжал отец.

— И выросла высокая-превысокая, как дуб рядом с кузней, — подхватила Люси.

— И на каждой ее ветке зрели медовые лепешки. Невидимые слуги летали по воздуху и собирали их в корзины.

— Ага, невидимые слуги! Уж мне б такие не помешали! — съязвила мать.

— А у тебя была собачка с зеленым ошейником, украшенным серебряными колокольцами. Ты слышала их перезвон, когда собачка бегала по всему дому.

— По всему замку, — поправила Люси.

— Ну да, конечно. По всему замку. А еще собачка умела разговаривать. Она рассказывала тебе обо всем, что происходит в королевстве. Но, увы, собачка была ужасно непослушная. Как-то раз она взяла да убежала из дворца, а кормилица бросилась за ней вдогонку.

— Со мной на руках, — уточнила Люси.

— Вот-вот. Кормилица заплутала в лесу, села на землю и принялась рыдать и рвать на себе волосы.

— А меня положила под розовый куст, — сказала Люси.

— Тут из лесу вышел медведь и в мгновение ока сожрал кормилицу, а тебя, родная, даже не заметил.

— Вот так я и потерялась, — ликующе сообщила Люси, ничуть не заботясь о горестной участи кормилицы.

А Джек уснул, слушая, как северный ветер шуршит в кровле над его головой.

Глава 4

ДОЛИНА БЕЗУМИЯ

Лицо Барда загорело до бронзового оттенка, словно старик долгое время разгуливал под палящим солнцем. Джек изнывал от любопытства, но спросить не решался.

— Ты неплохо выглядишь, — заметил Бард. — Дома все в порядке?

— Да, господин. — Джек кивнул.

— А я вот все пытался дознаться, как обстоят дела. Похоже на то, что за морем неспокойно. Там строят корабли, там куют мечи.

— А это плохо?

— Еще бы! Кораблями и мечами обзаводятся затем, чтобы воспользоваться ими по назначению.

Бард быстро шагал по тропинке над морем, указывая путь; Джек поспешал следом. Справа отвесно обрывались в пропасть зеленые утесы — Джек слышал, как далеко внизу, в скалах, вскипают и ярятся пенные валы. Чайки парили на ветру: скользили вверх-вниз в восходящих потоках воздуха, лениво помавая крыльями.

— Понимаешь, земля за морем не такая плодородная, как здесь. Хутора врезаются в скалы. И почитай, добрую половину года погребены под снегом и льдом. Выжить там могут лишь сильнейшие, а прочие вынуждены искать счастья в иных краях. — Бард поднимался по крутой тропе, не замедляя шага и даже не переводя дыхания. Джек с трудом поспевал за ним. — Так что скандинавы, тамошние обитатели, поглядывают на восток, на земли русов, и на юг, на земли франков. На север они не смотрят: там — владения ётунов.

«Ётуны». Джек вздрогнул.

— Боюсь, что кое-кто из них поглядывает и на запад. В нашу сторону.

— Это и есть та тень из-за моря, что ты почуял, господин?

— Да, она… и еще кое-что. — Бард замедлил шаг и устремил взор на море, туда, где вверх-вниз плавно скользили чайки. — Эти самые скандинавы — те, что поглядывают на запад, — они подчиняются королю по имени Ивар Бескостный.

Ивар Бескостный! Джеку померещилось, будто между ним и солнцем зависла свинцовая туча. Шум прибоя словно бы поутих, а крики чаек доносились теперь откуда-то из далекой дали.

— Джек, с тобой все в порядке? — встревожился Бард.

— Что за кошмарное имя! — пробормотал мальчик.

— Не более кошмарное, чем он сам. Глаза у него бледно-голубые, словно морской лед. А кожа — белесая, точно рыбье брюхо. Он может голыми руками сломать человеку ногу, а еще он носит плащ, сшитый из бород побежденных врагов.

У Джека аж голова закружилась от ужаса. Да что с ним такое творится?! Не он ли вдоволь наслушался леденящих кровь историй и от Барда, и от отца? Причем «страшилки» ему очень даже нравились — чем ужаснее, тем лучше. А сейчас вот разом обмяк — точно новорожденный ягненок.

— Но даже Ивар Бескостный бледнеет рядом со своей женой.

Бард по-прежнему пристально вглядывался в море. Он словно искал чего-то. А спустя мгновение встряхнул головой и продолжил.

— Королева Фрит — полутролльша, — произнес он, понизив голос.

— Это она послала к тебе Мару?

Грудь Джеку словно сдавила гигантская рука.

— Да, мой мальчик. А дух ее скакал на Маре верхом, словно злобное чудище — именно такова ее истинная сущность, спрятанная за личиной прекрасной и лживой. Кстати, а ты знаешь, что у Мары — целых восемь ног?

Но Джек уже ничего не слышал. Он без чувств рухнул на поросший травою утес над пенными волнами Северного моря.

Когда Джек очнулся, старик сидел на сером камне рядом с тропой. С плеча его сорвался ворон — и, хлопая крыльями, полетел над густыми зарослями утесника и вереска, что отделяли их от западных холмов. Джек потер лоб. Ощущение было такое, словно его сбили с ног и добрых полчаса топтали десятка два черномордых овец.

— Послушай, — проговорил Бард, провожая ворона взглядом. — С тех пор как я шмякнул тебя оземь, ты, случайно, не чувствуешь ничего необычного?

Джек рассказал старику, что да, действительно, последнее время у него то и дело глаза на мокром месте. А еще он теперь замечает многое такое, на что раньше и внимания не обращал, — ну, краски там, запахи… Рассказал, что в какой-то миг отец показался ему ребенком, а в следующее мгновение вновь превратился во взрослого.

— Я плохо объясняю, — посетовал мальчик.

— Ты отлично объясняешь, — возразил Бард. — Должен признаться, это для меня неожиданный сюрприз.

— Я схожу с ума?

Бард фыркнул.

— О нет! Ты просто расправил крылья. — Старик пошарил в суме, которую вечно таскал с собою на длительные прогулки, выудил пару темно-красных сушеных яблок и швырнул одно Джеку. — Видишь ли, парень, большинство людей живут, что птицы в клетке. Им так безопаснее. Мир — страшное место, в нем полным-полно всего чудесного, великолепного и опасного. Лучше — так считает большинство — притвориться, что ничего этого нет. Ой!

Проведя пальцем по деснам, Бард извлек семечко.

— И что б пекарю вынимать сердцевинку, когда он яблоки сушит!

Джек с трудом понимал, о чем идет речь.

— Очень немногие осознают, что дверь не заперта, — продолжал между тем Бард. — Они все бьются в нее и бьются, и вдруг — бац! — дверь распахивается, и они вылетают прочь. А снаружи мир выглядит совершенно иначе. Из ниоткуда появляются ястребы и вороны, змеи и крысы…

— Довольно! — вскричал Джек, закрывая лицо руками.

Бард пристально глянул на него — но ничего не сказал. Он пошарил в суме, нашел кусочек овсяной лепешки и, положив его на ладонь, вытянул руку. С небес спикировала чайка и схватила угощение.

— Это магия? — благоговейно спросил Джек.

— Это терпение. Если посидеть тихонько, к тебе все само придет. Этому я и пытался научить тебя последние несколько недель. Замри, не шуми. Осмотрись вокруг. Вот и меня так учили. Это дело долгое, неспешное, потому что настоящая магия опасна. А сейчас ты распахнул дверь до срока. Когда я сражался с Марой, ты ненароком прикоснулся ко мне, и призванная мною жизненная сила перетекла из моей руки в твою. Она-то и швырнула тебя на землю. И едва не убила…

Джек с трудом поднялся на ноги. Колени предательски подкашивались.

— Твоя защита развеяна в пыль, — продолжил Бард. — Теперь все, от судьбы выпавшего из гнезда птенца до грозной красы ястреба, что камнем падает на него с небес, будет проникать тебе в самую душу. Жаль. К такому количеству реальности ты еще не готов — но что есть, то есть. Ты идти-то сможешь?

— Попробую, господин.

— Тогда давай за мной.

Бард зашагал вперед, на сей раз не так быстро. Тропа постепенно отошла от края утеса и нырнула в долинку. На дне ее росла рябина, а под деревом бил ключ, разливаясь небольшим озерцом. Гладкие серебристые ветки были сплошь усыпаны гроздьями кремовых цветов; над ними облаком роились пчелы. Их громкое жужжание заглушало даже плеск воды. Джек задумался про себя, а не из материнского ли улья эти пчелы; одна опустилась ему на рукав, и мальчик понял: да, так оно и есть. Он узнал эту пчелу. Он прямо-таки ощущал, как работает ее крохотный разум, чувствовал ее возбуждение при виде медоносного дерева, ее нетерпение вернуться в гнездо, подаренное матерью. Замечтавшись, Джек споткнулся и чуть не упал.

— Мы почти на месте, — сообщил Бард.

Он подвел мальчика к большому валуну, и оба присели отдохнуть.

— Мы прошли вдоль русла одного из притоков жизненной силы, — пояснил Бард. — Поэтому тебе слегка не по себе.

Было жарко. Во всем теле Джек ощущал легкое покалывание, словно по нему ползали мириады крошечных муравьев. Пытаясь избавиться от неприятного ощущения, он похлопал себя ладонями.

Старик заговорил, но Джеку никак не удавалось сосредоточиться. Слова то звучали совсем рядом, то словно долетали из далекой дали. Очень важные слова; Джек и сам знал, что важные. Но ведь и гудение пчел тоже важно, и журчание ключа, и потаенный шорох листвы…

— А ну, просыпайся!

Джек почувствовал, как его трясут за плечи, и недоуменно уставился во встревоженное лицо Барда.

— Ты должен слушать, и слушать внимательно. Я рассказывал тебе о том, как жизненная сила потоками течет глубоко под землей. Это она питает дремучие леса и благоуханное луговое разнотравье. Это она пробуждает к жизни цветы и выманивает из коконов бабочек, что сами подобны цветам. Олени не просто щиплют траву — они следуют вдоль ее русла. Барсуки и кроты строят над этими незримыми реками свои дома. Жизненная сила направляет даже полет крачек над морем. Все в мире покорно ей — только не люди.

Бард вскочил на ноги и принялся шагами мерить полянку у озера. Встал и Джек — просто так, лишь бы не сидеть на месте. А то, чего доброго, и впрямь заснет.

— Давным-давно люди решили, что не желают уподобляться дикому зверью. Они хотели сами выбирать свою судьбу — и сделали то, что само по себе представляло величайшую опасность. Они отгородились от жизненной силы.

Широко раскинув руки, Бард воздел их к небу. Джек подумал, что старик ужасно похож на гигантскую птицу: вот-вот взлетит. Свет крохотной долинки словно бы стекался к нему. Но вот он опустил руки — и свет померк.

— Тем самым люди утратили способность понимать жизненную силу. Они не могли более, подобно зверю и птице, бездумно сливаться с миром. И тем самым люди отсекли от себя величайшую радость. Им стало казаться, что жизнь их скучна и никчемна Кое-кто пытался сокрушить стену — но выдерживать реальность людям было уже не под силу. Ты когда-нибудь слышал о Долине безумия?

Джек с трудом отлепился от рябины. Он вдруг обнаружил, что мирно посапывает, привалившись к стволу, — и как это его угораздило?!

— Ну же, шевелись! — крикнул Бард. — Все еще хуже, чем я думал…

Он рывком оттащил Джека от дерева и принялся тормошить его и расталкивать.

— Попрыгай! Побегай! Поотжимайся! — приказал он, и Джек затанцевал и закувыркался по полянке, чувствуя себя преглупо — и в то же время на удивление бодро. В голове его прояснилось, словно внезапно посвежел сам душный воздух долины. Наконец Джек бросился в траву, хохоча и задыхаясь.

— Ну вот, так-то лучше, — пробормотал Бард.

— А Долина безумия — это где? — спросил Джек.

— В Ирландии.

Бард осторожно опустился в траву. Мальчик отчетливо слышал, как поскрипывают его старые кости.

— Так это ж на другом конце мира, — удивился Джек.

— Ну, не то чтобы. За две-три недели добраться можно.

— А отец рассказывал, будто ирландцы ходят вверх ногами, а глаза у них — в пятках, — сказал Джек.

— Твой отец… лучше не отвлекай меня, мальчик! Монахи просто пошутили, а он и купился. Да половина этих монахов — сами ирландцы. А вот Долина безумия существует на самом деле. — Старик с хрустом размял пальцы. — Я и мой лучший друг обучались в Ирландии на бардов. Мы проучились много лет, прежде чем нас посвятили в тайное знание о жизненной силе. Нас отвели в одно такое место, где под землей она разливается настоящим озером. Это — оплот ее наивысшего могущества. День за днем мы сидели там, пытаясь приоткрыть ей свой разум. А едва жизненная сила подступала слишком уж близко — тут же отдергивались, точно боясь обжечься. А как только чувствовали, что сила начинает подчинять нас, мы вскакивали на ноги и принимались бегать вокруг.

— Вот поэтому ты и велел мне отжиматься? — спросил Джек.

— Именно. Тем самым ты возвращаешься обратно в тело, не позволяешь поглотить себя без остатка. Но моему другу нравился вкус власти…

Бард вздохнул и умолк ненадолго. Джек тут же почувствовал, как на него вновь накатывает сонливость.

— Ты подвигайся, если надо, — напомнил ему Бард.

Так что Джек несколько раз перекувырнулся в воздухе, а напоследок прошелся на руках — вроде как шут на деревенской ярмарке.

— Видишь ли, источник могущества барда — в жизненной силе: в ней берет начало его музыка, его способность подчинять себе слушателей, его умение вызывать бури.

Джек выпрямился. Последнее прозвучало многообещающе.

— На то, чтобы научиться управлять этой силой, нужны годы, а мой друг ждать не хотел. И не остановился вовремя. Поначалу он даже немало преуспел. Он мог заставить огонь повиснуть в воздухе или птиц — лететь задом наперед. Но в один прекрасный день — он как раз пытался приказать лесу стронуться с места — что-то в нем сломалось. Мой друг рухнул ниц. А мгновение спустя вскочил на ноги и затрясся всем телом, точно гигантский пес трепал его в зубах. Затем он громко взвыл и бросился бежать — так быстро, что только я его и видел.

Джек задохнулся от ужаса. Ведь Бард уверял, будто и его, Джека, защита развеяна в пыль. Неужто ему тоже суждено сойти с ума?

— Я поспешил следом, — продолжал между тем старик. — Это было непросто: мне приходилось останавливаться с наступлением ночи и обходить заросли ежевики и реки. Мой же злополучный друг мчался вперед очертя голову, невзирая на препятствия. Частенько я находил среди шипов терновника окровавленные клочья его одежды. И вот наконец я добрался до Долины безумия.

С моря наползал туман, в воздухе заметно похолодало. Пчелы уже не роились над цветами. С каждым мгновением их становилось все меньше: они улетали домой, в теплые ульи.

— Я услышал хриплый гогот задолго до того, как увидел ее своими глазами, — рассказывал Бард. — Жуткий был звук, что-то вроде смеха — смеха, в котором нет ни капли радости. Все барды-неудачники в Ирландии находили дорогу в это единственное место, где жизненная сила мощнее, чем где бы то ни было. И оставались там навсегда. Я отыскал своего друга, да только он ничем уже не походил на человека, которого я знал когда-то. Взгляд его блуждал, волосы были всклокочены… Им завладела сила, далеко превосходящая его собственную, и я — в ту пору лишь жалкий ученик-неумеха — не ведал, как освободить его.

Старик встал и простер вперед правую руку.

— Но не будем вспоминать о горестном прошлом. Возможно, я причинил тебе вред, но теперь-то я уже не ученик несмышленый. Тебе я помочь смогу. И, пожалуй, все это к лучшему. Над нами нависли неисчислимые опасности. Сходятся грозовые тучи. Куются мечи…

Бормоча себе под нос, Бард зашагал вверх по тропинке.

Джек брел за ним, словно оглушенный. Сонливость, накатывавшая на него весь день напролет, вновь давала о себе знать, но чем дальше уходили они от долинки, тем легче ему становилось. К тому времени, как они добрались до римской виллы на продуваемом всеми ветрами утесе, Джек уже чувствовал себя бодрее некуда.

Глава 5

ЗОЛОТОЙ ЧЕРТОГ ХРОДГАРА

А в деревне время текло своим чередом: луны прибывали и вновь шли на убыль. Яблоки в отцовском саду налились золотом. Тугие колосья тяжкой волной клонились под западным ветром; вскорости пришла пора сбора урожая. Стригли овец, из ульев брали мед, кололи свиней — словом, вовсю готовились к зиме. Джек по-прежнему жил на римской вилле. Поросячьего визга он слышать не мог — слишком далеко, — но всем своим существом чувствовал, что происходит. Воздух прямо-таки вибрировал от множества смертей.

Все это время Джек упражнялся в магии под началом Барда. Он учился призывать туманы, заставлял яблоки падать с высокой ветви и приманивал с неба птиц. Пустячки, конечно, — но приятно.

А потом пришла зима. Высокие холмы оделись снегом. Море потемнело, солнце спряталось. Джек безвылазно сидел в четырех стенах и заучивал наизусть стихи. Бард смастерил ему небольшую арфу, но стоял такой холод, что заледеневшие пальцы мальчика не справлялись со струнами. Старик решил, что пришла пора научить Джека вызывать огонь.

— Сосредоточься на жаре, — велел он, усаживаясь по другую сторону от наваленной как попало кучи веток и хвороста.

— Я замерз, — пожаловался Джек.

Бард загасил очаг еще на рассвете, и в доме стоял такой лютый холод, что просто страх. Даже рисунки на стенах покрылись изморозью.

— Это тебе только кажется, — возразил Бард.

«Тебе хорошо говорить, — обиженно подумал Джек. — На тебе теплый шерстяной плащ и башмаки на меху. А на мне — только эта драная туника».

— Если я сказал тебе что-то единожды, считай, что я повторил это тысячу раз, — вздохнул старик. — Не надо пользоваться гневом для того, чтобы дотянуться до жизненной силы.

«И откуда он только знает, что я подумал?! — гадал про себя Джек. — Но как бы то ни было, это же чистая правда. Из туники я давно вырос, а башмаки впитали в себя столько грязи, что их уже обжигать можно, что твои горшки».

— Гнев принадлежит смерти, — гнул свое Бард. — Гнев обращается на тебя же, когда ты меньше всего этого ждешь.

Джек, тяжело вздохнув, подумал о жарком солнце ушедшего лета. Дождь впитывается в почву — а потом, спустя много месяцев, ручьями изливается из недр холмов. Наверняка ведь и света там хоть немного да задержалось. Мальчик попытался отыскать этот свет, мысленно заглянув глубоко под землю, еще глубже, чем норы мышей и кротов, еще ниже, чем искривленные корни леса, пока не добрался до камня. А под камнем почуял жар. Увидел в сознании слабый отблеск — и поманил его за собой. Воззвал к нему, мысленно протянув к нему руки.

Волной накатила тошнота. Порою магия выделывала с ним и такие штуки. Сила словно взбалтывалась в желудке: чего доброго, вот-вот вывернет наизнанку. Джек открыл глаза: над хворостом курилась струйка дыма.

— Ну же, не сдавайся, — сказал Бард. — Зови огонь. Зови его, слышишь!

Однако тошнота одержала верх. Джек кинулся к двери, а когда вернулся, искра уже угасла.

— Не переживай, — ободрил его Бард. — Что получилось один раз, получится снова. У нас весь день впереди.

«Это уж точно», — грустно подумал Джек, слушая, как северный ветер сотрясает стены дома.

— Если глаза слипаются, ты походи немного, разомнись, — посоветовал Бард.

«Да я не сонный, я просто замерз», — подумал Джек.

И тут же понял, что в сон его действительно клонит. И до чего же отрадно было бы отдаться этому чувству! Он прямо как наяву видел, как инеистые великаны взывают к нему: «Приляг, мальчик! Какая уютная, славная постель — вековой лед. А снег — лучшее одеяло на свете».

Кто-то резко встряхнул Джека за плечи.

— Я сказал, пройдись! — проорал Бард ему в лицо. — Да научись же ты наконец распознавать опасность!

Старик силком заставил мальчика переставить сперва одну, затем другую ногу. Способность ходить вернулась к Джеку не сразу: поначалу он едва не падал.

— Жизнь и смерть ведут между собою нескончаемую войну, — сказал Бард. — Зимой смерть — сильнее. Инеистые великаны подстерегают беспечного. Если творишь магию зимой, нужно быть осторожным вдвойне.

— А п-п-почем-м-му т-т-ты б-больше не с-с-смотришь за мор-ре? — стуча зубами, спросил Джек — Т-ты р-разве не опасаешься к-королевы Фрит?

— Какой ты наблюдательный! — Бард водил Джека по дому, все быстрее и быстрее, из угла в угол. — Не тревожусь я оттого, что слуги королевы Фрит прямо сейчас пуститься в путь не могут. Ни один скандинав свой обожаемый корабль в море зимой не выведет. Эти тупицы с бычьими мозгами в кораблях просто души не чают. Поют им песни, покупают им драгоценности — точно женщинам. Когда умирает вождь, его отправляют в мир иной вместе со всем его добром на горящем корабле. Ему даже дают с собой рабыню-служанку.

— Рабыню?! — задохнулся Джек. — А она?.. А ее?..

— Ты хочешь знать, убивают ли ее? Да. Старуха по прозвищу Ангел Смерти душит несчастную, а потом рабыню кладут рядом с ее господином, и оба сгорают в пламени.

Джек снова задрожал, на сей раз не только от холода. Чем больше он слышал об этих скандинавах, тем отвратительнее они ему казались.

— Попробуй еще раз вызвать огонь, — велел Бард. — Я пригляжу, чтобы ты не зашел слишком далеко.

Вторая попытка прошла более гладко, а в третий, четвертый и пятый разы мальчик почти преуспел. Наконец на шестой раз, несколько часов спустя, он добился того, что струйка дыма стала пламенем.

— Получилось! — завопил Джек и в восторге от собственной удали запрыгал по комнате, напрочь позабыв про холод. Чувства беспомощности как не бывало. — Я — бард! Я — просто чудо! Я — самый смышленый мальчик на всем белом свете!

От земли тянуло жаром. Иней на стенах растаял. С промерзшей кровли закапало, еще миг — и она затлела.

— Сгинь!

В комнате мгновенно потемнело, в воздухе повис дым пополам с золой. Джек замер, недоуменно хлопая глазами.

В смутном свете дверного проема, скрестив руки на груди, стоял Бард.

— Не я ли объяснял тебе: умей остановиться вовремя!

Джеку показалось, будто ему отвесили пощечину.

— Да как ты смел загасить мой огонь! — негодующе завопил он. — Как ты посмел испортить мою работу!

Мальчик чувствовал, как сила струится вверх по его ногам и растекается, согревая, по телу. Его переполняла свирепая радость. Он способен на все — на все! — куда до него старому дураку, который даже оценить не в состоянии, с каким великим магом имеет дело.

Бард воздел посох.

— Прекрати, — угрожающе произнес он. — Если я способен прогнать Мару, явившуюся из-за моря, лучше тебе даже не знать, что я могу сделать с неоперившимся зазнавшимся птенцом.

Сила сгинула, словно ее и не было. Джек рухнул на пол. Он чувствовал себя так, словно остался один-одинешенек посреди темного моря, а повсюду бушуют жадные волны. А он — лишь жалкая букашка, цепляющаяся за обломок бревна. Да как ему только в голову пришло причинить вред тому единственному человеку, что пытался ему помочь?! Ну не дурак ли он? И Джек горько расплакался.

— Ну-ну, полно, полно, — смягчился Бард. — Да ты и в самом деле еще ребенок. Я слишком многого от тебя требую.

Старик опустился на колени и положил руку на голову мальчика. А в следующий миг Джек почувствовал, как что-то накрыло его, словно мягким одеялом. Такое теплое, такое надежное… Ему захотелось закутаться в это одеяло поплотнее — и даже носа наружу не высовывать.

— Слушай, дитя, — послышался негромкий голос старика. — Ты должен сознавать пределы своей власти. В противном случае ты, чего доброго, причинишь немало вреда. Я наложил на тебя охранные чары. Пусть все блуждающие дýхи видят мой знак — и держатся от тебя подальше.

Больше Джек ничего не разобрал — хотя шум ветра смутно улавливал. Ощущение было такое, будто множество голосов перекликаются друг с другом. А еще он слышал потрескивание дров в очаге и чувствовал тепло от огня — самое что ни на есть настоящее тепло, а вовсе не обманный жар гнева.

Долгими зимними вечерами Джек то и дело бегал к поленнице, таская в дом собранный за лето плавник. В ту пору Бард рассказывал ему всевозможные истории — и требовал, чтобы в очаге, не угасая, уютно потрескивал огонь.

— Это страшные повести, — говорил он. — И рассказывать их следует при свете, в компании добрых друзей, развеселившись сердцем.

Как можно рассказывать страшную повесть, развеселившись сердцем, для Джека оставалось загадкой, но спорить он не смел.

— Если ты обучался в Ирландии, господин, то как же ты повстречался с… хм… ну, этим северным королем? — дерзнул как-то раз спросить Джек.

— С Иваром Бескостным?

— Ну да.

Джеку ужасно не хотелось произносить это имя вслух. Как кошмарно оно звучит! Словно длинный зеленый червяк, шурша, ползет по болоту.

— Я был молод и глуп, вроде как ты сейчас, — сказал Бард. — Я уже заслужил арфу в школе бардов и был награжден Золотой Омелой. Я ведь тебе об этом уже рассказывал?

— Да, господин.

— Я был готов к приключениям — и приключение меня настигло: с глупцами оно всегда так бывает. В школу бардов прибыл воин с севера. Он просил, чтобы кто-нибудь из бардов поехал вместе с ним в замок его повелителя. Такая честь! Хродгар был могучим королем, владыкой золотого чертога. Второго такого не нашлось бы во всем мире! В громадном чертоге — размером с сотню домов, вместе взятых, — пировали храбрые воины и прекрасные воительницы. В одном только очаге поместился бы целый дуб. Хродгару и щедрости было не занимать. Он одаривал своих дружинников золотыми кольцами и угощал на славу всех, кто искал приюта под его кровом. Одного только недоставало королю Хродгару — первоклассного барда. А я, часом, не упоминал ли, что меня наградили Золотой Омелой за особые отличия в чародействе?

— Да, господин, упоминал, — кивнул Джек.

— Так что сам видишь, если кому и причиталась по праву подобная честь, так это мне. Мысль о долгой дороге меня не пугала. Нам, бардам, к разъездам не привыкать. Я отплыл в королевство Хродгара — и убедился, что даже самые восторженные хвалы не воздают ему должного. Золотой чертог сиял и лучился светом, точно гигантский маяк посреди глухой пустоши.

Джек слушал, затаив дыхание. Римскую виллу сотрясала зимняя буря, далеко внизу, на прибрежной полосе, грохотали камни — словно гремело щитами многотысячное войско. Как бы тщательно Джек ни затыкал щели вереском и шерстью, ветер все равно просачивался внутрь. Угли в очаге вспыхнули ярче, и по стенам заплясали красные сполохи.

А вот в чертог Хродгара зиме доступа не было. Его стены были надежны и крепки, точно скорлупа ореха, а внутри царило отрадное тепло, точно в летний полдень. В зале вечно звенел смех — а уж после прибытия Барда и подавно.

— Мне следовало знать заранее, — простонал Бард. — Мне следовало догадаться.

— О чем догадаться? — изнывая от любопытства, воскликнул Джек.

— Я же тебе рассказывал. Жизнь и смерть ведут нескончаемую войну. В этом мире счастье само по себе, без горя, невозможно. Золотой чертог был слишком прекрасен, и, как все яркое и светлое, навлек на себя погибель. В черных глубинах, на дне укутанного мраком болота, жил Грендель — страшное чудовище…

— Тролль? — задохнулся Джек.

— Наполовину, — кивнул старик. — Отцом его был великан-людоед. Как бы то ни было, чудовища терпеть не могут света. И смеха они тоже на дух не переносят, а ароматы пиршества приводят их в бешенство. Однажды ночью Грендель дождался, пока все уснут. После чего прокрался в чертог и откусил головы десяти воинам, спавшим у дверей. Ну и чего ты, скажи на милость, дергаешься? — пожурил Бард мальчика. — Когда будешь сам пересказывать эту повесть, помни: главное — это держаться уверенно.

— Я нечаянно, — покраснел Джек.

— Тела Грендель уволок себе домой, на ужин. Разумеется, игр и веселья в золотом чертоге с тех пор поубавилось. Все воины как один дали клятву отомстить за своих товарищей. Но в ту же ночь обнаружилась поистине жуткая вещь: оружие Гренделя не брало! Его защищали колдовские чары. Герои рубили его мечами до тех пор, пока клинки не затупились, но на чешуйчатой шкуре чудовища ни единой вмятинки не осталось.

— Так продолжалось много недель, — рассказывал Бард. — Стоило Гренделю проголодаться, и он забегал к Хродгару — заморить, так сказать, червячка. Никто больше не просил у меня песен. Все были слишком подавлены.

Может, Джек и ошибался, но ему явственно показалось, что Барда подобное пренебрежение изрядно задело.

— Господин, а ты разве не испугался?

— Еще как испугался. Но поддаваться страху — это самое последнее дело. Все равно что распахнуть дверь пошире и громко позвать: «Заходите, господин Грендель, добро пожаловать! Не хотите ли отъесть у меня руку или, может быть, ногу?» Нет! Лучшее оружие против смерти — жизнь, а это означает храбрость, а это означает радость. Честно тебе скажу, при виде того, как Хродгар и вся честная компания повели себя, меня просто наизнанку выворачивало. Да они под лестницами прятались, словно кролики! До тех пор, пока не объявился Беовульф.

— Беовульф? — переспросил Джек.

Дрова уже прогорели. Мерцающие угли отбрасывали жутковатые тени. И, как это часто случалось в неверном свете, нарисованные на стенах птицы словно расправили крылья. Легкий ветерок ерошил им перья — ветерок, ничего общего не имеющий с бушующей снаружи бурей. Джек поспешно вскочил и подбросил в огонь плавника.

— Беовульф. Да, вот это был воин так воин! — воскликнул Бард. Глаза его сияли. — Такой под лестницей прятаться не станет, о нет! Хродгар обнял его и привлек к груди. Королева подала ему чашу, до краев полную пенного меда. Когда же настала полночь, все забылись тяжелым сном — так измучил их страх. Уснули все — кроме Беовульфа… и меня. Беовульф затаился у дверей. Стоило Гренделю сунуться внутрь, воин ухватил его за лапу. Стальное оружие не причиняло чудовищу вреда, но голыми руками с ним вполне можно было управиться. Грендель перетрусил — и кинулся бежать. Но Беовульф вцепился в него мертвой хваткой — и оторвал Гренделю лапу.

На сей раз Джек сдержался — даже в лице не изменился.

— Пронзительно вереща, чудовище доковыляло до своего болота и нырнуло в глубину. Но на полпути, даже не достигнув дна, издохло.

— Ур-ра! — завопил Джек.

— Погоди. Это еще не все.

— Не все? — удивился мальчик. — В смысле, потом еще победу праздновали и все такое?

— Конечно праздновали, а как же иначе, — кивнул Бард. — Однако никто не думал не гадал, что у Гренделя осталась мать. Вот тут-то и начинается самое интересное.

«Да куда уж интереснее-то?» — дивился про себя Джек.

От первой части истории просто дух захватывало: сердце у Джека до сих пор бешено колотилось в груди.

— Мать Гренделя, помогая себе когтями, выбралась из болота и, мстительно завывая, помчалась к чертогу. Она сокрушила засовы — и вломилась внутрь. Воины бросились к копьям, но она в мгновение ока пробежала через весь зал и сорвала руку Гренделя со стены: Хродгар прибил ее там в качестве трофея. А я ведь предупреждал короля, что добра от этого не будет.

— Господин, пожалуйста, продолжай! — взмолился Джек, подскакивая, как на иголках.

— Демоница убила лучшего друга короля и возвратилась к себе в болото. Беовульф же спал в дальнем покое и ничего не слышал.

Поутру лучшие воины Хродгара оседлали коней и отправились в безлюдные горы, где обитали порождения ночи. В илистых ямах заунывно постанывали жабы. Крученые корни деревьев, извиваясь, выползали из трясины. Над мрачными утесами, точно воткнутые кинжалы, нависали сосульки. Беовульф протрубил в боевой рог — и из болота с шипением поползли всевозможные змеи и прочие чешуйчатые гады. Хродгар и его воины перебили гнусных тварей стрелами и секирами — всех подчистую. Но одна все-таки уцелела…

— Мать Гренделя, — прошептал Джек.

— А я, часом не говорил тебе, что ее зовут Фроти? И что она — полутролльша?

Глава 6

ВОЛКОГОЛОВЫЕ

Джек придвинулся поближе к огню. Плавник горел зеленым и синим пламенем, как всегда бывает, ежели дерево слишком долго проплавает в морской воде. Бард сдернул с крючка козий мех, жадно отхлебнул сидра и передал мех Джеку. Напиток был теплым: согрелся, пока висел у огня. Джеку невольно вспомнилось солнышко, в жарких лучах которого яблоки наливались соком.

— Кто такая Фроти, я узнал гораздо позже, — продолжил Бард. — В ту же пору мне было известно лишь то, что на дне болота живет гнусное чудовище. Беовульф затрубил в рог, вызывая мерзкую тварь на поединок. «Трусливое ничтожество!» — прокричал он. Но вода лишь дрогнула — и только. Ни звука, ни шороха: ни среди трясины, ни в листве, ни в горах. «Раз она не идет ко мне, я приду к ней», — объявил Беовульф. Он был доблестный муж, — усмехнулся Бард, — но вот избытком мозгов похвастаться не мог. Великие воины — они все такие. Они очертя голову бросаются биться с драконом раз в десять крупнее их самих. Изредка, по чистой случайности, им даже удается победить, но в большинстве случаев дракону перепадает сытный обед — и меч в качестве зубочистки. «Беовульф, — сказал я, — ты ж камнем пойдешь ко дну, в таком-то доспехе. И чем ты там, внизу, собираешься дышать?» — «Мне все равно! Этот бой принесет мне славу или смерть», — взревел воин. «Старина, — увещевал я, — может, не стоит думать о смерти раньше времени? Пожалуй, я смогу помочь тебе». Я пропел над Беовульфом заклинание, наделяя его проворством форели и изворотливостью угря. Я сделал так, что меч его засиял внутренним светом — чтобы освещать дорогу в темных пучинах. А еще я наделил воина способностью дышать под водой…

— Ты и такое умеешь?! — вскричал Джек.

— Умею — но ненадолго. Я могу лишь самую малость перестроить законы этого мира, но не изменить их.

Джек разволновался не на шутку. До сих пор Бард лишь намекал на свои магические способности. Если старик и впрямь способен совершать подобные чудеса, тогда не мог бы он — не согласился бы он — поделиться этим знанием со своим учеником, причем желательно прямо сейчас?

— Беовульф нырнул в болото. Тьма поглотила его — и воцарилось безмолвие. Жабы и те смолкли. Ветер стих. Весь мир словно наблюдал — и ждал. «Торопись», — думал я. На то, чтобы свершить задуманное, времени у Беовульфа было в обрез. Если он замешкается, чары развеются — и воин захлебнется. Но время шло, и ничто не нарушало зловещей тишины, разве что мелкие маслянистые волны лениво бились о берег. Хродгар и его люди принялись стенать и плакать. «Бедный Беовульф! Он был мне как родной сын! — причитал король. — Мы почтим его память и восславим его хвалебными песнями вкруг огня». И они собрали оружие, сели в седла и поскакали домой. Я просто глазам своим не верил. Сбежали, точно трусливые псы, поджав хвосты! Мокрые курицы, все как один! И я мысленно поклялся, что в жизни не спою больше ни одной хвалебной песни в честь короля Хродгара.

— Ну а с Беовульфом-то что сталось, господин? — не выдержал Джек.

— А! Я грешным делом и позабыл! «Что делать, что же делать?» — лихорадочно думал я. Меча у меня не было. Вообще ничего не было — кроме мозгов; а это, скажу я тебе, оружие не из слабых. Я понял, что должен спуститься на дно и выяснить, что задержало нашего героя. Так что я вселился в тело щуки.

— Ты превратился в рыбу?!! — ахнул Джек.

— Нет-нет, просто временно позаимствовал ее тело. Мой дух отыскал одну злющую старую щуку — и вроде как поменялся с ней местами. А это — преопасный фокус, парень. Чем дольше ты остаешься в теле животного, тем больше забываешь о том, что ты человек. Помню я нескольких учеников бардов, что в ходе экзаменационной недели из своих зверей так и не выбрались.

— Так что же с Беовульфом? — напомнил Джек.

— Ну, нырнул я на дно болота, гляжу, а там — великолепный дворец, с колоннами и крышей настолько прочными, что даже напор всей этой воды выдерживают. А внутри — воздух: видать, тоже без магии не обошлось. К тому времени наложенные мною чары и впрямь развеялись, но Беовульфу больше не было нужды дышать под водой. А я вот застрял в теле рыбы. В очаге пылал огонь. В его свете я различил Беовульфа: воин застыл недвижно, словно окаменев, — открыв рот и выронив меч. А перед ним стояла женщина, прекраснее которой я в жизни не видывал.

— Фроти, — прошептал Джек.

— Она зорко следила за воином, как кошка — за лакомым голубем. Беовульф же был зачарован ее красотой. Дурню даже в голову не пришло, что обнаружить на дне болота этакую прелестницу — дело по меньшей мере странное.

— А ты разве не мог предостеречь его? — вскричал Джек.

— Я же был щукой, ты что, забыл? Я плавал в воде. Фроти погладила Беовульфа по щеке — так кошка играет с беспомощной мышью. И тут я понял, кого вижу. Никакая это не женщина! Смертному не под силу выбить двери Хродгарова чертога и сокрушить могучие запоры. Это — полутролльша! Такие существа чувствуют себя как дома в любом из существующих миров. И умеют менять обличья. Сейчас Фроти прикидывается человеком. Но вскорости вновь превратится в тролльшу, и — прости-прощай, славный воин Беовульф! Фроти потянулась к нему — и тут я сообразил, что делать. Я ворвался во дворец, извиваясь дополз по полу до ног Фроти и впился зубами ей в лодыжку. Фроти завизжала и, отвлекшись на внезапную боль, сей же миг превратилась в гигантскую тролльшу, с руками и ногами толще древесных стволов. Беовульф с громким криком отскочил назад. Подобрал меч — и бой закипел. Не буду утомлять тебя подробностями. Все происходило именно так, как оно и полагается в подобного рода битвах: противники кромсают друг друга почем зря, ругаются, трещат кости, и повсюду — лужи крови. Наконец Беовульф нанес решающий удар, но я в его сторону особенно и не глядел, я пытался уползти обратно в воду, прежде чем скончается наша гостеприимная хозяйка. Ну, понесся я к поверхности, вынырнул, вернулся в свое собственное тело. Очень скоро из болота вылез и Беовульф, ужасно довольный собою. Я, разумеется, в подробностях рассказал ему о своей ловкой проделке, и он, конечно же, от души поблагодарил меня. Чего-чего, а учтивости ему было не занимать. Но лучше бы я держал тогда рот на замке…

Бард тяжело вздохнул.

Огонь почти догорел. Джек подтащил к очагу громадное бревно и осторожно его пристроил — так, чтобы искры не взметнулись вверх и не подпалили кровлю. Мальчугану не сиделось на месте: его просто-таки подмывало обежать вокруг дома раз этак десять. Бард и вправду умеет творить магию! А со временем научит и его, Джека!

«В кого бы мне превратиться? — прикидывал мальчик. — Может, в ястреба — чтобы оглядеть сверху всю деревню? Или в тюленя — рыбки наловить? Погодите-ка! А что, если обернуться медведем и до смерти напугать сына кузнеца?! Вот будет здорово!»

— Ну, если с дровами ты закончил, то я, пожалуй, с твоего позволения, закончу историю, — прервал Бард его размышления.

— Извини, господин.

Джек поспешно сел на место.

— Слух о великой победе Беовульфа быстро разнесся повсюду — ну, положим, отчасти благодаря превосходным стихам, что я написал по этому случаю. И наконец молва достигла Ётунхейма, королевства троллей.

— Ой, — только и смог вымолвить Джек.

— А у Фроти, между прочим, была сестра.

— Фрит? — догадался Джек.

— Как это ни прискорбно, но да. Прошло много лет, а Фрит по-прежнему жаждала отомстить за смерть своей родственницы. Она наслала огнедышащего дракона уничтожить владения Беовульфа. Ётуны живут долго, так что Фрит была еще совсем молода, а Беовульф уже состарился. Дракон оказался ему не по зубам, и он погиб.

«Вот в этом-то и беда с историями чересчур длинными, — подумал про себя Джек. — Рано или поздно дойдешь до той части, где все плохо». Когда он, Джек, станет бардом, он возьмет себе за правило замолкать на том месте, где все еще живы-здоровы и счастливы…

— К тому времени я состоял при дворе Ивара Бескостного. И нечего тут хмуриться, дружок, — пожурил Джека старик. — Барды должны зарабатывать на хлеб насущный, как и все прочие люди. Кроме того, в ту пору Ивар был не так уж и плох. Ну да, буян и задира тот еще, и мозги размером с горошину, но чувства чести ему было не занимать, нет! Во всяком случае, до того, как его прибрала к рукам Фрит. Фрит была прекрасна — что корабль под парусами. Все — иллюзия, конечно же. Но она подчинила Ивара себе, выпила его костный мозг, превратила его в полусумасшедшего тирана — каким он и остается по сей день. Возможно, последний достойный поступок, что он совершил в своей жизни, — это спас жизнь мне.

— Тогда-то ты и приплыл к нам, — догадался Джек.

— Именно. Ивар отвез меня в открытое море на своем корабле, посадил в утлую лодчонку и пустил по воле волн. Возможно, он рассчитывал, что я утону. Держу пари, именно так он и сказал своей супруге. Но мне хотелось бы верить, что Ивар дал мне шанс спастись.

— Я ужас до чего рад, что ты приплыл сюда, к нам, — выпалил Джек.

— Так ведь и я рад ничуть не меньше.

Бард взялся за арфу и сыграл напев, под который селяне пляшут на летних ярмарках. Блики от огня затанцевали на стенах в лад музыке. Нарисованные птицы расправили крылья и закачались из стороны в сторону.

Спустя какое-то время старик заиграл мелодию более торжественную и печальную. Арфа была вырезана из грудной кости кита. Джек подумал: может, это давным-давно убитый кит вспоминает свою жизнь? И вообще, откуда берется музыка — рождается в пальцах Барда или приходит с моря?

Джек сломя голову несся вдоль кромки прибоя. Остановился он только раз — когда набежавшая волна окатила ему ноги. Над головой пронзительно синело безоблачное мартовское небо, воздух звенел от криков перелетных птиц. Путь Джека лежал к гряде скал, темневшей на отмели. Сейчас, во время отлива, набрать моллюсков-трубачей — самое милое дело. Мешок висел у мальчика на плече. Джек проходил в учениках Барда уже более года и полагал, что заслужил право немного поразвлечься…

Наконец Джек добежал до утесов и плюхнулся наземь, пытаясь отдышаться.

— Что за славный денек! — воскликнул он, ни к кому, собственно, не обращаясь.

Откинувшись к песчаной дюне, Джек глядел в небо: в вышине, вытянувшись в цепочку, летели гуси. Он мог бы призвать их вниз. Мог бы даже — хотя никогда не посмел бы этого сделать! — убить одного к обеду. Бард говорил, что использовать жизненную силу подобным образом — великое зло.

Зима выдалась не то слово какая холодная, и Бард безжалостно гонял мальчугана с рассвета до ночи — даже отец остался бы доволен. Сегодня Джеку впервые удалось вырваться на свободу. Предполагалось, что он наберет моллюсков и бурых водорослей. А если останется время, поупражняется в призывании тумана.

— Туман я… просто… ненавижу, — пробормотал Джек, по-прежнему глядя в небо.

Спустя некоторое время, ощутив укол совести, он поднялся на ноги и, затеняя глаза ладонью, всмотрелся в даль. Что это такое — там, в море? Что-то совсем крохотное — того и гляди, затеряется в бескрайнем просторе. Поначалу Джек подумал, что это птица, но вот волны подогнали предмет поближе… да это же ларчик!

А вдруг в нем, внутри, — сокровища?! Скажем, кольцо, исполняющее три желания, или шапка-невидимка? Недолго думая, Джек проворно скинул одежду и бросился в воду. Плавал он весьма недурно. Время от времени мальчик приподнимал над водой голову, чтобы не потерять ларчик из виду, и вскорости уже завладел добычей.

Вернувшись на берег, Джек нетерпеливо осмотрел свою находку. Ларчик был заперт, хотя, если встряхнуть хорошенько, внутри его хлюпала вода. Пять стенок из шести были гладкими. На шестой — вырезана человеческая фигурка.

Во всяком случае, Джек решил, что это человек. Приземистое, коренастое существо о двух ногах, в башмаках и при мече. Но тело его покрывала шерсть, а голова была волчья.

Мальчик поежился. От ларчика пахло не то чтобы гнилью, но как-то странно. Аромат сладковатый и горький одновременно. Вообще-то Джек собирался разбить ларчик камнем, но теперь решил, что разумнее будет сперва посоветоваться с Бардом. Джек по-быстрому набрал моллюсков и поспешил домой.

Старик, едва увидев ларчик, выбежал из дому на край утеса и вгляделся в морскую даль.

— Час пробил, — прошептал он.

— Какой еще час? В чем дело? — закричал Джек.

— Я их не вижу, но знаю, что они там. Они все крушат, ломают и жгут… и смерть разливается все шире, точно алая волна.

— Господин, пожалуйста! Скажи, что происходит.

Бард перевернул ларчик вверх дном. Из щелей хлынула вода.

— Вот уж не думал не гадал, что мне вновь доведется вдохнуть этот запах, — пробормотал старик.

Он понажимал на дерево в разных местах, пока не раздался тихий щелчок. Стенка с резным изображением человековолка выдвинулась вперед. Внутри обнаружилась кашица из темно-зеленых листьев.

Бард отцедил воду.

— Это, друг мой, восковница.

Джек был глубоко разочарован. Он-то надеялся найти что-нибудь волшебное!

— А вот это, — Бард постучал по крышке, — хозяин ларчика.

— Ётун? — спросил Джек.

— Нет, ётуны сейчас для нас не проблема. Это — берсерк, и, судя по состоянию ларчика, я предполагаю, что он где-то очень близко.

От души надеясь, что старик объяснит подробнее, Джек вернулся в дом вслед за Бардом.

— А берсерк — он человек или волк?

— Хороший вопрос, — отозвался Бард. — В обычной жизни это люди, но, хлебнув настоя этого растения, они становятся одержимыми, вроде бешеных псов. Они прогрызают дыры в щитах своих врагов. Они бегают босиком по острым камням, не чувствуя боли. Ни огонь, ни сталь для них не преграда. В этот миг они считают себя волками или медведями. По своему опыту скажу, что это — просто-напросто злобные, тупые головорезы. Но оттого ничуть не менее опасные.

Где-то неподалеку отсюда высадился отряд берсерков. Беги, мальчик, предупреди деревню. Скажи мужчинам, что я уже иду. Вели им отослать жен и детей в лес и готовить топоры и мотыги — какое-никакое, а все же оружие. Очень скоро оно им понадобится…

Глава 7

СУДНЫЙ ДЕНЬ

Но Джеку не пришлось никому ничего рассказывать. Торопливо спускаясь по тропинке в деревню, он столкнулся с сыном кузнеца, Колином: тот сломя голову мчался навстречу.

— Джек! Джек! Зови Барда! Случилось ужасное!

Колин остановился перевести дух.

— Бард уже идет, — успокоил его Джек.

— Славный старина Бард! — Сын кузнеца вздохнул с облегчением. — Отец говорит, уж Бард-то сообразит, что делать. Уж он-то побросает этих пиратов обратно в море, рыбам на корм…

— Пираты? Уже?! — вскричал Джек.

Колин утер нос рукавом — и той же самой рукой приобнял Джека за плечи.

— Как, ты все знаешь? Ах, ну да, конечно. Ты же ученик Барда…

Появление пиратов Колина, похоже, ничуть не тревожило. А еще Джек отметил его неожиданное дружелюбие — и даже немного растрогался. Джек теперь — не какой-то там деревенский сопляк, которого можно безнаказанно задирать и изводить. Он — ученик Барда, а скоро и сам станет могущественным бардом: такому не угодишь — и по одному его слову, чего доброго, рассудка лишишься или покроешься чирьями с головы до пят.

— Вообще-то они еще не пришли, — сообщил сын кузнеца, убирая руку и вновь утирая нос. Джек словно ненароком отодвинулся от него подальше. — Отец говорит, грядет страшная битва. Вот повезло так повезло, верно? Годами киснешь тут без толку, скучища смертная, а тут мы все ка-ак пойдем на войну, под стать древним героям! Может, король даже посвятит нас в рыцари…

Джек знал, что где-то далеко на севере и впрямь правит король. Правда, его никто и никогда не видел. По слухам, какой-то король правил и на юге. Который из них явится и посвятит их в рыцари, оставалось только гадать, но Джека такая перспектива завораживала ничуть не меньше Колина.

Мальчики побежали к деревне. Все ее обитатели уже высыпали на улицу и собрались перед домом вождя. Мужчины пришли с дубинками и мотыгами. Кое у кого были даже луки — те, что для охоты на оленей; и у всех без исключения — ножи. Даже отец явился с серпом. Джайлз со свистом рассекал им воздух: полюбуйтесь, дескать, что за грозное оружие! Люси восторженно ахала.

Внезапно Джек похолодел. Этому серпу не безобидные колосья предстоит срезать. Серп станет рубить руки и ноги. Перед глазами у Джека все поплыло — в точности как в те дни, когда кололи свиней. Воздух звенел от криков. Ржали лошади. Каркали вороны, слетаясь к полю битвы.

— Джек, с тобой все в порядке? — послышался взволнованный голос матери.

Мальчик вскинул голову: все глядели на него. А сам он стоял на коленях — и как он только там оказался?! — простирая вперед руки, словно пытаясь отогнать зловещее видение. Джек с трудом поднялся:

— Я высматривал пиратов. Это такой бардовский фокус…

И не без удовольствия отметил, как все разом заулыбались.

— А они скоро придут? — верещала Люси, хлопая в ладоши. — Ой, как посмотреть хочется — ну хоть одним глазиком!

— Так ты укажи нам направление, парень, — попросил вождь, обращаясь к мальчику так почтительно, как даже с отцом его вовеки не разговаривал.

Джек чуть со стыда не сгорел. Он понятия не имел, где именно находятся пираты. По правде говоря, он просто ляпнул первое, что в голову пришло…

— Надо продумать план битвы, — заявил вождь. — Они на старой римской дороге или на болотах?

Джек попытался мысленно уловить, в какой стороне находятся пираты, — но у него, естественно, ничего не вышло. Ну что ж, на правильный ответ у него один шанс из двух. Если угадает — он герой. Если же ошибется — то селяне, чего доброго, вернувшись, обнаружат в деревне волкоголовых недругов.

— А откуда вы вообще про них прослышали? — спросил Джек, оттягивая время.

— Да вот Джон Стрельник пошел поискать подходящую древесину для стрел, — принялся объяснять вождь. — Уже сумерки сгустились, глядь — а по морю плывет корабль. Длинный такой, и весел — не сосчитать. Несется по волнам, обгоняя ветер, вроде как птица летит к гнезду, и путь держит ровнехонько в нашу сторону. Я-то сам пиратского корабля в жизни не видел, но мне рассказывали, какие они с виду.

— Да уж, это вам не рыбацкое суденышко, — заверил Джон Стрельник, один из тех немногих, кто пришел с луком.

— Ну так где ж они? — не отставал вождь.

— Джек понял: хочешь не хочешь, а придется сознаваться в собственном невежестве. Уж слишком дорого обойдется его ошибка. Мальчуган открыл рот и…

— Я же не велел тебе творить магию без моего разрешения, — раздался голос Барда. Джек стремительно обернулся. И прямо-таки обмяк от признательности и облегчения: старик вовсе не собирался разоблачать дурня. — Враг на римской дороге, о вождь. Однако сражаться с ним вам не след. Оружие дóлжно пустить в ход лишь при крайней нужде. Созывайте родных и близких, собирайте все добро, какое только сможете унести, и прячьтесь в лесной чаще.

— Терпеть не могу прятаться, — буркнул вождь.

— Дык и я тоже! — завопил кузнец.

— И мы! И мы! — откликнулось сразу несколько голосов.

— Мы, саксы, не удираем, поджав хвост, точно побитые псы, — заявил вождь. — Мы — гордые хозяева побережья!

— Так было когда-то, — возразил Бард. — Причем ключевое слово здесь: «когда-то». Вы давно позабыли воинское искусство. Ваши мечи заржавели, копья пришли в негодность. Вы отъелись и разжирели среди своих овец.

— Не будь ты нашим бардом, я бы приказал вырвать тебе язык за речи столь дерзкие! — вскричал вождь.

— Но я — ваш бард, — спокойно проговорил старик. — Враги, с которыми ты рвешься сразиться, не таковы, как ты или я. Это берсерки.

Над толпой прокатился взволнованный ропот. По всей видимости, о берсерках здесь слышали не впервой. Бард протянул вождю ларчик, Джекову находку. Вождь передал вещицу дальше; ларчик переходил из рук в руки и каждый принюхивался к его содержимому. Запах никого не воодушевил.

— А у них… правда… волчьи головы? — спросил вождь.

Джек видел: тот пытается держаться молодцом, однако решимости у него явно поубавилось.

— Кто знает? — Бард пожал плечами, и Джек понял: неизвестность еще хуже, нежели твердая уверенность в том, что твой враг — наполовину зверь. — Как я себе представляю, берсерки не боятся ни огня, ни стали. Они живут только ради того, чтобы пасть в битве. Любая другая смерть для них постыдна, так что они продолжают сражаться, невзирая на страшные раны. Говорят, можно отрезать берсерку голову — и голова все равно будет пытаться впиться зубами тебе в лодыжку. Не знаю, правда ли это, но так вы хотя бы будете представлять, на что они похожи.

— Да уж, — пробормотал вождь, бледный как полотно. — Да уж.

— Отступить от такого врага — не позор, — настаивал Бард. — Твой долг — защитить женщин и детей. Мудрый правитель использует военную стратегию, а мужланы из соседней деревни пускай себе геройствуют на пустом месте, им же хуже будет.

— Тамошние-то и впрямь мужланы мужланами, это верно! — фыркнул вождь.

— Их предводитель небось уже повел этих идиотов в битву! — предположил Бард.

— Ну а я дураком не буду, не на того напали! — заявил вождь. — Вот ты, кузнец! Проследи, чтобы женщины забрали из домов все ценное. Мы погоним овец в холмы.

— Надо бы поторопиться, — заметил Бард.

— Точно! Эй вы там, пошевеливайтесь! Мы этим пиратам покажем! Нас-то они врасплох не захватят!

Бард знаком велел Джеку держаться рядом.

— Наша работа начнется, когда они закончат, — проговорил старик вполголоса.

Так что Джек стоял себе смирно и наблюдал за происходящим. Женщины выкатывали на тачках мебель и прятали ее в изгородях, размежевывающих поля. Девчонки побежали к берегу зарывать посуду и утварь. Мальчишки запихивали в корзины кудахтающих кур. Зерно ссыпáли в переносные сумы, овощи и плоды увязывали в тюки. Кузнец гоголем расхаживал по деревне, выкрикивая распоряжения, хотя со стороны казалось, что женщины и дети неплохо справляются и сами.

В разгар всей этой суматохи Джек углядел одинокую фигуру: по дороге брел человек. Вот он одолел подъем — и чуть не упал. Но удержался-таки на ногах, опершись на посох, и заковылял дальше.

— Смотри, господин, — прошептал Джек, указывая на дорогу.

— Ох, звезды мои, это же монах, — охнул Бард.

Он пробился сквозь толпу поселян; Джек поспешал следом. Никто, кроме них, чужака не заметил.

Подойдя поближе, Джек увидел, что одежды монаха вовсе не черные, как показалось ему сначала, а просто запачканы в копоти и саже. Потянуло зловонным дымком. Монах опять споткнулся, но на сей раз уже не встал.

Бард бросился к упавшему.

— Все в порядке. Ты среди друзей, — мягко проговорил он.

— Погибли, все погибли, — простонал монах. — Никого не осталось. Мертвое пепелище…

— Джек, зови на помощь. Этот человек сам идти не в силах.

Вскоре монах уже лежал на наспех сооруженном ложе из сена, мать Джека, пытаясь снять боль, поила беднягу соком салата-латука, а кузнечиха умащала его ожоги гусиным жиром. Джеков отец и вождь опустились рядом с раненым на колени.

— Сдается мне, это брат Айден со Святого острова, — прошептал вождь.

— Да! Да! — вскричал монах. — Так меня звали когда-то. — Он заметался, замолотил ногами, опрокинув ненароком горшочек с гусиным жиром. — Бегите, спасайтесь, вы все! Судный день настал.

— Да мы как раз этим и занимались, когда появился ты, — сказал Бард, устроившийся на камне неподалеку.

— А что со Святым островом? — спросил вождь.

— Его больше нет, — простонал брат Айден.

— Куда же он подевался? — не понял отец. Глаза его недоуменно расширились.

— Все погибло. Все сгорело дотла.

— Но… как можно? — Отец вскочил на ноги, пошатнулся. Казалось, он вот-вот потеряет сознание. — На Святой остров не нападают! Это единственное безопасное место на всем белом свете. Сам Господь его защищает. Господь не допустит подобного святотатства!

— Тихо, Джайлз. У нашего гостя сил не достанет тебя перекричать, — упрекнул его Бард.

Мало-помалу выяснились страшные подробности. Стоял чудесный погожий день, монахи вышли в поле на косьбу. Монахини сбивали масло, шили новый алтарный покров. Слуги таскали бревна для постройки нового хлева.

Ближе к полудню вдали показались корабли. Четыре, а может и пять… Корабли полным ходом шли к берегу. «Гости, — сказал кто-то. — Какой приятный сюрприз!»

Брат Айден побежал известить повара. Надо же накормить нежданных гостей! Но вот корабли достигли отмели — и на берег, размахивая секирами и изрыгая проклятия, хлынули люди.

— Первых, кто попался им на пути, они изрубили в фарш, — рыдал брат Айден.

Безжалостные воины привязывали монахам камни на шеи и бросали их в море. Они убивали на своем пути всех и вся: мужчин, женщин, слуг, коров и овец. А потом они разрушили дома. Сорвали шелковые гобелены и втоптали их в грязь. Разбили витражное окно…

— О нет, только не окно! — простонал отец.

— Увы, и это еще не все, — продолжал брат Айден. — Чужаки перевернули алтарь и помочились на священные книги. Они, словно смерч, пронеслись через библиотеку, раздирая в клочки драгоценные рукописи, что монахи переписывали по пятьдесят лет.

— Там-то я и был, — рассказывал брат Айден. — Я спрятался на чердаке под самой крышей. Разбойники изорвали рукописи — и подожгли их. Выйти я не смел. Я забился под кровлю и затаился: повалил густой дым, от жара у меня затлела одежда. Когда я понял, что больше не выдержу, я спрыгнул прямо в пламя и побежал.

К тому времени полыхал уже весь остров: мужской монастырь и обитель монахинь, амбар, хлева и поля. Брат Айден, прихрамывая, прошелся туда-сюда, ища уцелевших, но никого не нашел. Корабли викингов уже уплыли, доверху нагруженные сокровищами и забитым скотом. Не осталось ничего: одни только дымящиеся руины и трупы.

— О ужас, ужас! — ломая руки, восклицал отец.

Мать расплакалась. Кузнечиха побежала к соседям, что все еще занимались сборами, и поделилась черными вестями. Горестные вопли и бурные рыдания, словно лесной пожар, волной прокатились по деревне. Джек тоже не смог сдержать слез. Он в жизни не видел Святого острова — мало кому из селян довелось там побывать, — но отрадно было знать, что остров есть: словно приветный огонек на краю жестокого и ненадежного мира.

Внезапно в памяти Джека всплыли слова Барда: «В этом мире счастье само по себе, без горя, невозможно. Золотой чертог был слишком прекрасен, и, как все яркое и светлое, навлек на себя погибель».

— Это как с чертогом Хродгара, — проговорил он вслух.

— Неплохо, — шепнул Бард, и Джек заметил, что только он один и не плачет. — Порою я просто поражаюсь, какой ты понятливый…

— Мне следовало быть там, — причитал отец. — Ах, кабы я стал монахом и принял мученическую смерть, как и подобает истинному христианину! О ужас!

— Джайлз, дурень ты непрошибаемый. Будь ты монахом, тебе никогда не досталась бы в жены эта достойная женщина, и этих замечательных детишек у тебя тоже не родилось бы. Ну и валялся бы ты там, среди золы и пепла, и что с того?

Бард выпрямился и воздел руки к небу. Издалека донеслось хриплое карканье. Прилетел ворон, описáл круг над головами и опустился на ветку.

— Небось, мертвечины наелся, — буркнул отец.

— Пора уходить, — напомнил Бард вождю.

Вождь встряхнулся, взял себя в руки.

— Конечно, — произнес он отрешенно.

— Я велю мальчикам соорудить носилки: надо взять с собой брата Айдена.

Очень скоро вереница поселян, многие из которых все еще плакали, потянулась на запад, к лесу. Наконец клекот, кудахтанье, шипение и блеяние затихли вдали. Над полями воцарилось мертвенное безмолвие.

У Джека заныло в груди. Всякий раз при мысли о Святом острове на глаза его наворачивались слезы. Это было волшебное место, где ели жареную ягнятину, приправленную розмарином, и рябиновый пудинг, и заварной крем — самый-самый вкусный, с мускатным орехом и сливками. А кроткие монахи молились над недужными под витражным окном, что переливалось на солнце всеми цветами радуги…

— А недурно женщины поработали, — одобрительно заметил Бард, вторгаясь в Джековы мысли. — Еще бы, ведь это я их натаскал! Не один месяц упражнялись.

— Так ты обо всем знал заранее? — удивился Джек.

— Не то чтобы обо всем. Я знал, что, как только зимние бури улягутся, жди той или иной напасти. Кстати, я и в другие деревни сообщил, что нужно делать. От души надеюсь, что тамошние прислушались.

— А что теперь? — спросил Джек, стараясь говорить погромче: тишина действовала угнетающе.

— А теперь мы состряпаем самый что ни на есть непроглядный, густой, сырой туман, подобного которому ты в жизни не видывал.

Глава 8

ОХРАННАЯ РУНА

Они сидели у дверей древней римской виллы и призывали жизненную силу. Подземные реки ускоряли свой бег. Воздушные реки взбурливались пеной. Никогда в жизни Джек не чувствовал их так остро. При виде подобного чуда, подобной красоты по щекам его струились слезы — а в следующий миг испарялись, превращаясь в клубящийся туман…

С небес посыпалась стая воронов — словно сбитые стрелами, птицы неуклюже плюхались на крышу и намертво вцеплялись когтями в кровлю, безмолвно разевая и закрывая клювы. Бедняги были настолько ошарашены, что даже каркнуть не могли.

Море катилось далеко внизу — смутной белой лентой в тумане; оно померцало немного и тут же погасло. Промозглая сырость просачивалась Джеку под рубашку — но то была здоровая сырость. Мальчика разбирал смех. Наконец он не выдержал и расхохотался в голос; вороны откликнулись приглушенным ропотом.

— Пора бы нам передохнуть, — сказал Бард.

Джек очнулся — и увидел, что свет дня померк. Солнце село! Целый день прошел, будто и не бывало! Мальчик встал, чувствуя себя таким измученным и разбитым, словно сражался с сотней черномордых овец. Руки и ноги ныли, в висках стучало, даже кожа, и та саднила.

Бард ссутулился, плечи его поникли — и Джек вдруг понял, что и старик едва не падает с ног от усталости.

— Я затоплю очаг, господин, — вызвался мальчик. — И поесть сготовлю.

Он нашел кремень и кресало — сил на то, чтобы призывать огонь, у него не осталось, — и вскорости над дровами уже заметалось яркое пламя, а над ним аппетитно забулькал котел с овсянкой. Он подвел Барда к очагу и вложил старику в ладони дымящуюся чашу с сидром. Даже умирая от голода, Джек в первую очередь заботился о том, чтобы восстановить силы своего наставника.

— Ох-ох-ох, да благословят тебя Фрейр и Фрейя, — со вздохом проговорил старик. Он отпил сидра и позволил Джеку покормить себя овсянкой с ложечки. — Такие вещи здорово изматывают…

— Хватит тумана — или сотворим еще? — полюбопытствовал Джек.

— На сегодня я выдохся. Очень надеюсь, нас защитит темнота.

Старик побрел наружу, в уборную. Джек, неся факел, вышел следом — так, на всякий случай, а не то Бард, чего доброго, с утеса свалится. Тьма стояла кромешная — точно на дне свинцового рудника.

Вернувшись в дом, Бард рухнул на кровать и тут же заснул как убитый. Джек накрыл огонь валежником и сдвинул котел в сторону: остатки овсянки сгодятся на завтрак. Из деревни еды больше не принесут…

А где, интересно, расположились на ночлег селяне? — гадал Джек, глядя, как среди нарисованных ветвей оживают нарисованные птицы.

Неужто заснули под открытым небом, в сырости и холоде? Люси это не понравится. Этот ребенок вечно требует мягкую, теплую постельку. «Я — похищенная принцесса, — твердила она. — А похищенным принцессам без постельки никак нельзя». Дома Люсины жалобы всех только умиляли — ну конечно, она ведь такая маленькая, такая хорошенькая! А вот в лесу отец с матерью, пожалуй, взглянут на ее нытье несколько по-другому.

И под легкое царапанье вороновых лапок о кровлю Джек уснул.

— Просыпайся! — позвал Бард.

Джек рывком сел на постели. В дверь струился солнечный свет, и в первое мгновение мальчик было обрадовался. Но тут же вспомнил, что именно сейчас им позарез нужна плохая погода.

— Согреть овсянку, господин?

— Нет времени. Поедим холодную…

Джек с трудом выколупывал из горшка клейкую, вязкую, комковатую массу с «дымком», — а ведь не так уж и плоха, решил он про себя. По крайней мере, заполняет зияющую пустоту в желудке. Затем Джек размочил в сидре кусок сухаря.

— А ну, пошевеливайся! — прикрикнул Бард. — Берсерки небось над завтраком рассиживаться не станут.

«И ничего я не рассиживаюсь, — обиженно подумал Джек. — Просто я устал и проголодался, а тут еще вкалываешь не покладая рук, пока жители деревни прохлаждаются себе в лесочке».

Впрочем, мальчик знал, что несправедлив к односельчанам. Те небось, растерянно жмутся друг к дружке, точно перепуганные овцы. Он однажды видел такое, когда стадо потеряло вожака вдали от дома.

Вздохнув, мальчуган устроился на земле рядом с Бардом и принялся призывать жизненную силу. На сей раз все пошло куда легче. Земля и воздух тут же откликнулись — словно только того и ждали. Туман накатил так стремительно, что впору было испугаться.

«А что, если мы потом не сумеем его разогнать? — подумал про себя Джек. — Что если солнце никогда больше не засияет, а земля до скончания времен останется покрыта вековечным мраком?»

— Что не так? — тут же встрепенулся Бард.

Джек открыл глаза. Налетевший с моря ветер рвал белесое марево в клочья. Тут и там в просветах синело яркое небо.

— Ты о чем задумался? — не отставал старик.

— Ну… ну, просто туман был такой густой, — запинаясь, пробормотал Джек. — Я испугался, что он, чего доброго, никогда больше не расступится.

— Мальчик, послушай меня! Жизненная сила пребывает в вечном движении, непрестанно меняя свой облик. Неизменна одна только смерть.

— Но если бы жизненная сила не двигалась… — Джек почувствовал, как откуда-то — непонятно откуда! — на него наползает темный ужас. — Тогда навеки воцарилась бы тьма. Вот отец рассказывал: когда грешников исторгают во внешнюю тьму, именно так оно и бывает.

— Молот и наковальня Тора, сохраните меня от Джайлзова бреда!

Бард воздел руки, словно приглашая бога-громовержца в свидетели этакой несусветной глупости. Вóроны на крыше — как долго они, собственно, там просидели? — громко закаркали. Словно захохотали насмешливо.

— Но может быть… вряд ли, конечно, но вдруг… — размышлял про себя Бард.

— Что? — встрепенулся Джек.

— Тише, не ори. Очень может статься, что она работает против нас. Например, шлет свои помыслы за море. Впрочем, за далью вод ее воля заметно слабеет. Я не почуял ее колдовства, потому что чары эти были слишком слабы. На таком расстоянии ей подвластен разве что слабый разум.

— Э-эй, — напомнил о себе Джек.

— Но я ей покажу! Я воздвигну такой заслон, что она все свои гнилые клыки пообломает, ежели еще раз сунется. Вот!

Бард пошарил под рубашкой, извлек на свет подвеску на цепочке и надел украшение Джеку на шею.

Никогда прежде мальчик этой подвески не видел, и это при том, что он прожил бок о бок со стариком уже более года. Он поднес цепочку к глазам, и губы его сложились в изумленное «о». На гладкой и тяжелой золотой пластине красовался странный рисунок — ни дать ни взять солнечные лучи, пробившиеся из-за туч, вот только каждый лучик разветвлялся во все стороны, словно расцветающее деревце. А в следующий миг на глазах у Джека подвеска исчезла. Мальчик задохнулся от изумления. Настоящая магия! Ведь он по-прежнему ощущал на шее тяжесть золотого украшения.

— Это охранная руна, — пояснил Бард. — Я носил ее в Долине безумия в Ирландии. Она помогла мне сохранить рассудок, когда все прочие его лишались. Оставь ее себе.

— Но господин… — У Джека на глаза вновь навернулись слезы. Никто и никогда не считал его достойным столь ценного дара. Римская монета, отцовская находка, и то с самого начала предназначалась Люси. — А что, если Фрит нападет на тебя?

— Не смей произносить ее имени! Стоит ее позвать — и она уже тут как тут, стрелой примчится! Обо мне не тревожься! — недовольно буркнул старик. — Я за свою жизнь содрал шкуру не с одного чудовища. А теперь пойдем-ка состряпаем еще немножко туману.

Джек понятия не имел, что тому причиной — руна или просто-напросто радость при мысли о том, что его любят и о нем заботятся, но только внезапно он ощутил небывалый прилив сил. А еще — невыразимое счастье. Он призвал воды из недр земных. Он совлек с небес облака. Он почувствовал, как волглый туман, словно целуя, тычется ему в лицо и как набухает от влаги его одежда. Волосы липли к голове, с подбородка капало, вода затекала в башмаки. Но он был весел и беспечен — что лягушка в пронизанной солнцем лужице.

Издалека послышался глухой кашель. Джек резко открыл глаза — и ничего не увидел. Мир разом погрузился в непроглядную тьму. На миг Джека охватила паника, но тут кашель раздался снова. Да это же Бард!

Пока Джек, позабыв обо всем на свете, творил свою магию, настала ночь — самая что ни на есть обыкновенная, темная и безвредная ночь. Призванный им туман оказался таким густым, что сквозь него не просачивался ни один звездный лучик. Джек на ощупь отыскал дверь дома. Кашель доносился оттуда.

В очаге тускло отсвечивал один-единственный уголек.

— Господин? С тобой все в порядке? — позвал Джек шепотом.

Отчего-то заговорить в полный голос он не дерзнул.

— Я уже лег, — отозвался Бард.

Мальчик на ощупь добрался до низкой кровати. Коснулся лица Барда и, к вящему своему ужасу, почувствовал, что старик горит в лихорадке.

— Я разведу огонь, господин, и сготовлю тебе целебное питье.

— Славный ты мальчик, — едва слышно пробормотал Бард.

Не теряя ни минуты, Джек раздул угли, и вскоре в очаге уже заплясало пламя. Он согрел воды и добавил туда ивовой коры. А еще — кориандра, чтобы не так горчило. Рецепт этого снадобья он перенял от матери. Отцу не нравилось, когда мать учила Джека таким вещам. Это все бабьи хитрости, ворчал он, настоящим мужчинам они ни к чему, а добрым христианам, пожалуй что, и во вред. Мать же только улыбалась в ответ и продолжала наставлять сына.

— Фу! — Бард пригубил питье.

— Мама уверяет, что это снадобье как рукой снимает жар.

— Не сомневаюсь, что так. Но это вовсе не означает, что оно вкусное.

Старик осушил чашу. И тут же согнулся в приступе долгого, хриплого кашля. Джек не на шутку перепугался.

— Возьми обратно подвеску, господин, — закричал мальчик. — Ты нуждаешься в защите больше меня.

— Не могу, — с трудом выговорил Бард. — Раз отдав талисман, вернуть его уже невозможно. Как бы то ни было, я все равно предназначал руну тебе.

Бард откинулся на подушку, и Джек укрыл его овчиной.

Мальчик пошарил в кладовке, что в глубине дома. Стоит залить водой бобы, пусть отмокают. А утром надо бы пойти на берег ракушек пособирать. Как долго сумеют они продержаться на своих запасах, ведь на приношения из деревни больше рассчитывать нечего? И как бы узнать, когда волкоголовые люди уйдут?

Джек побросал в котел сушеный горох, лук, репу и оставил варево томиться на медленном огне. Еще добавил кус копченой грудинки, лишь самую малость позеленевшей от времени. Запах еды сводил изголодавшегося мальчугана с ума — да только супу этому еще не один час вариться! Джек отыскал твердый как камень ломоть хлеба и, размочив его в сидре, наскоро перекусил.

Мальчик так устал, что то и дело спотыкался обо все, что попадалось ему под ноги. Перед глазами плыло. Руки слепо шарили тут и там, промахиваясь мимо нужных вещей. И все же Джек не забыл поджечь пучок мать-и-мачехи и оставил его тлеть на каменной полке рядом с постелью Барда. Целебный дым смягчит стариковские легкие…

Джек сам не помнил, как рухнул на постель. Вообще-то он не собирался ложиться, пока не принесет еще дров. Но тело его словно само по себе взяло и уселось на тюфяк, а тут и до полу оказалось рукой подать. Как бы то ни было, когда явилась Мара, Джек уже крепко спал, подложив под голову мешок с бобами.

Глава 9

МАРА И ВСАДНИК

Первое, что Джек услыхал, проснувшись, — это ветер. Ветер налетел с моря и с воем пронесся над домом — аж кровля затряслась. Просочился под дверь — и по полу потянуло холодом, а в очаге вспыхнуло пламя. А еще послышался дребезжащий рокот — вроде как камушки в прибое перекатываются, вот только звук этот с каждой минутой нарастал, пока не обрушился на Джека, точно гром, вконец прогнав сон.

Джек подскочил как ужаленный. Ветер, задувающий под дверь, расшвырял угольки из очага во все стороны. Джек бросился сгребать их обратно. Крыша заскрипела, здоровенный кусок кровли вырвало с корнем и унесло прочь. Четыре-пять воронов, что укрывались там, провалились в комнату и кинулись искать убежища в постели Барда. Издалека послышался жуткий перестук копыт — он звучал все ближе и ближе, аж небо зазвенело эхом.

Вот оно, небо: раскинулось над зияющим провалом в крыше, холодное, черное и заполненное бездушно перемигивающимися звездами там, где еще недавно стлался спасительный туман. Надо что-то делать, но что?! Джек не знал. Грохот копыт оглушал, выбивал из головы все что можно, кроме одной-единственной мысли: бежать! Мальчик шагнул назад и ненароком наступил на тлеющий уголек. От боли в сознании прояснилось, и Джек понял, что происходит.

Это Мара. Она возвратилась — возвратилась под покровом тьмы. Она обнаружила слабое место Барда и вернулась уничтожить своего врага. Джек нащупал на шее охранную руну. Какая невероятно теплая — да что там, горячая! Руна вливала в него свой жар, точно полуденное солнце.

Бард издал долгий, исполненный ужаса вопль. Что за жуткий звук — словно кролик бьется в когтях у ястреба. Старик лихорадочно метался на своем ложе, вороны намертво вцепились в покрывало из овчины.

— А ну кыш! Вы же его пугаете! — закричал мальчик, но вороны лишь защелкали клювами да еще крепче впились когтями в шерсть.

Теперь гром грохотал чуть ли не над головой. Самые страшные зимние бури — и то не шли с ним ни в какое сравнение. Даже штормовые валы, что бьются о скалы, уступали ему в ярости. Джек в жизни не слыхивал подобного грохота: на мальчика просто-таки оцепенение нашло. Вжавшись в постель, он как завороженный глядел на дыру в крыше — не в силах ни шевельнуться, ни вздохнуть, под стать воронам.

Внезапно с небесных высот снизошла фигура — такая громадная, такая жуткая, что Джек пронзительно вскрикнул, а вороны испуганно закаркали. То был конь, облаченный в ледяные покровы, — сосульки отламывались и с сухим треском рассыпались по каменному полу. Конь тускло-серый, со спутанной, смахивающей на паутину гривой, а уж ног-то сколько! Джек их даже считать не стал: он и без того видел, что ног больше, гораздо больше чем полагается.

Верхом на коне восседал всадник, еще более темный, чем небо, — его непроглядная чернота словно впитывала, выпивала свет звезд. Шипастые ноги всадника жестоко стискивали конское брюхо, так, что выступала кровь — белая, сочащаяся жидкость, больше всего похожая на гной. Тут конь завизжал, и Джек рухнул на пол — без чувств, без сознания, будто все сгинуло, — осталось лишь пульсирующее тепло талисмана над самым сердцем…

Очнулся Джек в темноте. Огонь погас. Сквозь дыру в крыше мерцали звезды — и, слава небесам, никакой тебе Мары. Воздух был холоден и недвижен, словно и не сотрясала древнюю римскую усадьбу неистовая буря.

Джек на ощупь добрался до низкой постели. Бард дышал ровно и, похоже, крепко спал. Сердце Джека просто-таки перекувырнулось от радости и облегчения. Он нашарил покрывало из овчины, задев при этом одного из воронов; птица пребольно клюнула его в палец.

— А ну, пошел прочь! — заорал мальчик, в сердцах замахнувшись на ворона. Из темноты раздалось недовольное ворчание. — Никто тебя сюда не звал, между прочим.

Джек прикинул, не вымести ли наглых тварей метлой, но потом решил, что компания ему явно не помешает — даже если это всего лишь склочные вороны. Насмотревшись на то, что ехало верхом на Маре, — что бы это ни было! — одиночества он просто не выдержит.

«Нельзя об этом думать, нельзя!» — одернул себя мальчик.

Бард говорил, что размышлять о недобром не след. Лучше вспоминать о хорошем — например, о зеленых деревьях и солнечном свете. Непонятно, что именно прогнало Мару, но во всяком случае, она сгинула, и со стариком вроде бы ничего плохого не случилось. Завтра они вместе придумают, как победить врага.

Джек пошарил вокруг, отыскал кремень и кресало. Сгреб погасшие угли, вновь растопил очаг. Котелок с супом был холоден как лед. Либо Джек пролежал без сознания дольше, чем ему казалось, либо всадник верхом на Маре выпил из котла все тепло.

«Нельзя об этом думать. Ни в коем случае нельзя», — напомнил себе Джек.

Он зажег столько свечей с фитилем из сердцевины ситника, сколько сумел отыскать. Дом разом преобразился. Даже вóроны взбодрились: все как один соскочили с кровати и подобрались поближе к очагу. И прицельно уставились на котелок.

— Даже и не мечтайте, что вам хоть крошка перепадет, — предупредил Джек.

Вороны защелкали клювами, словно говоря: «Это мы еще посмотрим».

Джек не сомкнул глаз до тех пор, пока сквозь брешь в кровле не проглянул серый предрассветный сумрак.

«Надо бы травы набрать, дыру залатать», — подумал мальчик, мысленно добавляя еще одно дело к и без того устрашающему списку.

Когда же он вновь посмотрел наверх, небо было ярко-голубым. Очевидно, Джек задремал, сам того не заметив.

Я знаю, что нам дóлжно заняться туманом, господин, — проговорил Джек, обращаясь к Барду и растирая занемевшие руки и ноги. — Но тебе надо отдохнуть, а мне неплохо бы еды поискать. Схожу-ка я после завтрака к морю.

Джек помешал в котелке. Горох разварился до аппетитной кашицы. От запаха грудинки с луком в животе у мальчика забурчало. Один из воронов, что посмелее, подскочил поближе.

— Пошел прочь! — прикрикнул на него Джек, замахнувшись ложкой. С ложки слетел ошметок гущи; птица так и накинулась на добычу. — Кыш! Эта еда для людей, а не для тебя. Если проголодался, лети поищи ракушек.

Джек наполнил миску и накрыл котел тяжелой железной крышкой. А по пути к кровати топнул на птиц ногой. Экие нахальные твари, право слово!

Бард лежал неподвижно, глаза его были широко открыты.

— Может, ты сядешь, господин? — учтиво предложил мальчик. — Так мне будет проще покормить тебя.

Бард заморгал и принюхался. По бороде у него потекли слюни.

— Дай-ка я тебе помогу, — сказал Джек.

Он зажал миску между коленями, чтобы птицы не добрались, и, наклонившись, осторожно приподнял Барда за плечи.

— Вуд-дук, — произнес старик.

— Что ты сказал, господин? Воды? — встрепенулся Джек. — Тебе воды подать?

— Вуд-дук.

— Не понимаю, — признался мальчик, разом похолодев от страха.

— Гааа, — сказал Бард.

О его интересе к вареву свидетельствовали лишь потеки слюны на бороде.

— Тебе дурно? Если ты говорить не в силах, так просто кивни.

— Вуд-дук!

Бард, похоже, не на шутку рассердился. Лицо его побагровело, глаза сверкали, губы дергались. Джек стоял как громом пораженный. Что такое приключилось с Бардом? Понять, что это за недуг, мальчик был не в состоянии. Неужели Мара похитила у старика разум? Или, того еще хуже, душу?

— Господин, пожалуйста, не надо; ты меня пугаешь. Если бы ты только попытался сесть ровно, я бы тебе пособил.

Но старик по-прежнему издавал странные звуки, а затем, вконец рассвирепев, заревел, точно разбушевавшийся младенец.

Джек попытался ложкой протолкнуть еду Барду в рот. Старик мотнул головой — и варево разлетелось по всей кровати.

— Гааааа! — завопил он.

— Но это же вкусно, в самом деле вкусно. Вот, смотри: я попробую первым, — в отчаянии предложил Джек.

Стряпня и впрямь удалась. Желудок Джека властно требовал еще, и мальчику пришлось силой обуздать себя, чтобы в один присест не очистить миску. Он снова попытался накормить Барда, но тот смачно плюнул ему в лицо — хороша благодарность! Вороны издевательски закаркали.

— Потешаться надо мной вздумали? — заорал Джек, вне себя от досады.

Он швырнул миской в птиц, которые, конечно же, не упустили долгожданной возможности. Вороны налетели на пролитое варево и в мгновение ока склевали все подчистую.

— Какой же я дурень!

Джек едва не расплакался. Еды и так почти не осталось, так он еще в приступе слепой ярости часть выбросил за здорово живешь. Причем ни на шаг не приблизился к тому, чтобы пробудить Барда от этого непонятного колдовского забытья.

— Ну хотя бы попей, — взмолился Джек.

Он намочил в воде шерстяной лоскут и принялся выжимать его старику в рот, точно так же, как мать кормила Люси, когда та была совсем крошкой. Бард вцепился в лоскут зубами и принялся усердно сосать.

— Хоть что-то… — пробормотал Джек.

Он лил и лил на лоскут воду, пока Бард не напился. Затем вновь наполнил миску и, окунув лоскут в гороховое варево, дал старику пожевать.

Казалось, кормление заняло много часов: обмакиваешь и выжимаешь, выжимаешь и обмакиваешь, причем каждый раз еще и рот Барду открываешь, чтобы зубы не стискивал. Наконец старик выплюнул лоскут и громко рыгнул. В глазах его появилось сонное, удовлетворенное выражение. Джек уселся рядом с котлом и — наконец-то! — утолил грызущий голод.

А теперь что прикажете делать? Самому вызывать туман? Или идти в лес за помощью? Но Джек опасался бросать Барда одного.

К тому времени все вороны улетели сквозь дыру в крыше — все, кроме одного. Оставшийся сидел на безопасном расстоянии от Джековой ноги и зорко наблюдал за мальчиком. Красивая птица, холеная, с черным, глянцево поблескивающим оперением, вот только на левой лапе коготка недостает. Небось, в зубах у лисы побывал…

— Ну ладно, ладно. Ложку дам, так уж и быть. Одну ложку, не больше, — смилостивился Джек.

Он протянул ворону угощение, и птица принялась есть — изящно и аккуратно, точно кошка.

— Кто ж тебя научил? — удивился мальчик. И на радостях скормил ворону еще одну ложку. — Может, сам Бард? По слухам, Бард с птицами беседует, вот только мне он своего секрета так и не открыл.

— Подсказала бы ты мне, птица, что теперь делать, — посетовал мальчик. — Мой долг — защитить деревню, но ведь и Бард нуждается в защите. И без еды я долго не протяну. От магии аппетит знаешь как разыгрывается?

Ворон запрыгал вверх-вниз, словно говоря: «Что правда, то правда».

Джек рассмеялся — и дал ему еще кусочек.

— Надо забрать Барда в лес, — размышлял Джек вслух. — Там и он будет в безопасности, и я смогу селян оберегать.

В сердце мальчика что-то всколыхнулось — так бывает, если вдруг услышишь морозным утром пронзительный крик ястреба или увидишь выпрыгивающего из воды дельфина. Ты этого не ждешь и пугаешься — и при этом просто дух захватывает.

«Я сам сделаю все, что нужно, я справлюсь, — думал Джек. — Я больше не ученик. Я стал настоящим бардом».

Ворон подскакал к двери и постучал клювом по дереву.

— Правильно, — согласился Джек. — Чем раньше отправимся в путь, тем лучше.

Он распахнул дверь. Небо было ясным, солнце стояло уже высоко.

Джек потянул Барда за рукав, и еще раз, и еще, пока старик наконец не встал. Теперь лишь оставалось заставить его идти. Джек обвязал веревку вокруг Бардова пояса — и дернул. Медленно и неуверенно старик принялся переставлять ноги — одну за другой, — против прогулки явно не возражая.

— Вуд-дук, — заявил он.

— Твоя правда, — кивнул Джек, ведя Барда вниз по тропинке.

Поначалу Джек собирался миновать деревню и юркнуть в лес. Но Бард плелся так медленно, что мальчик отчаялся добраться до места засветло. Наконец ниже по склону показался Джеков двор. Мальчик тяжело вздохнул. Что за славный, добротный дом! Все до единой постройки, и ограды, и поля — все создано трудами отцовских рук. А сейчас — до чего же заброшенный у них вид, просто плакать хочется! Джек утер глаза рукавом и яростно дернул за веревку, обвязанную вокруг пояса Барда.

Натянувшаяся веревка едва не отбросила его назад. Джек обернулся: старику приспичило сесть передохнуть.

— Не сейчас, — возразил мальчик. — Я знаю, ты устал, господин, но нам никак нельзя останавливаться, пока не доберемся до укрытия.

— Гаааа! — сказал Бард, не отрывая глаз от дома.

Джек проследил за его взглядом. Над дымоходом курилась белая струйка дыма. Неужто пожар?! Джек бросил веревку и со всех ног помчался вниз по склону. Огонь, точно! Вот и гарью пахнуло. Джек бросился к двери: она оказалась заперта. Мальчик замолотил по ней кулаками.

— Люси, сиди смирно, — послышался изнутри знакомый шепот.

— Мама, это я! Я, Джек! Что случилось? Почему вы здесь?!

Наступила пауза. Наконец заскрежетал отодвигаемый засов. Отец осторожно выглянул за дверь — с вилами в руках, изготовившись проткнуть незваного гостя. За его спиной, держа наготове котелок с кипятком, стояла мать.

Люси взвизгнула и, оттолкнув Джайлза, бросилась к брату.

— Ох, родной, это ты, — выдохнула мать, ставя котелок на землю.

— Добро пожаловать домой, сынок, — мягко произнес отец, словно встречать гостя с вилами в руках было делом самым что ни на есть для него обычным.

— Вот теперь все в порядке, — воскликнула Люси, пританцовывая на месте, и втянула Джека внутрь.

В доме было шаром покати: почти все добро закопали либо спрятали в лесу, зато у самого очага лежали подстилки из вереска, а у стены притулился мешок с едой.

— Что, все уже вернулись в деревню? — ошеломленно спросил Джек.

— Только мы одни, — покачал головой отец.

— Потому что мы самые умные, — встряла Люси.

Джек оглянулся на мать: похоже, той единственной было не по себе.

— Это все Люси, — понуро сказала она.

— В лесу гадко! Мокро, холодно, бррр! — закричала Люси. — И повсюду каменюки. Похищенной принцессе там не место.

— Похищенной принцессе там самое место: там безопасно, — оборвал ее Джек.

Он сразу понял, что стряслось. Люси, впервые в жизни столкнувшись с неудобствами, потребовала, чтобы все вернулись домой. Кто-кто, а Джек-то знал: эта своего рано или поздно все равно добьется. Люси всех изведет своим нытьем, — пока не захочется отвесить ей хорошего шлепка, только ни у кого рука, конечно же, не поднимется, ведь она такая маленькая, такая красавица!

— Я так считаю, здесь оставаться нельзя, — сказал Джек.

— Я знаю, но…

Мать кивнула на отца. Джайлз Хромоног явно купился на Люсины слезные просьбы. Он в жизни ни в чем не отказывал дочке.

— Я назад не пойду! — заревела Люси. — Ночью было плохо!

— Да уж, ночь и впрямь выдалась не приведи Господь, — вздохнула мать.

— Мы думали, настал Судный день, — загробным голосом сказал отец. — С неба с визгом налетело… нечто. Во все стороны полетели льдинки — острые, как кинжалы. Погасли звезды. Люди метались как безумные, налетая на деревья. Сын кузнеца ударился головой — и рухнул без сознания. Лошади оборвали привязь и разбежались. Их до сих пор разыскивают…

— Мара, — прошептал Джек. И тут его осенило. — Ох, звезды мои, я ж напрочь позабыл! Прошлой ночью на Барда напали — что-то магическое, я так и не понял, что именно, но только он утратил рассудок. Я как раз вел его в лес.

Они побежали к дороге. Старик прочно утвердился на самой ее середке, точно пень — с места не сдвинешь.

— Ужо волкоголовые тебя сцапают, если не пойдешь с нами, — пригрозил Джек, ухватив старика за плечи и пытаясь поднять.

— Вау-вау-вау-ваау! — завопил Бард.

— Ш-ш-ш! Не шуми. — Джек попытался закрыть Барду рот. Старик злобно щелкнул зубами.

— Вуд-дук!

— Вот я сейчас тебе вуд-дукну, будешь знать! — рявкнул Джек, баюкая пострадавшую руку. — Ну ладно, ладно, извини, я не хотел. Но ты ж и святого из себя выведешь. Я знаю, что ты заколдован, господин, так что и не обижаюсь особенно. Но не мог бы ты хоть немножечко нам посодействовать?

— Увещевать его бесполезно. Он что овца.

Джайлз Хромоног нагнулся, поднял старика с земли и, пошатываясь, побрел обратно к дому. Бард вопил и брыкался, да только отец шел себе и шел. Увечье увечьем, но годы тяжкого труда закалили его мускулы на славу.

— Вот так! — выдохнул он, без особых церемоний сгружая старика на пол. — Насчет рассудка это ты прав, сынок. Спятил, как есть спятил. Так ты говоришь, это Мара лишила его разума?

— Не знаю. Может, его заколдовали…

— А может, просто годы сказываются, — мягко предположила мать. Она обтерла лицо Барда влажной тряпицей, а под голову ему вместо подушки подложила скатанный плащ. — Будем надеяться, что отдых и заботливый уход исцелят старика…

Джек же сел на пол и попытался сосредоточиться. Это было непросто: Люси вскарабкалась к нему на колени и принялась взахлеб пересказывать свои горести.

— Туман — такая гадость! Все отсырело насквозь, а вождь запретил нам разводить костер. Это нечестно!

— Бард призвал туман, чтобы оградить и защитить вас, — возразил Джек.

— Ха! — фыркнула Люси. — Да сквозь туман кто угодно пройдет. Хоть чудовища! Хоть тролли!

— Не надо говорить про троллей.

— А я хочу, а я буду! Тролли, тролли, тролли, тролли!

У Джека руки чесались отвесить девчонке хорошую оплеуху.

— Оставь брата в покое, солнышко, — подоспела на помощь мать.

Она протянула Люси горстку орехов, и девочка тут же принялась колоть их камнем и выковыривать зернышки.

— Так ты говоришь, это Бард призвал туман? — встрепенулся отец. — Богобоязненные христиане так не делают. Это чародейство.

«И что бы мне попридержать язык?» — посетовал про себя Джек.

Все так или иначе связанное с магией вызывало у Джайлза Хромонога резкое неприятие. Дескать, не к добру это. Дескать, от всего этого за версту разит серой и адским пламенем. Демоны с длинными острыми когтями тебя тут же и сцапают, глазом моргнуть не успеешь.

— Хотелось бы верить, что Бард не увлек тебя на дорогу греха. — Отец нахмурился. — Адское пламя — удел тех, кто преступает законы Божьи.

— Это был самый что ни на есть обыкновенный туман, — устало отозвался мальчик. — Я просто пытался объяснить Люси на понятном ей языке.

Джек чувствовал себя совершенно беспомощным. Семью угораздило возвратиться в деревню, где смертельно опасно. Бард повредился в уме. А может, в этот самый момент по римской дороге крадутся волкоголовые. Ох, до чего ж он устал!

— Может, ты бы посидел в саду, подкрепился малость? — предложила мать.

И тут Джека осенило: а ведь она знает куда больше, нежели показывает. Вот, значит, откуда то молчаливое понимание, существовавшее между Бардом и матерью. Она ведь и сама ведунья, она тоже владеет магией — ей послушны пчелы и дикое зверье. Отчего же он прежде этого не понимал? Должно быть, общение с жизненной силой обострило его восприятие. Да-да, они всегда были с ним — и ласковые заговоры детства, и песни, снимающие жар, и то чудесное прикосновение, благодаря которому становилась вкусной самая непритязательная снедь.

— Спасибо, мама, — поблагодарил Джек.

Вскоре он уже сидел в огороде с чашей горячего сидра в одной руке и куском намазанного маслом хлеба — в другой. Мать поглядывала на север, в сторону римской дороги. Она ничего не говорила — но она знала. Опасность придет именно оттуда.

Как только мать ушла, Джек вскочил на ноги. Да, он смертельно устал, да, все тело ноет, да, больше всего на свете ему хочется снова стать ребенком — ребенком, не ведающим ни тревог, ни обязанностей. Но так не бывает. Детство осталось в далеком прошлом. Теперь только он один стоит между деревней и волкоголовыми пиратами, и его долг — довершить начатое.

Глава 10

ОЛАФ ОДНОБРОВЫЙ

Джек затаился в лощине близ римской дороги. Забился в папоротники, словно кролик, прячущийся от лисы. Никто бы его и так не увидел, но Джек твердо вознамерился стать по возможности еще более невидимым. Он всей грудью вдыхал пряные испарения сырой земли и листьев. Мысленно ощущал влажные древесные корни.

«Приди, — звал он. — Приди ко мне. Завесь воздух своими серыми покрывалами. Сведи воедино море и небо».

Он скорее почувствовал, нежели увидел, как заклубилось белое марево. Солнечный свет померк сперва до жемчужно-белого, потом до сизо-голубого — и наступили сумерки. В легкие просачивалась сырость. На папоротниках скапливалась влага. Округлые капли зависали на мгновение на кончиках листьев — и, срываясь вниз, растекались бледными мутными струйками. Воздух вздыхал, шелестел, шуршал туманами.

Джек никогда еще не погружался в жизненную силу так глубоко. Мальчик плыл сквозь нее, точно пескарь, точно лесной зверь, бездумно и бесцельно — сознавая лишь то, что он есть. Этого было довольно. Более чем довольно. Ощущение чуда и величия бытия влекло его все дальше и дальше.

— Джек… Джек…

Голос доносился откуда-то издалека. Джек отвернулся от него, словно не желая возвращаться в мир людей.

— Джек, пожалуйста! Мне так холодно, так страшно!

Джек разом опомнился. На миг его захлестнула дикая ярость. Да как его посмели потревожить!

Но тут он услышал захлебывающиеся всхлипывания и сдавленный плач, и у него болезненно сжалось сердце. Она была где-то совсем рядом: плутала в тумане, таком густом и вязком, что даже Джек испугался. Кажется, на сей раз он и в самом деле немного перестарался.

— Люси, я здесь, — тихонько позвал он.

— Где «здесь»? Тут так темно и жутко. Я знаю, тут чудовища.

И Люси вновь зарыдала.

— Люси, оставайся на месте, не двигайся. Просто продолжай разговаривать, я сам тебя найду.

— Когда я вышла из дому, светило солнышко. А тебе, между прочим, велели сидеть в саду. Папа сказал, что ты в саду, а тебя там не было.

Страх Люси сменился негодованием.

Джек споткнулся о камень и расцарапался о ветку.

— Гляжу, а ты уже далеко, — возмущалась Люси. — Ты так быстро шел! Я хотела позвать, но тогда бы мама услышала, что я не дома. Она сегодня со мной весь день недобрая. Не выпускает поиграть на улицу и вообще…

Джек понимал: мать сама не своя от волнения. Она отлично понимает, в какую опасность они все вляпались. Понимает и отец, вот только предпочитает ничего не замечать.

— Я добежала до римской дороги, а тебя уже и след простыл. Ты куда-то делся, а меня бросил одну-одинешеньку. Плохой Джек, плохой! А тут туман сгустился — да так быстро! Стемнело, и я испугалась! Это ты наколдовал, да? А папа говорит, колдуны, которые занимаются магией, потом пойдут в ад. А ты пойдешь в ад?

— В таком тумане я бы и дороги туда не сыскал, — буркнул Джек.

Под ногами он почувствовал обочину. А мгновение спустя увидел и Люси: девочка скорчилась на придорожных камнях. Он тронул сестренку за плечо, и та взвизгнула.

— Да это же я, — проговорил Джек, уворачиваясь от ее ударов.

— А зачем ты ко мне подкрался и меня напугал? — сердилась Люси.

— Да не подкрадывался я… ох, ну прекрати, хватит! Послушай, мне нужно сделать одно очень важное дело, а ты должна немножечко помолчать и посидеть тихо-тихо, как мышка.

— Я всегда молчу и сижу тихо-тихо, как мышка. Я могу часами держать рот на замочке. Папа говорит, что я его любимый, ненаглядный мышонок. Он рассказывал, что, когда я жила во дворце, злая волшебница превратила меня в мышку, но потом добрая фея превратила меня обратно.

— Как насчет немножко помолчать прямо сейчас? — оборвал ее Джек.

Воздух вроде как всколыхнулся — или это ему просто померещилось? Может, ветер задул с моря…

— Это замечательная сказка. Я ее очень хорошо рассказываю. Папа говорит, я знаю много слов, больше, чем десятилетки…

— Ш-ш-ш! — Джек увлек девочку в заросли папоротника.

— Тут мокро! — пискнула Люси.

— Тихо. Кто-то крадется по дороге, — шепнул Джек ей на ухо. — Может, чудовище, — добавил он.

Люси прильнула к брату и на сырость жаловаться перестала. Вдалеке послышались голоса. На таком расстоянии слов было не разобрать, но от одного этого звука у Джека волосы на затылке встали дыбом. А в следующее мгновение, к вящему его ужасу, кто-то протрубил в охотничий рог. Совсем близко.

Люси попыталась спрятаться под Джекову рубашку. Мальчик покрепче прижал сестренку к себе, чувствуя, что она дрожит всем телом, — впрочем, и его самого била крупная дрожь. Вдалеке пропел ответный сигнал.

— Hvað er Þetta? — спросил кто-то так близко, что Джек едва не подскочил на месте.

Послышались еще голоса — четыре или пять. Туман явно таял. Мальчик уже различал смутные очертания фигур: громадные, косматые существа тяжелой поступью шли по дороге. Негромко позвякивали мечи.

«Приди. Приди ко мне. Завесь воздух своими серыми покрывалами», — взывал Джек к жизненной силе, но сосредоточиться никак не удавалось.

Темный ужас грозил поглотить его с головой. Это — волкоголовые. Они — настоящие. И они идут в деревню…

— Это рыцари? — шепотом спросила Люси.

— Нет. Тихо.

Джек подумал, что они надежно спрятаны в зарослях — даже без всякого тумана. Они спасутся. Но как же отец с матерью? Как же Бард?

— А по-моему, рыцари, — не отставала Люси.

— Hvað? — насторожился один из чужаков.

Шагнув к обочине, он вгляделся в заросли папоротника.

— Ekkert. Þetta er bara kanÍna, — откликнулся другой.

Слова очень походили на саксонский, родной язык Джека. В своей жизни ему доводилось слышать и чужие наречия: на деревенские ярмарки кто только не приезжал! Он слыхал валлийский, гэльский, пиктский, ну и латынь, разумеется, хотя говорить ни на одном из них не умел. Ведь с его собственным наречием они не имели ничего общего. А этот язык был почти такой же. Джек мог бы поклясться, что первый сказал: «Что такое?», а второй ответил: «Ничего. Просто кролик».

Люси беспокойно завозилась, и Джек крепче прижал ее к груди. Теперь воины на дороге просматривались вполне отчетливо: все как один — в плащах из овчины и в кожаных шапочках, прикрывающих длинные светлые волосы. На поясе у каждого висели меч и секира. Один был еще совсем мальчишка.

Мужчины посовещались негромко, а потом — о чудо! — повернули вспять. Они не пойдут в деревню! Джек порывисто обнял сестренку.

— Они уходят! — шепнула та.

— Ш-ш-ш, — зашипел Джек.

Мальчишка обернулся и вновь пристально вгляделся в заросли.

— Komdu, Торгиль, — крикнул один из воинов.

— Это рыцари приехали отвезти меня в мой родной замок, — внезапно закричала Люси. — Я здесь! Здесь! Вот она я!

— Þarna er kanÍnan! — завопил светловолосый мальчишка.

Выхватив длинный нож, он прыгнул в кусты. Джек попытался сбить его с ног, но тот, рванув Люси за волосы, запрокинул ей голову и приставил нож к горлу.

В распоряжении Джека осталось лишь мгновение — одно-единственное мгновение! — на то, чтобы убежать, оставив Люси в руках берсерков. Но как можно?! Она ведь совсем маленькая и беззащитная. А он — ее брат. Победить в одиночку отряд закаленных воинов мальчик и не надеялся, но он все равно останется с сестренкой, а там будь что будет. Хотя бы умрут вместе…

В следующий миг дюжий здоровяк с одной кустистой бровью через весь лоб обрушился на Джека, точно упавшее дерево, и одним ударом сшиб его с ног.

Земля ходила ходуном. Джека то подбрасывало вверх, то, тошнотворно раскачивая, увлекало вниз. Джек жадно втянул в себя воздух, но вместо воздуха глотнул мерзкой на вкус воды — его тут же вывернуло наизнанку. Мальчик приподнялся на четвереньки. Оказалось, что он лежал лицом вниз в грязной, вонючей луже, промокший и промерзший насквозь. Земля вновь заколыхалась.

— Þraellinn er vaknaður, — хмыкнул кто-то.

В висках стучало. Джек опустил глаза — в отвратительную лужицу, булькнув, упала капля крови. Он ощупал свои волосы: спутанные, липкие. Как же это случилось?

— Hei þrœll! Þú hefur svolitið kettlingaklóк þarna.

Раздался грубый гогот; к смеющимся присоединялись все новые и новые голоса.

Джек изо всех сил пытался понять, что происходит. Язык звучал очень похоже на саксонский, но с таким варварским акцентом, что Джек разбирал от силы одно слово из трех.

«Ихнее „þrœll“ — это что, то же самое, что саксонское „thrall“? То есть… — Джек напряг память. — То есть „слуга“ или, может быть, „раб“? По любому радости мало… — „Kettlingur“ — почти что „kettlingaklór“ — означает „котенок“. Но при чем тут котята?»

Джек поднял глаза — голова болела так нестерпимо, что мальчик опасался совершать резкие движения. Земля вновь накренилась, и за деревянными поручнями мелькнула бескрайняя тускло-серая гладь. Джек поглядел в другую сторону. Снова вода!

Да он на корабле! Джеку доводилось плавать вдоль берега на крохотных кораклях односельчан. Во время отлива он даже добирался до небольших островков, пособирать чаячьи яйца и моллюсков-трубачей. Далеко он не заплывал. А сейчас, куда ни глянь, никаких островов не видать — лишь вздымаются серые волны да бездушное серое небо висит над головой. Джек застонал и пригнулся, пытаясь отгородиться от жуткого зрелища.

— Scrœfan þín.

«Skrafan thin», — с легкостью перевел Джек.

Деревенские мальчишки вечно дразнили так друг друга: «трус-трусишка». Ну да, он напуган. А кто бы на его месте не испугался? Волны несут его в открытое море — а он, только представьте себе, совершенно не помнит, как сюда попал!

Джек оглянулся на говорящего — и непроизвольно вздрогнул. Да это же настоящий великан! Ну, может, не совсем настоящий — у настоящих, по слухам, ручищи такие здоровенные, что играючи быка ухватят. Но это существо ростом превосходило любого мужчину, когда-либо виденного Джеком. Светлые, заплетенные в косы волосы ниспадали ниже могучих плеч, густая борода закрывала грудь, а через весь лоб протянулась одна-единственная кустистая бровь.

И тут Джек вспомнил. В тот краткий промежуток времени между тем, как он увидел Люси с ножом у горла и как провалился во тьму, было мгновение, когда на Джека кинулся однобровый гигант. Так вот это он самый и есть! Самый настоящий, живой берсерк — ходячий кошмар, в точности как их описывает молва. А позади него на веслах сидят и другие. Правда, ростом они великану малость уступали, но выглядели ничуть не менее свирепо.

Люси! Что сталось с Люси?! Неужели ее… Даже подумать страшно! Но разбойники, способные перерезать кротких, ни в чем не повинных монахов, и маленькую девочку убьют не поморщившись. Джек закрыл глаза Он не сумел спасти то единственное существо, которое обязан был защищать. Его хрупкую беззащитную сестренку вышвырнули из жизни, словно никчемную вещь!

Оказалось, что с закрытыми глазами тошнит еще больше.

Джек с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, добрел до поручней. Чтобы выброситься за борт, требуется одно-единственное, совсем пустячное усилие. Почему бы и нет? Ради чего ему теперь жить? Люси мертва; возможно, что и отец с матерью тоже. Он же не знает, что случилось за то время, пока он валялся без сознания. Будущее ничего хорошего не предвещает. Берсерки, скорее всего, убьют его забавы ради каким-нибудь изощренно-жестоким способом. Может быть, даже съедят…

У Джека голова закружилась от отчаяния и боли. Он всех подвел, даже Барда. Если бы старик не отдал ему охранную руну, возможно, он сумел бы выстоять перед Марой.

Джек пошарил на груди. Вот и она, руна, — невидимая, но по-прежнему теплая на ощупь. Ну не смешно ли? Руна спасла ему жизнь — да только зачем? Он, жалкий неудачник, позволил берсеркам убить родную сестру! Допустил, чтобы Мара похитила разум Барда. Бедный старик так и будет теперь бродить по свету, пока не отыщет Долину безумия. Ну, по крайней мере, там-то он друзей себе найдет…

Губы Джека непроизвольно дрогнули. Да что с ним такое?! Чему тут улыбаться-то? И все же при мысли о том, как Бард устраивает вечеринку в Долине безумия, а все гости важно приговаривают: «Вуд-дук» и «Гаааа» — и многозначительно кивают… ну да, оно и впрямь по-своему забавно.

«И вовсе не забавно!» — сурово одернул себя Джек.

«Еще как забавно», — возразили губы, упрямо заворачиваясь кверху.

От спрятанной на груди руны потянуло теплом. И в душе у Джека воскресла смутная надежда. В конце концов, откуда ему знать, вдруг его родители на самом деле живы? Да и Бард вполне еще может выздороветь. Жизнь — бесценна, нельзя бездумно ею разбрасываться…

Джек поглядел на нос корабля и увидел того самого мальчишку, убийцу Люси. Джек, пошатываясь, рванулся вперед — но понял, что мимо гребцов никак не пробраться. Те сидели прямо по центру, и каждый налегал на пару весел. А великан устроился перед ними на деревянном сундуке.

— Hvert ertu að farа? — осведомился великан.

«Куда собрался?» — мысленно перевел Джек.

— Убить вон того мальчишку, — честно объяснил он, показывая пальцем.

Мгновение великан словно обдумывал услышанное. Затем глаза его расширились.

— Að drepa þetta brjóstabarn. Ха-ха-ха-ха!

— Ég er ekki brjóstabarn! — возмущенно завопил мальчишка.

— Jú, það ertu!

Воинов эта перебранка, похоже, несказанно позабавила, они дружно взревели и заулюлюкали. Мальчишка же бурно протестовал — голос у него был высокий и пронзительный.

— Það er gott, — проговорил великан, утирая слезы. Он сдвинул здоровенные, что твои древесные стволы, ножищи на одну сторону и дал знак остальным последовать его примеру. — Að drepa þetta brjóstabarn. Ха-ха-ха-ха!

И что же это за люди такие? — недоумевал Джек. Ведь знают, что он задумал смертоубийство — но им это явно по душе!

Слова «brjóstabarn» Джек не понял, но «drepa» со всей очевидностью означало «убивать». Переступая через вытянутые ноги и подныривая под локти, он пробрался мимо берсерков. Мальчик понятия не имел, что станет делать, когда доберется до цели.

Вот он выбрался из-под очередной вонючей, обернутой в овчину ручищи и… споткнулся о Люси. Девочка скорчилась в лужице грязной воды на самом дне лодки.

— Ну наконец-то, — всхлипнула она. — Я так ужасно мучилась, а ты все спал да спал.

— Ты жива! О, благодарение небесам! — Джек крепко обнял сестренку, и та тут же расплакалась.

— Я пыталась объяснить этим рыцарям, чтобы они отвезли меня в замок, — рыдала она.

— Никакие они не рыцари, — только и сказал Джек, не будучи уверен, стоит ли открывать Люси всю правду.

— Да уж, конечно! Они воняют как свиньи и лают как собаки. А еще они смеются надо мной. Скажи им, чтобы они сей же миг отвезли меня домой!

— Боюсь, они меня не послушаются, — вздохнул Джек.

— Hei þrœll! Því drepurðu ekki þetta brjóstabarn?

— Он спрашивает, почему ты меня не убиваешь, — повторил мальчишка на безупречном саксонском. — Попробуешь — голову оторву.

И он снова взялся за весло, немного не такое как у других: это крепилось на чем-то вроде стержня и уходило в воду прямо, а не под углом.

— Это ты — brjóstabarn? — спросил Джек.

Вместо ответа мальчишка пнул его ногой в живот, а затем треснул по голове.

— Ты грязный раб. Я тебя убью, когда захочу.

От удара рана на голове Джека вновь открылась. Мальчуган попытался дать сдачи — да куда там! Все, что он мог, так это держаться за живот да изо всех сил крепиться, чтобы не вырвало.

— Ты чудовище! — завизжала Люси. — Ты… ты brjóstabarn, вот ты кто!

Пробравшись через лес рук и ног, девочка вскарабкалась к великану на колени и яростно вцепилась ему в волосы.

— Нет… нет… — застонал. Джек.

Сейчас великан, чего доброго, вышвырнет Люси за борт и не поморщится.

— Да сделай же что-нибудь, ты! — отчаянно вопила Люси. — Вы — мои рыцари, вам полагается отвезти меня в замок. А ну, сейчас же слезай с ящика и поколоти этого brjóstabarn!

Однако великан не рассердился — напротив, вновь расхохотался своим лающим смехом. Он ссадил Люси с колен и прошел на корму. Корабль зловеще раскачивался под его шагами.

— Hann er þrœllinn minn, Торгиль, — рявкнул он, отвешивая мальчишке звонкую оплеуху. — Þú mátt ekki drepa hann.

И как ни в чем не бывало вернулся к своему сундуку.

Торгиль стиснул зубы, но не издал ни звука. Зато глянул на Джека с такой неприкрытой ненавистью, что Джек непроизвольно поежился. Тем временем Люси возвратилась на место и, усевшись на корточки, потрепала Джека по плечу.

— Я тебя в обиду не дам, — заявила она. — В конце концов, я же принцесса.

Постепенно кровь унялась, да и боль от жестокого удара в живот слегка поутихла. Джек понятия не имел, что теперь делать; знал лишь, что ради Люси необходимо остаться в живых. Ведь девочка не понимает, сколь опасно их положение. Для нее это всего лишь чреватое некоторыми неудобствами приключение.

Выдержав долгую паузу, Торгиль повернулся к Джеку и снова заговорил на безупречном саксонском:

— Я тебя убить не могу, потому что ты принадлежишь Олафу Однобровому. Это его право. Однако девчонка — моя рабыня. — Торгиль холодно улыбнулся. — Вот ее я убью, когда пожелаю. Если ты мне не угодишь.

И вновь взялся за весло.

Глава 11

ВОИТЕЛЬНИЦА

Викинги плыли весь день, останавливаясь лишь ненадолго, чтобы дать передохнуть натруженным рукам. Небо оставалось пасмурным, но облака расступились настолько, что Джек сумел разглядеть землю — по левому борту, вдалеке. В какой-то момент они миновали остров, над низкими берегами которого поднимались черные клубы дыма. Не Святой ли остров часом? В смутной дымке было не разобрать…

Но вот наконец гребцы оставили весла, и Олаф Однобровый раздал копченую рыбу, сыр и что-то вроде лепешек: Джек в жизни таких не видывал.

«До чего же вкусные», — подумал он и тут же сообразил, что пираты, наверное, ограбили какую-нибудь злополучную деревушку.

А еще Олаф извлек откуда-то горшочек с медом и, щедро намазав мед на хлеб, протянул Люси. Никому другому угощения больше не досталось.

— Litla valkyrja, — прогудел великан, взъерошив Люси волосы.

— Принцесса, — поправила девочка.

Они улыбнулись друг другу.

— Чума, — буркнул мальчишка на весле.

Джек внимательно приглядывался к нему. Торгиль был по-своему красив — особой, мрачноватой красотой. Голубые глаза, золотые волосы… точнее, эти волосы сияли бы золотом, в точности как у Люси, не будь они такими грязными. Вообще все берсерки по уши заросли грязью, отметил про себя мальчик. Башмаки их воняли падалью, овчины пропахли потом… Люси в своем небесно-голубом платьице казалась полевым цветочком, заброшенным в свинарник.

И что же с ней прикажете делать? Сам Джек мог бы попытаться доплыть до берега, но нельзя же бросить девочку на произвол судьбы! Возможно, Олафа Однобрового удалось бы уговорить отпустить Люси, да только Люси принадлежит не ему. А берсерки свято чтят право собственности. Однажды Торгиль ущипнул девочку — просто так, посмотреть, как поведет себя Джек, — и Олаф даже пальцем не пошевельнул, чтобы защитить пленницу.

А корабль все скользил по свинцовым водам на север, до тех пор пока, уже ближе к вечеру, сквозь тучи не пробилось солнце. Красное, набухшее, оно зависло низко над горизонтом Викинги повернули к земле. На берегу Джек различил густой лес и ряды костров. И два корабля, уже вытащенных на песок. Вновь прибывших приветствовали радостными криками.

В общем и целом набралось под сорок воинов плюс еще семеро мальчишек. Те, что на берегу, похвалялись награбленной добычей — вышитыми накидками, ожерельями, а один даже гордо вышагивал с парой изящных дамских туфелек, надетых на шею в качестве военного трофея. Пираты вальяжно расхаживали по берегу, гогоча и показывая друг на друга пальцами. Остальное добро разложили на песке: металлическую и глиняную посуду, ложки, кипы ярких крашеных тканей и инкрустированный драгоценными камнями крест — очень может быть, что со Святого острова. Ближе к лесу сбились в кучу пленники; ноги им предусмотрительно связали.

Джека подтолкнули к остальным пленным, а Люси, словно редкостный трофей, продемонстрировали собравшимся воинам. Олаф поднял девочку над головой, пророкотал «Litla valkyrja!» и поставил на место. Все шумно завосхищались малышкой. Люси раскланялась. Воины поклонились в ответ. Девочка захлопала в ладоши; пираты загоготали. Люси была целиком во власти своих «принцессиных» фантазий, Джек же с ума сходил от тревоги: кто знает, каковы истинные намерения этих чудовищ…

— Что за маленькая чаровница, — проговорила одна из плененных женщин, исхудавшая, с потухшим взглядом. — У меня вот тоже была дочка. Не такая красивая, как твоя сестра.

Женщина умолкла; Джек легко мог досказать остальное. Ее дочка была недостаточно хороша собой, чтобы ее оставили в живых.

— Девчонка — рабыня, как и все мы, — сказал пленник в изорванной монашеской рясе. — Ее откормят, точно породистую свинью, а потом продадут.

— По крайней мере, она осталась жива, — проговорил Джек.

— Порою смерть гораздо лучше.

— Вовсе нет.

Монах хрипло рассмеялся.

— Да вы только послушайте! Сопляк сопляком, — а дерзает перечить старшим! Послушай меня, мальчик. Чем дольше живешь, тем больше грешишь. Чем длиннее отпущенная тебе жизнь, тем охотнее Сатана нашептывает тебе на ухо. Грехи все сильнее отягчают твою душу — до тех пор, пока не стащат в самый ад. Куда лучше умереть молодым, предпочтительно сразу после крещения, и сразу же вознестись на небеса.

— Моя дочь на небесах, — промолвила женщина с потухшим взглядом.

— Ну, я бы не поручился, — возразил монах. — Даже малые дети не чужды злу.

— Я знаю, что она на небесах, — яростно выпалила женщина.

— Я тебе верю, — отозвался Джек. — Я так думаю, все зависит от того, намеренно человек причиняет зло или нет. Моя сестренка Люси способна порою с ума свести, но зла в ней нет — вот ни на столечко.

— Человек рождается нечистым, — глухо отозвался монах.

Джек спорить не стал. Примерно то же самое он по сто раз на дню слышал от отца.

Воины обжирались жареным мясом до тех пор, пока животы у них не раздулись, а бороды не заблестели от жира. Потом все упились медом и повалились на землю. Там и тут вспыхивали драки. Не один и не двое отправились на боковую с рассеченной губой или разбитым в кровь носом, но, похоже, никто особо не возражал: дескать, славно повеселились! Однако Джек подметил, что кое-кто из берсерков от таких развлечений воздерживается.

Вот и отряд Олафа Однобрового встал лагерем чуть в стороне. Никто не пытался шутливо ткнуть берсерков в спину, не сыпал им в волосы песка. Никто их не освистывал. Похоже, воины Олафа считали подобные забавы ниже своего достоинства.

За исключением Торгиля. Мимо лагеря пробежал какой-то коротко стриженный парнишка и швырнул в Торгиля камешком. Торгиль с воинственным воплем вскочил на ноги и бросился в погоню. Они обежали несколько кругов, пока наконец Торгиль не настиг своего обидчика.

— Hœttu! — крикнул коротко стриженный мальчишка.

— Aldrei! Nei! — заорал Торгиль.

Остальные заплясали вокруг, распевая:

— Dreptu hann! Dreptu hann!

— Они говорят: «Убей его! Убей!», — вполголоса перевел монах.

— Ты знаешь их язык? — удивился Джек.

Торгиль явно побеждал — куда было тощему мальчишке тягаться с разъяренным берсерком!

— О, да. Мне доводилось проповедовать этим… скотам.

Коротко стриженный парнишка попытался удрать, но Торгиль схватил его и, повалив на землю, продолжил молотить, пинать и лупить куда придется, зрелище было отвратительное. Теперь уже и наблюдатели кричали:

— Nóg! Hœttu!

— Они говорят: «Хватит! Остановись!» Да только разве ее удержишь? — покачал головой монах.

— Ее?

Джек разом отвлекся от драки, что принимала все более угрожающий оборот: Торгиль, оттянув голову противника назад, норовил сломать ему шею.

— Увы, да. Это девочка.

— Nóg, — прорычал Олаф Однобровый, словно котенка выдергивая Торгиль из драки.

Коротко стриженный парнишка на четвереньках убежал прочь. Толпа рассеялась.

— Не верю своим глазам, — пробормотал монах. — Разнимать противников у Олафа не в обычае: его люди дерутся до победного конца.

Великан между тем, тяжело ступая, вернулся на свое место с Торгиль под мышкой.

— Да какая ж это девочка?! — недоумевал Джек.

Правда, в его родной деревне было несколько девчонок с дурным характером, но ни одна из них не ввязалась бы в драку настолько яростную. К слову сказать, ни один мальчишка — тоже.

— Она — воительница, — пояснил монах. — Чертовка та еще: вот уж кому суждено быть поджаренной на адском огне. Ишь, все выпендривается перед Олафом, лезет в свару в два раза охотнее, чем его воины. А те, между прочим, и сами не тюфяки.

Монах смерил пиратов долгим, тяжелым взглядом. К тому времени большинство викингов уже повалились на песок, отдавшись во власть пьяной одури. Только воины Олафа расстелили постели и улеглись чин чином, как полагается.

Расположились они квадратом, словно даже во сне поддерживая боевой порядок. В середине устроилась Торгиль. Рядом с ней, на одеяле, — Люси. Девочке дали самую настоящую подушку под голову, а сверху укрыли богато вышитым покрывалом — чего доброго, украденным с церковного алтаря.

— А что такое «brjóstabarn»? — полюбопытствовал Джек.

— Что за странный вопрос, — усмехнулся монах.

— Так Олаф назвал Торгиль.

— А-а-а. — Монах понимающе кивнул — Это означает «сосунок». Это он нарочно, чтобы разозлить девчонку. Скандинавов хлебом не корми, дай позлить друг друга…

— А что такое… Джек замялся, пытаясь вспомнить незнакомое слово. — Что такое «kettlingaklór»?

— Монах горько рассмеялся.

— Это означает «царапина котенка». Так эти люди называют удар, от которого дух вон. Насколько я понимаю, ты такой на себе испытал.

— Ага, — кивнул Джек.

— Ну, вижу, тебе от него особо хуже не сделалось. Ты уж поверь мне: на что похожа царапина кошки покрупнее, выяснять на своей шкуре совсем как не стоит…

С этими словами монах погрузился в свои мысли и замолк. Джек же глядел на мерцающее пламя костров, на разлегшихся в беспорядке воинов и на аккуратный квадрат, в котором расположились Олаф и его люди.

Стеречь пленников выставили трех часовых: этих к хмельного меду не подпускали. Как тут сбежишь?! Кроме того, размышлял про себя Джек, вытянувшись на холодной, влажной земле, разве он может бросить Люси? А вытащить сестренку из самой середины зловещего квадрата ему не по силам.

Скандинавы простояли лагерем на берегу несколько дней. Корабли уплывали — и снова возвращались с добычей. Наконец воины собрали столько, сколько могли увезти, и все скопом двинулись в путь.

Было ужас до чего неудобно. Джека и прочих пленников погрузили на корабль, точно связанных кур. Они лежали лицом вверх и видели разве что небо над головами да чувствовали, как под ними хлюпает холодная вода. Днище непрерывно протекало. Пленников освобождали посменно — вычерпывать воду. Когда настал черед Джека, он с ужасом увидел, что волны, того и гляди, захлестнут кораблик. Ладья была так тяжело нагружена, что прибавь лишнюю штуку ткани — и все камнем пойдут на дно.

«Так значит, это девчонка», — размышлял Джек, приглядываясь к Торгиль.

Только теперь он понял, что весло ее — на самом деле никакое не весло, а руль для управления судном. Грести настоящим веслом ей было бы не под силу. Джек попытался представить Торгиль в платье — и не смог. Уж слишком она была дикая и необузданная, слишком жестокая… Когда воины начинали перебрасываться оскорблениями, злобностью Торгиль превосходила всех остальных.

Словом, в общем и целом существа более отвратительного, чем Торгиль, Джек в жизни не видывал — ни среди женщин, ни среди мужчин. Ему вечно приходилось защищать от нее Люси: Торгиль была из тех, кого хлебом не корми, а дай причинить боль. Нет, до крови дело не доходило — ну, почти что не доходило, — но руки и плечи Люси были все в синяках от щипков и ударов.

Джек просто поражался тому, что малышка до сих пор не пала духом. Ведь наверняка она уже поняла — не могла не понять! — что везут ее отнюдь не в замок. И уж по крайней мере, должна была соскучиться по маме с папой! И тем не менее после очередного тычка Торгиль Люси как ни в чем не бывало поднималась на ноги, утирала слезы и бежала к Олафу. Она командовала им, словно любимым дворовым псом, и если великан не слушался (а так чаще всего и было на самом деле), невозмутимо делала вид, будто все идет ровно так, как она задумала. Занятное зрелище — и в то же время пугающее.

Потому что Олаф был куда как небезопасным попутчиком. Он жестоко карал ослушников, порою выбивая зубы или ломая ребро-другое — под настроение. При виде Люси рядом с этим чудовищем Джек чувствовал, как к горлу его подкатывается тошнота. Но поделать ничего не мог.

На третий день разыгралась нешуточная буря. Корабль зловеще раскачивался, волны играючи перехлестывали через борт. Все пленники лихорадочно вычерпывали воду; гребцы изо всех сил гребли к берегу. Женщина с печальным взглядом в изнеможении рухнула на дно ладьи. Она и без того была совсем слабенькая — в чем только душа держалась. Олаф рывком поднял ее на ноги, одним стремительным движением — Джек даже вскрикнуть от ужаса не успел — перерезал горло и вышвырнул труп за борт.

Джек и прочие на мгновение застыли, словно окаменев. А затем разом удвоили усилия — пока Олаф и до них не добрался. И все равно берег приближался удручающе медленно. Ветер дул встречный, два удара весел из трех пропадали втуне. Торгиль мрачно вцепилась в руль. Море пыталось вырвать его из рук девочки, но та стиснула зубы и сдаваться не собиралась.

— Да унесут тебя ангелы к твоей дочери, — бормотал монах, из последних сил вычерпывая воду. — Да не пробудешь ты в чистилище слишком долго!

Джек понял, что монах молится за несчастную погибшую. По лицу мальчика, смешиваясь с дождем, катились крупные слезы. Он даже имени этой женщины не знал, а лицо ее уже потускнело в его памяти. «Да примет тебя в ладони свои жизненная сила, — думал про себя Джек, повторяя слова, что перенял от Барда. — Да возвратишься ты вместе с солнцем и да возродишься вновь в сем мире».

Отцу бы такая молитва точно не понравилась. Он бы за такие слова с Джека шкуру спустил — выдрал бы в шесть заходов до воскресенья, как говорится. Но Джек полагал, что призвать на помощь две религии — поступок в высшей степени правильный и разумный: а вдруг одна подведет!

Люси между тем зарылась между штуками ткани и мехами. Даже сквозь грохот бури Джек слышал, как девочка тихонько всхлипывает, — а шторм и впрямь разыгрался не на шутку, мальчик даже кормы не различал. Джек попытался не думать о бедной покойнице. Его долг — позаботиться о том, чтобы Люси не постигла та же участь, ну, то есть, конечно, если они оба сейчас не утонут. Всепожирающий ужас первых дней плена сгладился, притупился; на смену ему пришла унылая безысходность, вроде как у скотины безропотной; ни на что другое сейчас Джек способен не был.

Олаф прошелся по кораблю, оделяя гребцов монетами.

— Вот теперь положение и впрямь серьезно, — буркнул монах.

— Неужто он им платит? — поразился Джек.

Мальчик был настолько измучен, что даже боли не чувствовал.

— Он одаривает их золотом, чтобы они явились в чертог морского бога не с пустыми руками. Ужо Сатана отберет у них монеты и пинками пошлет разбойников прямехонько в ад!

Монах невесело усмехнулся.

«Малая толика адского пламени нам бы сейчас не помешала», — подумал про себя Джек, но вслух этого, естественно, не сказал.

От холода пальцы его окоченели, черпалка то и дело выпадала из рук. От усталости перед глазами плавали огненные круги. Мальчуган отчаянно боялся потерять сознание. Ибо это означало смерть.

— Land fyrir stafni! — заорал кто-то.

Пелена дождя внезапно расступилась — и все увидели, что до берега-то, оказывается, рукой подать. Еще мгновение — и киль лодки царапнул по песку. Гребцы попрыгали в воду и, борясь с волнами, вытащили судно на безопасный берег.

Все повалились на землю, точно мокрые крысы. Ни у кого не осталось сил даже найти укрытие от непогоды — в том числе и у берсерков. Они оттащили корабль как можно дальше от линии прибоя — и попадали где стояли. Джек каким-то чудом сумел подобраться к Люси и обнял сестренку. Море ревело, ветер выл, дождь лил как из ведра. Джек знал, что в ладье есть промасленные шкуры для навесов, но никто и не подумал пойти их достать.

Вскоре сгустилась тьма. Когда корабль достиг берега, солнце уже клонилось к закату. Джек почувствовал, что Люси бьет жестокая дрожь, и попытался выкопать для нее ямку в песке. Какая-никакая, а все защита от холода. Мальчик огляделся. Несколько воинов — Олаф в том числе — пришли в себя настолько, чтобы встать. И теперь выкрикивали приказы, то и дело сопровождая их пинками и оплеухами. Медленно, с трудом, пленники кое-как поднялись на ноги. Тех, кому это не удалось, грубо оттащили подальше от воды.

К тому времени сделалось темно будто в могиле. Джеку крепко-накрепко стянули веревкой лодыжки и привязали его к остальным, однако Люси, по счастью, у него не отняли. Он вновь прижал сестренку к себе и, к вящему своему облегчению, почувствовал, что над их головами растянули промасленную шкуру. Берсерки вовсе не собирались терять драгоценный груз: еще не хватало, чтобы пленники расхворались.

— Ну, полно, полно, — шептал Джек, но Люси по-прежнему дрожала всем телом.

В горле у мальчика першило: еще на корабле он сорвал голос, пытаясь перекричать рев ветра.

— Почему они всё не везут меня в мой замок? — простонала Люси, стуча зубами.

Джек ушам своим не поверил. Да быть того не может, чтобы девочка до сих пор верила в эту идиотскую сказку! Он промолчал, толком не зная, как лучше ответить. А Люси принялась плакать:

— Я им все твержу и твержу по сто раз на дню, чтобы они отвезли меня в замок. А они не слушают.

— Но, солнышко, они вовсе не рыцари.

— А вот и рыцари! Просто плохие рыцари…

Джек закусил губу — и решил, что настало время открыть сестренке глаза.

— Они работорговцы.

— Не смей так говорить! — возмущенно закричала Люси. — Я не хочу этого слышать!

— Давай посмотрим правде в лицо, родная. Мы — рабы.

— Не хочу этого слышать!

Девочка рыдала до тех пор, пока не иссякли силы. А потом крепко прижалась к Джеку, все еще дрожа и постанывая. Мальчик понятия не имел, как помочь сестренке. И тут, к вящему его изумлению, Люси проговорила — и голос у нее почти не дрожал:

— Я знаю, что эти люди никакие не рыцари. Я видела, как… как умерла та бедняжка. Я знаю, что Торгиль меня ненавидит и… и, может статься, даже убьет. Но я ведь тогда полечу на небеса, правда?

— Конечно.

У Джека горло стеснилось от подступивших слез.

— Ну, тогда все в порядке. Но пока этого не случилось, я не хочу об этом думать. Ты разве не видишь? Я просто жить не могу, зная, что все это… так.

И тогда Джек все понял. Люси — она как отец. Джайлз так переживал из-за своей увечной ноги, что вынужден был придумывать разные истории. Люси просто раздавлена горем — ведь ее оторвали от всего, что было в ее жизни родного и близкого. Джека, конечно, тоже — но он ведь старше. Он в состоянии это выдержать. А Люси отделяет от безумия лишь полупрозрачная колдовская завеса вымысла. Мальчик быстро собрался с мыслями.

— Почти всем принцессам приходится пережить множество приключений, прежде чем они возвращаются в свои замки, — сказал он.

— Порою эти приключения такие ужасные, — подхватила Люси.

Она зевнула и теснее прижалась к брату.

— Их похищают людоеды, а кое-кого даже пытаются скормить драконам. Что может быть кошмарнее, чем стоять привязанной к дереву перед входом в глубокую, темную пещеру?

— А из пещеры валит дым.

Голосок Люси звучал сонно и невнятно.

— Черный, гнусный, вонючий дым…

— Но в последнюю минуту всегда появляется рыцарь — и спасает принцессу.

— Точно, всегда, — подтвердил Джек, смаргивая непрошеную слезу.

Пальчики Люси, вцепившиеся в его тунику, разжались. Очень скоро мальчик услышал ее по-детски безмятежное посапывание.

Нельзя плакать. Никак нельзя! У Люси никого, кроме него, нет, и он не вправе ее подвести. Джек пошарил у себя на груди. Охранная руна согрела его пальцы; блаженное тепло потекло вверх по руке. На самом-то деле заботиться о Люси не так уж и скверно. Оно куда лучше, чем одиночество. Странное дело, размышлял про себя Джек. Он способен распорядиться собственной жизнью не больше, чем собака на цепи, но, оберегая Люси, чувствует себя… ну… сильнее, что ли.

«Ах, кабы Бард мне все объяснил», — посетовал Джек.

Он вздохнул и приготовился к долгой ночи.

По навесу над его головой уныло барабанил дождь.

Глава 12

НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

Отдохнув день, викинги двинулись дальше, по-прежнему держа курс вдоль побережья на север. Местность становилась все более пустынной и дикой. В здешних краях селений было немного; редкие деревушки цеплялись за скалистый берег, словно опасаясь, что их сдует ветром.

На море по-прежнему штормило, хотя дождь прекратился и выглянуло солнце. Пленники посменно вычерпывали воду — этой работе конца-краю не предвиделось. То и дело на отдаленных холмах усталый взгляд различал круглые башни — эти одинокие твердыни словно таили в себе неясную угрозу. Никаких людей вокруг Джек не замечал.

— Это крепости пиктов, — пояснил угрюмый монах.

Вот пиктов Джек на своем веку навидался предостаточно. Пикты порою приходили к ним в деревню по римской дороге, менять железо на еду. То был народец низкорослый и скрытный, и все с ног до головы покрыты синими узорами — якобы несмываемыми. Ни дать ни взять призраки: они умели раствориться среди теней и бликов под сенью леса так же легко и ловко, как дикие звери. Больше одного-двух за раз Джеку видеть не доводилось.

— А их тут много? — спросил Джек, скорее чтобы убить время, нежели потому, что ему было действительно интересно.

— Никто не знает. — Монах пожал плечами. — Они выходят на рассвете и на закате и прячутся от полуденного солнца. Поговаривают, что под солнцем пикты теряют свою силу. Хотя вообще-то они — свирепые воины.

Джек с интересом разглядывал башни, высматривая струйку дыма или еще какой-нибудь признак человеческого присутствия. Но на здешних холмах все словно вымерло — двигались одни только летящие тени облаков.

Со времени шторма Джек чувствовал себя так, словно с плеч его упало тяжкое бремя. Нет, положение его нисколько не улучшилось. Его увозили все дальше от дома — однако свежий морской воздух словно вибрировал обещаниями. Джек научился понимать движение волн — и то, как отзывается на них корабль. Он уже не боялся моря. Более того — радовался. Ну не чудесно ли — путешествовать так быстро?

— Það er gott. Þú ert hrifinn af sjónum, — пророкотал у него за спиной Олаф.

Джек непроизвольно вздрогнул.

«Тебе нравится море. Это хорошо» — вот что сказал воин.

С каждым днем Джек понимал скандинавскую речь все лучше и лучше. Это было все равно как глядеть в струящуюся реку. Как только привыкаешь к искажениям, начинаешь ясно различать очертания дна…

— Mér líkar hann, — ответил Джек. («Да, нравится»).

Это великану явно пришлось по душе, и он воспользовался случаем научить Джека новым словам.

— Scip, — сказал он, обводя рукой корабль. — Vígamenn. — Он указал на воинов. — Brjóstabarn. Ха! Ха! Ха! Ха! — он ткнул пальцем в сторону Торгиль.

Та яростно стиснула зубы.

Впрочем, после шторма девчонка была уже не та, что прежде. Она заметно реже издевалась над Люси и по большей части просто сидела и молча смотрела на воду. Если бы Джека попросили подобрать подходящее слово, он сказал бы, что Торгиль глубоко несчастна.

«Но, право слово, о чем же ей горевать?» — гадал Джек.

Она в окружении друзей и близких, она возвращается домой. Занятно, что даже такие чудовища, как Торгиль, в горе становятся терпимее…

В один прекрасный день корабль викингов, обогнув мыс, вошел в широкий залив. В дальнем его конце виднелись большой город и обустроенная пристань. Прочие корабли берсерков, отбившиеся во время шторма, уже прибыли. Олаф встал и протрубил в боевой рог; с берега донеслись приветственные крики. Корабль скользнул к причалу легко и плавно — как птица опускается в гнездо. На берег перекинули сходни. Воины затеяли шуточную драку: проигравших швыряли за борт; те, мокрые с ног до головы, карабкались обратно на палубу и как ни в чем не бывало, снова бросались в схватку.

В разгар всеобщего веселья Джек ненадолго позабыл, что за судьба ему уготована. Но тут мальчик увидел на берегу толпу связанных пленников. Он — раб. И Люси тоже — рабыня. Этот праздник не для них. Возможно, именно в этом самом месте их и продадут. А что, город вроде бы большой…

Пленников Олафа отогнали к прочим. Там они и прождали весь день напролет, пока воины пировали да веселились. Зеваки пялились на них во все глаза. Джека ощупывали со всех сторон, тыкали в ребра, заставляли встать и повернуться туда-сюда. Придирчиво рассматривали его зубы, оттягивали веки, — видимо, проверяя, не болен ли. Не будь он связан, эти люди, чего доброго, стали бы кидать ему палку, точно собаке.

Но Джек был связан. Именно здесь, на суше, пленникам при желании удалось бы бежать, и потому их охраняли особенно надежно. Одну только Люси держали в стороне от оскорбительной навязчивости покупателей. Наконец ближе к вечеру на окраине города появились новые люди.

Трудно было сказать, откуда они взялись и сколько их в точности. От домов протянулись длинные синие тени — плавно перетекая во мглу под сенью деревьев. И в этой-то мгле постепенно обозначились очертания человеческих существ. Тела чужаков словно увивали виноградные лозы: ощущение было такое, будто пробудился сам лес. У Джека аж волосы на голове встали дыбом.

Пришельцы приближались безмолвно и настороженно, точно стадо оленей. Только теперь Джек рассмотрел, что они наги — или почти что наги. Вместо одежды их кожу покрывали прихотливые синие узоры.

— Пикты, — прошептал мальчик.

Эти нисколько не походили на неприметных торговцев из его родной деревни; сильные уже своей численностью, с наступлением темноты они словно набирались мощи. Мгновение — и пикты, обступив пленников плотным кольцом, принялись щипать их, проверяя, хорошо ли те откормлены.

— Hœttið! — крикнул кто-то из берсерков. («Перестаньте!»)

В кои-то веки Джек порадовался присутствию скандинавов. Воины оттеснили пиктов в сторону — к ним вышел Олаф Однобровый.

— Ekki núna! — проревел он. («Не сейчас!»)

«И никогда», — подумал про себя Джек.

Сердце его отчаянно колотилось в груди.

— Farið! («Убирайтесь!»)

Пикты, зашипев, отступили. Только что они маячили в конце тропы — и вот их уже нет: словно растворились в лесу.

Все, что угодно, — лишь бы не достаться пиктам, лихорадочно думал Джек. Да лучше он будет рабом на свинцовом руднике, лучше он станет тяжелые камни ворочать и навоз убирать до конца своих дней, но только не к пиктам!

Олаф же между тем велел своим людям привести пленников в мало-мальски пристойный вид. Сперва их искупали в ледяной воде, а волосы вымыли каким-то на редкость вонючим мылом. После чего продрогшие, мокрые насквозь бедолаги выстроились у потрескивающих костров — сушиться. Каждому вручили по ломтю хлеба с добрым кусом сочного тушеного мяса.

Ничего вкуснее Джек вот уже много дней не ел. Жадно заглотив еду, он слизнул с пальцев последние аппетитные капли. Затем по кругу пустили мехи с сидром — все пили сколько влезет. Наконец, с туго набитым животом и слегка захмелевший, Джек вытянулся на земле рядом с прочими пленниками.

«Что ж я за домашняя скотина! — думал он, слушая, как в животе бурчит сытный ужин. — Даже молитвы не прочел. И духу жизни долю не пожертвовал! Сожрал все, что дали, — точно свинья, которую яблоками откармливают…»

Джек приподнялся на локте и некоторое время наблюдал за разлетающимися от костра искрами. Мальчик попытался призвать дух жизни, но тщетно: он объелся и слишком устал.

«А ведь я, похоже, и впрямь в раба превращаюсь», — с горечью подумал он, засыпая.

В городе был базарный день. Селяне притащили здоровенные корзины с яблоками и репой. Пекари выставили лотки с горячими, одуряюще пахнущими хлебами. В плетеных клетях кудахтали куры; лошадей, коз и свиней водили туда-сюда — дескать, любуйтесь, покупатели! Но главным событием — по всей видимости, такое здесь случалось нечасто — стала распродажа рабов.

Пленников поделили на группы: в одной — юноши и девушки; в другой — те, что постарше; женщин на сносях определили в отдельную категорию.

— Tveir á verði eins, — кричал Олаф. («Двое по цене одного»).

Собственно, торги как таковые вел приятель Олафа по имени Свен Мстительный: он знал несколько языков.

Что до детей, так здесь был только один Джек. Люси на продажу не выставили, почему — неведомо.

«Пожалуйста, ну пожалуйста, пусть нас не разлучат», — молился про себя Джек.

Добродушной супружеской чете мальчуган вроде бы приглянулся: они одобрительно повертели его туда-сюда. Но тут жена сказала что-то, муж молча пожал плечами и перешел к взрослым.

Похоже, дети здесь особой популярностью не пользовались. Джек, навострив уши, улавливал обрывки разговора. Ни гэльского, ни латыни он, естественно, не понимал, но кое-кто из горожан говорил по-саксонски. Дети — они слабые, хилые, вечно болеют. Все равно что деньги на ветер выбрасывать — купишь такого, а он, едва до дома дойдешь, тут же и свалится замертво…

Постепенно пленников распродали, и новые владельцы увели их по домам. Первыми купили тех, что посильнее; затем — женщин на сносях. После настал черед тех, кто постарше и послабее: эти восполняли свои изъяны и недостатки опытом. Один был сапожником, другой ловко управлялся с лошадьми, а тщедушная старушенция знала целых шесть рецептов приготовления пудинга и умела варить вкусное пиво.

Однако были и отверженные. У двоих мужчин спины были покрыты шрамами — смутьяны, ясное дело, от таких жди беды. У одной из женщин была изувечена нога: Джек с тоской вспомнил об отце. Другой пленник плевался в каждого, кто только пытался приблизиться. Никто даже не попытался предложить цену за монаха. Джек слышал, как кто-то из мужчин сказал, что монахи, дескать, налагают на тебя проклятие, так что потом молоко скисает.

К концу дня непроданными остались лишь пятеро. Наконец появились Торгиль с Люси. Воительница уселась на землю и принялась подравнивать ногти устрашающего вида ножом, а Люси прижалась к брату. Он, ясное дело, при виде сестры куда как обрадовался, но и про пиктов не забыл. Солнце почти опустилось к горизонту, и Джек знал доподлинно: пикты вернутся.

Рынок опустел, большинство горожан разошлись по домам, остались лишь несколько торговцев с мелкой скотиной. Все бдительно наблюдали за деревьями. Вот тени словно бы всколыхнулись; Джек крепко стиснул руку сестренки. Олаф стоял у костра — и ждал.

Было ясно, что великан разрисованных чужаков не особо жалует, но и выгоду свою помнит. Пикты крадучись вышли из лесу, нагруженные громыхающим оружием и мешками с украшениями. Все это они разложили на земле у костра.

— Троллье отродье, — буркнула Торгиль.

Глаза ее странно поблескивали.

Хочешь не хочешь, Джек вынужден был признать, что принесенное пиктами оружие — красоты неописуемой. По металлу струились прихотливые узоры, под стать татуировкам на коже самих пиктов; украшения — булавки, броши, серьги и браслеты — оказались куда изящнее, нежели Джек ожидал от таких дикарей. Может, не такие уж они и скверные. Но вот он поймал на себе взгляд одного из пиктов — взгляд тяжелый, отрешенный и задумчивый — и понял: от такого добра не жди.

Пикты внимательно осмотрели пленников. Похоже, их не смущали ни шрамы на спинах мужчин, ни увечная нога одной из женщин. Вторая женщина завизжала, пикты было отпрянули, но тотчас же вернулись, загадочно улыбаясь. Дебелый монах их явно порадовал. Они щипали его тут и там, шипя и восклицая что-то на своем языке. Свен Мстительный переводил, назначая цену.

Наконец подошел черед Джека с Люси.

Широкогрудый пикт с косматой бородой и вислыми бровями — похоже, верховодил здесь именно он — придирчиво оглядел детей, пощупал светлые Люсины волосики, полюбовался ее крошечными ручками и ножками.

Джек стиснул кулаки: ох, как же ему хотелось с размаху вдарить головой прямо в толстое брюхо мерзкому дикарю!

Вождь пиктов же, усмехнувшись, извлек на свет новый, до поры до времени припрятанный клинок — меч воистину роскошный. Вдоль ослепительно сверкающего лезвия вилось изображение дракона, рукоять была из черного дерева, инкрустированного золотом. Торгиль так и задохнулась.

— Решать тебе, — негромко проговорил Олаф.

— Да, — откликнулась Торгиль с тем же самым странным блеском в глазах.

— Оставив девчонку за собой, ты угодишь королеве. И мне тоже.

— Знаю!

Торгиль нахмурилась — и потянулась к великолепному мечу. Повертела его в угасающем свете дня. Провела пальцем по изображению дракона.

— Недурная работа. Клинок слабый, зато красивый, — вполголоса прокомментировал Олаф.

— Ну ладно! Ладно! Я знаю, чего ты от меня хочешь! — завопила Торгиль.

Она отшвырнула меч в сторону, ухватила Люси за волосы и оттащила ее прочь.

Вождь пиктов убрал меч обратно в мешок — и достал маленький, дешевый кинжал. И указал на Джека — тот явно ценился недорого.

— Да ты, видать, шутишь! — фыркнул Олаф.

Пикт выложил застежку из тусклого металла.

— Уже лучше, — подбодрил его великан.

Они поторговались еще, сбивая и набавляя цену; теперь на песке лежали кинжал, застежка и тонюсенькое медное колечко. Вот Олаф протянул руку, дабы скрепить сделку. И напоследок скользнул взглядом по Джеку, словно прикидывая, не выручит ли за него больше.

«Нет! Нет!» — твердил про себя Джек.

Его вот-вот заберут от Люси. Вот-вот эти страшные дикари уведут его в свои темные леса и безмолвные крепости на холмах. Внезапно мальчик осознал, что понимает каждое слово Олафа.

На протяжении нескольких недель он внимательно слушал — и переводил про себя. Язык скандинавов не слишком-то отличался от его собственного, но до сих пор Джек отчего-то боялся заговорить на нем. Боялся, что его высмеют! Ну, не глупо ли?

— Не продавай меня, — сказал он.

Олаф опустил руку.

— Что?

— Я сказал, не продавай меня.

Олаф фыркнул.

— А почему бы и нет?

Джек лихорадочно соображал. Умолять — бесполезно. Берсерки терпеть не могут нытиков. Какими умениями он может похвастаться? Разве что им нужен кто-нибудь за овцами гоняться… Хотя нет, погодите-ка! А ведь один талант на его счету все-таки есть! Он сведущ в музыке — хотя бог весть, произведет ли это впечатление на берсерка…

Не мешкая и не раздумывая, Джек запел заклинание, которому обучил его Бард. Запел на саксонском, ну да что тут поделать. Свен Мстительный как-нибудь переведет:

Знаю я заклятья, что знатным лордам и леди неведомы.

Первое — это «помощь»: пособляет мне в распрях,

Оберегает от бедствий, от болестей и печалей.

Второе вражью рать обуздает,

Затупит лезвия лютых недругов.

А третье: коли ввергнут меня в оковы,

Заклятье вновь вернет мне свободу,

Падут на землю тяжкие цепи.

Олаф потрясенно глядел на мальчика.

— Это то, что я думаю?

— Магическое заклинание, — благоговейно подтвердил Свен.

— Я слыхивал его и раньше. Вот только не помню где, — проговорил Олаф. — А нам оно не повредит?

— Я бы не рисковал. — Свен поежился.

— Так ты бард? — спросил Олаф у Джека.

Вместо ответа Джек пропел первые строки песни о Беовульфе. Она ему особенно удавалась: еще бы, столько приключений, и мелодия такая воодушевляющая! Да и голос звучит очень даже неплохо, непроизвольно отметил Джек, — даже лучше, чем когда он в последний раз пел перед Бардом.

— Эй, ты! Забери свой поганый хлам! — рявкнул Олаф, пинком отшвыривая звякнувший кинжал в сторону. — И пошли прочь, пока я не навострил свою секиру о ваши черепа.

Пикты аккуратно собрали свое добро. Угрозы Олафа не произвели на них ни малейшего впечатления — и это при том, что великан превосходил их ростом по меньшей мере вдвое. Олаф подхватил Джека под мышку и зашагал обратно к лагерю берсерков. Последнее, что увидел Джек, — это бледное, горестное лицо монаха в свете догорающего костра.

Глава 13

ОЛАФ РАССКАЗЫВАЕТ О ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ

На следующий день берсерки отчалили. Крепчающий ветер надувал паруса и гнал корабли с головокружительной скоростью. При попутном ветре ладья Олафа быстротой превосходил все прочие, так что очень скоро остальные суденышки затерялись в туманной дымке на юге. Землю слева изрéзали заливчики и проливы, море же сделалось молочно-зеленого цвета. В воздухе запахло вольной свежестью. Чайки, крачки и тупики разлетались во все стороны; со скалистых островков вспорхнули два-три ворона.

— Птицы Одина, — проговорил Олаф, показывая пальцем.

Джек кивнул. Бард рассказывал ему и об этом. Одноглазый бог скандинавов редко покидал свою крепость на далеком севере. Но его чернокрылые слуги летали по всему миру, принося ему вести о войнах, кровопролитиях и всем прочем, что могло порадовать их жестокого хозяина.

Справа по борту из воды вздыбился огромный серый бугор. Эрик Красавчик, нескладное чудище со шрамом через все лицо, завопил:

— Э-ге-гей, кит!

— Поворачивай! Поворачивай! — проревел Олаф Однобровый.

Воины бросились к веслам, что давно уже лежали без дела: ветер-то дул попутный. И кинулись в погоню. Серый горб стремительно понесся прочь и наконец вновь ушел под воду.

— Гонка что надо, — проговорил Олаф, возвращаясь на свое место рядом с Джеком. — Не будь мы так нагружены, я бы его добыл…

— Это и был кит? — спросил Джек.

Об этих созданиях он знал лишь понаслышке. И даже не подозревал, что кит при ближайшем рассмотрении окажется столь огромен.

— Он самый, юный скальд, — отозвался Олаф, используя скандинавское слово, означающее то же самое, что и «бард». — Тролли ездят на них верхом, как на конях. А еще с них можно взять отменный китовый ус — «морскую слоновую кость» — и масло для светильников: для деревни на целую зиму хватит.

С тех пор как Олаф обнаружил талант мальчика, он тратил немало времени на то, чтобы разъяснять Джеку то и это. А еще учил его языку и стихосложению. Сам великан знал немало песен, хотя голос у него был не ахти.

— Хочу, чтобы ты подбирал подобающие слова, когда настанет время петь мне хвалу, — объяснял он.

Джек не был уверен, что повышенное внимание Олафа его радует, но все лучше, чем достаться пиктам.

Из всех рабов остались только они с Люси. Теперь вместо понурых пленников корабль вез меха, глиняную посуду, металлическую утварь, лекарства и мешки с зерном. И все это — в придачу к добыче, захваченной ранее. Берсерки возвращались домой богачами и весьма этому радовались. То есть все, кроме Торгиль. Девчонка удрученно сидела на своем месте на корме корабля, лишь изредка заставляя себя встряхнуться настолько, чтобы потаскать Люси за волосы, но, как правило, Джеку удавалось защитить сестренку. Теперь, зная, что Джек — бард, Олаф был склонен вставать на его сторону.

Прочие берсерки тоже с ним осторожничали, как если бы Джек действительно обладал властью обрушить на их злополучные шкуры громы и молнии. По правде сказать, мальчуган и впрямь преохотно поджарил бы их на небесном огне, да только понятия не имел как.

«Жаль, Бард не научил меня сводить людей с ума, — удручался Джек. — Я бы их всех побросал за борт, китам на обед…»

— Хочу хлеба с медом, — потребовала Люси, что лежала, свернувшись клубочком, у ног Джека.

Она выучила язык берсерков еще быстрее брата и теперь вовсю ими распоряжалась: уверенно и властно, словно настоящая принцесса. Один только Джек знал, как хрупка оболочка, защищающая рассудок девочки. Только он один различал едва заметные признаки, свидетельствующие об ее отчаянии. Личико Люси исхудало, черты заострились, она словно повзрослела. И без того тоненький голосок едва не срывался на истерический визг.

— Хочу хлеба с медом. Прямо сейчас, — повторила Люси.

Олаф, рассмеявшись, открыл корзину.

— А что ты сделаешь, если я не дам тебе хлеба с медом? — поинтересовался он.

— Попрошу брата, и он сделает так, что у тебя борода отвалится.

— Замолчи, — шепотом одернул ее Джек.

Мальчик панически боялся, что от него потребуют продемонстрировать его магические способности.

— Ой-ой-ой! Я просто трясусь — башмаки, чего доброго, свалятся! — расхохотался Олаф, протягивая ей угощение.

— Вот и правильно, — невозмутимо отозвалась девочка. Она слизала мед и принялась грызть твердый, точно камень, сухарь.

— Олаф, — нерешительно начал Джек.

— Что, тоже проголодался? Да вы, малышня, хуже стаи волков!

— Я не голоден. — Джек понятия не имел, как лучше подступиться к Олафу. По большей части великан был настроен вполне дружелюбно, хотя нередко выходил из себя и легко впадал в бешенство. — Я вот тут подумал… Тебе ведь Люси ни к чему. Ну, то есть она же еще совсем маленькая, от меня толку в два раза больше. Я буду петь тебе хвалебные песни и все такое. Так не мог бы ты… не мог бы ее отпустить? Ну, то есть высадить у какого-нибудь монастыря, чтобы о ней монахи позаботились… — Видя, как наливается кровью лицо Олафа, Джек говорил все быстрее и быстрее. — Я тебе заплачу. Я еще не знаю как, но я постараюсь. Пожалуйста…

Мощная оплеуха отбросила его на дно корабля. У Джека зазвенело в ушах, но мальчик знал, что ударил Олаф вполсилы. Еще одна «царапина котенка», вот и все. Трепка взрослой кошки отправила бы его прямиком на тот свет.

— Перестань! Перестань! — завизжала Люси. — Я запрещаю тебе бить моего брата! Ты… ты поганый kindaskitur!

Ругательство застало Олафа врасплох. С секунду он переваривал услышанное, а затем, взревев от смеха, подхватил девочку и закружил ее в пляске. Корабль угрожающе заходил ходуном.

— Ах так, значит, я — овечье дерьмо, да, маленькая валькирия? Да ты, верно, брала уроки у Торгиль!

Великан с размаху плюхнул девочку на связку шкур. Джек с трудом поднялся на ноги. Попробовать, безусловно, стоило, зато теперь он убедился: положение барда защищает отнюдь не от всего на свете.

Джек утер кровоточащий нос. Плакать он не смел. Больше всего на свете скандинавы не любят нытиков. Если хочешь выжить — необходимо владеть собою.

Олаф же сел и как ни в чем не бывало продолжил урок.

— Тебе нужно научиться тому, как мы говорим о важных вещах, — объяснял он Джеку. — Просто сказать «корабль» недостаточно. Нужно выказать кораблю уважение: поэтому мы зовем его «конь моря» или «скакун бурунов». Точно так же и меч — не просто меч, а «змей битвы». Тем самым мы воздаем почести его способности язвить и кусаться.

— А что с ней такое? — спросил Джек, меняя тему, грозящую перерасти в бесконечно-долгое разглагольствование. Он уже давно наблюдал за Торгиль: девочка часами понуро сидела у борта, не шевелясь и не произнося ни слова.

Великан, прикрыв глаза рукою, бросил взгляд в сторону кормы.

— Brjóstabarn? Она горюет, что не пала в битве.

— Как это?

— Ну, не умерла. Не убили ее…

— Ничегошеньки не понимаю, — признался Джек, вглядываясь в удрученное, в грязевых потеках лицо воительницы.

— Я ж говорил ей, потерпи малость, — принялся объяснять Олаф. — Не можем же мы все погибнуть в первой же битве. Рано или поздно тебе повезет. Но она не послушала. Она, чуть что не так, сразу же падает духом.

— Но как вообще можно желать себе смерти?! — воскликнул Джек.

— Так ведь иначе в Вальхаллу не попадешь. Как же ты таких простых вещей не знаешь?! Ах да, тебя ж воспитывали как христианина…

И Олаф принялся подробно рассказывать про разнообразные загробные миры, на которые может рассчитывать скандинав. Самое завидное пристанище — чертоги Одина, Вальхалла. Там лучшие, храбрейшие воины целыми днями напролет бьются в яростной схватке, убивают друг друга и гибнут сами. А вечером мертвецы оживают и всю ночь пируют и пьют вместе со своими убийцами. Там вовеки не иссякает жареная кабанятина и не пустеют чаши с хмельным медом. Отличное место, вот только пускают туда лишь павших в битве.

— Некоторым воинам, а также женщинам, храбро встретившим смерть, богиня Фрейя дает дозволение жить в своих владениях, — продолжал Олаф. — Но вот я бы там со скуки помер. Фрейя думает только о любви, поэтому там никто не сражается. Пашешь землю, укрощаешь лошадей; женщины прядут и шьют. Самая что ни на есть обычная жизнь, только без страданий.

— По мне, так самое оно, — признался Джек.

— А если ты гибнешь на море, то идешь прямиком в чертоги бога Эгира и его жены Ран, — рассказывал Олаф. — Тоже недурное место. Пенное пиво, отличное угощение — если, конечно, тебе рыба по душе. Можешь ходить под парусом в любую погоду, не боясь, что утонешь, — ведь ты уже утонул. Но чтобы обеспечить себе добрый прием, нужно принести Ран подарок.

— Так вот почему ты раздавал гребцам золото, когда мы чуть не пошли ко дну! — догадался Джек.

— Отлично! Ты все замечаешь! — похвалил его великан.

— Но пленникам ты ничего не дал…

— Конечно нет. Они же рабы!

— А куда отправляются рабы?

— К Хель, — коротко пояснил Олаф.

«Кто бы сомневался?» — подумал про себя Джек.

Мало того, что эти пираты захватывают людей в плен и ломают им жизни. Им дай еще и посмертие бедолагам испортить. Нет, не то чтобы Джек верил, что отправится в один из загробных миров Олафа. Бард говорил, что после смерти люди попадают туда, куда рассчитывают, так что главное — правильно выбрать. Сам Бард намеревался наслаждаться покоем и отдыхом на Островах блаженных в обществе ирландских королей и королев древности.

Олаф умолк. Он восхищенно оглядел океан — и синие глаза его помягчели. День выдался погожий и ясный, волны разгулялись не большие и не маленькие, ветер дул попутный. Гигантский парус пузырем вздувался над кораблем, по самый планшир нагруженным добычей.

Джек заметил, что Люси уснула, сжимая в кулачке недоглоданный сухарик. Он встал и заботливо прикрыл сестренку шкурой. А потом подошел к борту и мрачно уставился в темную глубину, думая, что все на свете отдал бы, лишь бы никогда не видеть ни Олафа, ни его жестокой команды. И в то же время от рокота набегающих волн в душе у Джека возникало какое-то приятное волнение. Легкие его наполнял холодный, бодрящий ветер. До чего же это здорово — жить! Мир — прекрасное место, даже если ты раб. Солнышко дарит тебя теплом, а воздух — благоуханием точно так же, как девчонку Торгиль. Или даже больше — судя по ее кислой физиономии.

— Отец нам много рассказывал про ад, — задумчиво промолвил Джек. — Наверное, это то же самое, что ваш Хель. Туда попадают грешники.

— Хель — это чудовище, а вовсе не место, — возразил Олаф. — Хель забирает к себе трусов, клятвопреступников и людей без чести и совести. В ее ледяной преисподней царят туманы и тьма. Там вечный холод. А тишину нарушает разве что шуршание ползущих змей.

— А в нашем аду ужасно жарко, но это, наверное, все равно, — отозвался Джек. — Это кошмарное место: в самый раз для тех, кого ты не любишь. Но я все равно не могу взять в толк, с какой стати Торгиль так не терпится умереть.

— Ты плохо слушал, — упрекнул его Олаф. — Воин должен пасть в битве. Если воин умрет от болезни или от старости, под стать жалкому козлопасу, он будет считаться трусом и угодит в твердыню Хель вместе с рабами. А Торгиль мечтает о Вальхалле. Ей не знать счастья до тех пор, пока она туда не попадет.

И Олаф отправил мальчика вычерпывать воду. Этой работой полагалось заниматься не переставая, и теперь, когда взрослых рабов не осталось, скандинавы сменяли друг друга. Джек работал бок о бок с Эриком Красавчиком: тот своими здоровенными ручищами зачерпывал воды раз в пять больше, нежели его юный напарник. Сквозь поломанные зубы викинг фальшиво насвистывал какой-то мотивчик. Одна его нога была разворочена устрашающим шрамом — как если бы побывала в гигантских челюстях.

Набравшись храбрости, — кто-кто, а уж Джек-то знал не понаслышке, как вспыльчивы скандинавы, — он спросил.

— Как это тебя угораздило?

— Ась? — переспросил Эрик.

С годами слух у него стал сдавать — после стольких-то оплеух и затрещин! — так что и сам он не разговаривал, а орал.

— Как это тебя угораздило? — повторил Джек, показывая на шрам.

Эрик просиял своей щербатой улыбкой.

— Троллюга цапнул, — гордо сообщил он.

— Экий… экий здоровенный рубец, однако!

Джек представил себе размер пасти, способной так куснуть, и сердце у него захолонуло.

— Не, это ж сопливый малец был. Я и зуб его сберег.

Эрик извлек из-под туники висящий на кожаном ремешке клык размером с хороший козлиный рог. И, будучи человеком от природы неразговорчивым, вернулся к вычерпыванию.

«Эти викинги — все сумасшедшие, как есть сумасшедшие, — думал Джек, вновь принимаясь за работу. — Я бы не сумел отнять у них рассудок, даже если бы знал, как. Они и без того такие же полоумные, как и те, что собрались в Долине безумия. Провести остаток вечности в Вальхалле — именно то, чего они заслуживают».

Наконец три корабля пристали к одинокому острову, на берегу которого раскинулось небольшое поселение. Земля словно вспучилась приземистыми торфяными домиками — ни дать ни взять невысокие пригорки.

«Или могилы», подумал Джек, зябко поеживаясь.

Это была их последняя остановка перед тем, как повернуть на восток. Теперь скандинавы выйдут в открытое море — так далеко, что земля скроется за горизонтом. И останутся одни-одинешеньки в сумрачном океане, в обществе разве что китов — или тролльих скакунов, как называл их Олаф…

Перед отплытием воины закупили изрядное количество питьевой воды и сушеной рыбы. Джек бросил последний взгляд на стремительно удаляющуюся землю. Бесплодный, опустошаемый неистовыми ветрами островок… а далеко на западе мерцает призрачный свет. Казалось, будто вдали, за краем моря, что-то сияет. Джек знал, это — Острова блаженных, где правят древние боги и где по сей день живут великие герои и героини прошлого. Возможно, Бард тоже там: сидит себе где-нибудь под яблоней…

На востоке же, в том направлении, куда держал курс корабль, небо наливалось тяжелым свинцом. И — ни единого проблеска света. Джек вздохнул — и нащупал на груди защитную руну. До сих пор она себя оправдывала. Во всяком случае, их с Люси не убили и даже не заперли в одной из темных пиктских крепостей. Да, конечно, ему самому приходится куда как несладко, да и Люси балансирует на грани безумия… но ведь руна обещала только жизнь — о счастье речи вроде бы не было…

Глава 14

ЗАПЛУТАВШАЯ ПТИЦА

Море без конца и края внушало Джеку смутный ужас. С каждым днем его дом оказывался все дальше и дальше за нехоженой водной пустыней. Даже если бы — с помощью магии — мальчик сумел завладеть кораблем, он все равно не смог бы управиться с веслами или поставить парус. А еще он никогда не отыскал бы дорогу назад.

Джек чувствовал себя совершенно беспомощным, точно жук на плывущем листке. Ведь утопить этот листок способно что угодно. Или из пучины, чего доброго, поднимется морской змей — и проглотит корабль. Олаф клялся, что видал такого змея по пути от родных берегов.

Люси уныло глядела на бескрайние тускло-серые просторы.

— Хочу туда, где деревья, — пожаловалась она. — Сколько же можно плыть!

— Вот и я о том же, — кивнул Джек.

Морская болезнь, одолевавшая его в первые дни пути, возвратилась снова. Судно раскачивало так, что желудок выворачивался наизнанку. Если корабль не шел прямо против волны, то кренился на сторону, и тогда скопившаяся на дне вода окатывала ноги. Только теперь Джек понял, почему башмаки скандинавов так гнусно воняют.

Поначалу ветер дул несильный, но достаточно ровный, чтобы надувать паруса. Воины слонялись туда-сюда без дела или играли в игру под названием «Волки и овцы»: передвигали колышки по доске с семью рядами дырочек. Колышек в середине — это волк. Вокруг него — стадо из тринадцати овец. Овцы пытались, окружив волка, загнать его в ловушку, а волк пытался овец съесть. Игра была интересная; Джек с любопытством наблюдал за ней, когда его не тошнило.

А ветер между тем крепчал. Гребни волн побелели от пены. Ох, нет, только не это! Неужто опять шторм, ужасался про себя мальчик. Мачта зловеще скрипела; Олаф отдал приказ убавить паруса. Воины снова взялись за весла.

— Ну что ж, самое время пустить в ход твои умения, — пророкотал великан где-то над Джековой головой.

Мальчик отлично понимал, чего Олафу надобно. От барда ждут, чтобы он успокоил волны, — а он понятия не имеет, как это сделать. Ведь на самом-то деле он вовсе никакой не бард, чего бы он там ни умудрился внушить простодушному Олафу…

Страхолюдный викинг нависал над Джеком словно гора. Все в нем — от вонючих башмаков и кряжистых, точно древесные стволы, ног до льдисто-синих глаз под одной-единственной кустистой бровью — предвещало погибель. Джек понимал: необходимо что-то делать, и побыстрее.

— Мне нужна полная тишина, — потребовал он, внутренне содрогнувшись от собственной удали.

— Эй вы, оболтусы, а ну заткнитесь! — рявкнул Олаф на команду. — Услышу хоть слово — своими руками отправлю ублюдка в чертоги Эгира. Еще что-нибудь? — повернулся он к Джеку.

Пусть Люси уведут на другой конец корабля. Дайте ей сластей или еще чего-нибудь, лишь бы молчала. Она слишком маленькая, чтобы понять, что происходит. Но если Торгиль ее хоть пальцем тронет, никакой магии не будет.

— Справедливо, — кивнул Олаф.

Между тем ветер все набирал силу. Волны едва не перехлестывали через борт. Двое воинов бросили весла и принялись вычерпывать воду.

«А я ведь только и умею, что туман нагонять, и ничего больше, — в отчаянии думал Джек. — Но что с этого толку? И потом, как мне прикажете делать это здесь, не видя ни земли, ни деревьев?!»

И тут, словно на ухо ему зашептал некий голос, Джек вспомнил слова Барда: «Я рассказывал тебе о том, как жизненная сила потоками течет глубоко под землей. Это она питает дремучие леса и благоуханное луговое разнотравье. Это она пробуждает к жизни цветы и выманивает из коконов бабочек, что сами подобны цветам. Олени не просто щиплют травку — они следуют вдоль ее русла. Барсуки и кроты строят над этими незримыми реками свои дома. Жизненная сила направляет даже полет крачек над морем. Все в мире покорно ей — только не люди».

Над морем! Если птицы способны почувствовать жизненную силу в воздухе, он, Джек, сумеет воззвать к ней и с корабля! Мальчик закрыл глаза и мысленно ощупал безграничный морской простор. Вдохнул бодрящий запах ветра. Услышал — да, именно услышал! — стоны китов, что плывут своими путями над бездной. Направил луч разума туда, где мерк свет, и далеко внизу отыскал источник огня.

«Приди, — взывал он. — Приди ко мне. Завесь воздух своими серыми покрывалами. Сведи воедино море и небо».

Солнце померкло. Ветер спал — он ли обходит Джека стороной, или это Джек его минует? В легкие хлынула промозглая сырость. Одежда пропиталась водой — но водой чистой, а не стоялой, с днища. Спустя какое-то время мальчик открыл глаза и увидел, что Олаф — возможно ли такое?! — явно напуган.

Густой туман накрыл море своим плащом; корабль мягко покачивался на воде. Ну конечно же! Тумана одновременно с ветром не бывает! Сам того не ведая, Джек придумал единственный возможный способ успокоить волны.

«Получилось! — ликующе подумал он. — Я — настоящий бард!»

Но тут мальчик вспомнил, что произошло, когда он перестал вызывать туман, — там, на римской дороге. Поднявшийся ветер разогнал облака — тут-то пираты их с Люси и обнаружили.

Джек снова зажмурился. Потянулся к жизненной силе — и ощутил ее повсюду. Она струилась в потаенных течениях глубоко внизу, увлекая за собою стайки светящихся в темноте созданий. Джек в жизни не видел ничего подобного — и сам не знал, почему вдруг видит их теперь. Он чувствовал, как у самой поверхности мельтешит стайка крохотных рыбешек — стремительных, словно ртуть. Чувствовал, как ворон летит себе куда-то над непроглядной пеленой тумана. Солнце глянцево отсвечивало на его черных перьях.

Ворон?! Что делает обитатель суши так далеко от берега? Насколько Джек знал, плавать вороны не умеют. Это вам не чайки. Он вспомнил, как однажды на запруде у заднего двора нашел утонувшего ворона. Его собраться расселись на ветвях деревьев, каркая и щелкая клювами, точно на похоронах. Их поведение так поразило Джека, что он залез в воду, достал беднягу и положил на камень — обсохнуть под солнышком; отчего-то ему казалось, что птице лучше покоиться под безоблачным небом. И все это время прочие вороны сидели в ветвях, каркали и переступали с ноги на ногу, точно кланялись.

Птицу, что летит над туманом, видимо, унесло бурей. Джек чувствовал, как она измучена. Крылья ноют. Дышит с трудом. Силы на исходе.

«Спускайся вниз, — мысленно позвал ее Джек. — Спускайся ко мне».

Он сам не знал, зачем это делает — и услышит ли его птица. Да он ни себя, ни Люси не в состоянии защитить, не говоря уже об усталом вороне. Но разве можно допустить, чтобы бедолага упал в море? Нет!

«Иди ко мне, иди ко мне», — звал мальчик.

Ворон словно заколебался в нерешительности, а затем сложил крылья и камнем рухнул в туман. Джек чувствовал: птица в панике.

«Все в порядке. Я спасу тебя. Лети ко мне».

Ворон описал круг, постепенно снижаясь. Он летел вслепую. Он открыл клюв, чтобы каркнуть…

— И врезался в парус. Съехал, точно с горки, по мокрой парусине и шлепнулся на палубу. Воины, стоявшие ближе прочих, так и подпрыгнули.

— Не причиняйте ему вреда! — крикнул Джек.

С трудом сохраняя равновесие на раскачивающейся палубе, он, пошатываясь, доковылял до птицы и взял ее в руки. Ворон дрожал всем телом — но вырваться не пытался.

Тут Джек заметил, что у Олафа глаза просто-таки вылезают из орбит.

— Это птица Одина, — проговорил великан срывающимся от волнения голосом. Не будь этот воин настолько могуч и грозен, Джек, пожалуй, расхохотался бы. — Птица прилетела к тебе. Из ниоткуда. Здесь вороны не летают.

— Я позвал его, — спокойно сказал Джек.

Мальчик сразу смекнул, что благодаря этому удивительному деянию немало вырастет в глазах своих мучителей.

— Но где ты перенял это искусство? — спросил Олаф.

Птица щелкнула клювом — и викинг в испуге отпрянул назад.

— У моего господина, — гордо пояснил Джек. — Он многому меня научил — понимать язык зверей и птиц, призывать ветра. А еще — сводить людей с ума, подув в тонкую соломинку… Ой! — Ворон ткнул клювом в Джекову ладонь. — Птица проголодалась, да и я тоже. Сушеная рыба и хлеб нас устроят.

«Если уж врать, так с три короба», — решил про себя Джек.

Зато до чего же отрадно видеть, как Олаф спешит исполнить его приказание. Очень скоро Джек уже крошил сушеную рыбу на кусочки и бросал их ворону. Наевшись и запив обед водой, птица забилась в дыру между мешками с зерном и уснула.

А Джек пошел проверить, как там Люси.

— Думаешь, ты тут самый умный? — проговорила Торгиль по-саксонски.

Джек уже давно заметил, что на саксонский воительница переходит, когда настроена особенно враждебно. Она знала: Олафу не по душе, когда угрожают его барду.

— А я и есть самый умный, — весело улыбнулся Джек.

Поджав губы, Торгиль прислонилась к рулю: сейчас ее услуги не требовались. Викинги вытащили весла и теперь разминали натруженные руки-ноги. Воздух застыл в неподвижности; вода была словно зеркало.

— Ты заметил, что никто не стал паруса наращивать? — поинтересовалась Торгиль.

— А зачем бы? — пожал плечами Джек. — Ветра-то нет.

Люси забралась к нему на колени и, засунув в рот палец, безучастно глядела в серое марево, сгустившееся вокруг лодки.

— И не гребет никто…

В сознании Джека что-то вроде бы щелкнуло — некая скрытая угроза, осмыслить которую он до поры до времени не мог.

— И что с того? Даже безмозглые берсерки иногда устают.

Торгиль помрачнела еще больше. Джек понимал, что бессовестно подзуживает девчонку, но, по правде говоря, его это не особо тревожило. Пусть только попробует его хоть пальцем тронуть!

— Да ты, никак, возомнил себя в безопасности? А как ты думаешь, долго ли продлится хорошее настроение Олафа, если туман не рассеется?

— Он рассеется по моему слову, — отозвался Джек.

— Вот уж сомневаюсь. Если подумать, то многим ли трюкам настоящий бард станет учить своего слугу? Или, может, ты просто украл одно-два заклинания, из тех, что попроще?

— Я не слуга и не вор! — воскликнул Джек, уязвленный до глубины души.

— Это ты просто для красного словца говоришь, будто понимаешь язык зверей и можешь свести людей с ума, подув в соломинку. Ты для барда слишком молод, вот что я тебе скажу. Единственный бард, которого я знала, был с длинной-предлинной белой бородой. Но даже ему оказалось не под силу тягаться с нами. Наш король пустил его в море по воле волн.

— Минуточку, — перебил ее Джек: в голову ему закралось страшное подозрение. — А как давно это было?

— Да уж с три года как, — сообщила Торгиль. — Королева хотела сжечь его заживо, но король обошелся с ним милостиво. Вот я бы показала старику, что почем! Король Ивар под старость уж больно мягкотел стал.

Джек похолодел.

— Король Ивар… Бескостный?!

— Только не вздумай назвать его так в лицо. — Торгиль расхохоталась своим резким, скрежещущим смехом: словно ржавый гвоздь из доски выдирали. — Он был Ивар Неустрашимый, пока не повстречал королеву. Вот она — настоящий воин. Когда я вырасту, меня примут в отряд берсерков королевы, и я убью сотни и тысячи врагов.

Впервые на памяти Джека лицо Торгиль озарилось едва ли не счастьем. Девочка словно преобразилась: стала почти хорошенькой.

— Ивар Бескостный, — пробормотал Джек, поглаживая волосы Люси.

— Как звучит кошмарно! — вздрогнула малышка, прижимаясь к братниной груди.

До чего же исхудали ее ручки! До чего же заострились скулы! Джек вдруг осознал, что с тех пор, как они потеряли землю из виду, Люси, почитай, ни кусочка не съела.

— Так он и сам кошмарный, — подтвердила Торгиль, наклоняясь вперед и наслаждаясь ужасом девочки. — Глаза у него — словно облупленные яйца с бледными голубыми точечками посередине. Когда король злится — а он все время злится, — скрежет его зубов слышен аж в другом конце зала.

— Люси, я не дам ему тебя обидеть, — прошептал Джек, стараясь, чтобы в голосе его звучало поменьше страха. — Меня обучал сам Бард. Может, Ивар и бросил его в море, да только он все равно всплыл на поверхность, точно пробка, и пришел к нам.

— Ты?! — завопила Торгиль. — Так тебя обучал сам… Олаф! Олаф! — Вскочив на ноги, она закричала по-исландски: — Этот раб говорит, будто его обучал сам Драконий Язык!

Олаф шагнул к корме. Отпихнув Люси, он ухватил мальчика за тунику и рывком поднял его на ноги. Лицо Олафа было так близко, что косматая бровь расплылась, а от острого рыбного запаха изо рта у Джека даже в глазах защипало. В следующий миг Олаф разжал пальцы, и мальчик тяжело плюхнулся на дно, прямо в лужу.

— Это многое объясняет, — пробормотал викинг.

Свен Мстительный оставил весло и тоже прошел на корму.

— А ведь и королева уверяла, что старый смутяга оставил рыб с носом!

— Вот поэтому она и послала Мару его уничтожить. Когда я узнал об этом, я было подумал…

Олаф осекся и покачал головой.

— Мы все так подумали, — поддержал его Свен.

— Нас послали припугнуть местных. Чтоб зарубили себе на носу: укрывать у себя врагов королевы — себе дороже. А мне велено было удостовериться, что Драконий Язык мертв. Но я обленился — и поручения не выполнил.

— Да не вини ты себя, Олаф, — ободрил его Свен. — Кто отказался бы от такой роскошной добычи? И, клянусь бровями Одина, повеселились мы на славу!

— Да, но мне следовало отыскать тело, — сокрушался великан.

— А я видела Мару, — внезапно заявила Люси.

Джек поспешно зажал ей рот ладонью: а то, чего доброго, объявит всем и каждому, что Бард не погиб!

— Не смей на меня цыкать! — закричала девочка, отбрасывая его руку. — Визг стоял до небес, повсюду сыпались сосульки. Мне хотелось домой, но папа сказал, нет. А я плакала и плакала.

Люси захлебнулась рыданиями.

— Мара — это не шутка, — проговорил Олаф неожиданно мягко. — Ее оружие — оковы воли: в плену этих пут даже самый могучий воин выронит меч. Если она… если Мара отыскала Драконьего Языка, старик вряд ли спасся.

— Мара его отыскала, — кивнул Джек. И мысленно взмолился: «Пусть Люси и дальше плачет, ну пожалуйста. Только бы она не ляпнула чего-нибудь лишнего…» — Я был там. Я видел, как Бард упал.

Джек понурил голову, всячески давая понять, что нападение завершилось роковым исходом. Хотя в некотором смысле Бард и впрямь мертв. Лишенный разума, он — ничто.

— Ну что ж, тогда все в порядке, — разом приободрился Олаф.

— Но этот раб — его ученик. Что мы скажем королеве? — не отступался Свен.

— Ничего не скажем, — ответил Олаф. — Мы исполнили ее поручение. И привели корабль, доверху нагруженный добычей. Зачем нам лишние неприятности?

— Думается мне, утаить правду — это трусость, — брякнула Торгиль.

— Сердить королеву неразумно, — осторожно подбирая слова, промолвил Олаф. — Этот юный скальд может нам пригодиться, и, к слову сказать, маленькая brjóstabarn, предполагать, что я могу повести себя как трус, неразумно ничуть не менее.

В голосе великана отчетливо прозвучала угроза.

Торгиль побагровела — но язык все-таки прикусила. И задержала долгий, тяжелый взгляд на Джеке, словно размышляя про себя, что рассердить королеву очень даже стоило бы, лишь бы Джеку солоно пришлось.

— Поверь, прогневив королеву, ты тем самым понизишь свои шансы поступить к ней на службу, — заметил Олаф.

— С тобой не поспоришь! — нахмурилась Торгиль.

И она вернулась к рулю, а Олаф со Свеном вновь заняли свои места на носу корабля. Джек же, пробравшись между корзинами и мешками, отнес Люси в ее уголок.

Туман стелился над морем липкой белой пеленой. Куда ни посмотришь — не видно ни зги. Молочная сырость поглотила корабль и всех, кто был на нем: все равно как если бы их наглухо заперли в пещере. Стемнело, приближалось время заката, однако отличить восток от запада возможным не представлялось. Воины мыкались без дела. И почти не разговаривали промеж себя, словно их что-то тревожило.

— Кто такой Драконий Язык? — спросила Люси.

— Ты его не знаешь, — отозвался Джек.

Он показал малышке ворона, забившегося между мешками с зерном. Люси тут же захотелось поиграть с птицей, но Джек отвлек ее кусочком сушеной рыбы. Девочка послушно засунула ломтик в рот, но тут же выплюнула его на палубу.

— Хочу мамину еду, — закапризничала она.

— Родная моя, тебе нужно попытаться покушать. Это ненадолго, скоро мы вернемся на твердую землю.

— Мы никогда не вернемся на твердую землю, — простонала Люси. — Мы навсегда останемся здесь, в этом тумане, с этими вонючими чудищами. Навсегда, навсегда, навсегда!

Она спрятала исхудавшее личико на груди брата.

— Настоящие принцессы таких речей не ведут, — пожурил ее Джек. — Настоящая принцесса всегда знает, что это всего лишь приключение и в час нужды ей на помощь придет магия.

«Боже ж ты мой, да я же разговариваю совсем как отец», — с ужасом подумал мальчик.

— Так пусть придет поскорее, — попросила Люси.

— Так она уже пришла! Этот ворон прилетел к нам с Островов блаженных. Его послали приглядывать за тобой.

— А он исполнит три моих желания? — спросила Люси, вытягивая из тюка с одеждой, награбленной викингами в деревне, теплый плащ.

Джек помог сестренке закутаться поплотнее.

— В свой срок обязательно исполнит, — заверил ее Джек. — А сейчас ворон очень устал. Ведь он проделал очень долгий путь.

— Хочу в теплую комнату, и чтобы огонь горел в очаге, и мягкую постельку хочу. И еще хочу к маме и… и… к п-папе.

Девочка снова расплакалась.

— Ты ведь помнишь, желания сразу не исполняются.

Запах рыбы, должно быть, проник в вороновы сны. Птица щелкнула клювом и размяла когти, глаз при этом не открывая.

— Ты глянь на его лапку, — шепнула Люси.

Джек поглядел и почувствовал, как волосы у него на голове встают дыбом. Быстро темнело, но далее в сумраке он отчетливо различил, что на левой лапке птицы не хватает одного когтя. Как будто лиса откусила… Он знал этого ворона! Это он остался на римской вилле, когда Бард лишился рассудка. Это он хитростью выманил у Джека поесть и внимательно выслушал Джековы горести.

Поговаривали, будто Бард получал вести от птиц, хотя Джеку он так и не показал, как это делается.

— Жаль, что я тебя не понимаю, — посетовал мальчик, погладив мокрые, обвисшие крылья. — Жаль, что я не знаю, зачем ты полетел за мной в открытое море. Но я тебе рад.

И ворон, словно услышав сквозь сон эти слова, распушил перья и поудобнее устроился между мешками.

Глава 15

ОТВАЖНОЕ СЕРДЦЕ

Спал Джек крепко. К тому времени он уже привык сворачиваться в клубочек в каком-нибудь укромном уголке, а волны покачивали корабль так плавно, что мальчик почти и не замечал, что движется. Проснулся он с первым светом.

Однако свет этот ясным отнюдь не был. Со всех сторон на лодку наползал туман, пропитывая сыростью все вокруг. С веревок капало. Одежда Джека насквозь пропиталась влагой, волосы липли к голове.

Мальчик выглянул за борт: море и небо слились в единую сине-серую массу, да такую густую, что в любом направлении он видел не дальше нескольких метров. Ощущение было такое, словно корабль парит в самой сердцевине гигантского облака.

Джек слышал, как просыпаются воины — потягиваются, покрякивают, рыгают и (в неподвижном воздухе разносился каждый звук) шумно мочатся за борт. А вот разговаривать они, вопреки обыкновению, не разговаривали. В иные дни викинги, едва продрав глаза, тут же принимались перекидываться привычными оскорблениями и грубыми шуточками.

Люси завозилась под своим плащом. Джек не стал ее будить. Чем дольше девочка спит, тем дольше находится в утешительных объятиях сна. Ворон вспрыгнул на поручень и теперь сидел там, нахохлившись и раздраженно пощелкивая клювом. Джек был уверен, что это — «он», а не «она». Хотя почему, объяснить бы затруднился.

— Ты смотри, не улетай, там тебе делать нечего, — сказал Джек ворону.

Птица глухо заворчала в ответ — ну точь-в-точь как человек. Джек поневоле рассмеялся. После того как он месяцами наблюдал за дикими зверями и птицами по велению Барда, мальчику не составило труда понять, что у пернатого гостя на уме.

— Да уж, мерзко — не то слово, точно тролль плюнул. Вчера я просто дождаться не мог, когда же ветер уляжется, а нынче жду не дождусь, чтобы ветер поднялся снова…

— Призывать ветер — это твоя работа, — пророкотал у него за спиной голос Олафа.

Джек едва не подпрыгнул от страха — но вовремя ухватился за поручни. Для такого гиганта скандинав ступал на удивление бесшумно.

— А мне казалось, тебе нужен штиль.

Джек приготовился к оплеухе: Олаф спорить не любил.

— Было дело. А теперь мне нужно солнце.

— Подолгу туман обычно не держится, — опасливо проговорил Джек. Он понятия не имел, как вызвать ветер, и нарочно оттягивал время. — Наверняка к полудню сам собою развеется.

Оплеухи не последовало, но гигантская рука до боли сжала ему плечо — тоже не подарок!

— Слушай и мотай на ус, маленький скальд. Мы застряли неведомо где, не зная, где север и где юг. Если мы станем грести в неверном направлении, то окажемся в открытом море. Очень скоро закончится пресная вода, так что пить мы будем кровь — твою кровь.

Негромкий, спокойный голос Олафа внушал еще больший ужас, нежели крик.

— Ну хорошо, убедил, — пропищал Джек.

Железные пальцы разжались. Джек опустился на мешок с зерном; сердце его отчаянно колотилось в груди. Ворон запрокинул голову и издал булькающий звук.

— Если ты думаешь, что у тебя получится лучше, так валяй, пробуй, — предложил Джек.

Ворон запрыгал вверх-вниз, словно говоря: «Только не я, сынок, только не я. Это твоя работа».

— Вот именно. Это моя работа. И бард здесь — я. — Джек разговаривал с птицей, пытаясь унять нарастающую панику. Он понятия не имел, что делать. — Но раз уж ты собираешься остаться, пожалуй, дам-ка я тебе имя. Как насчет… Колченога?

Птица громко закаркала; скандинавы схватились за амулеты, висящие у них на шеях. Попасть на зуб к троллю — это пустяки, дело житейское; а вот самый обычный ворон внушал им панический страх.

— Но ты же в самом деле хромаешь. Лиса оттяпала тебе коготь, так что ты теперь даже ходить нормально не можешь.

Ворон яростно щелкнул клювом.

— Ну ладно, ладно. Ты, небось, храбро клюнул ее в отместку. Назову-ка я тебя… Отважное Сердце.

Ворон захлопал крыльями и, распушив перья, приземлился на поручень. Похоже, новым именем птица осталась вполне довольна.

— А теперь, если не возражаешь, мне нужно заняться делом, — проговорил Джек.

Сидя на мешке с зерном, мальчик попытался собраться с мыслями.

«Что делать, что делать?» — лихорадочно думал он.

Отважное Сердце запрыгал вдоль поручня, пока вновь не попался на глаза Джеку. Птица расправила крылья и пронзительно закричала, точно завидев ястреба. Просто удивительно, сколько звуков умел издавать этот ворон!

— Ну и чтобы это значило? — поинтересовался Джек. — Играть мне с тобой некогда. Если ты поесть выпрашиваешь, то изволь подождать, пока я закончу.

Он закрыл глаза и приготовился воззвать к жизненной силе. К вящему его удивлению, ему легко удалось отыскать источник. Словно, будучи раз усвоен, путь становился все более и более ясен.

Мальчик ощутил бушующее в недрах океана пламя — однако не только там, в глубине. Жизненная сила струилась повсюду, в море и в воздухе. Двигалась согласно и в лад, точно странная, потусторонняя музыка, заполняя весь мир своим ликующе-радостным бытием. Джек словно оказался в десятке мест одновременно: он летел вслед за стаей гусей, что клином прочертила небо, и плыл с косяком сельди сперва в одну сторону, а затем, резко развернувшись — будто что-то напугало рыб, — в другую. И это было восхитительно! Все равно что прожить сотни и сотни жизней.

Наконец Джек вспомнил о своей миссии. И вновь направил разум в морскую пучину. «Вернись ко мне, — мысленно призывал Джек. — Разведи море и небо. Отзови облака и туманы». Джек понятия не имел, откуда пришли эти слова, знал лишь, что говорит все правильно. Он почувствовал, как от огня глубоко внизу протянулась тоненькая струйка тепла. Вот она пробилась сквозь промозглую тьму, разогнала холодные океанские течения и поднялась к нему, Джеку. Сельди прянули от нее в разные стороны, а в следующее мгновение струйка раскинулась гигантской сетью — и тут, и там, и повсюду, — вбирая в себя белое марево. Вода покрылась рябью. Откуда-то издалека послышались крики.

— Джек! Джек! — Люси трясла его за плечо.

Мальчик открыл глаза. С неба ливмя лило; викинги, ругаясь как тысяча чертей, пытались спасти сваленную в лодке добычу. Дождь ревел подобно водопаду. Олаф приказал срочно вычерпывать воду.

— Уйми дождь! — кричала Люси.

Глаза ее расширились от ужаса.

Джек прижал к себе сестренку. Все мысли у него словно улетучились. Он мог лишь молча глядеть на царящее вокруг опустошение. Отважное Сердце слетел к нему на колени и спрятал клюв Люси под мышку.

— Я ему понравилась, — заявила девочка.

Джек подумал про себя, что, скорее всего, ворон просто пытается отыскать место посуше, но вслух этого, конечно, не сказал.

— Ну конечно же понравилась. Он же прилетел защищать тебя.

Люси слабо улыбнулась брату. Вода доходила ей почти до колен. Еще немного — и они потонут.

— Ты! Бард! Да сделай же что-нибудь! — завопил Олаф.

Джек зажмурился и отчаянно попытался дотянуться до жизненной силы. Но могущество земли грубому велению не подвластно. Джек старался, старался изо всех сил, но ливень по-прежнему грохотал во всю мочь, а вода медленно, но неуклонно поднималась все выше и выше. Как бы споро ни работали воины, за дождем они явно не поспевали. Корабль был настолько полон, что с трудом держался на плаву: каждая новая капля приближала его неминуемую погибель.

И вдруг, когда уже казалось, что все кончено, — дождь разом перестал. Воины лихорадочно вычерпывали воду. Очень скоро ее уровень понизился до дюйма грязной жижи, что привычно хлюпала под промокшими насквозь башмаками. Небо по-прежнему затягивали облака, но в самом его центре — прямо над головой — сиял просвет: крохотный клочок синевы, словно знак того, что они не вовсе отрезаны от солнца.

— Ты нас чуть не утопил! — ревел Олаф, пиная отсыревшую кипу тканей. — Чуть не половину всей добычи сгубил!

Викинг бушевал и ругался; корабль зловеще раскачивался.

— Ишь, раскапризничался, — шепнула Люси.

Прозвучало это так неожиданно, а вместе с тем настолько в самую точку, что Джек так и покатился со смеху. Ну как тут удержишься?! Он боялся так долго, что наконец его способность испытывать страх попросту истощилась. Со стороны Олаф Однобровый — его насквозь промокшая борода свисала длинными крысиными хвостиками — ужасно походил на гигантского малолетка, что бранится и ругается на чем свет стоит. Чего доброго, в следующую минуту капризуля бросится ничком на палубу и примется сучить своими колонноподобными ножками. Джек хохотал до тех пор, пока не выдохся. А придя в себя, увидел, что прочие пираты тоже гогочут и смачно шлепают друг друга по спинам. Олаф потрясенно озирался по сторонам.

— Ты… ты… — начал было викинг.

Но тут лицо его искривилось, и он тоже расхохотался. Запрокинул голову и трубно загудел, словно дикий гусь: гу-у… гу-у… гу-у-у-у-у-у. По щекам его, впитываясь в отсыревшие усы, катились слезы. Звонко, по-детски, засмеялась Люси, и даже Отважное Сердце в исступленном восторге запрыгал вверх-вниз.

Так продолжалось несколько минут. Джек чувствовал, как повсюду вокруг него мерцает и переливается жизненная сила. Все ликовали и радовались. Они живы, живы! Все жадно вдыхали свежий, благоуханный воздух. Море раскинулось перед ними, словно торная дорога — дорога, сулящая неисчислимые возможности. Но вот первый порыв прошел, и воины привалились к бортам корабля, пытаясь отдышаться.

— У-ух! В опасную игру ты играешь, юный скальд, — с трудом проговорил Олаф. — Но, как ни крути, дождь ты все-таки унял, так что на сей раз я, пожалуй, тебя не убью.

Джек-то знал, конечно, что ничего такого он не делал. Просто запас воды в небесах иссяк — все, что было, вылилось, вот ливень и стих. Но сообщать об этом Олафу мальчик, понятно, поостерегся.

Серые тучи, обложившие горизонт, так и не расступились, и определить, где солнце, возможным не представлялось. Олаф порылся в мешочке, висящем у него на шее. Джек шагнул поближе, и великан, заметив его интерес, протянул руку. На его ладони лежал прямоугольный камень, отражающий свет, словно льдинка. Прозрачный, но не бесцветный.

— Э-э, нет, — возразил Олаф и сжал кулак, едва Джек потянулся к талисману. — Я тебе выпить его магию не дам. Это мой солнечный камень.

Викинг поднял руку к синему просвету в облаках. Кристалл вспыхнул и засиял золотисто-желтым светом, точно кошачий глаз. Олаф стал медленно поворачиваться. В какой-то момент свет талисмана сменился на синий. Джек задохнулся от изумления.

— Ты тут не единственный обладатель волшебной силы, — пророкотал викинг.

Он вновь повернулся — и цвет камня изменился на прежний. А Олаф все поворачивался и поворачивался кругом — пока не выяснил все, что хотел.

— Камень подсказывает направление солнца, — объяснил он. — Вон там, — Олаф ткнул пальцем, — восток, солнце — там. Видишь: свет ярко-синий. — Великан вновь повернулся, и на глазах у изумленного Джека цвет камня изменился с синего на желтый, а с желтого на голубовато-серый. — А вон там — запад; оттуда мы приплыли. Ну ладно, вы, лодыри праздные! А ну-ка, раз-два, взялись за дело!

Скандинавы тут же похватали весла.

Поплыли они на восток; Олаф время от времени сверял направление. Спустя какое-то время облака расступились — и он спрятал камень. При виде солнца все разом взбодрились — и грянули песню в лад мерному движению весел:

То в гости придешь — не ждали,

А то — проторчишь допоздна.

То пиво еще не варено,

А то — допито до дна.

Жизнь — заноза в заднице.

Жизнь — уж такая она!

Дома наешься от пуза,

А у друзей — пир горой!

Окорок в миске — а толку,

Если в брюхе — такой же второй?

Жизнь — заноза в заднице.

Жизнь — сплошной геморрой!

Допев эту песню (а куплетов в ней было преизрядно), пираты затянули новую. Гулкие, звонкие голоса летели над морем:

Гибнут стада, родня умирает,[2]

Дворы сгорают дотла,

Но знаю одно, что вечно бессмертно:

Храброго воина слава.

Гибнет корабль в пучине морской,

В прах обращаются царства,

Но знаю одно, что вечно бессмертно:

Храброго воина слава.

Слава бессмертна!

Слава бессмертна!

Слава бессмертна!

Последние слова берсерки яростно выкрикнули в безоблачное синее небо. Джек неуютно поежился. Только сейчас он понял, что именно движет этими бесстрашными воинами. Жизни их были кратки, но каждый миг — насыщен до крайности. Эти люди знали: они обречены. В один прекрасный день Один, который сегодня им улыбается, скует их волю нерушимыми оковами. Так рассказывал Олаф. Один — бог каверзный. Он поддерживает своих поборников, но истинная его цель — отобрать лучших воинов для своего чертога. В один прекрасный день мечи выпадут из их ослабевших рук. И они окажутся беспомощны перед лицом своих врагов, и тогда их призовут в Вальхаллу — сражаться и умирать снова и снова, в бесконечном круговороте.

Но, зная это, скандинавы все равно сражались. Была в этом неоспоримая доблесть, было и безумие, и непроходимая глупость. Но и свое благородство — тоже было.

Словно в ответ на воодушевляющую песнь, ветер надул парус. Пираты одобрительно загомонили. Эгир и его жена Ран услыхали их песню и ответили им. Викинги громко возблагодарили богов — и перестали грести.

«Слава бессмертна!» Джек вдруг осознал, что глубоко тронут. И разозлился не на шутку. Как можно сочувствовать этим кровожадным мерзавцам? Ему же полагается их ненавидеть! Но — как-то не получалось…

«Твоя защита развеяна в пыль, объяснял ему Бард когда-то давным-давно. — Теперь все, от судьбы выпавшего из гнезда птенца до грозной красы ястреба, что камнем падает на него с небес, будет проникать тебе в самую душу. Жаль. К такому количеству реальности ты еще не готов — но что есть, то есть».

Если это и есть реальность, то невысоко же я ее ставлю, — сообщил Джек ворону.

Отважное Сердце задумчиво склонил голову набок.

— Вот теперь можешь слетать обсушить крылья, — разрешил мальчик. — Эх, кабы и все остальное высушить с той же легкостью!

При виде отсыревших мешков с зерном у нею упало сердце. Сверху их худо-бедно защитила промасленная ткань, но затекшая снизу вода погубила запасы. Хлебы размокли. Сушеная рыба размякла и насквозь пропиталась водой. Бобы уже набухали. Джек подумал о поселянах, которые трудились от зари до темна, чтобы вырастить и собрать урожай, и которых в результате перебили и ограбили викинги, — и ему отчаянно захотелось сломать весло о голову Олафа Однобрового.

Вся еда пропала. Столько жестокости — а к чему?!

Джек отыскал ломтик заплесневевшего сыра для Люси: вдруг не откажется. Викинги глодали размякшую рыбу, явно пытаясь доесть ее раньше, чем она начнет гнить. Ближе к вечеру Эрик Красавчик, что нес вахту на носу, взревел:

— Земля!

Джек, сощурившись, поглядел на восток. Над морем бугрилось белое облако. Чем ближе подплывал корабль, тем заметнее оно растекалось вверх, точно неспешная молочная река. Джек наблюдал как завороженный. Да это же туман расползается по одетой лесом горе, понял он. Мальчик услышал, как вдали рокочет прибой.

— Ну и где мы? — осведомился Олаф.

— Ну, судя по очертаниям вон той горы, мы на земле Магнуса Мучителя, — предположил один из воинов.

— Нет-нет. В его фьорде течения изгибаются как змеи, — возразил другой. — Мы в земле Гицура Пальцедробителя.

— Ах, этого клятвопреступника! — прорычал Олаф.

«Интересно, а этих людей хоть когда-нибудь зовут „Гицур Добрый“ или „Магнус Веселый“?» — подумал про себя Джек.

Давайте пошлем знатока, — предложил Свен Мстительный.

С дальнего конца лодки выступил человек, которого Джек прежде почитай что и не замечал; разве что гадал про себя, что тот делает на корабле. Он был так: стар, что вряд ли мог грести, не говоря уж о том, чтобы махать мечом в битве. Волосы его свисали из-под кожаного шлема седыми неопрятными лохмами. Руки испещряли старческие пятна, а в теле жира осталось не больше, чем в сухой ветке. Он с трудом доковылял до носа со своего места на корме, к которому словно бы примерз.

— Руна, ты нам не подсобишь? — учтиво, к вящему удивлению Джека, осведомился Олаф.

Великан в жизни никого не просил о помощи. Обычно он просто отдавал приказы — нередко сопровождая их угрозами.

— А что ж, подсоблю, — ответил Руна странно шелестящим голосом: только напрягая слух, Джек уловил смысл сказанного.

И тут мальчик заметил, что шею старика с правой стороны рассекает жуткий шрам. Удивительно, как Руна еще дышать может, не то что говорить!

Воины помогли старику раздеться. Если в платье он выглядел жалко, то нагишом и того хуже. Все его тело испещрили застарелые рубцы и шрамы. Он был весь в морщинах, словно сушеное яблоко, а колени и локти распухли от старческого костного недуга.

Воины обвязали старика веревкой под мышками и опустили его за борт. Раздался тихий всплеск: Руна погрузился в воду.

— Потише, вы там! — рявкнул Олаф. — Мы же не на китов охотимся.

Джек слышал, как Руна мерно двигает руками и ногами. Как отплевывается, глотнув соленой воды. Все застыли в ожидании. Над кораблем пролетело несколько любопытных чаек. Дело шло к ночи, так что птицы описали круг-другой и понеслись обратно к земле.

— Ты закончил, дружище? — окликнул Руну Олаф.

Видимо, Руна ответил «нет», потому что скандинавы остались на своих местах. Наконец старика, насквозь мокрого и дрожащего, втянули обратно на палубу. Олаф тут же закутал его в теплые меха и протянул ему мех с вином.

— Что, ныне море уж не такое теплое, как в дни нашей юности? — усмехнулся он.

— Да в море всегда холодно, как у тролля в заднице, — прошелестел Руна.

Олаф расхохотался.

— Ну, что скажешь?

В морской воде — привкус сосны и ели. Ее питает быстрая речка с горных вершин. Течение извивается, что твоя гадюка, ползущая по песку. Оно черное, при том что само море — зеленое, и опускается ко дну, ибо родилось от талого снега. В воздухе пахнет жареной олениной и свеженарезанным торфом. Из долины, что чуть севернее от нас, налетает ветер — и поднимает волну на реке…

Руна все говорил и говорил, пересказывая самые удивительные подробности.

— Мы в земле Гицура Пальцедробителя, — заключил Руна. — Его усадьба — в каком-нибудь часе пути к северу.

Воины обступили старика. Солнце село, над морем стлался серый вечер — и утекал в туман, все еще клубящийся над одетой темным лесом горой. Тут и там замерцали первые звезды.

— Ну, кто не прочь поберсеркствовать? — вполголоса спросил Олаф.

Глава 16

ГИЦУР ПАЛЬЦЕДРОБИТЕЛЬ

— Я хочу, я! Я имею право! — твердила Торгиль.

Корабль уже вытащили на берег. Воины достали оружие и теперь осматривали его в свете наскоро разложенного костерка.

— Ты имеешь только одно право — исполнять мои приказы, — отрезал Олаф. — Ты останешься сторожить корабль.

— Но почему я?

— А кто еще присмотрит за твоей рабыней?

— Да она мне на хрен не нужна! — бушевала Торгиль. — Заморыш никчемный, что с нее толку-то? Я вообще хотела сменять ее на меч, да только ты мне не позволил!

— Ты слишком полагаешься на мою дружбу с твоим отцом, — проговорил Олаф.

Голос его звучал негромко и ровно. Именно так (Джек это уже давно понял) Олаф Однобровый разговаривал перед тем, как прийти в ярость.

Торгиль, видимо, тоже это понимала: она тотчас же пошла на попятный.

— Я просто хотела, чтобы ты мной гордился.

— Я тобой и так горжусь, — отозвался великан. — Но ты должна приучиться к порядку. С тобой останутся Эрик Широкоплечий и Эрик Безрассудный. Они боятся темноты, так что толку от них все равно мало. А еще останется Руна — приглядит, чтобы ты не задирала Люси.

— Уж этот мне Руна… — буркнула Торгиль себе под нос.

— Если тебе нужен лишний воин, так за сестрой могу присмотреть и я, — с надеждой предложил Джек.

Если очень повезет, воительница погибнет в битве.

— Э, нет! Ты пойдешь с нами, — отрезал Олаф.

— Я?! — воскликнул Джек.

— Он?! — завизжала Торгиль одновременно с мальчиком.

Олаф ухватил Торгиль за ноги, перевернул вниз головой и хорошенько потряс — у той аж дух перехватило, и поток ругательств разом иссяк.

— Приучайся к порядку, говорю, — буркнул он и разжал пальцы.

Торгиль шлепнулась на мокрый песок.

А Олаф подтолкнул Джека к костру и сам выбрал для него нож.

— Это тебе для защиты, на всякий случай. А в битву чтоб не лез, — велел скандинав.

— На мой счет можешь не беспокоиться, — отозвался Джек.

— Да я ж все понимаю, грабеж — дело увлекательное, — мечтательно проговорил Олаф, ероша мальчику волосы. Ощущение было как от удара. — Но даже если очень в драку потянет, просто скажи себе: «Нет».

— Просто скажи «нет». Понял, не маленький…

Олаф опустился на корточки — и заглянул мальчику в лицо. В свете костра глаза викинга ярко блестели.

— Я хочу, чтобы ты сложил обо мне песню. Ты — совсем еще молодой скальд, но другого-то у нас нет, с тех пор как Руне по горлу полоснули.

— А он… — Джек сглотнул. — Тоже просто наблюдал за битвой?

— Ну да. Ему вообще-то полагалось стихи слагать, но Руна напрочь позабыл обо всем и очертя голову ринулся в бой. И я его не виню. Некогда он был одним из лучших воинов, пока его костный недуг не скрутил. В один прекрасный день я возьму его в набег — и дам умереть с мечом в руке.

— Как это великодушно с твоей стороны, — пробормотал Джек.

— Да уж я такой! — просиял Олаф. — Смотри, не забудь и это тоже в песню вставить…

Воины между тем вооружались; Джек наблюдал. Большинство были при мечах, но несколько человек вынуждены были довольствоваться короткими копьями. У всех были секиры. Один прихватил с собою связку факелов и горшок с пылающими угольями. У каждого скандинава было по два щита: один — спереди, на груди, другой переброшен за спину. Деревянные щиты особого доверия не внушали.

Олаф Однобровый великолепием затмевал всех прочих. В то время как у его воинов шлемы были кожаные, сам он щеголял в металлическом. Сверху шлем венчал гребень на манер петушиного, а две пластинки по бокам прикрывали щеки. Особенно же пугающе выглядела ястребиная маска, закрепленная спереди. Клюв закрывал Олафу нос, а глаза смотрели сквозь узкие прорези. Это придавало викингу нездешний, какой-то призрачный вид.

В отличие от своих соратников Олаф был в кольчуге. С пояса его свисали два метательных топорика и гигантский меч. В общем и целом впечатление он производил донельзя жуткое.

«Да любой, повстречав гигантского берсерка глухой ночью, тут же в обморок шлепнется», — подумал про себя Джек.

А ночь как раз была самая что ни на есть глухая. На западе вставал молодой месяц. Часовые Гицура, конечно же, дрыхнут без задних ног, объяснял Олаф. Если отвлечь сторожевых псов, — а на этот случай Свен Мстительный прихватил мешок полусгнившей рыбы, — усадьба окажется на милости воинов.

— То есть вы сможете забрать все, что хотите, даже не сражаясь? — предположил Джек.

— Ударом могучего кулака Олаф опрокинул мальчика на землю.

— Что я, по-твоему, — подлец бесчестный? Да за кого ты меня принимаешь?! Если я заберу добро Гицура, не сражаясь, я буду ничем не лучше простого вора. Как бы не так: я выкажу ему должное уважение — клятвопреступнику подлому!

Джек с трудом сел и помотал головой, чтоб в мыслях прояснилось. Нет, этих чудовищ он никогда не поймет, сколько ни старайся.

— И вот что еще тебе надлежит знать, — словно сквозь туман донесся до него голос Олафа. — Сейчас мы выпьем волчье варево…

Мальчик поднял глаза: кто-то из воинов снимал с огня бронзовый котелок. Заклубился густой пар; ветер донес до Джека горьковато-приторный аромат. Волосы у мальчика встали дыбом. Он узнал этот запах! Точно так же пахло из ларчика, выловленного в море.

«А берсерк — он человек или волк?» — спросил тогда Джек у Барда.

«В обычной жизни это люди, — ответил старик, — но, хлебнув настоя этого растения, они становятся одержимыми, вроде бешеных псов. Они прогрызают дыры в щитах. Они бегают босиком по острым камням, не чувствуя боли. Ни огонь, ни сталь для них не преграда».

— Когда мы это пьем, — пояснил Олаф, — то становимся… ну, другими… не такими, как обычно.

— То есть берсерками, — уточнил Джек.

— Мы всегда берсерки, — возразил Олаф. — Мы такими рождаемся. Это передается от отца к сыну; но мы сами можем выбирать, когда безумие накатит… ну, то есть большинство из нас может. — Великан поморщился, словно от боли. — Отец Торгиль был великим героем, но безумие овладевало им помимо его воли. Еще до рождения Торгиль ее брат Торир играл на дворе перед домом. Ему только три зимы исполнилось. Его отец впал в боевую ярость — и убил мальчика.

Джек потрясенно молчал.

— Нет, конечно же, Торгрим ни в чем не виноват. На него накатило, а ребенок просто подвернулся ему под руку. Как бы то ни было, урок из всего этого вот какой: держись от нас подальше, не вставай у нас на пути. — Олаф покачал головой. — Когда мы выпьем волчьего варева, ты с головы до ног натрись листьями. И запахнешь как мы. Когда мы превращаемся в волков, нюх у нас обостряется. И тот, кто не похож на нас, — наш враг.

Воины расселись на корточках вокруг костра. Бронзовый котелок пошел по кругу: каждый делал по большому глотку. Когда котелок оказался в руках у Джека, Олаф зачерпнул со дна листьев и натер ими руки, ноги и лицо мальчика. А осадок выплеснул ему на тунику. Теплая жидкость быстро остывала на морском ветру. От острого запаха у Джека закружилась голова. Сердце забилось гулко и тяжко. С дюжину ощущений одновременно нахлынули на него: он чуял, как заяц с шорохом пробирается сквозь кусты и как волны плещут о берег, и еще — запах, запах дохлой рыбы, и лесных листьев, и хвои, и огня. Но главное — дохлой рыбы.

Джека ужас до чего тянуло вываляться в этой гнили.

Послышался странный звук: воины задышали тяжело и часто. В свете костра глаза их полыхнули желтым пламенем, языки вывалились изо ртов. Олаф глухо застонал — от этого звука у Джека кровь стыла в жилах, и одновременно все тело покалывало от возбуждения. Мальчику хотелось бежать — бежать сломя голову, не разбирая дороги. Руки и ноги прямо-таки подрагивали от нетерпения.

Олаф сорвался с места; остальные бросились следом. Догнать их Джек даже не надеялся, но он слышал, как берсерки, тяжело топая по песку, мчатся вперед. Вот они резко свернули от берега, перевалили через поросший травою холм, разбрызгивая воду, вброд переправились через ручей и с хрустом продрались через поле, заросшее папоротником и осокой. От земли поднимался тягучий аромат прелой зелени. Вот пираты добежали до края обрыва — и остановились как вкопанные.

Подоспел и Джек, жадно хватая ртом воздух. Ну и пробежка! Берсерки тяжело дышали и нервно подталкивали друг друга, точно псы в ожидании сигнала кинуться на оленя.

Прямо под ними, смутно различимые в призрачном лунном свете, маячили дома, окруженные многочисленными пристройками. Долину переполнял запах скотины, лошадей, собак и людей: густое, сытное варево, особенно оглушительное после прозрачных, чистых ароматов леса и моря. Джеку этот запах показался восхитительным — хотя сам он вряд ли смог бы объяснить почему. Обычно вонь скотного двора внушала ему отвращение.

Свен Мстительный, подхватив мешок с вяленой рыбой, бесшумно соскользнул с края обрыва. Спустя несколько мгновений Джек увидел, как его темная фигура беззвучно движется вдоль задней стены погруженного в сон дома. Вот перед ним затанцевали тени поменьше, поскуливая и выпрашивая подачку.

Олаф зажег факелы и раздал их своим людям. Алые отсветы пламени зловеще заиграли на его шлеме. Прорези для глаз казались пустыми и черными.

— Вперед! — прорычал он.

Берсерки завизжали и кинулись вниз с обрыва, спотыкаясь и оскальзываясь. С воплями и криками они подбежали к домам и пошвыряли факелы на крыши. Кровля занялась мгновенно. Распахнулась дверь, и наружу выбежал дородный мужчина, на ходу вытаскивая меч. Его свалили с ног градом камней: еще на обрыве берсерки в изобилии запаслись дармовым оружием. Следом за главой семьи во двор высыпали домочадцы. Их забивали дубинами, протыкали копьями и пронзали мечами, разрубали им головы секирами. Все произошло так быстро, что Джек даже с мыслями не успел собраться.

Обитатели усадьбы тоже. Нежданное нападение застало их врасплох. Спотыкаясь и пошатываясь, они метались по темному двору и звали на помощь. Берсерки опрокидывали их на землю и рубили на куски. Потоками лилась кровь — в пляшущем свете факелов она казалась почти черной.

Дома полыхали вовсю. Изнутри доносились жалобные крики женщин и детей. Кто-то попытался бежать, но с ними обошлись столь же безжалостно. Джек стоял на обрыве, не в силах пошевелиться — и не в силах отвести взгляд. Он видел, как Олаф Однобровый походя отсек голову молодой женщине и швырнул ее ребенка обратно в пламя. Он видел, как, взметнув фонтаны искр, обрушивалась крыша. Он видел, как берсерки выгнали из хлевов скотину и, во власти неутоленной ярости, набросились на животных и перебили их тоже.

Джек сам не знал, как долго простоял на обрыве. Когда он наконец пришел в себя, то увидел, что небеса уже порозовели. Занимался рассвет. Многочисленные постройки усадьбы превратились в дотлевающие груды углей. Берсерки деловито рылись среди пепла, выкапывая захороненное серебро. Из амбаров — тех, что пощадило пламя, — они повытаскивали мешки с зерном и сушеную рыбу. Три коровы стояли привязанными к дереву. А еще в живых остался великолепный конь — белый, с широкой черной полосой вдоль хребта.

И это было все.

Джек слышал рассказ монаха со Святого острова. Слышал ужасную повесть о гибели монастыря — но в душу она ему не запала. Ну, история, ну, страшная — вроде тех жутковатых легенд о святых и чудовищах, что так любил вспоминать отец. Или вроде битвы Беовульфа с Гренделем. Это же было настоящее.

Мальчик спустился с обрыва, кое-как добрался до берега и вошел в воду. Можно поплыть туда, где небо сходится с морем, все дальше и дальше, пока не иссякнут силы и он не пойдет ко дну. А тогда тропами, что ведомы лишь душам усопших, он, пожалуй, доберется до Островов блаженных. Там, верно, его уже ждет Бард со своей неразлучной арфой. «Ну здравствуй, сынок, — скажет он. — То-то славный денек выдался». Ох нет, Бард, скорее всего, скажет кое-что совсем другое: «И что это на тебя нашло, парень, сам сбежал, а сестру бросил?»

— Да с ней все в порядке будет, — заверил Джек старика, чувствуя, как у самых ног его вскипают и пенятся холодные бурунчики. — Люси такая милая, что даже викинги в ней души не чают. Торгиль подарит ее самой королеве.

«Правильно ли я расслышал? — уточнил Бард. — Королеве — это, стало быть, тетушке Гренделя Фрит, верно?»

Джек зашел еще глубже. Накатившая волна сбила его с ног, горько-соленая вода залилась в нос. Охранная руна всколыхнулась — и сильно ударила его по губам. Жар ее взбадривал ничуть не меньше холода. Кашляя и отплевываясь, Джек вынырнул на поверхность и побрел к берегу. По телу его растекалось отрадное тепло.

Над головой мальчика в предрассветных облаках кружили ласточки. Одна из них стрелой прянула вниз и пролетела так близко, что успела, повернув головку, заглянуть Джеку в глаза. А затем, быстро-быстро замахав своими остренькими крылышками, снова взмыла ввысь, к подругам.

«Лучшее оружие против смерти — жизнь, а это означает храбрость, а это означает радость», — объяснял некогда Бард.

— Но никто и никогда не говорил мне, что жить окажется труднее, нежели умереть, — буркнул Джек, выбираясь из моря.

И сел на песок — чувствуя, как ласковое солнце понемногу высушивает его одежду.

— Ты, поди, придумываешь, чего бы такого хорошего обо мне сказать? — предположил Олаф Однобровый, плюхаясь рядом, и, зачерпнув горсть песка, принялся счищать кровь с меча.

Глава 17

РУНА

Джек наблюдал за празднеством викингов с безопасного расстояния — с палубы. Первым делом скандинавы вывалили на песок награбленную добычу — полюбоваться как следует. Серебра выкопали и впрямь немало. Мешки с сушеными бобами и ячменем аккуратно разложили на берегу. Свен Мстительный перекладывал их и так, и этак и, отступая на шаг, оценивал произведенный эффект. Наконец он распределил мешки широкой аркой вокруг серебряного клада, а на переднем плане эффектно расставил мехи с вином. Эрик Широкоплечий темноты, может, и боялся, зато трех оставшихся в живых коров забил без тени сомнения. Эрик Безрассудный выкопал огромную яму — жарить туши.

Самая любопытная находка обнаружилась в тайнике под крышей амбара — множество грязных белых кругляшков. Сперва Джек принял их за незнакомую разновидность хлеба, но воины так возликовали, что сразу же стало ясно: это нечто совсем иное.

— Соль! — заорал Олаф Однобровый, пускаясь в пляс с соляной глыбой в каждой руке.

— Соль! Соль! Соль! — вопили остальные.

Берсерки перебрасывали соляные глыбы друг другу, задерживаясь лишь для того, чтобы лизнуть лакомство.

— Соль! — верещала Торгиль, балансируя с глыбой на голове.

— А чего тут такого особенного? — шепнула Люси, прижимаясь к Джеку.

Мальчик обнял сестренку за плечи.

— Да они же просто сумасшедшие, — отозвался он.

Скандинавы обгрызали и покусывали соляные глыбы, пока усы их не поседели от белой пыли. Обычного человека от такого количества соли давно затошнило бы; вот и Джек втайне надеялся, что викингов вывернет наизнанку, — но не тут-то было. Спустя какое-то время соляное безумие их оставило, и скандинавы благоговейно упрятали свое сокровище в мешки.

Гнилую пищу с корабля повыбрасывали. В мгновение ока на нее слетелась туча чаек — и вороны. Отважное Сердце тотчас же ринулся в драку. Джек сам изумлялся своей способности отыскивать ворона в куче-мале толкущихся птиц, — но Отважное Сердце был проворнее, умнее и… отважнее остальных.

— Небось, теперь улетит восвояси, — вздохнул Джек.

— А вот и не улетит, — возразила Люси. — Его ведь к нам послали с Островов блаженных…

Джек подумал, что птица опустилась на корабль просто-напросто от усталости, — но вслух этого, естественно, не сказал.

Воины пировали весь день. Они жадно уминали жареную говядину и пили сладкое красное вино из таинственной страны под названием Иберия. Они орали песни про богов, которые, похоже, были столь же склонны к обжорству и пьянству, как и их почитатели. В одной пространной поэме рассказывалось о пиршестве вроде того, что разворачивалось перед глазами Джека и Люси. Морской бог Эгир сварил котел пива. И все не только упились в стельку, но и затеяли перебранку с Локи, богом подлых плутней. Локи обозвал Одина лжецом; Один обозвал Локи извращенцем. Тогда Локи сказал, что Фрейя, богиня любви, со страху пускает газы и что Ньерд, бог кораблей, угодил в плен к троллям и те мочились ему в рот, словно в ночной горшок. Каждый новый куплет встречался оглушительными взрывами хохота. От избытка чувств викинги смачно хлопали друг друга по спинам.

— Это какому же народу надобен бог подлых плутней? — подивился Джек.

Вокруг становилось все темнее.

— Да вот этому самому, — зевнула Люси.

Впервые за несколько недель девочка поела досыта и теперь отчаянно клевала носом. Отважное Сердце тоже наелся от пуза; ворон сидел на поручне, закрыв глаза.

— Может, сбежим? — предложила малышка.

— И куда же мы пойдем? — горько отозвался Джек.

— Не знаю… — Люси снова зевнула. — Может, в ту деревню, что они разграбили?

— Все ее жители разбежались.

Джек не стал говорить сестренке, что произошло с людьми Гицура Пальцедробителя на самом деле.

— Они помогут нам, если мы их отыщем.

— Но мы их ни за что не отыщем. Так что лучше засыпай, солнышко.

И Люси послушно свернулась калачиком на груде шкур.

Сгущалась ночь, но разгульному веселью конца-края не предвиделось. Настал черед стихов самых что ни на есть омерзительных; Джек даже порадовался, что его маленькая сестренка заснула. Хуже всех вела себя Торгиль — она изображала Фрейю и вопила: «Ой-ой-ой, как страшно! Как страшно!» — то и дело шумно пуская газы.

— Скоро Олаф потребует свою песню, — прошелестел голос у Джека за спиной.

Мальчик стремительно обернулся: у мачты стоял Руна. Старик был так тощ, что в сгустившихся сумерках практически сливался с мачтой. Отважное Сердце открыл глаза и угрожающе щелкнул клювом.

— Отчего ты не пируешь вместе со всеми? — удивился Джек.

— Кости ноют, — просто пояснил Руна. — Да и грабеж мне больше не в радость. — Он умолк и хрипло отдышался: слова явно давались ему с большим трудом. — Пожалуй, это Драконий Язык во всем виноват. Он был из тех, что умеют любить жизнь. Видимо, он-то и сбил меня с толку…

Джек снова глянул в сторону берега, на пирующих берсерков. Олаф Однобровый изображал из себя влюбленную троллью деву. Отважное Сердце, подобравшись поближе к Джеку, потянул мальчика за рукав.

— Экий у тебя, однако, любимец, — прошелестел престарелый воин. — Драконий Язык, помнится, тоже все разговаривал с воронами.

— Он-то и научил меня этому искусству, — признался Джек.

Какой смысл упускать шанс поднять себе немножечко цену?

— Хороший он был человек, — внезапно сказал Руна. — Совсем не похож на нас, но настоящий воин.

Джек промолчал. На глаза его навернулись слезы.

— Я знаю, что ты не сможешь написать песню в честь Олафа, — едва слышно прошептал Руна. Джек обернулся к нему: фигура старика едва угадывалась в затопляющем судно полумраке. — Драконий Язык так и не научился восхвалять тех, кого ненавидел. Уж слишком честный он был.

— И что Олаф со мной сделает?

С утверждением Руны Джек спорить не собирался. Всякий раз, вспоминая о резне в усадьбе Гицура, Джек чувствовал, как к горлу его подкатывает тошнота.

— Скормит тебя рыбам, — отозвался Руна. — Кроме того, ты нашего языка толком не знаешь. Говоришь ты вроде бы неплохо, но с ошибками.

— То есть ты советуешь мне сбежать?

Джек сам не знал, с какой стати он вздумал довериться старому воину — инстинктивно, должно быть. В Руне ощущалась некая глубина, некая неодолимая, властная сила — почти как в Барде.

— Ты не выживешь. К югу лежат земли Магнуса Мучителя. А к северу — владения Эйнара Собирателя Ушей. Эйнар собрал целую коллекцию сушеных ушей, которую, к слову сказать, никогда не прочь пополнить.

— Ясно, — кивнул Джек.

— Я дам тебе песни, — прошелестел Руна. — Когда-то и я был скальдом. Нет, конечно, не таким великим, как Драконий Язык, но все равно неплохим. Изо дня в день стихи бьют во мне ключом, — а голоса для них нету. Ты станешь моим голосом.

Вопли пирующих воинов теперь доносились откуда-то издали. Весь мир словно сузился: теперь он вмещал в себя лишь троих — Джека, его сладко посапывающую сестренку и этого нежданного нового союзника.

— Думается, Олаф особо возражать не станет, — предположил Джек.

— Только не вздумай ему сказать!

Внезапная вспышка вызвала у старика затяжной приступ кашля. Джек переминался с ноги на ногу, не вполне понимая, что делать. Наконец Руна пришел в себя и несколько раз судорожно втянул в себя воздух.

— Олафу нужен свой собственный скальд. Он хочет, чтобы ты принадлежал ему всецело и полностью, как вот этот конь Гицура. Это умножит его славу. Если он решит, что петь ты не умеешь, он тебя просто убьет.

Гордый скакун, о котором шла речь, стоял стреноженным рядом с поблескивающей грудой серебра. Великолепный конь, что и говорить: белый, словно соляная глыба, со странной черной полоской вдоль хребта. Он косил темным глазом на разгулявшихся скандинавов — взгляд был умный, понимающий…

— Ну тогда… я благодарю тебя.

Джек был признателен старику, но мысль о том, чтобы стать чьей-либо собственностью, возмущала его до глубины души.

— Начнем же, — прошелестел Руна.

Урок продолжался не один час. Отважное Сердце вновь задремал, и Джек пожалел, что не может последовать его примеру. Прошлой ночью мальчик вовсе глаз не сомкнул, а день выдался тяжелый. Наконец костер на берегу прогорел до углей. Скандинавы устроились на ночлег: расстелили покрывала и улеглись ровными рядами. По спине у Джека пробежал холодок. Выходит, даже упившись вдрызг (на сторонний взгляд), берсерки все равно ведут себя по-воински.

Наконец Руна объявил, что на первый раз успехами Джека вполне доволен. Мальчик рухнул на груду одежды и заснул, можно сказать, еще в падении.

Теперь корабль плыл вдоль берега на север. Благополучно миновав земли Эйнара Собирателя Ушей, викинги взяли в привычку вставать лагерем на берегу. Отсюда и далее они не встретят никого, кто дерзнул бы на них напасть.

Олаф и его люди никуда не торопились. В конце концов, кто-кто, а они отдых заслужили. Благородный скакун — Олаф назвал его Облачногривым — стоял, переминаясь с ноги на ногу, в самом центре палубы. Каждый день его сводили на берег попастись на свежей травке.

Воины охотились в темных лесах, окаймлявших берег, и возвращались назад с олениной и кабанятиной. Ловили сетью речную форель. Эрик Безрассудный помолол одну из соляных глыб на приправу к еде. Джек вновь отметил про себя, насколько скандинавы жадны до соли. Жадны еще больше, чем до вина, — а это вам не пустые слова.

— У нас дома соли нет, — объяснил Руна.

— А мы выпариваем соль из морской воды, — отозвался Джек. — Почему вы не можете делать так же?

Солнца мало, — коротко отозвался старый воин, отворачиваясь.

Он отказывался тратить дыхание на такого рода пустую болтовню и сберегал голос для поэзии. Каждую ночь он натаскивал мальчика — но так, чтобы Олаф не прознал. Джек просто поражался тому, насколько сложны его стихи. Поэт ничего не называл истинным именем: чем больше вариаций умещалось в одной строке, тем лучше. В одном и том же куплете корабль именовался то «быком штевня», то «конем мачты», а то и «лебедем Ньерда». Руна никогда не говорил «битва», Руна говорил «сход кольчуг и лезвий». Все это ужасно сбивало с толку — и, на взгляд Джека, ни малейшего смысла не имело.

— Нет! — хрипел Руна, когда Джек пел: «Король поплыл за море на битву» вместо «Кольцедаритель направил лебедя Ньерда по дороге китов на сход кольчуг и лезвий». — Нет! Нет! Нет!

Он сгибался в приступе кашля, а Джек готов был со стыда сгореть: и зачем он дразнит старика?!

— Нет! — повторил Руна, отдышавшись. — Ты же не просто поешь. Ты творишь магию.

— Магию?! — разом встрепенулся Джек.

— Неужто Драконий Язык тебе не объяснил? Каждая песня берет свое могущество от Иггдрасиля, великого древа, что прорастает сквозь девять миров.

— В жизни не слышал ни про какой Иггдрасиль.

— Драконий Язык назвал бы его жизненной силой. Она дает тебе способность творить. А теперь ты меня утомил и даром потратил мое время.

Руна умолк и принялся восстанавливать дыхание. Джек непроизвольно поежился: что за ужасный звук — резкий, хриплый и болезненный. И всякий раз старый воин чуть медлил, словно каждый новый вдох давался ему с немалым трудом.

— Прости меня, господин, — промолвил Джек.

Руна жестом отпустил мальчика.

Джек вернулся в лагерь; в голове его теснилась сотня вопросов. Стало быть, скандинавы живут не только резней и грабежом. Они верят в такую штуку, как Иггдрасиль, — а это всего лишь иное название для жизненной силы. Интересно, это древо существует на самом деле? Если да, здорово было бы на него посмотреть — ну хоть одним глазком! Кого бы спросить?

Джек понаблюдал немного за тем, как Свен Мстительный и Эрик Красавчик демонстрируют Торгиль, как сподручнее раскроить череп. Девчонка, вдохновленная уроком, разложила в ряд оленьи головы — и теперь яростно крушила их дубинкой. Этих про жизненную силу спрашивать бесполезно. Вздохнув, Джек пошел к сестре. Та играла в крохотные деревянные фигурки: Олаф Однобровый выточил ей на забаву коровку, лошадку, мужчину и женщину.

Люси построила из палочек ограду и нарисовала на песке домик. Отважное Сердце зорко наблюдал за девочкой. Вот он сцапал корову — и тут же выронил ее обратно на песок. Люси заверещала, ворон ликующе запрыгал вверх-вниз. И утащил лошадку.

— Пусть перестанет! — закричала Люси, замахиваясь на ворона.

Отважное Сердце ловко увернулся. Джек выхватил у него из клюва резную фигурку и вернул сестренке. Отважное Сердце принялся чистить перья, делая вид, что с головой увлечен этим занятием. А мгновение спустя ухватил фигурку мужчины и перелетел на ближайший валун.

Люси завизжала. Свен Мстительный уронил секиру на ногу Эрику Красавчику, и воины принялись бурно выяснять отношения.

— А ну, перестань! Ты что, не видишь, она вот-вот расплачется! — прикрикнул на ворона Джек.

«И с какой радости я разговариваю с глупой старой птицей?» — подумал он про себя.

Однако Отважное Сердце все понял! Он послушно прилетел обратно и положил игрушку перед Люси.

— Вот так-то лучше, — пробурчала девочка.

Свен Мстительный и Эрик Красавчик разом перестали препираться и схватились за висящие на шее талисманы.

Seiðer, — пробормотал Свен.

И берсерки поспешно зашагали прочь, опасливо оглядываясь через плеча.

— Сей-дер, — медленно повторил Джек. — А что это такое?

— Это значит «колдовство», — объяснила Торгиль, отвлекаясь от своей жестокой забавы. — Мы не любим ведьм. Иногда, — воительница кровожадно улыбнулась, — мы их даже топим в болоте.

Отважное Сердце молнией пронесся над ее головой. Торгиль вскрикнула и пригнулась.

— Ага! Вот я про это самое и говорю! Ты — ведьмак, а эта птица — злой дух у тебя на посылках. Нормальные вороны ночью не летают! С воронами никто не разговаривает! Вас обоих надо утопить в болоте!

Отважное Сердце, на сей раз выпустив когти, снова налетел на Торгиль, и воительница, прикрывая голову руками, обратилась в бегство.

Джек, словно окаменев, наблюдал за тем, как Торгиль подбежала к Олафу и, ухватив его за руку, принялась что-то бурно доказывать. Однако, к несчастью для нее, девочка отвлекла великана в самый разгар чего-то важного. Одним могучим ударом Олаф опрокинул ее на землю.

— Хватит вздор молоть! — рявкнул он.

Торгиль, изрыгая проклятия, поднялась на ноги и, прихрамывая, побрела прочь.

Джек сел и задумался. Торгиль так просто не сдастся. Она выждет своего часа — и наябедничает снова. Надо придумать способ защитить себя.

Сам Джек ничего дурного в умении разговаривать с животными не видел. Мать все время это делала: пением успокаивала пчел или усмиряла перепуганную овцу. Она и сына научила этим маленьким премудростям, и Джек никогда не задумывался, хорошо это или дурно. Выходит, он колдун? Или все-таки нет? А как насчет Отважного Сердца? Он ведь и впрямь летает после наступления темноты, точно сова какая-нибудь.

Вот и сейчас Отважное Сердце сидел перед Люси и что-то тихонечко покрякивал.

— Да знаю, знаю я, что в хозяйстве должны быть куры, — отвечала девочка. — Но Олаф мне их не вырезал.

— Ворон заклохтал снова.

— А ведь ты прав, для них и ракушки сгодятся. Это ты здорово придумал.

У Джека аж в висках заныло. Вот вам, пожалуйста, теперь еще и Люси разговаривает с вороном; а ведь олафовские берсерки непременно подумают, что и она тоже ведьма.

— Пора спать, — торопливо приказал он, сгребая игрушки.

Люси громко запротестовала. Джек оттащил сестру к груде шкур и укрыл потеплее.

— Я тебе сказку расскажу, — пообещал он.

— И чтобы интересную! — потребовала девочка.

Отважное Сердце вспорхнул к ближайшему дереву, где и уселся на ветку прямо над головой Облачногривого. Благородный конь нервно переступил с ноги на ногу. Отважное Сердце мягко, успокаивающе заворковал, и конь вновь закрыл глаза. Похоже, птица и впрямь взяла их с Люси под свое покровительство. Чудеса, да и только! Всякий день Отважное Сердце улетал куда-то по своим делам, и Джек настраивался на то, что никогда больше не увидит ворона, — но каждый раз птица возвращалась.

«Вот был бы здесь Бард… — удрученно думал про себя Джек. — Надеюсь, он счастлив там у себя, на Островах блаженных… А право, жаль, что я не колдун. А то бы я всех этих скандинавов превратил в жаб — ну, кроме, разве что, Руны. А Торгиль превратил бы в склизкого земляного червяка — и скормил бы ее Олафу».

Глава 18

МОРЕ ТРОЛЛЕЙ

Викинги все плыли и плыли на север. Похолодало; небо обложили свинцовые облака. Туман сгущался все раньше, а рассеивался все позже. Берега становились все круче. Олаф то и дело подгонял гребцов.

— Мы почти дома! — ревел он. — Мы везем великое богатство! Мы покрыли себя неувядаемой славой! Мы — берсерки королевы!

Воины грянули песню: ту самую, с припевом «Слава бессмертна!».

— Берсерки королевы? — удивился Джек. — А мне казалось, вы служите королю.

— Ну, в общем-то, да, но с тех пор, как наш король женился, он слегка не в себе, — нехотя признался Олаф.

— Вот поэтому мы и называем его Ивар Бескостный, — встрял Свен.

— Только не в глаза, — уточнил великан. — И до чего же мне не терпится послушать ту песню, что ты про меня сложил! Ты сможешь исполнить ее на пиру в честь нашего приезда.

При мысли о том, как он станет похваляться собственным бардом, Олаф заметно повеселел.

Джек же попытался изобразить какой-никакой энтузиазм. Благодаря Руне он уже запасся потрясающей поэмой — вот только разных сложных слов в ней было столько, что Джек ужасно боялся все перепутать. А это, как не преминул предостеречь мальчика Руна, с его стороны было бы серьезной ошибкой. С ударением на слове «серьезной».

Вскоре над морем нависло белесое марево — не слишком густое, но сырое и промозглое. Теперь-то Джек понял, почему скандинавы не могут выпаривать соль! То и дело волглая завеса расступалась, и взглядам воинов открывалось грозное и величественное зрелище. Волны с грохотом бились об утесы. Сквозь узкие бреши в береговых скалах виднелись мрачные, бесплодные долины. Эти места, верно, пришлись бы по душе драконам.

— Это фьорды, — пояснил Олаф, расплываясь в акульей улыбке: теперь, в предвкушении похвал и пиршеств, он только и делал, что сиял да улыбался.

— А там, в глубине, кто-нибудь живет? — полюбопытствовал Джек, вглядываясь в извилистый заливчик особенно зловещего вида.

— Никого хорошего, — расхохотался великан. — Ну, вообще-то, в одном из фьордов живем мы. Но и в нас ничего хорошего нет.

«Что правда, то правда», — согласился про себя Джек.

— В одной из таких долин я сразился со своим первым ётуном, — мечтательно вспоминал Олаф. — Я был совсем юнцом безбородым, да и у тролля еще молочные клычки не выпали. Эх, как время-то летит!

— И ты, конечно же, победил?

— А то! Воин, проигравший битву, достается троллю на обед. Я тебе как-нибудь расскажу о том поединке, а ты стихи сложишь.

И Олаф углубился в воспоминания юности. Здешнее побережье он знал как свои пять пальцев: каждый камень, каждое деревце. Память у него была просто потрясающая; вскорости Джек уже пожалел, что начал расспросы.

Наконец корабль доплыл до места, где земля резко обрывалась. На море заштормило; налетевший ветер разогнал туман. Однако открывшийся вид был на диво безрадостным. Под покровом странного молочно-белого неба с севера катили гигантские волны. Вода отливала зловещей зеленью, в ветре чувствовался явственный запах льда. Разворачиваясь, корабль опасно накренился, а затем поплыл вдоль берега на восток.

— Мы зовем это место Морем Троллей, — сообщил Олаф.

— Они что, тут живут? — испугался Джек.

— Они отсюда пришли. А теперь они живут среди высоких гор, там, где вечный снег.

— Вот уж не думал, что ётуны умеют строить корабли…

Джек всегда представлял себе троллей неуклюжими громадинами. Причем абсолютно безмозглыми — во всяком случае, на это очень хотелось надеяться.

— Они прошли пешком, — пояснил Олаф.

— По воде?! — потрясению воскликнул Джек.

Отец рассказывал, что ходить по воде аки посуху умеют только самые праведные монахи. Один такой жил на Святом острове, но даже он никогда этого не делал из опасения впасть в грех гордыни. Чтобы грязный тролль — да обладал такой же способностью? Ужас, да и только!

— Не по воде. По льду. В стародавние времена это море было покрыто льдом. Никто из смертных этого уже не застал, но ётуны жили здесь гораздо раньше людей. Их исконный дом — на Крайнем Севере, близ горы, изрыгающей пламя.

— Это ты шутишь? — не поверил Джек.

— Такие горы на свете есть, правда. Вон Руна видел одну такую в Италии. Он говорит, внутри горы жил дракон. Как бы то ни было, троллья гора извергла столько огня, что раскололась надвое, и земля ушла под воду. А ётунам пришлось спасаться бегством по льду.

— Может, они все наврали, — предположил Джек.

Ему не верилось, что бескрайнее, неспокойное северное море когда-то было сковано льдом.

— Тролли никогда не лгут, — коротко ответил Олаф.

— То есть они убивают и едят людей, но при этом слишком добродетельны, чтобы хоть на волосок отступить от правды?

— Я имею в виду, лгать они просто не умеют. Они не разговаривают, как мы, словами, хотя некоторые и освоили нашу речь. Они говорят с нами мыслями.

Джек тут же вспомнил, что рассказывал ему про троллей Бард: «Они умеют проникать в твои мысли и узнавать, о чем ты думаешь. Они знают, когда и где ты нанесешь удар, — еще раньше, чем ты сам это поймешь. Не всякий воин способен победить тролля — но лишь тот, кто наделен особым даром».

— Они проникают в твои мысли… прошептал Джек.

— Вот именно! — подхватил Олаф. — Устраивать на них засады бесполезно: ведь тролли заранее знают, что ты затеваешь. Но при этом они не в силах обмануть и тебя. Нельзя же разговаривать лживыми мыслями.

Джек, вцепившись в поручень, лихорадочно обдумывал услышанное. Корабль раскачивался на бледно-зеленых волнах; бедняга Облачногривый, накрепко привязанный к мачте, то и дело оскальзывался и спотыкался. Гряду утесов по правому борту венчали могучие деревья. Тучи морских птиц кружили над пенными реками, что стремительно сбегали по горным склонам.

— Но как можно сражаться с врагом, который заранее знает каждый твой ход? — спросил мальчик.

Ага! Вот тут-то в дело и вступаем мы, берсерки, — самодовольно отозвался Олаф. — Мы, когда на нас «находит», понятия не имеем, что сделаем в следующую минуту. Да мы и потом-то практически ничего не помним. Ётуны не в силах прочесть наши мысли, потому что никаких мыслей в наших головах просто нет!

«Так вот каких воинов имел в виду Бард», — подумал про себя Джек.

И внимательно посмотрел на Олафа. Тот, статный и горделивый, стоял посреди палубы. Ветер раздувал его русую бороду, ерошил кустистую бровь. Олаф был весь исполнен радостного нетерпения — совсем как ребенок на святки. Щеки его разрумянились от холода, ярко-синие глаза возбужденно блестели.

Однако до чего же непросто ненавидеть Олафа, когда он таков! С трудом заставляешь себя вспомнить, что это он убивает монахов и вырезает целые деревни, вплоть до коров и лошадей. Хотя, быть может, он делает это именно потому, что после не может ничего вспомнить. Есть Олаф Добрый, что мастерит игрушки для Люси, а есть Олаф Злой — тот, что, тяжело дыша, стоит на краю обрыва, глядя сверху вниз на беззащитную деревню Гицура.

Однако не следует забывать и о том, что оба Олафа — и добрый, и злой — не то слово как опасны.

— Без берсерков люди никогда бы здесь не выжили, — рассказывал между тем великан. — Ты знаешь, как ётуны называли нас, людей, прежде? «Двуногая дичь», вот оно как! Или еще: «троллья закуска». На первых здешних поселенцев охотились как на скот. Тех, что покостлявее, откармливали в специальных загонах.

Джек неуютно поежился:

— И что, тролли до сих пор такое… вытворяют?

— Ну, сейчас-то это скорее что-то вроде забавы. Теперь-то тролли знают, что мы — люди, а не животные. Молодому троллю не видать татуировки на надбровных дугах, пока он не добудет своего первого смертного. К слову сказать, ему дозволяется сожрать свой трофей… О, гляди-ка! Вон еще наши!

И Олаф указал на пиратский корабль, стрелой вылетевший из фьорда. Три судна из отряда Олафа потеряли друг друга в ходе долгого плавания.

— Держу пари, Эгиль Длинное Копье думает, что мы враги, и приготовился к битве, — со смехом предположил Олаф. — То-то он покраснеет от стыда, когда поймет свою ошибку!

Впрочем, узнав берсерков, Эгиль Длинное Копье сделался, напротив, белее мела. И поспешно проорал извинения.

— С тебя мех вина! — заорал в ответ Олаф.

Похоже, верх сегодня одерживал Добрый Олаф, и Эгиль, нервно теребя в пальцах нашейный амулет, не торгуясь, пообещал великану полный бурдюк.

Дальше корабли поплыли бок о бок. Третий сгинул бесследно. Эгиль прокричал, что, дескать, третий корабль затонул во время шторма. Никто (во всяком случае, среди берсерков) особо не огорчился. Торгиль даже пробурчала, что воинам здорово повезло: пируют небось сейчас в чертогах Эгира и Ран.

— Хотя я бы предпочла Вальхаллу, — закончила она. — Оно куда почетнее…

«Хотелось бы мне, чтобы ты была уже там», — подумал про себя Джек.

Ведь эта девчонка собирается отдать Люси королеве Фрит, тому самому чудовищу, что разъезжает верхом на Маре. Джек вспомнил кошмарное существо, промчавшееся над домом Барда.

«Оно ехало верхом на коне, облаченном в ледяные покровы, — сосульки отламывались и с сухим треском рассыпались по каменному полу. А всадник был темнее неба — его непроглядная чернота словно впитывала, выпивала свет звезд. Его шипастые ноги жестоко стискивали конское брюхо, так, что выступала кровь — белая, сочащаяся жидкость, больше всего похожая на гной».

У Джека даже голова закружилась от ужаса. Он понимал, что верхом на Маре скакала не сама королева, а ее дух. Но если этот дух, даже порастеряв часть своей магической силы по пути из-за моря, кажется настолько устрашающим, то какова же королева вблизи? Джек нашарил на груди охранную руну. Талисман излучал тепло, точно крохотное, но от этого ничуть не менее горячее солнышко.

Может, стоит отдать руну Люси? Если девочка попадет в руки Фрит, руна ей понадобится больше, чем ему, Джеку. Но это означает расстаться с талисманом навеки. Забрать его обратно Джек уже не сможет. Мальчик оглянулся на сестренку: та играла в «детские пряталки» с Эриком Красавчиком. Суровый воин закрывал изувеченное лицо похожими на два окорока ручищами. «Куку!» — пищала Люси, едва тот отводил ладонь. «Хо! Хо! Хо!» — рокотал Эрик Красавчик. Сама Люси из этой игры давно уже выросла, но Джек понимал, что для тупоумного скандинава она в самый раз.

Люси слишком мала, значения руны ей все равно не понять. Девочку заинтересует лишь яркий блеск золота, — а ведь стоит передать талисман, и он вновь сделается невидимым.

— Что это у тебя там такое? — раздался голос Торгиль.

Джек поспешно отдернул руку.

— Ты что-то прячешь. А ну-ка, дай сюда!

Торгиль потянулась к его шее, Джек отпихнул ее. Девчонка тотчас же налетела на него с кулаками, визжа и колотя куда попало.

Джек пытался защищаться, но силы были явно неравны. Торгиль прошла гораздо лучшую выучку и, кроме того, дралась словно одержимая, целиком отдаваясь своей ярости. Миг — и вот уже Джек распростерся на палубе; в ушах у него звенело, из носа лилась кровь. Торгиль, упершись коленом мальчику в грудь, снова потянулась к его шее и…

— Аааай! — взвизгнула она, отпрянув. — Он обжег меня! Он меня обжег!

Тут подоспел Олаф. Он поглядел на кровоточащий нос Джека, на искаженное болью лицо Торгиль. Девчонка подняла руку, демонстрируя квадратной формы ожог.

— Брось его за борт! — провизжала она.

— Сдается мне, ты получила по заслугам, — заметил Олаф.

— Он прибег к колдовству! Так нельзя! Так неправильно!

— Я тебя сто раз предупреждал: не задирай моего раба, — напомнил великан. — За это я накажу тебя. На пиру в честь нашего возвращения есть ты будешь не за хозяйским столом, а у двери, вместе с теми рабами, что почище.

— Это нечестно! Я тебя ненавижу! Я тебя убью! — зарыдала Торгиль.

— Еще одно слово, и будешь есть со свиньями, — отрезал Олаф. — Если парень и воспользовался малой толикой магии, чтобы защитить себя, ну так что ж, на то он и скальд. А теперь ступай на корму и сиди там, пока мы не войдем в гавань.

Торгиль, громко плача, побрела на корму. Джек показал ей язык.

— А ты… — Протянув могучую длань, Олаф рывком поднял мальчика в воздух. — Хватит дразнить ее. Я не потерплю на своем корабле никакого беспорядка — или вы оба станете зубы с палубы подбирать.

Он отнес Джека к мачте и привязал его за шею рядом с Облачногривым.

Остаток дня Джек хмуро просидел под мачтой с веревкой на шее. То и дело он вытирал рукавом окровавленный нос и ощупывал себя, проверяя, много ли получил синяков. Один из зубов расшатался. Люси запретили с ним разговаривать.

К наказаниям Джек привык. А вот мыкаться на привязи, точно дворовая собака, нет. Мальчик остро ощущал унизительность своего положения.

— Тебе-то что, — говорил он Облачногривому. — У тебя мозгов не хватит оскорбиться. Тебе бы лишь овса давали вволю, — а до остального и дела нет…

Облачногривый косил на Джека темным глазом. Ноздри его брезгливо подергивались.

— Вообще-то все здесь неделями не мылись, так что на меня сваливать нечего, — проворчал Джек.

А корабль все плыл да плыл вдоль берега на восток.

Глава 19

С ПРИЕЗДОМ!

На следующее утро викинги столкнулись с первым свидетельством того, что владения короля Ивара уже не за горами. Мимо проплыло массивное, толстобрюхое судно; те, что на нем, подобострастно приветствовали Олафа и Эгиля. Джека от мачты уже отвязали, и мальчик, перегнувшись через поручни, с любопытством наблюдал за происходящим. Судно было доверху нагружено вяленой рыбой. Гребцы на веслах, крепкие и коренастые, заметно отличались от поджарой и мускулистой дружины Олафа.

— Это — кнорр, — объяснил Олаф. — Мы зовем его так, потому что, пока корабль на плаву, шпангоуты его все время противно скрипят — кнорр, кнорр, кнорр. Привыкаешь к этому не сразу; но те, кто плавает на кнорре, уверяют, будто скрип этот подобен музыке. А вон — двенадцативесельная ладья. Тьфу! — Олаф сплюнул за борт в направлении небольшого, но вполне респектабельного суденышка. — По мне, так только младенцам впору. Селедку небось высматривает. Вон, видишь, сети?

Джек кивнул.

— А наш корабль как называется?

— Карфи, — объяснил польщенный Олаф. Он потрепал Джека по спине, отчего разом заныли все синяки, наставленные Торгиль. — Он длинный, узкий и быстрый. А главное — если что, может подняться вверх по реке, и на песок его нетрудно вытащить. Для набегов — в самый раз.

— А вон тот?

Джек указал на гигантский корабль, что плыл вдоль берега чуть впереди. Парус был кроваво-красным, а весел — прямо не сосчитать! Все они одновременно уходили в воду, взметывая каскады сверкающих брызг. В плавных, безупречно правильных очертаниях корабля угадывалось что-то нездешнее. Джек оглянулся: на лице Олафа Однобрового читалась безнадежная тоска. Или он болен?

— Это драккар, корабль-дракон.

Только сейчас Джек разглядел, что высокий, изящно загнутый нос корабля венчает голова дракона.

— Это «Бродяжник», драккар короля Ивара.

От недавней улыбчивости Олафа и следа не осталось. Джек бочком-бочком отодвинулся подальше, хотя бежать, по правде говоря, было некуда. Мальчику запретили уходить с носа корабля, точно так же, как Торгиль — с кормы.

— Я не войду в гавань позади этого драккара! — взревел Олаф. — Еще не хватало, чтобы меня, Олафа Однобрового, затмил этот изнеженный слабак! Это мне полагается вернуться домой со славой! Это я бросал вызов опасностям, а не этот… не этот…

— Бесхребетник, — подсказал Свен и в награду за все старания получил смачную оплеуху.

— Когда он в последний раз подвергал себя опасности — ну, не считая того, что миловался с Фрит?!

Великан вихрем промчался по палубе, раздавая удары направо и налево. Все опасливо пригнулись, втянули головы в плечи. Наконец, слегка поостыв, Олаф велел свернуть в небольшую бухточку. Корабль Эгиля Длинное Копье последовал их примеру.

Весь вечер великан просидел у костра, во власти мрачных раздумий. С наступлением ночи Джек, по настоянию Руны, пропел начало хвалебной песни:

Войсководители, внемлите слову

О ратной доблести, о храбром Олафе.

Силен и славен он, сеятель ужаса…

— Стоп! — воскликнул Олаф, раскрасневшийся, словно юноша. — Не след рассматривать подарки до праздника. — Он ткнул в угли острием копья. — Начало, впрочем, отменное…

Джек и Руна переглянулись. Эгиль, что весь вечер ходил на цыпочках, улыбнулся с явным облегчением.

— Там ведь и еще есть? — как бы между прочим поинтересовался великан.

— О да! — заверил его Джек.

— Много всего есть, — прошелестел Руна.

— А теперь неплохо бы послушать какую-нибудь другую песнь, — промолвил Олаф.

Так что Джек спел про Беовульфа и его поединок с Гренделем. Выбор неосмотрительный, что и говорить, но Олафу, похоже, понравилось.

— Я так понимаю, эту песню сложил Драконий Язык, — сказал викинг. — Сразу видно, что не на нашем языке написана.

— Я ее перевел, — признался Джек.

— И очень даже неплохо, — прошептал Руна. — Правда, ты выбрал неправильные слова для «уныния» и «квакающих жаб».

— Бедняга Драконий Язык, — посетовал Эгиль. — Фрит в жизни не дозналась бы, кто порешил ее сестрицу, если бы он сам не расхвастался. Не умел он язык придержать вовремя, вот в чем беда…

— Ну, по крайней мере, у него достало храбрости противостоять королеве, — проворчал Олаф.

Джек был поражен. А ведь этим людям Бард, похоже, пришелся по душе! И свою страшную королеву они явно не особо жалуют.

— А если Фрит… ну, то есть королева… ежели она полутролльша, — тщательно подбирая слова, проговорил Джек, — значит, она может сразу же распознать, если кто-то ее терпеть не может?

Над костром словно повеяло холодом.

— Если ты спрашиваешь, умеет ли она читать мысли, то нет, не умеет, — отозвался Олаф. — Полутролли вообще не похожи ни на одного из своих родителей. Они… как бы это сказать?

— Нежить поганая, — подсказал Эгиль.

— Ётуны — народ честный. Тупые, грубые, страхолюдные…

— Не то слово до чего страхолюдные, — уточнил Эгиль.

— …но по-своему порядочные. Да я бы поселился рядом с троллем не моргнув и глазом, ежели заранее обговорить условия, — сказал Олаф.

— А полутролль — он оборотень, — прошелестел Руна. — Для полутролля нет места в этой реальности. Полутролль ненавидит всех и вся.

— Значит… Фрит умеет лгать? — спросил Джек.

— Фрит вообще не знает, что такое правда, равно как и любое другое достойное качество, — отозвался Олаф. — А теперь слушай меня, парень, и слушай внимательно. Здесь мы вольны говорить о ней как угодно, но, когда мы придем во дворец, изволь прикусить язык. И ворона своего убери подальше. Фрит ненавидит воронов лютой ненавистью. Она думает, что те ябедничают на нее Одину.

— Мы чтим Ивара за то, каким он был, но кто, как не он, привел королевство к гибели? — вздохнул Эгиль.

Для достойного завершения вечера с Джека потребовали еще одну песню. Новых поэм мальчик пока не перевел, зато порадовал скандинавов одной из тех легенд, что отец рассказывал на ночь детям. История мученичества святого Лаврентия имела у пиратов грандиозный успех.

— И начали тут поджаривать святого Лаврентия на медленном огне, — рассказывал Джек кругу затаивших дух воинов. — А между пальцами ног язычники засунули ему зубчики чеснока, да в придачу еще и связали, точно курицу…

— Прям как тролли, — прошептал Олаф.

— А кто такие язычники? — спросил Свен Мстительный.

Когда же Джек дошел до той части, где святой Лаврентий говорит: «Сдается мне, блюдо готово. Угощайтесь, коли хотите», слушатели разразились восторженными возгласами.

— Вот это, я вам скажу, воин так воин, — проревел Эгиль Длинное Копье. — Такой пойдет прямиком в Вальхаллу!

— Мне все же думается, он отправился в христианский рай, — робко возразил Джек.

— Ежели в вашем раю водятся такие люди, так и я бы не прочь принять христианство, — заявил Олаф.

В общем и целом вечер удался.

Весь следующий день провели в лагере. Пираты отмывались в море и расчесывали волосы в преддверии торжественного возвращения домой. Джек увел Люси вверх по берегу, подальше от чужих глаз. Небесно-голубое платьице девочки, с такой любовью сшитое матерью, превратилось в лохмотья. Взамен Олаф подарил ей другое, новое, украшенное богатой вышивкой.

Со странным чувством Джек взял этот наряд в руки. Казалось, в нем еще осталось что-то от неведомой мастерицы, его пошившей, словно смутно различимая мелодия в воздухе.

— Ух ты! Красота-то какая! — воскликнула Люси, хватая обновку и не глядя отшвыривая старое платье в сторону.

Но ведь она еще совсем ребенок, напомнил себе Джек. Наряд, вышедший из рук матери, Джек захоронил тут же, на берегу, чуть выше линии прилива.

Торгиль мылась за камнем, пустив в ход брусок мыла, прихваченный в какой-то саксонской деревушке. Волосы она высушила под солнцем — и Джек поневоле подивился их золотистому оттенку. А ведь она почти такая же хорошенькая, как Люси! Но тут Торгиль обрушила на него привычный поток проклятий и сквернословий, разом испортив все впечатление.

Джек, усевшись рядом с Облачногривым, наблюдал за сборами. Отважное Сердце угнездился на конской спине.

— Ты смотри, держись от Фрит подальше, — посоветовал Джек ворону. — Ах, кабы я мог быть уверен, что ты меня понял! Ты кажешься ужас до чего разумным — но ты ведь всего лишь птица. Что-то вроде черной курицы, вот ты кто.

Отважное Сердце с презрением проигнорировал его слова и принялся выискивать клещей на спине Облачногривого.

И вот час пробил. Ужасный миг встречи с Иваром Бескостным приближался с каждым ударом весла. Джек угрюмо наблюдал, как мимо стремительно проносится берег: гребцы, воодушевившись близостью дома, удвоили усилия. Все разоделись в пух: нацепили на себя броши, браслеты и кольца — чем больше, тем лучше! — и заменили грязные кожаные шлемы на золотые обручи. На Олафе был роскошный шерстяной плащ, сколотый на правом плече — чтобы рука, владеющая мечом, оставалась свободной. Даже Торгиль надела поверх выгоревшей туники ожерелье из серебряных листьев. Ее золотые волосы развевались по ветру; сейчас она нисколько не походила на мальчишку: девочка как есть, и прехорошенькая…

Джек подумал было, не сказать ли ей об этом, но решил не нарываться.

По пути им встречались разные суда — и большие и маленькие, но ни одно из них не сравнялось бы в великолепии с драккаром короля Ивара, и все они заметно уступали по величине ладьям Олафа и Эгиля. Наконец викинги подошли к устью фьорда: рыбацкие суденышки так и брызнули в разные стороны. Рыбаки приветственно загомонили. Олаф Однобровый, высокий и статный, величественно стоял на носу.

Залив глубоко врезался в сушу. Шум моря замер вдали. Волны улеглись. Недвижная водная гладь напоминала озеро. По обе стороны от залива поднимались мрачные, поросшие лесом горы; тут и там в небесах кружили ястребы. А далеко на севере вздымались грозные горные пики, увенчанные снеговыми шапками.

— Ётунхейм, — проговорил Олаф.

«Земля троллей», — перевел Джек с замирающим сердцем.

Наконец показались усадьбы — высоко в холмах, среди обрывистых горных лугов, где паслись обширные стада коров и овец. На повороте, где луг сбегал к самой воде, высилась огромная пристань. Вокруг теснилось множество домишек. Какой-то малец заметил корабль и с радостными криками бросился вверх по улице. Дома тотчас же опустели. Мужчины, женщины, дети и собаки со всех ног кинулись к гавани, оглушительно вопя и гавкая — кто во что горазд.

— Ивара не видно? — осведомился Олаф.

— Нет пока, — откликнулся Свен Мстительный.

Ликование на берегу набирало силу. Люди словно нарочно взвинчивали себя, доводя до неистовства, однако были и те, кто общей радости не разделял. Эти, затеняя глаза рукой, переводили взгляд с одной ладьи на другую. Да они же высматривают третий корабль, догадался Джек, — тот, что, по рассказам Эгиля, затонул; либо же надеются, что кого-то из их родни подобрали первые два.

— А вон и Ивар, — сказал Свен.

За городом, нависая над фьордом, высился горный отрог: пласт темно-синего камня, голого и безжизненного, словно металлический слиток. На вершине его красовалось внушительное строение — Джек заметил его только сейчас. Снаружи стояла группа людей — слишком далеко, чтобы рассмотреть в подробностях.

— Ишь, ждет, чтобы ты сам к нему поднялся, — промолвил Свен.

— Троллья тряпка, подкаблучник несчастный, — буркнул Олаф себе под нос.

Невзирая на отсутствие короля, воинов ждал прием самый что ни на есть радушный — лучшего и пожелать нельзя. Женщины обнимали и целовали их. Мужчины, по большей части старики, не скупились на дружеские тычки и тумаки. Родители приветствовали сыновей, жены — порою две или три на брата — распахивали объятия мужьям. Дети с визгом путались под ногами. Те, чьи близкие не вернулись, тихонько горевали в сторонке. Возможно, их мужчины просто задержались в пути. А возможно, что и нет…

Джек крепко держал Люси за руку, по мере сил оберегая девочку от бурлящей толпы.

— До чего же пригожая рабынюшка! — воскликнула какая-то женщина, щекоча Люси под подбородком.

— Отстань! — взвизгнула Люси.

— И с характером, — одобрительно заметила женщина.

Наконец Джек вытащил сестренку из давки и повел ее вверх по склону, к домам. Он понятия не имел, что теперь делать и куда идти. Мальчику было страшно — и ужас до чего одиноко. Ни одной живой душе в городе не было до них с Люси дела. Они все равно, что скотина, предназначенная к продаже либо на убой. Но ему нельзя, ни в коем случае нельзя терять головы: он обязан защищать Люси! Джек огляделся по сторонам, высматривая хоть что-нибудь, способное отвлечь его от горестных горестей, и увидел Торгиль. Девочка медленно брела по улице. Тоже — одна-одинешенька. Никто не вышел ей навстречу, никто с ней не поздоровался. Похоже, друзей у нее не было.

В душе у Джека что-то перевернулось. Как можно быть такой одинокой и неприкаянной?! При том, что их с Люси положение и впрямь отчаянное, они — вместе, и они нужны друг другу. А еще у них есть родители, которые скучают по своим детям, оплакивают их. Есть родная деревня, где Джека с Люси встретили бы ничуть не менее радостно, чем возвратившихся из похода викингов — здесь. Ну как может человек возвращаться домой, словно в пустоту?

Вниз по улице, обгоняя друг друга, пронеслась свора псов. Таких мальчик в жизни не видывал: эти гигантские зверюги, ростом едва ли не с самого Джека, ни капельки не походили на шавок с хвостами кренделем, что, оглашая воздух радостным тявканьем, носились взад-вперед по пристани. Головы у них были узкие, вытянутые, уши маленькие, а шерсть серая и лохматая.

Джек поспешно заслонил собою Люси. Псы налетели на них, словно кони на полном скаку. Но в последнюю секунду сбавили ход и заплясали вокруг детей, громко лая и повизгивая.

— Задира! Волкобой! Ведьма! Кусака! — крикнула Торгиль.

Собаки ринулись к ней, приветственно тявкая и норовя лизнуть в нос. Опрокинули девочку в пыль; Торгиль в долгу не осталась. Но вот один из псов — кажется, Кусака — выбрался из кучи-малы и подбежал к Люси. Он покрепче уперся в землю передними лапами и завилял задом: хвост так и заходил ходуном.

— Славный песинька, — просияла Люси.

— Не думаю, — опасливо пробормотал Джек. Сердце его неистово колотилось в груди.

— А ну, прочь от них! — заорала Торгиль, выбираясь из свары. — Это мои друзья! Мои, понятно?! Они не для грязных рабов.

И девочка бросилась бегом вверх по улице.

— Друзья, за мной! А ну, ко мне! — закричала она.

Псы сорвались с места и стрелой помчались за ней.

Джек глядел ей вслед, радуясь, что гигантские чудища убрались восвояси.

— Славные песиньки, — повторила Люси.

— Пойдем отыщем Олафа, — предложил Джек.

Он вдруг осознал, что Торгиль, крича: «Друзья, за мной! А ну, ко мне!» — перешла на саксонский.

Глава 20

ВЕДУНЬЯ

Олаф увел детей к себе в усадьбу, расположенную выше по склону, над пристанью. Рабы в ошейниках потащили в дом сундуки с добычей.

«Интересно, а на меня тоже наденут ошейник?» — подумал про себя Джек.

Какое ужасное, непреходящее унижение! Каждый встречный, лишь скользнув по нему взглядом, тут же распознáет, кто он таков.

Если Джек и питал какие-либо иллюзии насчет дружбы между хозяином и его рабами, все они развеялись, едва он услышал имена слуг: Свиное Рыло, Грязные Штаны, Толстоног, и тут же — муж с женой, Болван и Болванка. Болванка повела Облачногривого в стойло. Даже у коня имя — и то покрасивее.

Стены Олафова жилья выгибались внутрь. А скат крыши образовывал арку, вроде как киль перевернутого корабля. С обоих концов скат венчали резные драконьи головы. Повсюду вокруг теснились всевозможные хозяйственные пристройки: конюшни, амбары, кухни и гостевые спальни.

Внутри, как и в отцовском доме, пол был ниже уровня земли. Вдоль стен шли скамьи, столы и — у самой дальней стены — отменный ткацкий станок. Повсюду красовались образчики резной работы Олафа. Кони, птицы, рыбы и драконы украшали потолочные балки и столбы.

В длинной, обложенной камнями яме ближе к середине зала ярко пылал огонь. В воздухе разливалось приятное тепло — но дым ел глаза. Джек и Люси раскашлялись, едва переступив порог.

— Для легких самое оно! — заверил их Олаф, смачно ударяя себя в грудь. — По доброму кашлю сразу поймешь: я дома. А ну-ка, идите сюда, мои красавицы! Идите сюда, полюбуйтесь на подарочки!

Три жены Олафа столпились вокруг, и тут же — целый выводок соломенноволосых ребятишек, с дюжину, никак не меньше. Они наседали на отца, шумно требуя показать, что он им привез.

— Шлепка по заднице! — проревел великан.

Но дети ни капельки не испугались. Они карабкались по отцовским ногам и повисали у него на руках.

Наконец жены отцепили детей от главы семейства, и началась торжественная раздача подарков. Тут были покрывала и туники, рулоны тканей и домашняя утварь. При виде целой груды соляных глыб жены — как выяснилось, звали их Дотти, Лотти и Хейди — одобрительно загомонили. Мальчиков Олаф оделил вышитыми головными повязками, девочкам достались накидки. Все до одного получили по новому ножу. Олаф щедрой рукой кидал женам ожерелья, браслеты и броши — и хохотал, глядя, как те вырывают добычу друг у друга.

— А рабы кому? — полюбопытствовала Дотти.

Женщины выжидательно воззрились на Джека с сестрой.

— Это мой скальд, — гордо сообщил Олаф.

— Ооо! Твой собственный скальд! — воскликнула Дотти.

— Уж кто-кто, а ты его заслужил! — возликовала Лотти.

Они с Дотти были похожи, как два яблока с одного деревца: белокурые, синеглазые, с пухлыми розовыми щечками и округлыми, пышными руками.

А вот третья жена разительно от них отличалась. Лицо у нее было широкое и плоское, а уголки глаз едва заметно приподнимались кверху. Бронзовый оттенок кожи еще больше подчеркивал прозрачную голубизну глаз. Но разница заключалась не только во внешности. Хейди поглядела на Джека, и мальчик почувствовал, как воздух внезапно дрогнул и завибрировал. Дремотное, ленивое тепло накрыло его с головой, и голос Олафа словно затих вдали. Весь мир будто исчез: остались лишь эта странная, смуглая женщина и ее неотрывный взгляд. Затем она рассмеялась — и дремы как не бывало.

— Мне нрааавится этот мальшшик, — проговорила она с сильным акцентом.

— Нет, Хейди, его ты не получишь, — отрезал Олаф.

— Подааарить этого мааальшика не в твоей влаасти, — напевно промолвила Хейди.

— Равно как не в твоей — получить его, женщина. Смотри, я привез тебе горшочки с травами и лекарственными снадобьями, все, что ты просила…

Хейди кивнула, принимая подношение.

— А как насчет дееевошки?

Голос ее звучал низко, с хрипотцой. Люси повисла на руке брата, засунув в рот большой палец. Она неотрывно глядела на пылающий в середине зала огонь, — а сама словно находилась за много миль отсюда, в мире своих фантазии.

— Она принадлежит Торгиль.

— Торгиль?! — хором воскликнули Дотти и Лотти.

— Это ее первая военная добыча, — объяснил Олаф. — Торгиль ужас как ей радовалась.

— Торгиль никогда и ничему не радуется, — возразила Хейди своим тягучим голосом.

— Да, но, как бы то ни было, я не намерен нарушать свои же правила и отнимать у нее добытый в боевом походе трофей.

Джек с интересом наблюдал за тем, как Олаф осторожничает с Хейди. Он не скупился на тумаки для своих воинов, да и на шлепки для Дотти с Лотти, надо полагать, тоже, но эта женщина явно занимала особое положение. Похоже, Олаф ее даже побаивался!

— А что Тоооргилль, — проговорила Хейди, — собирается делать с дееевошкой?

— Отдать ее Фрит.

— Нет! — хором воскликнули прочие жены, и Олаф, словно оправдываясь, развел руками.

— Торгиль хочет вступить в отряд берсерков королевы, — объяснил он. — Она только об этом и мечтает. Я, конечно, могу брать ее с собой в набеги, но зачисляю-то в отряд не я. Подарив королеве Люси, — так, кстати, малявку зовут, — Торгиль добьется своего.

— Дууурно это, — протянула Хейди. — И не то слово как глуупо, о бестолковый скандинав мой. Добром оно не закооончится.

Джек ждал, что Олаф ударит жену, но тот только поморщился.

— Вот только твоей ведьмовщины мне сейчас не хватало, Хейди. Я устал, я грязен как свинья, и все, чего я хочу, — так это всласть попариться в баньке, да вот еще славная бадейка меду пришлась бы куда как кстати.

Слово «бадейка» следовало понимать буквально и никак иначе. Дотти доверху наполнила одну такую из бочонка в кладовых, и Олаф, жадно припав к бадье, пил до тех пор, пока с бороды не закапало.

— Клянусь могучими плечами Эгира, отменный напиток! — воскликнул он. — Медовое вино с собственных полей, что может быть лучше?

Лотти поспешно подала ему хлеба с сыром.

— А знаешь, что полагается к меду? — усмехнулся Олаф. — Граффиск. А ну, подать сюда граффиск!

Лотти сломя голову кинулась к дверям.

— Что за вкусная штука тебя ждет, парень, — пальчики оближешь! — сообщил великан Джеку. — Сколько раз в море мечтал я об этом блюде! Ешь и чувствуешь, что ты на самом деле дома! Ты мне по душе, так что я и тебя угощу.

— Спасибо, — неуверенно проговорил Джек.

Вообще-то он не отказался бы и от хлеба с сыром, да только никто ему не предложил. Внезапно от дверей потянуло непередаваемо отвратительной вонью. Так пахнут неделями не мытые ноги, так несет изо рта, если зубы прогнили, так разит от застоявшейся воды на дне корабля. Джек даже описать эту вонь не взялся бы. Он с трудом удержался, чтобы не выбежать из комнаты куда глаза глядят.

— В дверь танцующей походкой вплыла Лотти с глубокой миской в руках.

— Я свежий бочонок открыла, — прощебетала она.

«Свежий?!» — подивился про себя Джек.

В мерзкой серой жиже плавали какие-то синюшно-лиловатые ломтики: выглядело это блюдо ничуть не менее гнусно, чем пахло.

— Граффиск! — с наслаждением проговорил Олаф.

Он щедро зачерпнул этой жуткой снеди, плюхнул ее на ломоть хлеба и, чавкая, заглотил все до последней крошки. И расплылся в довольной улыбке — аж борода встопорщилась.

— Попробуй.

Он протянул миску мальчику.

— Я… я не голоден, — пролепетал Джек.

— ПОПРОБУЙ!

Джек взял кусок хлеба и самым кончиком окунул его в жижу. И откусил. И проглотил побыстрее — но, увы, недостаточно быстро. Вкус растекся по рту, как растекалась по ногам жидкая грязь, когда Джек в бытность свою в родной деревне чистил по утрам хлев. Мальчуган стремглав кинулся к двери, сложился напополам, и его вывернуло наизнанку.

— Ха! Ха! Ха! Ха! Brjóstabarn! — оглушительно захохотал Олаф.

Вторя ему, звонко засмеялись жены и дети. Спустя какое-то время Хейди сжалилась над мальчиком и принесла ему чашу воды.

— Это его любимая шуутка с чужакааами, — проговорила она.

Джек, спотыкаясь, побрел обратно в залу. Наконец-то он понял, что означает слово «граффиск»: «могильная рыба», то есть мертвая, гнилая…

— Когда у нас нет соли, мы делаем граффиск, — пояснял Олаф, аккуратно подбирая тошнотворное месиво куском хлеба. «А ведь оно ему и в самом деле нравится», — с изумлением подумал Джек. — Бывает, натолкнешься на косяк сельди — тысячи и тысячи сельдей! — такое множество, что аж море бурлит. Бросишь секиру в воду, а она и не тонет. Тáк вот! Везем, как водится, сельдь домой. А дальше-то что? Съесть можно ровно столько, сколько влезет, не больше. Если идут дожди, остальное не засушишь. Вот мы и кладем рыбу в бочки и зарываем бочки под землю. И ждем много месяцев. Рыба выдерживается, как хороший сыр. Лиловеет. Пахнет все аппетитнее. Чем дольше ждем, тем вкуснее она становится.

— А почему вы ею не отравитесь? — полюбопытствовал Джек, думая про себя: «Чтоб вам и впрямь всем передóхнуть».

Олаф, усмехнувшись, похлопал себя по животу.

— Мы, скандинавы, народ крепкий. Не то что саксы…

В этот момент в дверях показался Болван: дескать, баня готова. Великан встал, стряхнул с бороды крошки и пошел за угрюмым рабом.

А Джек присел рядом с Люси. Девочка завороженно глядела на пылающий в центре зала огонь.

— Люси?

Нет ответа.

— Люси?!

Он завладел рукой сестренки. Девочка казалась до странности отрешенной — словно находилась где-то далеко-далеко отсюда.

— До чего же красиво, — прошептала она, не отрываясь глядя на огонь.

Подошла одна из дочерей Олафа и спихнула Люси со скамьи.

— Эй ты, полегче! — закричал Джек.

— Жабья Морда, — фыркнула дочка Олафа, — вот как я тебя назову. Жабья Морда! Сейчас моя очередь давать имя рабу.

— Отстань от него, — велела Хейди, что неслышно, как волк, подошла сзади.

Девчонка послушно отступила. Джек усадил сестренку обратно на скамью. Люси по-прежнему неотрывно глядела на пламя, словно ничего и не случилось.

— Что с ней такое? Она больна?! — взмолился Джек, думая про себя: «Она безумна?»

— Ее дух отлетееел, — объяснила Хейди. — Отлетееел и блуждает где-то в иных мееестах — приятных, я полагаю.

— Отец ей все, бывало, рассказывал, будто она — похищенная принцесса, — признался Джек, отчасти приободрившись. — Говорил, что в один прекрасный день ее отыщут верные рыцари и увезут обратно в родной замок. Боюсь, Люси ему поверила.

— Я такое виидела, и не раааз, — подтвердила Хейди. — В моей земле зимы длиинные, теемные. Так что люди отпускают дуууши на волю, чтобы с ума не сойти. Души блуждааают по свету, а с приходом веесны возврааащаются.

— Надеюсь, весна вернется и для Люси…

— Может быть, с твоей помощью. Ты мальчик осоообенный. Я-то знаю. Я заглянула тебе внууутрь.

— Так ты ведунья? — спросил Джек.

Хейди рассмеялась — смехом столь же тягучим, как и ее голос. Все, кто был в зале, чем бы ни были заняты, мгновенно замерли. Похоже, Хейди здесь побаивались.

— Спасибо, что ведьмой не назвал, — проговорила она сквозь смех. — А то вот они все так и думают. — Хейди обвела рукою зал. — Но дааа, я творю seiðer.

— А разве это… не колдовство? — спросил Джек.

— Это жеенская магия. То, что делают скальды, — магия мужская. Колдовство, это когда смешиваешь одно с другим.

Джек не был уверен, что понял все правильно, но отчасти успокоился. Он — скальд, мужчина, так что с его магией все в порядке. Торгиль ни в чем не сможет его обвинить.

— А откуда ты? — полюбопытствовал он.

— Олаф добыл меня в Финнмарке. Мой отец был главой дерееевни, а Олаф торговал там меха.

«Стало быть, великан-скандинав не всегда убивает и грабит», — подумал про себя Джек.

— Многие хооотели взять меня в жены. Ох, многие. Женщине-ведунье цены нет. Но мой дух выбрал Олафа. Мне следовало выйти замуж за одного из нааших, но… Хейди пожала плечами. — Он такой громааадный, такой красиивый. Я этим не чета. — Она презрительно зыркнула на Дотти с Лотти, что искали у детей вшей. — Я останусь до тех пор, пока этот дюжий бестолковщина обращается со мной как доолжно. Если он меня обидит, я уйду.

И Хейди вернулась к своим горшочкам со снадобьями и травами. Джек же остался с Люси. Девочка по-прежнему глядела на огонь — и вроде была всем довольна. Джек принес ей деревянные игрушки — те самые, вырезанные Олафом, — и она принялась играть. Потом Джек попросил у Лотти хлеба с сыром. Он не вполне понимал свое положение — чего доброго, рабам просить еду не полагается под страхом порки, — но Лотти безропотно дала ему и того и другого, да еще чашу пахтанья[3] в придачу. Джек скормил пахтанье Люси.

То, что Хейди заинтересовалась детьми, сыграло им только на руку: Джека и Люси оставили в покое. Никто больше не пытался спихнуть девочку со скамьи, и никто больше не угрожал назвать Джека Жабьей Мордой.

Ближе к вечеру появилась Торгиль, и Джек с ужасом узнал, что девчонка живет в семье Олафа. Она влетела в дом, раскрасневшаяся и вспотевшая после возни с собаками. Хейди тут же отправила ее в баню. К ужину появился Руна; выяснилось, что и он входит в число домочадцев.

— Моя жена умерла много лет назад, а дети скончались во младенчестве, — прошелестел он. — В пиршественном зале Олафа всегда царит отрадное тепло, точно в летний полдень. Дом его — что гигантский маяк посреди глухой пустоши.

Джек неуютно поежился. Эти слова он уже слышал.

— То есть усадьба Олафа похожа на чертог Хродгара до того, как туда пришел Грендель?

— Так это я песнь ненароком процитировал? Да, похоже на то… Лучшее из творений Драконьего Языка, между прочим! — Руна вытянул ноги к огню. — Я живу уже достаточно долго, чтобы понять: ничто не длится вечно. Радость и свет в доме Олафа рано или поздно навлекут на него погибель. Но я знаю и другое: гнать от себя радость, пока она длится, и скорбеть о своей судьбе — великий грех.

Хейди поднесла Руне дымящуюся чашу с целебным отваром — смягчить изувеченное горло. Они улыбнулись друг другу, и Джек почувствовал, как завибрировал воздух между старым воином и смуглолицей ведуньей.

Вечерний пир удался на славу. Жены и слуги Олафа весь день трудились не покладая рук, чтобы трапеза запомнилась надолго. Кресло великана оттащили на почетное место перед очагом. На столах разложили деревянные тарелки, ложки и чаши. Предполагалось, что нож у каждого свой, но Джеку нож выдали — свой-то он давным-давно потерял.

Пшеничный хлеб тонкого помола, головки сыра, запеченная с укропом лососина, гуси, так и сочащиеся аппетитным жиром, тушеное мясо, над которым курился соблазнительный аромат тмина и чеснока — все это и многое другое слуги развозили на маленьких тележках. Пахтанье, сидр, пиво и мед лились рекой. На каждом столе красовались глиняные вазы с яблоками. Джек в жизни не видывал столько еды зараз. Это отчасти примирило его с давешним знакомством с кошмарным граффиском.

Олаф восседал в громадном кресле во главе стола, перед очагом. По одну руку от него сидели Руна и Джек, по другую руку вполголоса переругивались из-за лучших кусков мяса многочисленные сыновья. Жены и дочери, ежели не носили угощение из внешних кухонь, трапезничали в другом конце зала — к слову сказать, куда более чинно. Хейди приглядывала за Люси. Даже рабам отвели место у дверей. И насколько Джек мог судить, ели они то же, что и прочие.

Радость и ликование царили в зале; пирующие то и дело затягивали песню. Одна только Торгиль мрачно держалась особняком и в общем веселье участия не принимала. Усадили ее между женской и мужской половиной: Олаф, смягчившись, не стал отправлять ее к рабам, как грозил ранее. Однако место ей досталось отнюдь не самое почетное — в отличие от Джека. Торгиль сидела в одиночестве: этакий островок уныния посреди шумного празднества.

«Интересно, где же ее родные?» — гадал Джек.

— Помоги убрать со стола, — предложила Хейди строптивице.

Вместо ответа Торгиль швырнула деревянное блюдо на пол.

— Это женская работа! — завопила она.

— Ничего зазооорного в ней нет. Хочешь не хочешь, а ты — одна из нас.

Все голоса разом смолкли. В зале воцарилось молчание; лишь потрескивание огня в очаге нарушало тягостную тишину.

— Подбери тарелку! — внезапно рявкнул Олаф, да так, что собравшиеся подскочили как ужаленные.

— Я не такая, как они! Я — воительница! — бушевала Торгиль.

— Ты — сирота, живущая моими милостями. Если бы кто-нибудь из моих воинов повел себя так, как ты, я бы ткнул его носом в тот кавардак, что ты только что сотворила. А теперь пошевеливайся!

Торгиль, опрокинув стул, бросилась к двери. Никто даже не попытался остановить ее. Хейди лишь покачала головой и нагнулась подобрать с пола разлившееся варево.

Джек же откинулся назад; сердце его бешено колотилось в груди. К горлу подкатила тошнота. Мальчик сидел ближе всех к Олафу, так что от великаньего рева у него до сих пор звенело в ушах. Но что еще хуже, ярость и боль Торгиль обрушились на него тяжким ударом. Он сам не мог понять почему.

Его учили служить жизненной силе. Когда в мыслях его царил покой, Джек ощущал ее токи в воздухе и в земле. И между Руной и Хейди тоже, что, впрочем, было неудивительно. Ведь Хейди — ведунья, а Руна — скальд. Кроме того, оба пришлись Джеку по душе.

А вот Торгиль он ненавидел лютой ненавистью. Она — злобная и мстительная грубиянка. Она наслаждается смертью. В характере ее нет ровным счетом ничего привлекательного, и все же… Джек никак не мог забыть, как девочка шла по улице одна-одинешенька, и никто даже не сказал ей: «Здравствуй». Олаф назвал ее сиротой… значит, семьи у нее нет. Джек искоса глянул на Руну: тот как ни в чем не бывало макал хлеб в подливку.

— И куда она теперь пойдет? — спросил Джек.

— Торгиль-то? Да в бане заночует… Похоже, старый воин на этот счет нисколечко не волновался. — А ежели луна выйдет, так она на холм поднимется, прибьется к королевским псам..

— К своим братьям и сестрам, — добавил один из сыновей Олафа, коренастый парнишка, у которого только-только начали пробиваться усы. Уголки его глаз самую малость загибались кверху; Джек понял, что мать его — Хейди. — Только псы ее и терпят.

— Довольно, Скакки, — одернул сына Олаф. — Она же не виновата, что то и дело впадает в буйство. Это у нее от отца, а, Одину ведомо, лучшего берсерка на свет еще не рождалось.

Все загомонили в знак согласия.

— А королевские псы — это такие здоровые, серые? — спросил Джек.

— Вижу, ты с ними уже познакомился… — усмехнулся Олаф.

Оставалось лишь удивляться тому, с какой легкостью великан перешел от бешенства к добродушной приветливости. Однако кто-кто, а Джек-то отлично знал, что и в ярость он впадает с той же легкостью.

— Да, было дело: они набежали на нас с Люси — но тронуть не тронули.

— Детей они не обижают, — объяснил Скакки. — Вон, положи Хильду к ним в миску, — он ткнул пальцем в сторону довольно-таки раскормленного младенца, что шумно сосал Лоттину грудь, — так они и не рыкнут.

— Но вот стоит им увидеть волка… — задумчиво протянул Олаф. — Тут уж их сам Тор не удержит.

— Рассказал бы ты ему всю историю как есть, — промолвила Лотти, отрывая Хильду от груди. Девочка недовольно заверещала.

Олаф откинулся назад; кресло его угрожающе скрипнуло.

— Отец Торгиль был величайшим из берсерков, — начал он. — Звали его Торгрим. Он всегда первым рвался в битву, — а покидал поле боя последним. К шестнадцати годам он уже обзавелся ожерельем из тролльих зубов. Однако главной его бедой была его же боевая ярость. Когда он впадал в буйство, то не видел и не слышал ничего вокруг.

— И тогда уж ему удержу не было, — подхватил Скакки. — Даже я это помню.

— Настоящей женой он так и не обзавелся — ни одна девушка за него бы не пошла, — рассказывал Олаф. — Но у него была рабыня. Из саксов. Не помню, как ее звали.

— Ее звали Аллисон, бестолковщина ты мой, — подсказала Хейди. — Конечно, куда тебе запомнить имя женщины!

— Как бы то ни было, эта Аллисон родила ему сына по имени Торир. Что с ним сталось, я тебе уже рассказывал.

— Да, — кивнул Джек, вспоминая повесть о кошмарном убийстве.

— После этого Аллисон сделалась сама не своя. Ничего вокруг словно не замечала. Когда у нее родилась девочка, она произнесла одно-единственное слово: «Джилл». Так она назвала ребенка.

— Вот только называть ребенка она не имела права, она же рабыней была, — уточнил Скакки.

— Повитуха отнесла младенца к Торгриму, но Торгрим от него отказался.

— Отказался?! — воскликнул Джек.

Неслыханное дело! Любой ребенок, даже самый уродливый, послан Господом. Как же его не любить?!

— Отец был в своем праве, — сурово возразил Олаф, обводя взглядом своих многочисленных отпрысков.

Ясно было, что уж он-то в жизни от ребенка не откажется. Смышленые детишки ну ни капельки не беспокоились на этот счет.

— Торгрим хотел мальчика, — прошелестел Руна. Все разом смолкли, предоставляя ему слово. — Он хотел мальчика взамен погибшего Торира, а когда младенец оказался девочкой, он приказал отнести дитя в лес.

Джек потрясенно молчал, не в силах вымолвить ни слова.

— Так что повитуха унесла младенца подальше от дома и положила его под дерево, — продолжал Олаф. — А королю Ивару как раз подарили пару ирландских волкодавов, и псица не так давно ощенилась. Она убежала в лес — и набрела на ребенка. Небось, оно пищало да плакало…

— Прям как моя Хильдочка, — нежно проговорила Лотти, вновь прикладывая отчаянно вопящего младенца к груди.

— Псица легла на землю и накормила дитя, словно щенка. Псарь пошел искать собаку, глядь, — а она свернулась калачиком вокруг младенца и греет его. А оно спит себе, посапывает…

— А почему ты все время говоришь «оно»? — удивился Джек. — Это же была девочка.

— Никем оно еще не было, — возразил Руна. — Ведь ребенка еще не приняли в род.

В хорошенький переплет угодил Торгрим, нечего сказать! — подхватил Олаф. — Наш закон гласит, что, как только ребенка покормят грудью, отказаться от него уже нельзя. Как ни верти, а королевская псица младенца покормила. Так что Торгриму пришлось принять ее — теперь уже и впрямь ее — назад. Он назвал девочку Торгиль и отдал ее Аллисон.

— А мать на нее и глядеть не хотела, — докончила Хейди. — Кормила ее грудью, вот и все. Да и отец Торгиль не замечал. Любила девочку одна только псица, а потом — ее щенки.

Вот это история! Ничуть не менее удивительная, чем все те легенды и песни, которым Бард обучал Джека. Что за прекрасная поэма из нее получилась бы — вот только слишком грустная. Надо бы придумать ей счастливый конец. Джек пообещал себе, что непременно этим займется.

Затем разговор перешел на другие темы. Спустя какое-то время от тепла и сытной пищи Джек начал клевать носом. Хейди проводила его во внешнюю пристройку, где мальчику отвели груду соломы и заскорузлое одеяло. Несколько рабов помоложе уже храпели вовсю. Люси уложили в уголке главного зала.

Одеяло кишмя кишело блохами — Джек чувствовал, как те прыгают туда-сюда, — но в полусне он даже внимания на них не обратил. И едва расслышал сквозь сон, как несколько позже, благоухая кислым пивом и потом, пришли Свиное Рыло, Грязные Штаны и Толстоног и зарылись в солому.

Глава 21

ЗОЛОТАЯ ЩЕТИНА

На следующий день Джек убедился, что, как бы ни обхаживали его на пиру, он все равно раб, навсегда останется рабом и любой с первого взгляда определит в нем раба.

На рассвете Грязные Штаны грубо растолкал мальчика и отвел его в кузницу. Там Грязные Штаны выковал рабский ошейник, надел его Джеку на шею и с помощью щипцов замкнул края.

— Я нарочно побольше сделал, ты ж еще растешь, — недовольно пробурчал он. — А теперь марш чистить свинарник. Это вон там, под яблоней…

Джек, цепенея от отчаяния, побрел к свинарнику. Шею саднило: Грязные Штаны наставил-таки ему синяков. Ошейник неприятно холодил кожу — ишь, громадный, даже под туникой не спрячешь…

Так, будто в ночном кошмаре, Джек дошел до дальней пристройки, на которую указал Грязные Штаны. Жизненная сила казалась недосягаемо далекой, и даже заветная руна, незримо покоящаяся на груди, словно вобрала в себя холод железного ошейника. Над свинарником взмыла стая воронов. Птицы описали круг и, возмущенно каркая, вновь опустились на прежнее место. И то верно, чего им бояться-то? Всего лишь какой-то раб идет выгребать навоз из свинарника…

Одна из птиц — холеная, лоснящаяся, не в пример прочим, важно прошлась вдоль края крыши.

— Отважное Сердце! — позвал мальчик. — Ты разве меня не помнишь? Это ж я, Джек!

Но птица лишь одарила его презрительным взглядом, а подлететь ближе даже не подумала.

Но это же тот самый ворон — вне всякого сомнения, он! На левой лапке недоставало одного когтя…

— Отважное Сердце, я все равно знаю, что это ты! — упрекнул его Джек. — Я призвал тебя с неба и спас тебе жизнь. Я сказал Люси, будто ты прилетел с Островов блаженных; может, так оно и есть. Ты ужасть какой умница.

Джек вскарабкался на ведро и попытался дотянуться до края крыши. Пальцы его скользнули по вороньим перьям. Птица порхнула прочь. Мальчик потерял равновесие и шлепнулся на землю. Ворон исчез среди деревьев. Сущий пустяк, конечно, но вероломное предательство птицы словно подводило итог длинной череде напастей и несчастий. Джек свернулся в комочек на земле и бурно разрыдался.

— Это правда! Это правда! Я — всего лишь раб. Даже птицы это знают. Я — такой же, как Грязные Штаны и Свиное Рыло! Ох, ну почему я не утонул в море?! По крайней мере, тогда я смог бы добраться до Островов блаженных и отыскать там Барда, — сетовал Джек на саксонском, от которого за последнее время немного отвык. Сейчас он разговаривал главным образом по-исландски.

И тут Джек почувствовал, как кто-то легонько дергает его за волосы. Он поднял заплаканные глаза: ворон возбужденно подскакивал на месте и вертелся ужом. Отважное Сердце тараторил, тараторил взахлеб — на своем, вороньем языке, то пронзительно каркая, то пуская трель, то резко наклоняясь потянуть Джека за волосы или за тунику. Ворон ерошил перья. Ворон раскачивался вперед-назад. Будь Отважное Сердце псом, он бы небось катался на спине, смиренно выпрашивая прощения.

— Да все в порядке, — шмыгнул носом Джек, поглаживая вороньи перья. — Я ж все понимаю. Ты улетел со своими друзьями-воронами, а про меня позабыл. Ясное дело, они тебе ближе…

Птица вспорхнула на колени к Джеку и прижалась к его груди. Стрекотание стихло до едва различимой воркотни. Джек поежился.

— Да не злился я, правда. Я просто ужасно огорчился, — объяснил мальчик. — Это же совсем разные вещи. А кто бы не огорчился, с этим-то кошмарным рабским ошейником на шее? Но я и с ним примирюсь, пока у меня есть хоть один друг.

Отважное Сердце щелкнул клювом, давая понять, что он думает о рабьих ошейниках.

— А теперь мне пора за работу, — вздохнул Джек. — Не знаю, как тут обходятся с ленивыми рабами, но держу пари, лучше мне этого на личном опыте не проверять. А ты можешь понаблюдать, если хочешь.

У стены сарая притулились грабли. Вооружившись ими, мальчик вошел внутрь. Отважное Сердце последовал за ним и вспорхнул на потолочную балку. Три свиньи выжидательно подняли головы.

Как и в родной деревне Джека, летом домашние животные по большей части столовались на природе, на подножном корму. Свиньи вольно бродили по лесу, на них охотились, как на дичь, но каждую весну отлавливали и приручали несколько поросят. Что за умные создания! Они бегали за тобой как привязанные и довольно похрюкивали, если почесать их за ушками. Так что с наступлением осени на душе становилось тяжко: ведь осенью всех свиней забивали, кроме одной-единственной брюхатой свиноматки, что должна была принести поросят к рождественскому пиру.

Свиньи столпились у загородки: белесые, поджарые, длинноногие, совершенно не похожие на привычных Джеку коренастых черно-белых хрюшек. Уши навострены, глаза заинтересованно поблескивают; длинные пятачки так и тянутся к чужаку. Кажется, зазеваешься на миг — тут-то они тебя с ног сшибут и затопчут.

— Мамочки, навозу-то сколько, — вздохнул Джек.

Свиньи тонули в грязи по самое колено. От вони глаза тут же начали слезиться; животным, по всей видимости, тоже приходилось несладко, ведь свиньи от природы — существа опрятные и по возможности предпочитают чистоту и ухоженность. Слева от себя мальчик углядел чистый загончик и понял, что, пока чистят хлев, животных перегоняют туда.

Джек вновь вышел на улицу, поискать какой-нибудь приманки. К вящему его удивлению, верхом на заборе восседали Свиное Рыло, Грязные Штаны и Болван. Еще бы, куда как приятно погонять новичка в хвост и в гриву, изображая из себя главных! Вот они-то в последнее время точно работали спустя рукава…

— Корм ищешь? — крикнул Болван.

Джек кивнул. Раб указал на кипу полевой горчицы.

— Только смотри, дверь закрой, чтоб свинюги не разбежались, когда перегонять будешь, — посоветовал Свиное Рыло.

Джек ухватил охапку горчицы и пошел назад. Вонь стояла такая, что, как говорится, птица на лету сдохнет. Мальчик отметил, что Отважное Сердце предусмотрительно устроился у самой дыры в крыше.

Когда дверь затворилась, дыра эта осталась единственным источником света. В полутьме хлев выглядел довольно-таки зловеще. Со стропил свисали неопределенных очертаний предметы, наводя на мысль о дьяволятах, про которых рассказывал отец: они, дескать, затаились повсюду и подстерегают души грешников.

— Что-то воображение у меня не к добру разыгралось, — отчитал себя мальчик. — Это ж просто веревка, а вон и серп висит… во всяком случае, что-то похожее на серп. А это — свиньи.

Джек перелез через загородку в чистый загон и разбросал по земле горчицу. Свиньи жадно принюхались.

Джек отыскал воротца между двумя загонами, открыл их, и свиньи тут же ринулись внутрь, по дороге сбив мальчика с ног. Что ж, эта часть поручения оказалась проще простого.

— Приятного аппетита, дамы, — смеясь, крикнул Джек.

Отважное Сердце спорхнул со своей балки, и Джек испуганно вскочил на ноги. Из кучи навоза в дальнем углу хлева поднималось гигантское чудовище. По бокам у него стекала грязь. Страшилище прыгнуло вперед, оскалив пасть и нацелив чужаку в лицо грозные клыки. Джек попытался было захлопнуть воротца, но куда ему было тягаться со страшной зверюгой! Тот молнией пронесся сквозь проем, развернулся и снова кинулся на мальчика.

Джек вскарабкался на ограду. На решение у него оставались считанные секунды, не больше. Можно соскочить в навоз по другую сторону — но чудище все равно окажется там раньше! — а можно попытаться допрыгнуть до потолочной балки. И Джек прыгнул. В ладони вонзились занозы: мальчик отчаянно пытался подтянуться и вскарабкаться наверх. Наконец он перебросил ногу на другую сторону и кое-как укрепился, стиснув узкую балку руками и коленями.

Но что же это за тварь там такая? Сощурившись, Джек вгляделся в полумрак. Чудище запрокинуло массивную голову и пронзительно завизжало. Да это же гигантский кабан! Но даже для кабана уж больно огромен — такой здоровенной зверюги Джек в жизни не видывал. Сквозь толстый слой грязи поблескивала золотая щетина. А ведь великолепное было бы животное — если бы только по уши в навозе не извозилось! Кабан завизжал снова, и Джек едва не свалился с балки. Долго он тут не провисит. Медленно и осторожно мальчик отполз чуть в сторону и сел. Теперь, чтобы не свалиться, ему приходилось упираться руками в крышу. Разом заболели не только ладони, но и задница…

Кабан расхаживал туда-сюда, кровожадно повизгивая; вставал на дыбы и скрежетал зубами. «Где же рабы?» — гадал про себя Джек. Неужто они не подозревали об опасности? Мальчуган открыл было рот, чтобы закричать, как вдруг снаружи донесся новый звук.

Смех. Рабы хохотали! Они отлично знали про кабана — и не предупредили новичка. На самом деле — Джек понял это только сейчас — никаких особенных причин закрывать дверь не было. Никуда бы эти свиньи не делись. Но — требовалась темнота. Рабы догадывались, что кабан зароется в навоз и что при закрытой двери его в жизни не разглядишь.

— Экий же я дурак! — застонал Джек.

Однако кто бы на его месте заподозрил умысел настолько злобный? Он же этим людям ничего дурного не сделал! Все они — рабы, и враг у них общий — тот, кто их поработил.

— Ну че, схрупали его, что ли? — полюбопытствовал Грязные Штаны.

— Хорошо бы; ишь, маленький проныра, расселся за высоким столом рядом с господином, — буркнул Свиное Рыло.

— Может, вызволим парнишку? — предложил Болван. — Он же еще дите малое.

— Не, раз уж Золотая Щетина за него взялся, то теперь не отступится, — возразил Грязные Штаны. — Опять же, зачем нам свидетели?

— И то правда, — согласился Болван.

«Золотая Щетина — так, наверное, зовут кабана», — подумал Джек.

Гордое имя — вот только вид у зверюги сейчас довольно жалкий. Грязь покрывала его настолько толстым слоем, что казалось, будто кабан закован в доспех.

Отважное Сердце застрекотал что-то со своего места у отдушины.

— Да не протиснусь я туда, — с горечью возразил Джек. — И долететь я туда не долечу, куда мне до тебя, старина. Судьба мне тут торчать до тех пор, пока кто-нибудь не придет на выручку.

При этих словах сердце у Джека упало. Руки у него ныли: удерживаться в таком положении было ох как непросто. Выдержит ли он несколько часов? И потом, кому придет в голову его разыскивать, глядя правде-то в глаза?

Отважное Сердце застрекотал снова. Для ворона звук этот был на удивление нежным и мелодичным; Джек в жизни ничего подобного не слыхивал.

— Что ты мне такое говоришь? Или это не мне, а ему?

Золотая Щетина, задрав голову, не сводил с птицы маленьких, налитых кровью глазок. От внимания Джека это не укрылось.

— Да тебе, похоже, нравится музыка! — изумленно воскликнул мальчик.

И тут его осенило. Ведь мать успокаивала пением овец и баранов. Она пела пчелам перед тем, как забрать их мед. Она и Джека научила этой простенькой магии, да только он не придавал ей особого значения. Ведь в сравнении с тайным знанием Барда заговоры эти — сущий пустяк.

И Джек запел заклинание, успокаивающее растревоженных пчел:

Щедрые духи воздуха,

Полны и богаты ваши чертоги,

Когда летите вы с дальних полей,

Гонимые ветром.

Затем Джек пропел колыбельную для новорожденных ягнят, а затем, невесть откуда, пришла новая песня, исполненная жизни и радости. Мальчуган пел о густых лесах, о горках желудей под дубами, о солнечных бликах в траве, о диком луке — вкусном, сочном, только выкопай! Допев песню до конца, Джек почувствовал необыкновенную легкость: он был счастлив так, словно сам всласть набегался по лесу.

Мальчик посмотрел вниз: Золотая Щетина тихонько похрюкивал и, задрав свою бочкообразную голову, с обожанием таращился на него. Зверюга изменилась до неузнаваемости! Свиньи тем временем дожевали горчицу и обнюхивали землю, выжидая, не бросят ли добавки. Безмозглые существа эти свиньи, решил про себя Джек. А вот Золотая Щетина совсем другой. Гигантский кабан призывно запыхтел, яснее слов требуя: «Еще!»

Так что Джек запел новую песню, между делом незаметно отползая по балке все дальше и дальше (занозы то и дело вонзались ему в задницу), пока не оказался на противоположном ее конце. Нет, не вне пределов кабаньей досягаемости, отнюдь; однако так у него, по крайней мере, был шанс добежать до внешней ограды первым.

Джек соскочил на пол. Приземлился он неудачно, упав на бок. Мальчик тут же вскочил на ноги — но Золотая Щетина тоже не дремал. Кабан метнулся к загородке и преградил Джеку путь к свободе.

Кабан и мальчик не отрываясь смотрели друг на друга, глаза в глаза. Затем Золотая Щетина шагнул вперед, сопя и пофыркивая, и задрал морду — ни дать, ни взять пес, вымаливающий хозяйской ласки. Джек опасливо протянул руку и почесал кабана под подбородком. Золотая Щетина хрюкнул.

— Ах ты, старый растяпа, — промурлыкал Джек так, как привык обращаться со свиньями дома. — Да так ты, пожалуй, растаешь как масло.

И он почесал кабана за ухом. Золотая Щетина блаженно зажмурился.

— Ну-ну, — проговорил Джек. — Кажется, рабов ждет небольшой сюрприз.

Он запер свиней и кабана в чистом загоне и, перебравшись через ограду, распахнул дверь хлева.

Свиное Рыло, Грязные Штаны и Болван разом соскочили с забора.

— Ты пел, — сказал Грязные Штаны. — А про что?

— Тебя не сожрали, — разочарованно протянул Свиное Рыло.

— Не сожрали, — согласился Джек и, гордо подбоченившись, встал перед рабами.

— Но я ж своими ушами слышал визг, — пробормотал Свиное Рыло.

Джек внутренне кипел от ярости, но чувств своих выказывать не собирался. Вот уж нет, не дождетесь.

Рабы ломанулись внутрь.

— Фу-у! Вонь-то какая, — поморщился Болван.

— Я не виноват, — принялся оправдываться Свиное Рыло. — Зверюга-то уж больно охоч до человечинки. Он же троллий кабан. Я к нему и близко не подойду…

— Еще как подойдешь, коли Олаф прикажет! — возразил Грязные Штаны.

— Дык для этого новенький есть. Эгей, парень! Давай-ка сюда! Работать-то кто за тебя будет?

Джек вошел в хлев и демонстративно перегнулся через ограду. Золотая Щетина тут же подтрусил к нему и задрал подбородок, требуя, чтобы его почесали.

— Слааавная свииинка, промурлыкал Джек.

Глаза у рабов чуть не повылезали из орбит.

— Seiðer, — пробормотал Грязные Штаны. — Вот он зачем пел-то.

— То-то Хейди к нему так и льнет, — шепнул Болван.

— Это скальдическая магия, а никакой не «сейдер», — заявил Джек, в глубине души отнюдь не будучи в этом уверен. — Я — скальд. А скальды свинарников не чистят. — Он вручил грабли Болвану; тот машинально взял их в руки. — Будете меня злить, с ног до головы чирьями покроетесь. А попытаетесь причинить мне вред — я лишу вас рассудка или еще чего похуже сотворю!

Рабы ошарашенно переглянулись — видать, пытались сообразить, что такое «еще похуже».

— А уж ежели я расскажу Олафу о вашей проделке, он вас на кусочки изрубит. — Побелевшие лица рабов яснее слов сказали Джеку, что по крайней мере, эта угроза прозвучала вполне убедительно. — А теперь я пошел завтракать. А вы извольте вычистить хлев до темноты. И опрокиньте-ка ведро-другое на Золотую Щетину. Ему не по душе ходить замызганным…

И Джек вальяжно вышел на улицу — ни дать ни взять капитан драккара. И даже не оглянулся ни разу. В конце концов, в этой кошмарной земле помощи ему ждать неоткуда. Если ему удастся запугать рабов, что ж, тем лучше. Он им ничего не должен!

Едва оказавшись за пределами видимости, Джек привалился к изгороди. На мальчика с запозданием накатил ужас пережитого: он же едва не погиб! Он задрожал всем телом, из глаз хлынули слезы. Ну почему на него все ополчились?! Как ему выжить, когда кругом столько врагов?! Джек поднял взгляд — Отважное Сердце устроился рядом и тихонечко стрекотал про себя.

— Ну, по крайней мере, хоть один верный друг у меня есть, — промолвил Джек, вытирая глаза рукавом. — Может, даже два, вместе с Золотой Щетиной…

И он принялся вытаскивать из ладоней занозы — заодно успокаивая нервы. Из хлева долетали ругательства и вопли: видать, Золотая Щетина успел позабыть о том, что он хорошая свинка. Джек разом взбодрился и, заметно повеселев, зашагал к дому. Отважное Сердце летел следом, на сей раз даже не пытаясь улизнуть вместе с другими воронами.

Глава 22

ПРОРОЧЕСТВО ХЕЙДИ

— Дууурно это, — проговорила Хейди, в сотый раз расправляя роскошный алый плащ Олафа.

День клонился к вечеру; все домочадцы собирались на пир к королю Ивару. Пир по случаю возвращения Олафа домой. Если, конечно, вернувшимся и впрямь были рады… Невзирая на многочисленные подарки Олафа, Ивар самым оскорбительным образом прождал две недели, прежде чем признать триумф героя.

— Ты дааришь Ивару тролльего кабана, но, если король увиидит мааальчика, его он тоооже потребует, — предостерегла Хейди.

Она поколдовала над разукрашенной ленточками бородой Олафа и наконец вручила мужу парадный шлем. При виде него Джек вздрогнул. Шлем украшала зловещая ястребиная маска, столь хорошо знакомая мальчику, но этот был еще и вызолочен, и покрыт узорами — по краю маршировал строй свирепых воинов, а по верху вилась тонкой работы виноградная лоза.

— Женщина, юный скальд будет петь хвалебную песню в мою честь. Что толку в хвалебной песни без слушателей?

— А шшштооо… — в устах Хейди это слово прозвучало как вздох ветра, налетевшего с моря, — шшштоооо подумает король, увидев, что у тебя ееесть скальд, а у него — нееет?

— Ты про Ивара плохо не говори, — неуютно поежился Олаф. — Я ему всю свою жизнь служу верой-правдой. Он — человек чести.

— Быыл, — возразила Хейди. — Быыл — до того, как прииишла она.

— Ну, может, и твоя правда, но ты же все равно ничего изменить не в силах… Подай мне меч, мальчик. Мне придется оставить его у двери — но с плащом он здорово смотрится.

Смотрелся меч и впрямь великолепно — в новехоньких ножнах, что Скакки украсил драгоценными каменьями, выковырянными из похищенного креста. Джек и поднимал-то клинок с трудом, а вот Олаф играючи пристегнул его к поясу. Скакки тоже вырядился в пух и прах и тоже вооружился добытым в бою мечом. Таким великаном, как отец, ему не бывать, однако никто не усомнился бы в его храбрости и мастерстве.

Джеку Скакки нравился. Умом юноша пошел в мать. Он был мягок с младшими детьми и на удивление добр с рабами. Олаф с сожалением говорил о том, что Скакки не унаследовал его берсеркских наклонностей, но, несмотря на этот его явный недостаток, искренне гордился сыном.

Дотти и Лотти обвешались драгоценностями с головы до пят: тут и кольца на каждом пальце, тут и браслеты, ожерелья, талисманы, и по три здоровенных броши на каждой: две скрепляли бретельки верхнего платья, третья красовалась на груди. С этих брошей на цепочках свисала всякая мелочь: ключи, гребни, ножницы, ножи и крохотная серебряная ложечка — ковырялка для носа, если верить Дотти. О пользе ковырялок для носа Лотти с Дотти узнали от Хейди — и оценили их по достоинству.

Руна — весь в белом, с переброшенной за спину арфой — выглядел истинным скальдом. Петь он не мог, но пальцы музыку не позабыли. Даже Торгиль смягчилась настолько, что соизволила переодеться в чистую зеленую тунику. На шее у девочки переливалось и искрилось ожерелье из серебряных листьев, столь ей полюбившееся. А на Джековой шее тускло поблескивал железный рабий ошейник.

В преддверии встречи с королевой Джек чувствовал себя как на иголках. После того как он споет (и без ошибок! — в сотый раз предостерег его Руна), он сможет раствориться в толпе, а вот Люси — с ней все гораздо хуже. Люси подарят королеве, и он, Джек, не в силах помешать этому. Олаф уверял, будто Фрит очень любит красивых малышек — возможно, потому, что своих детей у нее нет. И обращается с ними вполне сносно — до тех пор, пока не разозлится. О том, что бывает с детьми, когда королева разозлится, Олаф предпочел умолчать.

— Наконец-то! Наконец-то! Я отправляюсь в свой замок! — кричала Люси. — Я увижу своих настоящих родителей!

— Твои настоящие родители — это наши папа и мама, — возразил Джек.

— А вот и нет, — заявила Люси, и у Джека недостало духу ее разочаровывать.

— А ты разве не идешь? — спросил он Хейди, что так и не сменила затрапезного рабочего платья.

— Королева меня не жааалует, — ответила та своим тягучим голосом. — Я ее смуущаю.

Джек был глубоко разочарован. Славно было бы, если бы под боком оказался хоть кто-нибудь, способный смутить королеву…

— Я вот что тебе скажу, бестолковщина ты мой, — гнула свое Хейди, пока Олаф поспешно довершал сборы. — Еесли ты отведешь этого мальшшика с его сестрой ко двору короля Ивара, ты обречееешь себя на злую погибель. Я тебе мноого раз повторяла, да только ты меня не слуушал. В последний рааз заклинаааю тебя, не покааазывай их королеве. Я виидела тебя лежащим в темном лесу, и кровь сердца твоего впитывалась в сырую землю.

— Ты мне этого не говорил, Олаф, — встревожился Руна.

— Женские бредни. — Великан пожал плечами.

— Сдается мне, кто-кто, а Хейди попусту не болтает…

— Слушай меня внимательно, мой старый друг. Те, кто живет в тепле и холе, всегда всего боятся. Но ты-то знаешь: мы, воины, рождены для опасностей. Наши души гонят нас в море, зовут плыть под парусом по соленым волнам. Наше счастье — в том, чтобы рискнуть всем, что у нас есть, в каком-нибудь приключении, а если мы выживем, так тем слаще покажется нам возвращение домой. А погибель в свой срок настигнет всех и каждого. Наш единственный выбор — встретить смерть храбро. Она все равно придет, что бы мы ни делали.

Глаза Руны сияли.

— Ты заслуживаешь самой лучшей песни, что только в силах сложить скальд.

— Правда? — обрадовался Олаф.

— Ты заслуживаешь хорошего пинка в заадницу, — закричала Хейди. — И кто только вбил мужчинам в головы подобную ерунду?! Поочему ты словно нарочно на рожон лезешь, вместо того чтобы переждаать денек и сразиться как-нибудь в другой рааз?

Но никто к ней не прислушался — кроме Джека.

Вечер выдался безоблачным и теплым. Над полями беспокойным облаком реяли пчелы, тягловые лошади переминались с ноги на ногу вдоль изгороди. Даже Облачногривый, более сдержанный, нежели прочие, приветственно заржал вслед идущим. Возглавлял отряд Олаф с Люси на руках. За ним шел Скакки. Дальше — Дотти и Лотти, Руна, Торгиль и Джек. А позади поскрипывала телега, на которой везли Золотую Щетину. Тащили телегу волы, а по бокам брели Толстоног, Грязные Штаны и Болван — пусть в затрапезном платье, зато чистые. Свиное Рыло остался дома залечивать пострадавшую ногу: Золотая Щетина отъел от нее добрый кус.

Они поднимались в гору все выше и выше, минуя сосновые леса и поля. В зарослях дикого чеснока резвились лемминги,[4] лоси при виде людей настороженно отходили подальше, пытаясь спрятаться за куртинками морошки и клюквы. Сокол на мгновение завис в воздухе, — а потом, камнем рухнув вниз, выхватил из травы пищащего грызуна. Джек подошел к телеге поздороваться с Золотой Щетиной.

— Что, славный нынче денек, да, свинка? — шепнул он, и кабан приветливо хрюкнул в ответ.

— Ты смотри, не очень-то к нему привязывайся, — предостерег Болван. — Он предназначен в жертву Фрейе.

— В жертву?!

— Ну, этакое чудище не ради красивых глаз держат, — пояснил Грязные Штаны.

Рабы, с тех пор как поняли, что Джек отравлять им жизнь не намерен, держались с ним вполне дружелюбно.

— А я думал, он для того, чтобы… ну… сами знаете… чтобы маленьких поросят делать…

— Да, тут уж он расстарался бы на славу, — заржал Болван.

— Он же не обычный кабан, — объяснил Толстоног. — Кабаны и без того злые, а этот пришел из-за моря вместе с ётунами. Он один такой. Когда его ловили, он убил одного из охотников и двух мальчишек-свинарей сожрал.

«Вот поэтому вы меня к нему и залучили», — подумал про себя Джек, но вслух этого, естественно, не сказал.

— Его просто забьют на мясо? Ведь ничего хуже этого с ним не сделают?

— Еще как сделают! Сделают кое-что гораздо, гораздо хуже, — отозвался Грязные Штаны. — Его бросят в Топь Фрейи, вместе с повозкой и всем прочим. И его ме-едленно засосет. Иногда это длится часами, и жертва понимает, что происходит. Свиньи, они жуть какие умные.

— Но ведь это… это ужасно!

— Ничего другого он и не заслуживает, людоед поганый! — буркнул Болван. — Жаль, Свиное Рыло этого не увидит.

Джек пошел рядом с телегой, вполголоса напевая кабану: ему не хотелось привлекать внимания Торгиль. Он пел об Островах блаженных, где снега не бывает, а воздух всегда благоуханен и чист и воды прозрачны как небеса. Золотая Щетина вроде бы все понимал и тихонько подхрюкивал.

Наконец они вышли на открытое место. Торгиль тотчас же убежала к королевским волкодавам. Мыс под названием Скальный Клык выдавался далеко в залив, а чертог Ивара возвышался в самом дальнем его конце. В сравнении с ним все окрестные постройки казались жалкими карликами — в том числе и усадьба Олафа Однобрового. Горбатая кровля чертога протянулась по меньшей мере вдвое дальше, и с каждой стороны ее поддерживали по меньшей мере две дюжины колонн. Однако при всем при этом строение смотрелось на диво уродливо. Джеку оно напомнило гигантскую древесную вошь с колоннами вместо лапок. Над десятком кострищ, разложенных во дворе, курился дым.

Прочие гости приветственно завопили — Свен Мстительный, и Эгиль Длинное Копье, и незнакомец по имени Древесная Нога. Фигурой он походил на пивной бочонок; широкую грудь его закрывала курчавая рыжая борода, но самой примечательной его чертой была левая нога. Нижнюю часть ноги заменяла искусно вырезанная деревянная подпорка. Украшали ее те же прихотливые узоры, что и балки в усадьбе Олафа.

— Ха! Ха! Ха! — взревел Древесная Нога, ковыляя навстречу прибывшим. — Вижу, рыбы остались ни с чем!

И он смачно хлопнул Олафа по плечу.

— Как нога-то? — полюбопытствовал великан.

— Лучше не бывает: ты мастер что надо!

Древесная Нога, по всей видимости, был так же глух, как Эрик Красавчик, так что, когда подоспел последний, Джеку пришлось зажимать уши.

— А что сталось с его ногой? — спросил мальчик Руну, когда они отошли на приличное расстояние.

— Тролль оттяпал, — прошелестел Руна. — Тот самый, что пытался отъесть ногу у Эрика Красавчика…

Между тем гости все прибывали и прибывали. Они толпились вокруг кострищ, жадно вдыхая аромат жареной свинины, лососины, гусятины и оленины. Руна ударил по струнам арфы; люди подошли ближе, затянули песню. Сборище было вполне себе веселое, однако Джек непроизвольно отметил, что в чертог Ивара Бескостного никто не входит. Внутри, как Джек мог видеть сквозь массивную распахнутую дверь, царил непривычный полумрак. В жилищах скандинавов окон не водилось — их освещало пламя очагов. Внутри чертога Ивара очаг протянулся длинный, но пламя словно таяло в воздухе: окружающая тьма была настолько густой, что даже огню пробиться сквозь нее удавалось с трудом.

Поскольку лето стояло в разгаре, солнце садилось медленно; но вот наконец оно скрылось за горизонтом, и мир укутали сумерки. Заснеженные горы далеко на севере полыхали красноватым отблеском.

«Ётунхейм, — подумал про себя Джек. — Дом тех жутких существ, что откусывают людям ноги…»

Алые разводы растеклись по небу — и земля приобрела оттенок засохшей крови.

— А не войти ли нам внутрь? — предложил Олаф Однобровый.

Глава 23

ТРИУМФ ОЛАФА

С приходом вечера чертог Ивара изнутри уже не выглядел столь зловеще. В самом центре главного зала в длинной яме полыхал огонь, тут и там горели каменные светильники, наполненные рыбьим жиром. Воздуха это, впрочем, не улучшало: по залу разливался отчетливый кисловатый запах. Вдоль стен темнела глубокая борозда: узкие, зато надежно защищенные спальные места. А ведь наверняка Скальный Клык, ежели докопаться до камня, — штука холодная. Джек подумал, что спать в этакой канаве — все равно что лежать в могиле…

В дальнем конце зала красовалось возвышение в обрамлении резных колонн. Простое кресло перед очагом — это не для Ивара Бескостного; ему подавай высокий помост, дабы они с королевой могли взирать на гостей сверху вниз.

Колонны и стены были покрыты резьбой — но если дом Олафа украшали изображения резвящихся зверей, то здесь длинные, безголовые, крученые-перекрученые твари извивались и рвали друг друга когтями. А если где и мелькала голова, то непомерно раздутая, бескровная, с вытаращенными глазами и скорбно поджатым ртом.

Со стен свисали гобелены. Гобелены весьма искусной работы — и тем не менее взгляда они не радовали. С них угрожающе пялились создания еще более странные. Даже человеческие фигуры, отплясывающие с оружием в руках, и те были наделены невиданными рогатыми головами. Джек понятия не имел, что это обозначает, но то, что ничего хорошего, и так было яснее ясного. Тут и там мелькали изображения восьминогих коней.

На возвышении в дальнем конце зала восседали двое. Джек тут же вспомнил, как Бард описывал короля Ивара: «Глаза у него бледно-голубые, словно морской лед. А кожа — белесая, точно рыбье брюхо. Он может голыми руками сломать человеку ногу, а еще он носит плащ, сшитый из бород побежденных врагов». Олафа с его спутниками, как почетных гостей, подвели к столу у самого возвышения, так что Джеку удалось разглядеть плащ во всех подробностях. Местами бурый, местами черный, местами светлый, местами совсем белый, плащ был не то слово как грязен. Сам же Ивар, судя по его виду, ничьей ноги в жизни не сломал бы. Он обмяк в своем кресле так, словно даже сидеть прямо не мог. Словно и впрямь — бескостный.

Мальчик все глядел и глядел на короля, по возможности оттягивая тот миг, когда ему придется перевести взгляд на соседнее кресло. Он ощущал присутствие королевы — словно открытую дверь в зимнюю полночь. От очага по залу разливалось отрадное тепло, вот только ее оно словно обтекало стороной, ни малости не затрагивая. Джек чувствовал, как ледяной холод высасывает руну на его шее. Мальчик поднял глаза.

Королева была прекрасна.

Да что там прекрасна — ослепительна! Джек, что прежде девчонок особо не замечал, просто онемел от восторга. И как он только мог подумать о ней недоброе?! Такая красота происходит лишь от богов — или от ангелов, в зависимости от того, во что ты веришь. Кожа ее была что сливки, волосы — о, волосы! — рассыпались по плечам рыже-золотым водопадом. Густые блестящие пряди одевали ее сверкающим плащом и волнами ниспадали до полу. По сравнении с ними волосенки Люси казались перепревшей соломой…

Королева Фрит улыбнулась, и Джек тотчас же вскочил на ноги и склонился в глубоком поклоне. Он просто не мог поступить иначе. Он даже не заметил, как Руна рывком заставил его сесть и силой развернул в другую сторону.

И тут же, как ни странно, снова повеяло ледяным холодом. Когда Джек не глядел на королеву, он прямо-таки коченел — от макушки до кончиков пальцев.

— Мальчик, не смотри на королеву, — шепнул ему Руна. — Она утянет тебя к себе, в брешь между мирами. Сосредоточься на песне. Лишний раз повтори слова.

Так что Джек послушно принялся повторять строчку за строчкой, мечтая про себя, чтобы королева Фрит улыбнулась ему еще хотя бы разок.

Пир начался: на гигантских блюдах возлежали зажаренные целиком поросята и олени. На каждом столе красовались гуси, начиненные жаворонками, и куры, начиненные кориандром. Мед, вино и пиво лились рекой, однако Руна строго-настрого запретил Джеку даже смотреть в их сторону. Еще не хватало ему потерять голову, исполняя хвалебную песнь в честь Олафа!

Наконец, когда Джек решил было, что никаких новых изысков уже не выдумать, королевские повара внесли в зал чаши, до краев полные заварным кремом.

— Заварной крем, — тихонечко проговорила Люси: то были первые слова, что она произнесла за весь вечер. — Самый-самый вкусный, с мускатным орехом и со сливками…

Джек едва не разрыдался.

Но вот король Ивар поднялся со своего кресла, и в зале воцарилась тишина.

— Мы собрались здесь, чтобы отпраздновать возвращение нашего доброго друга Олафа Однобрового.

— Во! Точно! — проорал Древесная Нога из дальнего конца зала.

— Олаф всегда шел в битву первым — и последним покидал поле боя. Он спас меня, когда Горная королева заперла меня в пещере, и в одиночку заставил короля альвов вернуть украденный скот. — (Джек удивленно оглянулся на Олафа. Этих историй он не слышал.) — С тех пор, как погиб Торгрим, Олаф возглавляет моих берсерков. — Король Ивар высоко поднял рог. — Я славлю Олафа, я даю пир в его честь, и я жажду выслушать песнь в честь его побед. За Олафа!

Король осушил рог, и зал взорвался приветственными криками и воплями.

— ЗА Олафа! — хором загремели Древесная Нога и Эрик Красавчик.

— И я тоже его чту, — прозвучал голос, ласковый и тихий, словно летний ветерок над клеверным полем.

Однако, как бы ни был он тих, даже сквозь оглушительный гвалт и гул Джек отчетливо его расслышал — равно как и все прочие. И вновь в зале воцарилось безмолвие.

— Олаф всегда был столь же щедр, сколь и храбр, — звенел нежный голосок королевы Фрит. Джек вскинул глаза, но Руна силком заставил его опустить голову. — Олаф одарил нас золотыми кольцами и роскошными тканями. Он добыл нам великолепного тролльего кабана для жертвоприношения в день летнего солнцестояния. А теперь он привез нам настоящего скальда. Слишком долго чертог сей не знал музыки. Слишком долго король Ивар был лишен поэзии.

«Минуточку, — подумал про себя Джек. — Вообще-то никто меня королю не дарит…»

Олаф встал. Джек заметил, что и он не поднимает взгляда. Напротив, неотрывно глядит на ножки королевы — что за очаровательные ножки! Они так изящно выглядывали из-под края платья… но тут из-за юбки выглянул кое-кто другой — гигантская кошка! Чудовищное создание, потягиваясь, вышло вперед, потерлось о платье Фрит и громко замурлыкало. Только тут Джек заметил, что в тени за королевским возвышением слоняются еще кошки. Длинная, роскошная шерсть их отливала рыжим золотом, а бледно-золотые глазищи неотрывно следили за залом.

— Великая королева, прежде чем споет мой скальд, мне нужно сказать нечто важное, — промолвил Олаф. — Торгиль пошла в свой первый набег и добыла свой первый боевой трофей. Вместо того чтобы оставить пленницу себе, Торгиль желает подарить ее королеве, зная, сколь по душе тебе пригожие дети. Думается мне, Торгиль великодушна настолько же, насколько и отважна. Я охотно принял бы ее в ряды своих берсерков, если бы ты милостиво дала согласие.

Торгиль встала и поклонилась. Лицо ее раскраснелось от счастья. По правде говоря, после возни с собаками вид у нее был несколько взъерошенный. Олаф поднял Люси с ее места.

«Нет! Только не это!» — взмолился про себя Джек.

Теперь, когда пробил роковой час, ему вдруг показалось, что он должен любой ценой отбить сестренку у скандинавов, просто выхватить, — а дальше будь что будет. Но тут он поднял глаза и вновь увидел королеву.

Она же прекрасна и невинна, как майское утро! Разве она способна причинить кому-нибудь зло?!

Торгиль взяла Люси за руку и подвела ее к возвышению. Кошки подошли изучить чужаков, и Джеку померещилось, что Торгиль вздрогнула. Во всяком случае, кошкам воительница явно не приглянулась: верно, потому, что от нее пахло псами. Они прижали уши и зашипели. Люси наклонилась погладить одно из чудищ — Джек напрягся, опасаясь худшего, — но кошка лишь потерлась о девочкину ногу и замурлыкала.

— Ты им нравишься, — улыбнулась королева.

— Одна знакомая кошка согревала меня, когда меня похитили из замка, — сообщила Люси.

— Ах вот как! Так ты, значит, принцесса?

— Я твоя принцесса, глупышка, — упрекнула королеву Люси. — Ты разве не помнишь? Тролли украли меня у тебя, когда я была совсем крошкой…

При слове «глупышка» по залу пронесся сдавленный вздох ужаса. Но королева лишь рассмеялась.

— Теперь, когда ты завела об этом речь, я вроде бы и впрямь припоминаю, что у меня была дочка. Дивлюсь я, что тролли тебя не съели.

«Да уж, кому и знать, как не тебе — ты же полутролльша», — подумал Джек, и все же при взгляде на Фрит ему с трудом верилось в происхождение столь гнусное.

— Ой, так они ж собирались! — воскликнула Люси. — Да только передрались между собой. «А не изжарить ли нам ее с яблоком во рту? — говорили они. — Или, может, запечь в пирог?» — «В пирог! В пирог!» — взревела половина троллей. А остальные завопили: «Зажарить, зажарить!» Так что тролли набросились друг на друга с кулаками — и очень скоро все уже валялись на земле без чувств. А мимо как раз проходил папа — и нашел меня. Ну, то есть мой второй папа. Который сейчас не здесь.

Впервые за много недель Люси болтала без умолку. В роль принцессы девочка вошла с поразительной легкостью.

«Ну да, конечно, она же всю жизнь упражнялась», — подумал про себя Джек.

А Люси между тем подошла к королеве и доверчиво обняла ее за колени.

— Какое воображение! — подивилась Фрит. — Вижу, с тобой не соскучишься… Спасибо тебе, Торгиль. Это более чем щедрый подарок.

Торгиль что-то буркнула в ответ и осталась на месте, неловко переминаясь с ноги на ногу. Изящные манеры в список ее достоинств, увы, не входили.

— Да? — Королева вопросительно изогнула бровь.

— А можно мне… ну, то есть, не могла бы ты… не согласилась бы ты… я хочу стать берсерком — можно?

— Но ты же еще совсем ребенок! — нежно прощебетала Фрит. — И воистину, тебе куда более пристали девичьи занятия — шить, ткать, стряпать…

Королева словно бы знала, как побольнее уколоть Торгиль. Девочка изо всех сил старалась сдержаться: аж побагровела от напряжения. Джек подозревал, что терпения ее хватит ненадолго.

— Великая королева, — вмешался Олаф. — Она — дитя Торгрима. Лучшего берсерка на свет еще не рождалось, а Торгиль унаследовала отцовский дух.

— Да право! — отозвалась Фрит довольно холодно. — Вот уж ни за что бы не подумала, что суровая воительница нацепит на себя такое женственное украшение, как это ожерелье из листьев…

«Ах вот, значит, куда она клонит, — подумал Джек. — Ей приглянулось ожерелье Торгиль».

— Торгиль, ни слова не говоря, расстегнула ожерелье и сунула его в руку Фрит. Джек видел: девочка глубоко задета.

— Мне эта штука на фиг не нужна, — неприветливо буркнула она. — Мерзкая девчоночья дребедень.

— Ну, мне-то она будет в самый раз, — проворковала Фрит. — Спасибо, право, спасибо, я так тронута! А теперь можешь вернуться на свое место. Мне не терпится послушать хвалебную песнь в честь Олафа, и я не желаю ждать и минутой дольше.

Торгиль спустилась с возвышения и тяжело плюхнулась на скамью. Лицо ее побагровело от ярости. Олаф успокаивающе положил руку ей на плечо.

— Позже, моя валькирия, позже, — прошептал он.

От похвалы Торгиль отчасти смягчилась — но по-прежнему походила на грозовую тучу, битком набитую молниями. Она пожертвовала своим первым боевым трофеем и чудесным серебряным ожерельем в придачу, но в отряд берсерков королевы ее так и не взяли!

Джек окинул зал взглядом. По меньшей мере лиц этак сто были обращены к нему, большинство из них — воины Ивара. Олаф пересадил за свой стол Древесную Ногу и Эрика Красавчика и пригрозил, что шкуру с них спустит, ежели те вздумают трепать языками во время выступления. Оба даже сняли парадные шлемы, чтобы лучше слышать. Руна, мягко улыбаясь, уперся подбородком в арфу. Грядет час и его триумфа, хотя об этом никому не суждено узнать. Торгиль вся ушла в свою обиду, но, в конце-то концов, Джек пел не для нее.

Мальчик откашлялся. На королеву он старался не смотреть, однако всем своим существом ощущал ее присутствие «Ни в коем случае нельзя о ней думать», — напомнил себе Джек. По спине его словно провели ледяным пальцем. Он начал:

Войсководители, внемлите слову

О ратной доблести, о храбром Олафе.

Силен и славен он, сеятель ужаса.

Пиры горою в хоромах Олафа;

Удачей отмечен владыка сокровищ;

Волкоголовые зовут вождем его,

Могильщики Одина другом кличут.

По мере того как Джек пел, он воодушевлялся все больше и больше. Он словно позабыл о слушателях. И о королеве тоже позабыл. Жизненная сила мерцала и переливалась вокруг него, несмотря на кровавое содержание песни.

«А ведь притягивает жизненную силу не что иное, как величественная поэзия Руны», — отстраненно подумал Джек.

Благодаря этой силе каждая строчка звучала прекраснее предыдущей, а голос певца — все звучнее и глубже. Мальчик невзначай заметил, что один из могильщиков Одина — ворон, стало быть, — угнездился на стропилах высоко под потолком. Это его слегка обеспокоило; впрочем, Джек тут же позабыл о птице.

Когда он наконец умолк — а песнь получилась преизрядно длинная, — в чертоге воцарилась гробовая тишина. Даже огонь не потрескивал в очаге. А в следующий миг зал взорвался восторженными воплями.

— Круто! Ух, круто! — ревел Древесная Нога, промакивая глаза бородой.

— Прям обалдеть можно! — не отставал от него Эрик Красавчик.

— Мне здорово понравился тот кусок, где про раскроенные черепа, — признался Эгиль Длинное Копье.

— И еще про море крови по колено, — поддержал его Свен Мстительный.

— Это нечестно! — громко возмущалась Торгиль. — Джеку досталась вся слава, а ведь он палец о палец не ударил. Он в жизни ни в одной битве не сражался и даже не разграбил ничего!

Руна же сидел и молча улыбался про себя. Восторженные похвалы струились вокруг него, словно теплый мед. Джеку ужасно хотелось воздать старику должное, но прямо сейчас делать это было опасно. Возможно, в один прекрасный день Джек сумеет выказать ему свою благодарность.

— Какая прелестная песенка, — прощебетала королева у него за спиной. Причем умудрилась произнести слово похвалы так, что творение Руны сразу же показалось вздорным пустячком.

Джек стремительно развернулся, готовый грудью встать на защиту искусства старого скальда. Но вовремя вспомнил об опасности и превратил оборот в учтивый поклон.

Люси, правда, миленький мотивчик?

Девочка, что задремала было на коленях у королевы, села и закивала.

— Последнее время мы тут изрядно заскучали, — проговорила Фрит. — А с нашим новым скальдом нас ждет столько приятных сюрпризов!

— Это мой брат, — гордо сообщила Люси.

— Тем больше причин ему жить с нами. Не так ли, о супруг мой?

«Олаф, сделай что-нибудь!» — мысленно взмолился Джек.

Ивар с трудом поднялся на ноги. Он был смертельно бледен и измучен, словно некий тяжкий недуг грыз его изнутри.

— Этот скальд предназначен в дар, Олаф?

— Нет, старый друг, — просто ответил великан. — Я отдал тебе немалую часть моей добычи — по доброй воле и с радостью. На границах Ётунхейма я поймал гигантского тролльего кабана — и отдал его тебе для жертвоприношения в честь Фрейи. Разве этого не достаточно?

Ивар склонил голову.

— Стыжусь я, что дал повод заподозрить себя в жадности.

— Тебя я в жадности никогда бы не заподозрил, старый друг, — сказал Олаф.

— Он, верно, имеет в виду, что это я — жадина, — промолвила Фрит.

Она резко встала, спихнув Люси на пол. Из тени выскочили кошки, обступили королеву тесным кольцом и принялись расхаживать кругами, ни на секунду не останавливаясь, точно поток живого золота. Люси коротко вскрикнула — и умолкла, засунув в рот большой палец.

Фрит подошла к Джеку и кончиком пальца коснулась его губ. По телу мальчика, борясь с жаром руны, заструился ледяной холод.

— Что за чудесный голос! И какая жалость, что он звучит не в твою честь, о Ивар.

Теперь кошки с легким шорохом вели хоровод вокруг Джековых ног. Здоровенные зверюги доходили мальчику до пояса, а от их непрестанного текучего мельтешения у него кружилась голова.

— Хорошо, пусть так! Да, я жадна — но жадна лишь до славы твоего двора, о возлюбленный супруг. Я хочу этого скальда себе.

— Великая королева, — начал Олаф, и Джек отметил, что тот назвал Ивара «старым другом», тогда как к Фрит обратился без особой теплоты. — Великая королева, не проси об этом.

— Да, но я прошу.

— Возьми что-нибудь другое, — промолвил король Ивар.

Королева одарила его ледяным взглядом, и тот, пошатнувшись, рухнул обратно в кресло.

— Я добыл боевого коня, — сказал Олаф. Джек видел: ему так же больно расставаться с Облачногривым, как Торгиль — с ожерельем. — Полагаю, его предки родом из страны альвов; я предназначал его для моего сына Скакки. Ты можешь взять его, если оставишь скальда мне.

— Я не торгуюсь, о благородный Олаф. — Королева скривила коралловые губки. — Право слово! Я тебе не какая-нибудь рыночная торговка рыбой! Конь, безусловно, нам тоже пригодится, но вопроса с мальчиком это не решает.

— Еще как решает, — возразил Джек.

Он чуть не обмочился от страха. Ему и без того непросто противиться воле королевы, а тут еще эти кошки под ногами кружат и кружат нескончаемым хороводом. А еще ему приходится противостоять ее красоте — ну да это уже проще, теперь, когда в воздухе все еще пульсирует жизненная сила. В ее присутствии Фрит уже не казалось такой прельстительной. Позади королевы маячила смутная тень, совершенно не похожая на ее человеческое обличье.

— В этой земле есть свои законы, — с трудом выговорил Джек. — Ивар — король, и он запретил тебе отбирать меня у Олафа.

В горле у него стеснилось от страха, зато в зале поднялся глухой ропот одобрения.

— Папа всегда говорит маме, что делать, — прочирикала Люси.

По залу пронесся смешок — быстро, впрочем, подавленный.

— Я спою тебе хвалу, о великая королева, — промолвил Джек. — Но я покорен воле короля Ивара.

Очертания Фрит чуть дрогнули, будто расплываясь. Светильники, наполненные рыбьим жиром, зашипели, разбрызгивая искры, и огонь в очаге словно померк. Впрочем, в следующее мгновение все вновь стало как прежде.

— Вижу, ума тебе отпущено не меньше, чем музыкального дара, — промолвила королева. — Хорошо, считай, что мы договорились… до поры до времени. Спой еще хвалебную песнь, мальчик, а я скажу тебе, по душе мне она или нет.

Джек с трудом устоял на ногах. Никакой песни в запасе у него, естественно, не было, а в мыслях царила абсолютная пустота. А кошки все вились и вились вокруг него, то ощутимо толкая мальчика, то наступая ему на ноги.

— А ты… не могла бы отозвать своих кошек? — робко проговорил он.

— Но они не мои, — весело прощебетала Фрит. — Кошки принадлежат Фрейе. Они возят ее жертвенную повозку и исполняют ее волю. Мне ли пристало говорить богине, что делать и чего не делать? Хочешь ты того или нет, но ее любимицам ты нравишься.

«„Нравишься“ — не совсем то, что у этих тварей на уме», — подумал Джек.

Кошки грубо толкали и пихали его, а лапы у них, к слову сказать, были весьма увесистые. Дома Джек порою играл с дворовыми кошками. Случалось, что на них «находило», и тогда, ровно в ту секунду, когда кошка казалась довольной и счастливой, она вдруг решала, что ты — добыча, и выпускала когти.

Однако выбора у него не было.

«Что же сказать? Что сделать?» — гадал мальчик.

Он знал немало хвалебных песен — но все они были про деяния великой доблести либо про чье-нибудь непревзойденное искусство, вроде игры на арфе или плавания. Такие песни подходили и мужчинам, и женщинам — но ни одна из них решительно не годилась для Фрит. Может, солгать?

«Нет! — решил Джек. — Искусство барда берет начало в жизненной силе, и лжи тут не место».

Тогда что же остается? Ее красота. В хвалебных песнях о красоте женщины принято говорить в общих выражениях. Фрит красива, этого у нее не отнять. Очень красива. Нрав, конечно, важнее, а нрав Фрит — это коварство, помноженное на жадность. Так что придется обойтись красотой…

Джек неуверенно запел. Придется сочинять на месте, выхода-то нет! Он поднял глаза: под крышей, на стропилах, сидел ворон. Отважное Сердце! Наверняка это он. Надо думать, птица летела за ними от самой усадьбы Олафа. Отважное Сердце встревоженно подпрыгивал вверх-вниз. Видать, кошки его тоже не радовали. Этакая зверюга ворона за один присест проглотит — и поднимет мяв, требуя добавки.

— Отчего же ты умолк? — нахмурилась королева.

Джек обернулся: Люси вновь свернулась калачиком у Фрит на коленях. Причем взобралась туда Люси явно по собственному почину: королева в жизни не приласкала бы малютку. Жизнь сестренки — в его, Джека, руках. Он просто обязан угодить Фрит, — а не то, чего доброго, выяснит, что случается с детьми, когда королева выходит из себя.

Джек поглядел на королеву — на сей раз прямо, не отводя взора. Красота Фрит вновь ослепила его, совсем как тогда, в первый раз. И Джек снова запел — сперва о белизне ее рук, затем о ее безупречном лице. Вот только безупречным оно, строго говоря, не было. Единственное, что поэты всегда упоминали, говоря о женщинах, — это их глаза. А глаза Фрит были что дверцы, распахнутые в беспросветную пустоту.

Ее волосы! Вот о чем он споет. Эти волосы и впрямь заслуживали похвалы: роскошный рыже-золотой водопад окутывал королеву словно волшебный плащ работы альвов. Волосы струились до самого пола, ниспадая с белоснежного чела точно солнечный свет. Даже кошки Фрейи и то бледнели перед подобным великолепием.

Стоило певцу упомянуть кошек, и одна из зверюг, мотнув головой, впилась зубами в Джекову ногу. Мальчик вскрикнул. Чары тут же развеялись — если, конечно, это и впрямь были чары. Джек остро ощутил присутствие жизненной силы — как в тот день, когда он впервые вызвал туман. Золотые волосы Фрит сияли ярче прежнего, ниспадали до полу еще изящнее. Ниспадали и падали… Падали на пол.

Едва чары рассеялись, волосы Фрит отделились от ее головы и с легким шорохом упали на пол.

Гости в ужасе затаили дыхание. Фрит растерялась — словно не вполне понимая, что произошло.

— Это seiðer! — завопила Торгиль, нарушая тишину. — Вон, посмотрите! Там, на стропилах, злой дух!

— Ворон?! — изумленно протянула Фрит.

Она ощупала голову — и завизжала. Этот пронзительный, душераздирающий визг не заключал в себе ничего человеческого. Тело королевы раздулось в десятке мест. Черты лица исказились, расплылись — под стать вырезанному на стенах зверью. Голова разбухла, побелела, глаза выпучились, губы уныло поджались. Фрит завизжала еще сильнее. И зал разом опустел: воины помчались к выходу, толкаясь, сбивая друг друга с ног и совершенно негероически подвывая.

Джек попытался пробиться к Люси, но Олаф рывком выдернул его из толчеи. Великан уже расчистил дорогу для своих друзей и жен; замыкал шествие Скакки. Древесная Нога и Эрик Красавчик тащили Руну: старый воин был слишком хрупок, чтобы протолкаться сквозь охваченную паникой толпу. Как только все выбрались наружу, Олаф повел их под прикрытие леса. И оттуда уже наблюдал, как перепуганные гости сбиваются в кучу на почтительном расстоянии от чертога.

Визг смолк. На небо высыпали звезды; полная луна повисла в зените. Слабый отблеск у горизонта показывал, что даже в полночь летнее солнце маячит где-то неподалеку. Все молчали; задавать вопросы Джек побоялся. Что теперь будет? Что станется с Люси?

Наконец Руна прошептал:

— В жизни не видывал, чтобы она так взбеленилась.

Напряжение слегка спало. Олаф невесело рассмеялся.

— Хейди была права. Как всегда. Мне не следовало приводить на пир детей.

— С судьбой не поспоришь, — возразил Руна.

— Мне страшно жаль, — пробормотал Джек, изготовившись к оплеухе, но Олаф был слишком занят, чтобы наказать провинившегося. Он не спускал глаз с дверей королевского чертога.

— Мне сходить за рабами, отец? — спросил Скакки.

— Да, — кивнул великан. — Возьми с собой Джека. Он успокоит тролльего кабана, пока ты распряжешь волов.

Вдвоем они вернулись к толпе гостей, и Джек принялся расспрашивать про Люси. Никто не знал, что с ней сталось, и никто не горел желанием войти внутрь поискать девочку. Джек, утирая слезы, поспешал за Скакки к телеге с Золотой Щетиной. Толстоног, Грязные Штаны и Болван прятались под телегой.

— Что это было? — всхлипнул Болван.

— Королева разозлилась. Можете вылезать, — бросил Скакки. — Распрягайте волов. Мы уходим.

Рабы занялись скотиной, а Джек принялся тихонечко напевать Золотой Щетине. А сам тем временем украдкой надпиливал ножом кожаные ремни, стягивающие дверь клетки. Наконец Скакки позвал мальчика.

— До свидания, свинюга ты этакая, — шепнул Джек. — Удачи тебе.

Олаф и его домочадцы молча побрели через лес. Полная луна освещала им путь, по обе стороны от дороги под деревьями лежали густые тени. Но то была чистая, здоровая темнота, а не насаженный полумрак королевского чертога. Джек заметил, как на фоне луны пронесся ворон: Отважное Сердце не отставал от отряда.

Глава 24

ПРИКЛЮЧЕНИЕ

На следующее утро Олаф отослал Облачногривого к королю.

— Может, это остудит гнев Ивара. Остудить ярость Фрит даже надеяться нечего…

— Наадо взять корабль и бежаать в Финнмарк, — промолвила Хейди. — Мои браатья нас защитят.

— Только не обижайся, дорогая моя женушка, но жить в дымной избе с твоими братьями мне вовсе не улыбается. Равно как не по душе мне прослыть трусом.

— Бегство — единственный разумный выыыход, — возразила Хейди.

— Бегство позорно. Я — воин короля Ивара, а не клятвопреступник какой-нибудь!

— То есть пусть лучше нас всех перебьют как овец, нежели пострадает твое драгоценное доброе имя.

Хейди как никто другой умела дать отпор Олафу.

— Доброе имя — все, что есть у человека. А тебе, к слову сказать, ничто не угрожает. Я знаю Ивара. Он, верно, покарает меня, а уж Джека — так всенепременно, но дальше этого не пойдет, нет.

Что касается Джека, то он бы обеими руками ухватился за возможность сесть на корабль и бежать в Финнмарк, где бы уж эта страна ни находилась. И он совершенно не возражал провести остаток дней своих в дымной избе. Вот только выбора у него не было. Мальчуган шагу не мог ступить за пределы главного зала: через ошейник его пропустили веревку и привязали к массивному столбу.

«Точно я собака какая», — горестно думал Джек.

Торгиль тоже сидела взаперти, но ее, по крайней мере, никто не привязывал. Олаф здорово рассердился на девчонку за ее выходку в чертоге Ивара.

— И так все пошло хуже некуда, — ворчал он, — так тебя еще стукнуло обвинять Джека в колдовстве!

— А чего он с воронами разговаривает? — не унималась та.

В дом ворвался Скакки:

— Вы даже представить себе не можете: Золотая Щетина выбил дверь клетки и сбежал! Королева рвет и мечет.

— Все хуже и хуже, — простонал Олаф. — Истину говорят: когда судьба толкает человека к смерти, все, что бы он ни делал, идет наперекосяк.

— Король требует тебя во дворец, — сообщил Скакки. — И Джека с Руной тоже.

— Как, и Руну?!

— Как мудреца и знатока скальдической магии. А еще он требует Торгиль — поскольку обвинение в колдовстве выдвинула она.

— Меня?! — в бешенстве выкрикнула Торгиль.

— Никогдааа ты не умела языык придержать, — посетовала Хейди.

Все оделись по-быстрому; Руна облекся в белые одежды — ведь с ним собирались советоваться о делах магических. И маленьким отрядом побрели через лес: Олаф так и вел Джека на привязи.

«Словно собаку», — опять подумал мальчик.

Интересно, какое наказание измыслит для него королева? Может, похитит его разум — как поступила с Бардом. Или бросит его в Топь Фрейи — чтобы его ме-едленно засосало в трясину. Или зажарит на огне. Джек мог придумать дюжину разнообразных кар, одна ужаснее другой.

Одно хорошо: Золотая Щетина сбежал. Да, что правда, то правда: свинюга была злобная, и, да, правда: милосердия кабан, пожалуй что, и не заслуживал, — но Джек к нему привязался. Что ни говори, а если даже свинья в восторге от твоих стихов — оно по-своему лестно.

Король и королева восседали на возвышении. Воины их выстроились вдоль стен, а впереди стояли жрецы Одина и Фрейи.

— Жрецам не удалось снять чары, — промолвил король.

Мальчик облегченно выдохнул: Люси по-прежнему сидела у ног королевы. Но вот девочка подняла глаза, и Джек увидел: разум покинул малышку. Взор Люси был безучастен и пуст, брата она не узнала. Где же блуждает ее дух? Со всей определенностью, ни в каком не в замке и даже не в фантазиях, где Фрит Полутролльша заменяет ей мать…

Джек обернулся к королеве — и та тотчас же поймала его взгляд. Отвернуться Джек уже не мог, как ни пытался. Фрит вернула себе человеческое обличие, но ослепительную красоту утратила. Она словно обрюзгла, отяжелела, вся сделалась какая-то комковатая, точно плохо замешенное тесто. Ее волосы лежали в корзине на полу, а лысую голову она прикрыла искусно вышитой накидкой.

— Пусть его накажут, — прошипела королева. Позади нее воздух словно бы всколыхнулся, и Джек убедился, что своей губительной силы Фрит нисколько не утратила. — Хочу, чтобы этот ублюдок мучился так, как никто и никогда до него — много-много дней. Пусть он отчается и вновь преисполнится надежды — и отчается опять.

— В таком случае ты никогда не вернешь себе былую красоту, — невозмутимо отозвался Руна.

— Это еще почему?! Как только он умрет, заклятие развеется!

— Боюсь, что нет. — Руна покачал головой. — Это вам не дешевый балаганный фокус какой-нибудь. Джек — ученик Драконьего Языка.

— Драконий Язык! — взвизгнула Фрит. Воины пригнулись, затыкая уши. Король Ивар побледнел как полотно. — Он мертв! Он мертв! Он мертв!

— Но знание его живет, — возразил Руна. — Драконий Язык был самым могущественным скальдом Срединного мира, а Джек — его наследник.

— Вот теперь мальчишка точно живым отсюда не выйдет!

— Великая королева, — вмешался жрец Одина. — Если это и впрямь одно из заклятий Драконьего Языка, то снять его может лишь тот, кто наложил.

— Это так, — согласился жрец Фрейи.

Фрит помолчала — видимо, собираясь с мыслями. Тени за ее спиной замерли, застыли недвижно.

— Ну что же, мальчик, — проговорила она почти нежно, — тогда чего же ты ждешь?

Олаф вытолкнул Джека вперед. Мальчуган чувствовал, что его захлестывают ледяные волны — одна холоднее другой.

— Я… э-э-э… я… — пролепетал Джек.

— Ну же! Давай снимай заклятие!

— Я не знаю, как, — прошептал Джек.

— Что?!

Джек сглотнул.

— Я не знаю, как это сделать.

Вот теперь королева завизжала в полную силу — и все, кто был в зале, включая Олафа, рухнули на колени.

— Ну что ж, тогда и говорить больше не о чем, — промолвил жрец Одина.

— Прости, парень, мне очень жаль, — простонал Олаф. — Я думал, у нас еще есть шанс.

— У нас есть шанс, — подтвердил Руна. Торгиль помогла ему подняться на ноги и отряхнула старику колени: солома, устилающая пол королевского чертога, была густо замусорена объедками и костями, не говоря уже о блохах. — Сейчас Джек, возможно, и не знает нужных магических слов, но он сможет обрести их в источнике Мимира.

— В источнике Мимира? — ошеломленно переспросил жрец Одина. — Но ведь источник Мимира — в Ётунхейме!

— А я разве сказал, что задача эта простая?

— Пересечь границу Ётунхейма — значит навлечь на себя бессчетные опасности, — промолвил король Ивар. — Я-то знаю. Я там бывал.

— И я тоже, — отозвался Олаф.

— Но с пропуском пройти можно, — промолвил Руна.

Все взгляды обратились к Фрит. Та свирепо нахмурилась.

— Мало любви питаю я к Ётунхейму. Родная мать выгнала меня из дому.

— Она не выгоняла тебя из дому, — терпеливо возразил король Ивар. — Она выдала тебя замуж. За меня.

— Это одно и то же, — презрительно бросила королева. — Я-то мечтала о красавце-людоеде или о гоблине, но нет: мамаша заставила меня выйти за жалкого смертного.

Король Ивар провел рукой по глазам — словно слышал этот довод в сотый раз.

— Похоже на то, что… — Джек откашлялся: внимание Фрит тут же переметнулось на него. Даже в нынешнем своем обличье королева сбивала мальчика с толку: разум словно отказывал повиноваться. — Похоже на то, что твой единственный шанс исцелиться зависит от того, найду ли я источник Мимира, и… и… кстати, Руна, что я должен там сделать?

— Испить меду поэзии, — едва слышно прошелестел старый воин. — Это мечта любого скальда. Я стремился к этому всю жизнь… ну да что толку горевать о несбыточном? Мед поэзии омывает корни Иггдрасиля, древа, что прорастает сквозь девять миров. Это — сама жизненная сила, как сказал бы Драконий Язык.

По мере того как Руна рассказывал, странное чувство вновь и вновь накатывало на Джека. Словно ветер пронесся над морем, и ястребы, сложив крылья, ринулись вниз, и дальние холмы окутал туман. Он видел себя словно со стороны: вот он, Джек, шагает через лес гигантских елей. В воздухе пахнет льдом — ну да, тут же кругом ледники.

«Небеса милосердные, — подумал про себя Джек, — а ведь мне это приключение даже нравится!»

Ощущение было столь непривычным, что мальчик даже задумался, а не болен ли он.

Он открыл глаза: Торгиль только что слюнки не пускала от восторга.

— Отыскать источник Мимира! — приговаривала она. — Вот это подвиг из подвигов!

Даже у Олафа в глазах появилось мечтательное выражение.

— Звучит и впрямь заманчиво, — со вздохом признался король Ивар. — Но, увы мне, я на сей подвиг уже неспособен. Ну что ж, мой троллий цветик, ты ведь дашь Джеку пропуск, чтобы твои родичи поняли, что он — гость, а не, хм, двуногая дичь?

Фрит насупила брови и принялась ломаться и капризничать. Все бросились ее улещивать, уговаривать и упрашивать. Ивар наобещал королеве целую гору подарков, и в конце концов Фрит изволила согласиться. Из складок платья она извлекла золоченую шахматную фигурку.

— Это ферзь, — объяснила она. — Я украла его у матери. Как бы то ни было, она узнает эту фигурку. Но я должна быть уверена, что вы вернетесь, а не сбежите, поджав хвосты, точно шайка жалких клятвопреступников.

— Мы не клятвопреступники! — возмутился Олаф.

— Вчера ночью троллий кабан вырвался на свободу, — словно не слыша, продолжила Фрит. — Он небось уже на полпути к Ётунхейму, а это значит, что жертвы для Фрейи у меня нет.

«Не повезло», — подумал Джек мстительно.

— Сперва я остановилась на Облачногривом, — улыбаясь смятению Олафа, сказала королева, — но тут мне в голову пришла мысль получше. Эта подаренная тобой девчонка, Торгиль, совсем скисла. Не разговаривает, не смеется. Она меня утомляет. Вот я и решила: а не пожертвовать ли Фрейе Люси?

— Нет! — закричал Джек.

— Я вот уже много лет не дарила богине смертного. Девчонка премиленькая; а если глупа как пробка — то Фрейе-то что за дело?

— Ты так не поступишь! Я тебе не позволю!

Джек рванулся к возвышению. И тут же отлетел назад, отброшенный мощью королевиной злобы. Он хватал ртом воздух. Со всех сторон его обступили смрадная тьма и холод. Только благодаря руне он не закоченел до костей.

— Если ты убьешь мальчика, чары развеять не удастся, — напомнил королеве старый скальд.

Смертоносная тьма расступилась. Джек открыл глаза: все его тело было покрыто кристалликами льда. Миг — и кристаллики растаяли, точно и не бывало.

— Я подожду до праздника сбора урожая, — промолвила Фрит. — У вас достаточно времени, чтобы добраться до Ётунхейма, отыскать источник Мимира и вернуться. Если вы задержитесь в пути — ну, или сбежите, поджав хвосты, — я посажу Люси в священную повозку и сама швырну ее в Топь Фрейи.

«Это я во всем виноват. Я, и только я! — корил себя Джек, понуро бредя обратно через лес. — Бард утратил рассудок только потому, что отдал мне охранную руну. Я допустил, чтобы Люси похитили викинги; я все напутал с магией, восхваляя Фрит. Если бы я не освободил Золотую Щетину, Люси не назначили бы в жертву. А теперь вот из-за меня все отправятся на это дурацкое приключение в страну, где людям ноги откусывают. Да мне в жизни не отыскать этот источник! А если и отыщу, то просто-напросто свалюсь в него и утону».

Над головами пронеслась тень и спикировала на плечо к Джеку. Когти у Отважного Сердца были острее некуда.

— Ой! А ну, брысь отсюда! — крикнул Джек.

Ворон порхнул к ближайшему кусту. Олаф, Руна и Торгиль замедлили шаг.

— Похоже, парень и впрямь колдовством балуется, — буркнул великан.

— А я что тебе говорила?! — тут же взвилась Торгиль.

— Чушь! Он просто разговаривает с животными, — прошелестел Руна. Старик долго и много разглагольствовал при дворе Ивара, и теперь голос его звучал едва слышно. Он выговорил вознаграждение участникам похода, ежели те вернутся из Ётунхейма с победой. На его стороне был закон — и поддержка жрецов Одина и Фрейи. Долг короля — воздавать героям по достоинству.

Если Джек преуспеет, настаивал Руна, то брату с сестрой следует вернуть свободу. И отвезти их обратно домой.

«Если ты хочешь, чтобы Джек и впрямь вернулся, так жизнь раба — приманка не самая соблазнительная», — объяснял старик. Королеве это отнюдь не понравилось, но она, разумеется, взять не могла в толк, с какой стати человеку рисковать жизнью из-за кого-то другого. Обещание награды — «подкупа», как она изволила выразиться, — звучало для нее гораздо убедительнее.

— Я слыхал, драконья кровь наделяет даром понимать язык зверей и птиц, — прошептал Руна.

— И я это слышал, — подтвердил Олаф. — Драконий Язык рассказывал про одного героя по имени Сигурд: однажды он сразил дракона и уже убирал меч в ножны, как вдруг случайно порезался и сунул палец в рот. А на пальце еще оставалась драконья кровь. И Сигурд тотчас же понял, о чем толкует промеж себя пара жаворонков.

— Я помню эту историю. Никто и никогда не обвинял Сигурда в колдовстве, — подтвердил Руна.

— Только ни одному грязному рабу в жизни не доводилось сразить дракона… — буркнула Торгиль, как только все вновь стронулись с места.

Дотти и Лотти при виде Олафа облегченно заохали, бросились к мужу и, рыдая, повисли у него на шее. Даже Хейди звонко чмокнула его в губы.

— Бестолковщина ты моя ненаглядная! Хищные волки остались ни с чем!

Однако, едва жены услышали про поход, радости у них заметно поубавилось.

— Да ты ж только что из набега, — причитала Лотти. — Зачем тебе еще и к троллям-то идти?

— Так повелел король, — промолвил Олаф, усаживая Лотти на одно колено, а Дотти — на другое. — Нам нужно отыскать источник Мимира, чтобы Джек смог исцелить королеву.

— Да кому надо ее исцелять-то? — надула губки Дотти.

— Оошшшень хороооший вопрос, — подхватила Хейди.

— Если мы этого не сделаем, малышку Люси принесут в жертву Фрейе.

Олаф принялся подбрасывать младших жен на коленях, вроде как с детьми в «лошадки» играют. Жены радостно повизгивали и требовали: «Еще, еще!»

— Это будет великий поход! — заявила Торгиль. Глаза ее радостно сияли. — Мы сразимся с троллями, гоблинами и людоедами. Мы разорим гномьи кузни и добудем их золото. А если очень повезет, то я погибну в битве, стяжав себе немалую славу.

— Какая же ты дуурочка, — вздохнула Хейди.

А Джек вкусит меда поэзии из источника Мимира, — прошелестел Руна. — Я всю жизнь об этом мечтал.

Вот уж от кого не ждала подобной дурости, так это от тебя.

Хейди воздела руки и вернулась к недоконченному полотну. Под углом к стене стоял громадный ткацкий станок: нити основы туго натягивались благодаря привязанным камушкам, а нити утка продевались вручную и уплотнялись с помощью длинной пластинки из китового уса. Полотно Хейди ткала роскошное: в красно-желто-синюю клетку, и куда более тонкое, нежели выходило из-под рук матери.

«Милая мама», — грустно подумал Джек.

А ведь он даже не знает, выжила ли она, — равно как и все прочие. Его путь домой лежит через Ётунхейм, где кишмя кишат гоблины и людоеды — что овцы на отцовском пастбище. Ему вовеки не дойти до источника. Нечего и надеяться!

Глава 25

ЁТУНХЕЙМ

Олаф приказал вытащить свой длинный узкий корабль на берег и споро взялся за дело. Первым делом он законопатил швы шерстью и волосом. Затем очистил дно от ракушек и проверил все снасти, не перетерлись ли. Дотти и Лотти залатали дыры в парусе. Скакки и Хейди позаботились о съестных припасах. Джек путался под ногами и помогал кому и в чем только можно.

Много воинов Олафу не требовалось — ведь отправлялись они не в набег. Плыть вызвались шестеро, включая Свена Мстительного, Эрика Красавчика и Эрика Безрассудного. К концу недели все было готово. В гавани толпились провожающие, желая мореходам счастливого пути; рыбаки на небольших суденышках ободряюще кричали им вслед. Не успела пристань скрыться из виду, как на палубу с громким карканьем опустился Отважное Сердце.

— Да не собирался я тебя бросать, — объяснил ему Джек. — Я просто подумал, что для тебя этот поход слишком опасен. Нас поджидают тролли, людоеды и прочие ужасные чудовища. Птице там не место.

В ответ ворон демонстративно повернулся к нему задом и нагадил на палубу.

— Перестал бы ты с ним разговаривать. А то у меня прям мороз по коже, — проворчал Свен Мстительный.

Торгиль, заняв свое место у кормила, направила корабль в открытое море. По земле до Ётунхейма было не добраться; вот разве что последнюю часть пути им предстояло преодолеть посуху. Олаф уверял, что дорога напрямую через горы для смертных слишком опасна.

— Море троллей, — прошептал Джек, когда за бортом заклубилось серо-зеленое марево.

— Сейчас оно наше, — усмехнулся Олаф. — Было ихним, когда его покрывал лед. Ётуны не любят глубокой воды, равно как и солнечного света. Они созданы для зимы и льдов. Недаром их называют инеистыми великанами…

— Ах, так вот кто такие инеистые великаны! — удивился Джек. — Бард рассказывал мне, что они подстерегают неосторожных путников и, дохнув туманом, лишают их воли. Бард говорил, и думать нельзя о том, чтобы зимней ночью прилечь отдохнуть под открытым небом, как бы в сон ни тянуло. Инеистые великаны усыпят тебя, и ты замерзнешь до смерти.

— Тролльи уловки, вот как я это называю, — буркнул Олаф.

Однако, невзирая ни на что, Джек от души наслаждался плаванием. Бескрайнее море и небо переполняли его радостью. От чаячьих криков сладко замирало в груди. Вот Отважному Сердцу чайки по душе не пришлись. Ворон то и дело взмывал в воздух и отгонял их, но чайки неизменно возвращались обратно.

Джек научился игре в «Волков и овец» и играл в нее с воинами. А еще с удовольствием пел с ними. «Слава бессмертна!» — гремело над волнами. Даже Торгиль присоединялась к общему пению: до тех пор, пока Руна не сказал воительнице, что у нее премиленький голосок. Девочка не на шутку обиделась.

По мере того как викинги продвигались все дальше на север, усадеб они видели все меньше, а корабли встречали все реже. Спустя какое-то время и усадьбы, и корабли исчезли вовсе. Деревья тянулись здесь к самому небу, а стволы их были такими толстыми, что за любым с легкостью спряталось бы человек шесть. Поневоле поверишь, что лес этот создан для ётунов, а не для людей! Из полумрака выглядывали лоси с рогами шире, чем раскинутые руки Олафа. Как-то раз Джеку померещилось, будто под деревьями мелькнуло что-то, весьма похожее на медведя.

Однажды днем им встретился косяк сельди, и Джек своими глазами увидел, что имел в виду Олаф, говоря, что вот, дескать, бросишь секиру в воду, — а она и не тонет. Море взбурлило тысячами и тысячами рыбин, так, что кораблю было не пройти. Эрик Безрассудный вытаскивал сельдей сетью, Отважное Сердце унес одну селедку в когтях; впрочем, по правде говоря, рыбу можно было и голыми руками вычерпывать.

— Жалость-то какая — столько добра зря пропадает! — сокрушался Олаф. — Клянусь бездонным брюхом Тора, хотел бы я отослать их домой.

— Тор нам сейчас в попутчики ой как пригодился бы, — вздохнул Свен Мстительный. — Уж он-то с троллями управляться умел!

— Ётуны однажды украли его молот, ты разве не знал? — спросил Руна, заметив удивленный взгляд Джека.

Мальчуган покачал головой.

— Трюм, троллий король, похитил молот, пока Тор спал, — начал рассказывать Олаф. — А как ты знаешь, сила Тора — в его молоте. Трюм сказал, что вернет молот, если Фрейя станет его женой.

— Как будто кто-то отдал бы богиню любви грязному ётуну! — презрительно фыркнул Свен.

— Так вот, Тор переоделся в женское платье, прикрыл лицо вуалью и отправился в Ётунхейм, — продолжал между тем Олаф. — «Ах-ах, впустите же меня, о могучие, непобедимые ётуны, — пропищал он. — Я — Фрейя, а вы все та-а-кие милашки!» И уж не сомневайся, ворота перед ним распахнулись в мгновение ока! «Ах-ах, мне бы чуточку подкрепиться с дороги», — пропищал Тор. Ему принесли восемь штук лососей, жареного быка, десять кур, свинью и овцу. Тор слопал все подчистую и запил бочонком пива. «Гром и молния, а у богини-то аппетит что надо», — сказали ётуны. Трюм приподнял вуаль, увидел горящие глаза Тора и отскочил назад, словно руку в огонь сунул. «Экая пылкость! — воскликнул он. — Вижу, Фрейя уже влюблена в меня по уши!» Тролли принесли молот Тора — ну, типа, выкуп за Фрейю. Тор сорвал с себя вуаль и схватил молот.

Олаф выжидательно умолк, наслаждаясь нетерпением Джека. Прочие воины сидели как на иголках.

— Ну, а дальше-то что? — не выдержал наконец мальчик.

— Дальше-то? Тор повышибал всем мозги и пошел домой! — торжественно возвестил Олаф.

Воины захохотали и принялись тыкать друг друга в бока.

— Тут Трюму и конец пришел, и поделом ему! — взревел Свен.

— Шмяк! Хрясь! Бац! Тресь! — Торгиль в упоении размахивала несуществующим молотом.

«Мне этих скандинавов вовек не понять», — грустно подумал про себя Джек.

— Рыба уходит! — завопил Эрик Красавчик.

И действительно, бурлящая, мерцающая, переливчатая масса утекала на юг. Корабль качнуло туда-сюда, и он вырвался на свободу.

Давайте-ка пристанем, поедим, прежде чем заходить в Ётунский фьорд, — предложил Руна. — Боюсь, там нам отдыхать уже не придется.

Ётунский фьорд… Корабль вошел в устье: вода была глубока и темна. Вдалеке, в противоположном конце залива, возвышалась закованная льдом гора. В утесах по обе стороны фьорда кишмя кишели моевки, чистики, тупики, бакланы и чайки. К скалам прилепились тысячи гнезд, воздух звенел от птичьих криков. Высматривая добычу, в безоблачном небе лениво парили орланы. Вода же буквально бурлила рыбой: тут были и треска, и пикша, и палтус, и лосось…

— На границе миров всегда так, — заметил Руна.

— Не понимаю, — признался Джек.

— Мы покидаем Срединный мир и вступаем в Ётунхейм. Здесь жизненная сила — мощнее всего. Иггдрасиль обвивает границу одной из своих веток.

— Я ничего не вижу.

— А ты постарайся.

Так что Джек послушно ушел на нос и попытался нащупать поток жизненной силы. Поначалу он и впрямь ничего не видел. Птичий гвалт сбивал его с толку, да и хриплое пение Эрика Красавчика делу отнюдь не способствовало. Джек боялся, что, чего доброго, по нечаянности вызовет туман или, того еще хуже, проливной дождь. Он и сам толком не знал, что делает.

«Явите себя, живые силы земли и неба Покажите мне ваши морские дороги. Развернитесь листом, сверкните на солнце, наполните воздух музыкой».

Джек понятия не имел, откуда взялись эти слова. Они просто были — искрились и переливались повсюду вокруг. Воздух сгустился, точно мед, вода взбурлила.

Повсюду были корни. Они змеились везде, куда ни глянь, утягивая в зеленые глубины солнечный свет. Рыбы проплывали сквозь их извивы и кольца. Корни устремлялись ввысь и, вырываясь на воздух, превращались в ветви. Выпускали листья — подобных листьев в Срединном мире вовеки не видывали. Листья сияли зеленью и золотом, птицы укрывали среди них свои гнезда.

Это было уже слишком. Видение было таким ярким и грозным, что долго не выдержать. Голова у Джека закружилась, и он упал. Очнулся мальчик, почувствовав, что Руна поднес к его губам мех с водой. Олаф опустился рядом с ним на колени:

— Что ты сейчас делал?

— Я… э… — Джек поперхнулся водой.

— Он взывал к Иггдрасилю, — объяснил Руна.

Джек сел. Эрик Красавчик, Свен Мстительный и прочие сбились в кучку на противоположном конце корабля — явно перепуганные до полусмерти. Отважное Сердце, устроившись на мачте, как на жердочке, ликующе ворковал. Его, по всей видимости, близость Иггдрасиля нисколько не тревожила.

— Руна сказал, что жизненная сила здесь ощущается особенно мощно и мне стоит попробовать ее увидеть, — пробормотал Джек.

— Не вздумай пробовать снова, — предостерег его Олаф. — Мы услышали, как ты запел. В воздухе послышался гул крыльев. Я уж было подумал, на нас дракон летит. Тут море взбурлило, и Свен решил, что это морской змей. Я знаю, ты к таким вещам привык, но мы, обыкновенные смертные, их не жалуем.

— Простите, — покаялся Джек.

— Это я во всем виноват, — вмешался Руна. — Он еще не обучен и, того и гляди, переусердствует.

— Например, обреет королеву наголо. Вообще-то отличная шутка вышла! — Олаф улыбнулся. — Ты — отменный скальд, и, если мы уцелеем, надеюсь, сложишь еще немало прекрасных песен.

— Я тоже умею слагать стихи, — вскинулась Торгиль. — Если захочу…

— Ты?! Не смеши меня, девочка! — отозвался Олаф. — Все знают: женщины слагать стихи не умеют. Это — мужское дело.

— Я умею все то же, что и мужчины! — завопила Торгиль.

— Ты — храбрая воительница и в один прекрасный день станешь великим берсерком. Но не требуй луну с неба.

— Я могу слагать стихи, могу! Не смей надо мной смеяться!

— Да лучше я посмеюсь, чем выброшу тебя за борт, — предостерег Олаф.

Голос его зазвучал тихо и ровно — верный признак приближающейся опасности. Торгиль тут же перестала спорить и снова взялась за руль, со своего места бросая на Джека ядовитые взгляды.

По мере того как они углублялись в Ётунский фьорд, птицы и рыбы, кишмя кишевшие в устье, исчезали. Джек заметил одну-единственную семгу: рыбина выпрыгнула из воды за мухой. Ну и здоровенная же! По спине Джека побежали мурашки. А еще он слышал нечто — может, шум ветра в кронах? — легкий, мимолетный отзвук, слишком слабый, чтобы понять, что это.

— Странно тут, — поежился мальчик.

— Это потому, что мы в Ётунхейме. — Голос Руны, и без того негромкий, звучал едва слышно.

— Как, уже?

— Мы пересекли границу между мирами. Вот они, — старый воин указал на лес, на горы и на фьорд, — в этом месте как дома. А мы здесь чужие. За тобой следят — вот что ты чувствуешь.

«Ох, лучше бы Руна этого не говорил», — подумал Джек.

Вот теперь он и впрямь ощущал чужое внимание, сосредоточенное на корабле. Деревья словно насторожились. Горы подступили ближе — но ведь не могли же они сдвинуться с места! Или все же могли? Из-под опавшей хвои и зарослей можжевельника за пришлецами наблюдали зоркие глаза. Хотя нет, глаз Джек не видел, но знал: они тут, рядом.

— Мы им не по душе, верно? — спросил он.

— Ну, когда они вторгаются в наш мир, мы их тоже не очень-то жалуем, — отозвался Руна. — По счастью, тролль в нашем мире куда слабее, чем в своем собственном. В противном случае это зубы Эрика Красавчика сейчас украшали бы грудь ётуна, а не наоборот. Золотую Щетину на его родной земле мы в жизни не словили бы.

— То есть ты хочешь сказать, что здесь слабее мы?

— Да, — кивнул Руна.

А корабль углублялся во фьорд все дальше и дальше. Увенчанные снегом горы, что Джек заметил еще из устья, теперь казались гораздо выше. Воздух над ними мерцал переливчатым, неверным светом.

— Вот там и живет Горная королева, — промолвил Олаф, неслышно подошедший сзади. — Мать Фрит.

— А кто был отцом Фрит?

— Да какой-то бедолага. — Олаф отмахнулся. — А может, великий герой… Я ничего о нем не знаю. Он давным-давно умер.

— А ётуны живут долго, — добавил Руна.

— Но с какой стати смертному жениться на тролльше? — полюбопытствовал Джек.

Олаф и Руна переглянулись.

— О выборе тут речи не идет, — объяснил Олаф. — Тролльи девы отлавливают себе мужей как дичь. Они, понимаешь ли, сильнее и выше ростом. И обычно находят себе симпатичного увальня.

— «Увальнями» называют троллей-мужчин, — пояснил Руна.

— Но порою девы не прочь раздобыть людоеда или даже смертного — из тех, что покрупнее.

— Вроде… тебя? — спросил Джек, глядя на Олафа.

Великан поморщился.

— Ну, я-то этой участи избежал, правда, лишь благодаря небывалой удаче. А вот Ивару повезло меньше. Мы с ним рыскали в здешних краях, пытались отыскать гномью кузню и, если счастье нам улыбнется, золотишком разжиться. Ётуны устроили на нас засаду. При попытке прорваться я свалился с утеса и плюхнулся в озеро. Тролли подумали, что я утонул, а вот Ивара сцапали. Горная королева заперла его у себя в пещере.

— То есть поймала его не Фрит, а ее мать, — уточнил Джек.

К тому времени Горная королева уже отчаялась подыскать дочке мужа. Ни один увалень не желал иметь с Фрит дела. Равно как и людоеды, и гоблины. Конечно, Горная королева могла вынудить их к согласию пытками, но, согласитесь, для брака это начало неважное.

— То есть… Ивара пытали?

— О нет! Зачем?! Ивар себя не помнил от счастья. Он же, в отличие от остальных, об истинной сути Фрит ведать не ведал. Он-то полагал, что заполучил прекраснейшую в мире принцессу.

— Да, Ивар никогда дальше собственного носа не видел, — проворчал Руна. — Я бы ее мигом раскусил.

— К тому времени, как подоспел я, их уже поженили, — продолжал Олаф. — Ну да, я, само собой, повышибал дух из ётуна-другого, пытаясь освободить Ивара, ну так они особо и не сопротивлялись. Горной королеве страх до чего не терпелось сбыть дочку с рук…

Между тем корабль доплыл до конца фьорда, где залив разливался широким озером. На дальнем его берегу раскинулся луг, устланный синими, розовыми, желтыми, пурпурными и белыми цветами. Над морем поплыл тягучий аромат.

— Ну не чудесно ли? — восхитился Джек, мечтая остаться на этом лугу и не лезть ни в какие горы.

— Чемерица, аконит, паслен и «троллий вздох», — перечислил Руна. — В нашем мире они ядовиты, если взять их в рот. В этом мире, чтобы отправить тебя на тот свет, достаточно одного запаха.

— Да ты шутишь!

— Здесь Ётунхейм. Здесь все — страшнее.

Джек в страхе поглядывал на приближающийся берег. Цветы были заметно крупнее тех, к которым он привык, и слегка покачивались на ветру (хотя ветер ли это?). Притом росли они, похоже, на болоте.

— Как только ты окажешься на другой стороне поля, там начнется относительно безопасный лес. Встанешь лагерем там, — посоветовал старый воин.

— Я — встану лагерем?! А вы как же?

— Когда-то я бы возликовал такому приключению, но теперь… — Руна вздохнул. — Преуспеешь ли ты, зависит от быстроты и скрытности. Так что с тобой пойдут только двое. Ну, один из них, конечно же, Олаф. Остальные будут ждать в заливе. Это озеро, при том, что выглядит оно вполне мирно, не лучшее место для ожидания…

Джек потрясенно молчал. Поход в Ётунхейм он предвкушал без особой радости, но присутствие шести скандинавов плюс Олафа, Руны и Торгиль обещало какую-никакую защиту. А теперь их останется только трое!

— А как же мы вас отыщем?

— Мы будем возвращаться сюда всякий день, — заверил мальчика Руна. — А вы спрячетесь в лесу и подождете там, пока нас не заприметите.

Корабль встал на якорь на некотором расстоянии от берега, где запах был не столь резким. И все же, когда налетал ветер, движения скандинавов заметно замедлялись, а Отважное Сердце пару раз сваливался со своего насеста.

Путешественники запаслись едой; прихватили и немного воды, хотя до тех пор, пока они не доберутся до льдов, в воде недостатка не предвиделось. Руна вручил Джеку крохотную склянку с маковым соком, унимающим боль, — «на случай, если понадобится».

«Видать, и впрямь понадобится», — с горечью подумал Джек.

Склянка была из дутого стекла — совсем не такая, как тусклые бутылочки, в которых Бард хранил свои лучшие эликсиры, зато прозрачная как лед. Сбоку красовалось изображение мака.

— Порою боль убивает так же верно, как нож, — предостерег Руна.

Олафу старик вручил бутыль, отлитую в форме волчьей головы. От запаха у Джека по спине побежали мурашки. Это была восковница, уже заваренная и готовая к употреблению. Где-то по пути к чертогу Горной королевы Олаф собирался поберсеркствовать.

— Я решил, что с нами пойдет Торгиль, — объявил великан.

— Торгиль! — воскликнул Джек. — Она же кошмарна! Нам нужен закаленный воин, а не эта… эта… brjóstabarn!

Торгиль набросилась на обидчика с кулаками, Джек отскочил в сторону и подставил девочке подножку — за последние недели он здорово поднаторел в драке. Торгиль извернулась и вцепилась мальчику в волосы. Оба покатились по палубе. Олаф растащил драчунов и, ухватив их за шиворот, встряхнул, как собака — крысу.

— Поберегите свой гнев для троллей! Я беру с собой Торгиль, потому что считаю: она заслужила приключение. Кроме того, она мечтает погибнуть в битве, а наш поход — прекрасная тому возможность. К слову сказать, вы оба brjóstabarn! — Олаф разжал руки, и дети шлепнулись на палубу.

Тяжело дыша, Джек и Торгиль испепеляли друг друга яростными взглядами. Отважное Сердце слетел с мачты и опустился на Джеково плечо.

— Вот только тебя мне не хватало! — в сердцах воскликнул мальчик, пытаясь стряхнуть ворона. — Этот поход не для птиц.

— Никаких чародейских прихвостней нам не надо! — вторила ему Торгиль.

Однако Отважное Сердце намертво впился когтями в Джекову тунику — не стряхнешь. Наконец мальчик оставил безнадежное занятие и тяжело опустился на дно корабля.

— Ну не могу я взять тебя с собой — и точка; так что изволь с этим примириться.

— Я вот что тут думаю, — проговорил Руна, не без труда опускаясь на колени и внимательно приглядываясь к ворону. — Я вот что тут думаю: с какой стати эта птица прилетела к нам в открытом море? И зачем он нас держится?

Руна протянул шишковатый палец, и Отважное Сердце ласково куснул его клювом. Старый воин улыбнулся.

— Эта тварь к нам вяжется, потому что он — чума чародейская, — буркнула Торгиль.

Руна погладил ворона по голове. Птица блаженно закурлыкала.

— Сдается мне… даже если мы оставим его на корабле, он все равно удерет и последует за тобой, Джек. Он — часть твоей судьбы.

— То есть ты советуешь взять его? — уточнил Олаф.

— Нет, ни за что! — закричала Торгиль.

— Не думаю, что у вас есть выбор. Он все равно полетит за вами, хотите вы того или нет. Только тебе, Джек, придется перенести его через луг. От ядовитых испарений птицы теряют сознание скорее, чем люди.

— Ну, считай, ты своего добился, — буркнул Джек, когда Руна подвесил ему на шею мешочек с вороном. — Но ты этому не порадуешься, это уж я тебе обещаю.

Глава 26

ДРАКОНИЦА

На последнем отрезке пути карфи разогнался до полной скорости: воины гребли что было сил, гоня его к берегу. Вот корабль ударился о песок; Эрик Красавчик с Эриком Безрассудным выскочили его выровнять, а Олаф, Торгиль и Джек, спрыгнув на землю, сломя голову помчались вперед.

Джек оказался прав. Под ногами хлюпало болото. Грязь липла к ногам и замедляла бег. Над лугом кружили пчелы, здоровенные, что твои каштаны. Джек увидел, как одна такая пчела пытается вырваться из хватки непомерно огромного, с виду ужасно липкого листка, а листок, словно сам собою, сворачивался вокруг злополучного насекомого. Тут Джек задел один из таких листьев и, к вящему своему ужасу, обнаружил, что лист прилип и к нему. Он вырвался на свободу, а в следующее мгновение угодил в целые заросли. Да их тут пруд пруди!

Мальчик быстро уставал — или, может, это дурманящий аромат цветов сказывался. Вот он ненароком наступил на слизня — длиннющего, с локоть. Тот изогнулся, приподнимаясь, — бледно-желтый, в отвратительных кроваво-коричневых пятнах; глазки на стебельках так и заходили ходуном. Отважное Сердце высунул голову из мешка и пронзительно закаркал.

— А ну, живо лезь внутрь! — пропыхтел Джек, заталкивая птицу обратно.

Запах был таким сильным, что мальчика буквально выворачивало наизнанку. Перед глазами все плыло, мысли путались. «Нет! Нет! Нет! Я не остановлюсь, ни за что не остановлюсь!» Джек готов был дать голову на отсечение: слизняк приполз на луг не просто так. Он ищет еду; а оглушенный мальчишка — чем не обед? Джек пошатнулся, споткнулся… Он не сводил глаз с леса, но понимал, что в жизни до него не доберется. Он рухнул на колени…

— Дрыхнуть потом будешь, — буркнул Олаф, подхватывая бесчувственного Джека на руки.

Великан во всю прыть промчался через луг, не останавливаясь пронесся мимо первых деревьев, взбежал по склону холма и сгрузил Джека на залитой солнцем поляне. Вокруг — о радость! — зеленела нормальная трава, а не хищная растительность страшного луга. Неподалеку лежала Торгиль. Олаф извлек из мешочка Отважное Сердце и уложил птицу рядом с Джеком.

Мальчик блаженно вытянулся под солнышком: на свежем воздухе мысли его постепенно прояснялись. Он пошарил вокруг, ища Отважное Сердце; птица захлопала крыльями, и Джек разом приободрился.

— Если хочешь поглядеть на корабль, то вставай, — окликнул мальчика Олаф.

Джек, все еще во власти головокружения и тошноты, кое-как поднялся на ноги и потащился на вершину холма. Корабль плыл через озеро. Олаф помахал друзьям, и кто-то — с такого расстояния было не разобрать, кто именно, — помахал в ответ. Воины яростно работали веслами, и Джек заметил — или ему это только померещилось? — будто за кораблем тянется полоска ряби: словно вдогонку ему плывет нечто темное и длинное…

— Фью! Не хотел бы я повторить эту пробежку, — выдохнул Олаф, прислоняясь к дереву. — Вот уж не думал не гадал, что яд окажется настолько сильным. Прошлый раз я ходил другим путем…

— А почему мы в этот раз пошли по-другому? — спросил Джек.

Голова у него до сих пор кружилась, а Торгиль от слабости даже сесть не могла. Девочка все пыталась приподняться — и снова падала. И прямо-таки кипела от бешенства, видя, что Джек пришел в себя раньше нее.

«Если бы она так не выдохлась, проклиная всех и вся, то, пожалуй, преуспела бы больше», — подумал мальчик.

Отважное Сердце сумел-таки встать, однако пошатывался из стороны в сторону, точно пьяный. Ворон что-то недовольно ворчал про себя. Бранился, наверное. Во всяком случае, звучало это как самые что ни на есть заправские ругательства.

— На том пути я натолкнулся на гнездо драконят. Думается, сейчас они уже выросли. — Олаф отхлебнул воды и протянул мех Джеку. — Мне пришлось сперва вынести с луга Торгиль, а потом вернуться за тобой. Еще немного, и мне бы конец. Фью! Годы-то уже не те!

Джеку ужасно хотелось прилечь, но сидеть и дразнить тем самым Торгиль было куда приятнее. Он помотал головой из стороны в сторону, проверяя, кружится ли. Голова кружилась, и не слабо.

— А что это были за листья на лугу?

— Росянки. Они ловят и едят насекомых.

— Растения — и едят что-то живое?!

— Росянки — те еще подлянки. Эгей, да это же почти стихи! Может, из меня со временем скальд получится? В нашем мире росянки совсем крохотные, но в Ётунхейме…

— Знаю, знаю. Здесь все страшнее, — подхватил Джек.

— Пожалуй, останемся-ка мы здесь на денек. Отдохнем как следует. Я тут углядел одно местечко в скалах, там легко держать оборону, ежели что… — Олаф встал и отправился собирать дрова для костра.

— Это рабья работа, — крикнула Торгиль ему вслед.

Олаф пропустил слова девочки мимо ушей. Джек внимательно пригляделся к деревьям вокруг поляны. То были гигантские ели: они тянулись к самому небу, все выше и выше, иголки у них были темно-зеленые, а стволы такие темные, что казались почти черными. И надо ли говорить, что тени у корней лежали ничуть не менее мрачные.

«Знать бы, кто там живет…» — подумал Джек.

Он слышал все тот же странный ропот — шепот не шепот, шелест не шелест, — что уловил еще на корабле. Мальчуган навострил уши, пытаясь понять, что это за звук. Или, может, голоса?

Джек встал и отправился вдогонку Олафу.

— Не оставляй Торгиль одну, — велел великан. — Она беспомощнее тебя.

— Еще чего! — негодующе завопила Торгиль.

Спустя какое-то время Олаф отнес ее к тому месту в скалах, где надумал расположиться на ночлег. Эта неглубокая пещерка — великан тщательно ее обследовал — сулила надежное укрытие. Снаружи тех, кто в ней, было не видать, а упавшее дерево отлично маскировало вход. При помощи обломка кварца и собственного ножа Олаф высек искру и развел костерок. Путешественники наскоро перекусили вяленой рыбой и хлебом, который приходилось не столько откусывать, сколько глодать и грызть. К тому времени, как Джек покончил со своей порцией, челюсти у него ныли немилосердно.

Подкрепившись, Торгиль заметно ожила. И вернулась к былой привычке гонять и шпынять Джека, пока Олаф не велел ей попридержать язык.

— Мы — в походе. То есть мы все равны.

— Включая этого чародейского прихвостня?

Девчонка ткнула пальцем в сторону Отважного Сердца.

— Не знаю, что за роль предстоит сыграть этому ворону, но Руна посчитал, что птица для нас зачем-то важна. И для меня этого более чем достаточно…

Великан вытянул ноги, пытаясь устроиться поудобнее. Потолок пещеры нависал так низко, что встать он не мог, хотя для Джека с Торгиль места было в самый раз. Стояла середина лета, так что темнело поздно и ненадолго.

«Пожалуй, оно и к лучшему, — подумал Джек. — Кто знает, что за твари рыщут тут под покровом ночи?»

Он подумал о волках и медведях, а потом о существах еще более страшных, из рассказов отца: о василисках, мантикорах и драконах. Интересно, а драконенок — он большой? А как насчет его мамочки?

— Скверное начало у нашего приключения, да? — спросил он у Олафа.

— С приключениями всегда так: что-то идет хорошо, а что-то не очень, — пророкотал великан. — Главное — никогда не сдаваться, даже если падаешь с утеса. До земли путь неблизкий; мало ли что может случиться, пока летишь…

— Или, например, можно героически умереть и попасть в Вальхаллу, — подхватила Торгиль.

— Вечно ты о смерти да о смерти, — фыркнул Джек. — А жить-то тебе чем не нравится? Как бы то ни было, судя по рассказам Руны, воительницам в Вальхалле не очень-то и весело. Они там прислуживают воинам за столом…

— А ну, немедленно возьми свои слова обратно! — заорала Торгиль. — Это неправда! Валькирии — возлюбленные Одина!

— А по мне так просто возомнившие о себе служанки.

Торгиль завизжала и бросилась на него с кулаками. Но она была совсем слабенькой, впрочем, Джек — тоже. В конце концов оба растянулись на полу, крепко вцепившись друг в друга и жадно хватая ртами воздух.

— В жизни не видывал более жалкой драки, — заметил Олаф.

Спать улеглись еще до заката. Все трое положили рядом с собой ножи, а Олаф натянул перед входом веревку, на случай, если нежданные гости пожалуют. За несколько кратких часов темноты Джек проснулся только раз. Шорх… шорх… шорх… — шелестели деревья снаружи, хотя ветра не было.

— Отличное утро для приключений! — промолвил Олаф, выглядывая из пещеры. — Я чую лед.

Джек выполз наружу и понюхал воздух: свежий, чистый и бодрящий. Отважное Сердце гонял по дереву черную белку: та кругами носилась вокруг ствола, а ворон клевал ее в хвост, пока белка не нырнула в дупло. Отважное Сердце распушил перья и пустил трель.

— Точно, утро — самое оно, — согласился Джек. — А Торгиль где?

Воительница лежала, свернувшись калачиком, у костра. Она с ненавистью зыркнула на Олафа с Джеком — вставать девочка явно не спешила.

— Мы пойдем промыслим какой-никакой еды, — предложил Олаф, — а ты пока разведи огонь.

Он вскинул на спину лук и колчан со стрелами и размашисто зашагал в сторону леса. Джек поспешил следом, радуясь возможности убраться подальше от строптивой девчонки. Если она назовет его рабом еще хоть раз, он ей задаст!

В утреннем свете лес выглядел вполне приветливо. Солнечные лучи струились меж деревьев, высвечивая усыпанный золотистыми цветами мох, пурпурные фиалки и пятнисто-розовые орхидеи. Было там немало других растений, Джеку незнакомых. Гигантские бабочки — по-настоящему гигантские! — перелетали с цветка на цветок.

— А эти часом… э-э-э… не опасны? — поинтересовался Джек.

Ну, об осторожности в здешних краях забывать никогда не след, но сдается мне, этот лес — место относительно мирное, — отозвался Олаф. — В защищенной долине теплее, чем в других областях Ётунхейма. А дальше начнутся скалы и лед, так что будем наслаждаться жизнью, пока можно.

Они дошли до нагромождения упавших стволов, заросших густым подлеском. Внезапно раздался пронзительный, жалобный вскрик, затем — «бук-бук-бук» и шорох, словно кто-то удирал во все лопатки. Джек от неожиданности чуть на дерево не налетел.

— Слыхал? — шепнул Олаф. — Это тетерев. В здешних лесах их полно.

«Ах, тетерев…» — подумал Джек, пытаясь унять неистово бьющееся сердце.

Всего лишь птица. Размером не больше курицы. Ётунхеймской курицы, конечно, уточнил он мгновение спустя. Тетерев с громким стрекотом взвился в воздух: пташка оказалась добрых трех футов в длину, а размах крыльев — в дурном сне не привидится. Олаф ловко сбил тетерева стрелой и, взвалив добычу Джеку на плечи, двинулся дальше. Тетерев весил никак не меньше ягненка. Когти его цеплялись за рабский ошейник и больно впивались в шею, но остановиться мальчик не смел. Олаф размашисто шагал вперед, и Джек решил про себя, что царапина-другая куда лучше, чем отстать и заблудиться.

На одном из стволов, мерцая отвратительной белизной, взбугрились гигантские грибы. На них кормился знакомый уже слизняк в кроваво-коричневых пятнах. Из подлеска выпорхнул еще один тетерев; Олаф сбил и его.

— Пожалуй, на сегодня хватит, — буркнул великан, закидывая птицу на плечо. — Одного съем я, второй достанется вам с Торгиль. Пошли, покажу тебе кое-что любопытное.

Они поднялись к высокой скале: у подножия ее лес обрывался; тут и там громоздились валуны. Сверху Джек видел всю обширную подковообразную долину. По ее дну петляла река. В одном месте, сразу под скалой, завалы бурелома образовывали что-то вроде плотины, и от реки во все стороны растекались ручейки поменьше. Лось — великолепное животное с гигантскими раскидистыми рогами — вышел из-за завала и не торопясь потрусил вверх по течению.

— Там внутри есть укромный проход, — объяснил Олаф. — Лоси в нем прячутся, когда спускаются в долину пощипать мха. Завтра и мы им воспользуемся, прежде чем двинуться вдоль по реке на север.

Скалы долины отливали темно-синим, тут и там белели проплешины снега. А в дальнем конце высилась гигантская ледяная гора.

«От кого прячутся?» — удивился про себя Джек.

Долина казалась голой, бесплодной и неприветливой; тут врага за несколько миль увидишь, ежели что.

— Давай-ка отдохнем чуток, — предложил Олаф, и Джек с облегчением сбросил тетерева на землю.

— Что-то я притомился — странно, в жизни так не уставал, — признался великан. — Ётунхейм всегда враждебен к смертным; наверное, все дело в этом. Но все равно малость тревожно…

«Олаф — и устал?» — снова подивился Джек.

Видимо, это означает, что великан в силах вырвать из земли лишь одно дерево, а не два… Джек от души надеялся, что так оно и есть. Перспектива столкнуться с троллями без могучей поддержки Олафа мальчика совсем не радовала.

Спустя некоторое время Джек заметил, как с дальнего утеса в воздух вспорхнуло какое-то существо и лениво поплыло над речной долиной. Раскинув сверкающие золотые крылья, оно балансировало на восходящих воздушных потоках; длинный хлыстообразный хвост существа изгибался из стороны в сторону.

— Это то, что я думаю? — прошептал Джек.

— Дракон, ага, — подтвердил Олаф. — Точнее, драконица. Именно она послужила мне образцом для носовой фигуры королевского драккара.

— Так это тоже твоя работа?

— Моя… И великая честь для меня. Ивар был великим королем, до того как угодил в лапы Фрит.

Почуяв опасность, лось задрал голову и галопом помчался в укрытие. Драконица сложила крылья и камнем ринулась вниз, раскачиваясь из стороны в сторону по мере того, как набирала скорость. Она ухватила лося когтями, расправила крылья — золото так и полыхнуло на солнце! — взмыла вверх и, описав гигантскую дугу, пронеслась совсем близко от того места, где стояли Олаф с Джеком. Мальчуган дернулся было бежать, но Олаф крепко держал его за плечо.

— Посмотри ей в глаза!

Гигантская чешуйчатая голова повернулась — пролетая мимо, чудовище скользнуло по ним взглядом. Глаза ее широко распахнулись; в их глубинах мерцало пламя. А в следующий миг драконица исчезла: улетела к дальней скале; лось ревел и бился в ее смертельных объятиях.

— Мало кому из людей довелось быть свидетелем такого зрелища — и остаться в живых! — восторженно выдохнул Олаф.

Джек же дрожал как осиновый лист. Он, конечно, слыхал о драконах и от отца, и от Барда, но ничто не подготовило его к этому грозному великолепию.

— А еще нам очень повезло, что она теперь насытится, — объяснил Олаф. — Драконы охотятся раз в неделю или около того, а остальное время мирно дремлют. На самом деле они вроде кошек.

— А… а ещ-ще д-д-драк-коны н-нам встретятся? — пролепетал Джек, отчаянно стуча зубами.

— Только не на этой дороге, — жизнерадостно заверил его Олаф. — Когда драконята подрастают, мать выгоняет их из дому. Это ее долина. Надо думать, там, на скале, у нее гнездо. Большинство драконят вообще не выживают. Они дерутся друг с другом, и те, что послабее, гибнут.

Великан улыбался, мечтательно озирая окрестности. Сегодня явно главенствовал Добрый Олаф. Он казался таким благодушным, что Джек рискнул задать давно мучающий его вопрос:

— А почему Торгиль меня так ненавидит?

— Торгиль тебя ненавидит, потому что такова ее природа, — отозвался воин, — а еще потому, что сама была рабыней.

— Торгиль была рабыней?!

— Заруби себе на носу, парень: это я тебе не палку для битья даю. Скажешь об этом хоть слово, я тебе шею сверну.

Олаф никогда не бросал угроз на ветер. Джек кивнул — самым что ни на есть почтительным образом.

— Ребенок рабыни — тоже раб. Торгрим так и не освободил ее.

— Но тогда как же?..

— Король Ивар вел войну против короля Сигурда Змееглазого. Мы с Торгримом, как берсерки, сражались в первых рядах. Ну и добрый же воин он был! Что до храбрости, так тут он даже меня затмевал. Ты смотри только, не вздумай упомянуть об этом в моих песнях.

— Ни в коем случае! — Джек замотал головой.

— Охваченный боевым азартом, Торгрим обогнал нас всех. Он рубил секирой направо и налево, сокрушая щиты врагов — бац, бац, бац! — один за другим. Вовеки не позабыть мне этого зрелища — хотя, надо признаться, я и сам в ту пору размозжил черепушку-другую. Но Торгрима окружили. И к тому времени, как мы с королем Иваром пробились к нему на выручку, он был смертельно ранен. Торгрим попросил о погребении, достойном великого героя, и король Ивар тотчас же согласился. Торгрим желал, чтобы были принесены все подобающие жертвы. То есть Аллисон предстояло сопровождать его на пути в загробный мир, а еще он попросил себе коня и благородного пса.

— Ясно, — кивнул Джек.

От всего этого мальчика просто тошнило. Вот ведь раздутое самомнение у человека! Это же надо — требовать, чтобы ради тебя убивали ни в чем не повинную женщину и бессловесных животных! Ужас, одним словом! Вся былая Джекова ненависть к скандинавам возвратилась с новой силой.

— «А как насчет Торгиль?» — спросил я, — продолжал между тем Олаф. — «Кого-кого?» — переспросил воин. Торгрим напрочь позабыл, что у него есть дочь. «Ну, дитя Аллисон, — напомнил я ему. — Мне хотелось бы забрать ее, в память о тебе». Я, понимаешь ли, боялся, что Торгрим потребует и ее смерти тоже. «А, эта рабыня… — отозвался он. — Да забирай ее, коли хочешь. А еще можешь взять мой второй меч». Мы доставили его тело домой и устроили пышное погребение. — При этом воспоминании глаза Олафа затуманились. — Мы отволокли его корабль на место захоронения и погрузили на него все то, что Торгрим так любил, — вино, оружие и меха, и уложили тело Аллисон рядом с ним, а коня и пса — у него в ногах. Король Ивар подарил ему ту псицу-волкодава, что спасла Торгиль, — по мне, весьма благородно он поступил, что и говорить. После этого мы подожгли корабль и отправили дух Торгрима в Вальхаллу.

«Что за отвратительная, гнусная, мерзостная история!» — возмущенно подумал Джек.

Мало было Торгриму забрать у Торгиль мать. Так нет, он еще потребовал то единственное существо, что выказывало девочке любовь и заботу. А сам на дочь и не глядел, отшвырнул ее от себя, словно старый башмак. Джек прикусил язык и некоторое время усилием воли вынуждал себя молчать. Потому что боялся — сейчас как ляпнет какую-нибудь глупость, тут-то Злой Олаф и проявится!

У реки паслись еще лоси. Им ничего не угрожало — хотя сами лоси об этом не догадывались. Они то и дело поднимали головы и пугливо озирались по сторонам. Может, кровь чуяли…

— Я тотчас же дал Торгиль свободу, — проговорил Олаф, нарушая затянувшееся молчание. — Это всего три года назад было, так что она хорошо помнит, какою это — быть рабыней.

Джек потеребил рабское кольцо на шее, ощупал царапины от тетеревиных когтей.

— На самом деле мне следовало снять это с тебя, прежде чем пускаться в путь, — промолвил Олаф, от чьего внимания ничего не ускользало. — Я приказал Грязным Штанам надеть на тебя ошейник ради твоей же безопасности.

Джек удивленно вскинул глаза.

— Король вправе распорядиться свободным скальдом по собственному усмотрению. А вот для того, чтобы отобрать раба, ему пришлось бы иметь дело со мной. К слову сказать, я вовсе не собирался посылать тебя чистить свинарник. Это Свиное Рыло сам додумался…

— Вот уж не думал, что тебе известно и это, — отозвался Джек.

— О, у Хейди есть способы выведывать то, что ей угодно знать. Если бы ты пожаловался мне, я бы убил провинившихся рабов. Но раз ты не пожаловался, я их не тронул. С твоей стороны очень благородно не мстить низшим.

Олаф встал, помог Джеку поднять тетерева, вскинул на плечи своего собственного. И зашагал вперед, даже не оборачиваясь, чтобы проверить, идет за ним мальчик или нет.

А Джек от похвалы Олафа себя не помнил от счастья. «Благородно не мстить низшим». Значит, он, Джек, высший! Великан вовсе не считает его рабом, нет! В первый раз мальчик подумал о предстоящем походе с воодушевлением. Они — трое воинов, отправившихся на опасное приключение, что сулит и славу, и честь. Они — равные. И слава их — бессмертна.

Глава 27

ЗАВАЛ

На обратном пути Олаф вспугнул еще одного тетерева, так что мяса у них теперь было хоть отбавляй. На поросшей травою полянке великан развел второй костер — жарить дичь.

— Там, где спишь, лучше, чтобы мясом не пахло, — сказал он, не объясняя, впрочем, почему.

Джек ощипал трех гигантских птиц, а Олаф тем временем остругал палочки для жарки и смастерил для них подпорки. Торгиль же сидела сложа руки. Как только Джек очистил от перьев первую тушку, Олаф перебросил ее Торгиль.

— Пойди выпотроши, — велел он.

— Я рабьей работой не занимаюсь, — фыркнула девочка.

Олаф ухватил ее за лодыжки и перевернул вниз головой.

— Ты еще с приключениями дела не имела и правил не знаешь, — объяснил он, не обращая внимания на негодующие вопли Торгиль. — Все участники похода выполняют любую работу, в том числе и самую грязную. Даже Тор занимался стряпней, когда его спутники были заняты. Ясно?

Лицо Торгиль побагровело от прихлынувшей крови.

— Ясно, — выдохнула она.

Великан опустил ее на землю. Девочка яростно принялась потрошить птицу, разбрызгивая кровь и потроха по одежде.

— А вот чего Тор никогда не стал бы делать, — обронил Олаф, — так это приманивать к себе волков, пропитавшись запахом тетерева.

Торгиль, точно не слыша, продолжала трудиться над тушкой.

Наконец все три птицы зашкворчали на огне. Джек пошел к ручью помыться; Олаф последовал его примеру. А вот Торгиль — нет. Девчонка словно вознамерилась испортить жизнь всем вокруг; и по мере того, как день клонился к вечеру, от одежды ее потянуло душком. И все же обед получился роскошный. Мяса хватило на всех, и с избытком, включая Отважное Сердце — тот склевал остатки с костей.

Когда все насытились, Олаф убрал недоеденную еду в мешок, а Джек вскарабкался на дерево и припрятал остатки. Затем все вернулись в пещерку, и Олаф начертил на земле поле для игры в «Волков и овец»; вместо фишек в ход пошли ягоды можжевельника. Несколько раз победа оставалась за Торгиль. Выиграв, она принималась шумно ликовать, без конца повторяя, что обставить таких тупоумных противников — дело нехитрое. Победитель из нее был пренеприятный, а уж проигрывать она и вовсе не умела.

Проснулись они от оглушительного хруста и треска. Кто-то здоровенный обдирал ветви с дерева. Олаф взялся за рукоять меча.

— Кто это? — шепнула Торгиль.

Великан, жестом приказав всем замолчать, выглянул из пещеры. Снаружи царила непроглядная тьма.

Джек подумал о том, что костер, от которого сейчас осталась лишь куча тлеющих углей, в такой темноте, чего доброго, послужит неведомому противнику маяком. Впрочем, упавшее дерево, что преграждало вход, возможно, являло собой неплохую защиту. Джек держал свой собственный нож наготове, а в придачу еще зачерпнул горсть песка — в случае чего швырнуть таинственному гостю в глаза.

Треск и хруст слышались некоторое время, а затем стихли вдали. Вновь воцарилась тишина. В лесу постепенно просветлело: занималась заря. Как только темнота рассеялась, путешественники накрыли огонь и ушли: едва ли не бегом поспешили прочь по устланной синими тенями тропе, что вилась между деревьями. Тропа петляла туда-сюда, устремлялась в просветы между кустарником и наконец, нырнув вниз, вывела в подковообразную долину — ту самую, что Джек наблюдал днем раньше.

Над головой путников раскинулось бескрайнее небо. А прямо перед ними расстилалось мрачное и голое каменное плато. С ледяной горы задувал знобкий ветер. И все же солнечный свет здорово взбадривал. Джек радовался, что деревья уже не окружают их со всех сторон, а то поди узнай, кто там прячется среди ветвей! Отважное Сердце, надежно угнездившийся у мальчика на плече, тихонько заворковал, словно и он чувствовал себя гораздо спокойнее на открытом месте.

— Так кто же там шумел-то? — повторила свой вопрос Торгиль.

— Кто-то, кто очень любит жареную тетеревятину, — ответил Олаф.

А Джек с запозданием осознал, что к тайнику они так и не вернулись. Его аж затошнило от ужаса. Мальчуган подвесил мешок с мясом высоко в кроне — насколько сумел вскарабкаться. То существо, что отыскало мешок, было слишком громадным, чтобы незаметно проскользнуть между ветвей. Чудище просто-напросто ободрало сучья, чтобы не мешались, — а сучья-то были преогромные!

Олаф повел своих спутников через долину. Ветер забирался под одежду, поднимал с земли мелкую колючую пыль, так что у Джека скоро заслезились глаза. Погода изменилась словно по волшебству. В лесу было по-летнему тепло, а в этом месте, судя по всему, круглый год царила зима. В укромных уголках, куда никогда не проникало солнце, посверкивал лед, а на темно-синем камне строгим узором выделялись редкие снеговые проплешины. Джек глянул в сторону гор — мало-помалу камня становилось все меньше, а снега все больше, пока долина не превращалась в непрерывный белый коридор, уводящий в самое сердце Ётунхейма.

Наконец они дошли до завала. Джек обернулся, высматривая отвесный утес, с которого они с Олафом давеча наблюдали за драконицей. На вершине его темнел лес; в течение многих лет сотни и тысячи деревьев срывались с обрыва и падали сюда: так выросла небольшая гора из бревен, сучьев, веточек и сухого мха. Слышалось журчание воды.

— Это наше последнее убежище на пути к горе, — сказал Олаф. — Надо отдохнуть малость; а ты, Торгиль, искупаешься и выстираешь одежду.

— Тут же холодно! — закричала девочка.

— Если бы ты вымылась в лесу, то и мерзнуть бы не пришлось, — отрезал великан. — Треволнения прошлой ночи — это нам предостережение. Здесь рыщет кто-то очень голодный — и благодаря тебе этот кто-то при желании легко нас выследит.

«Да Торгиль будет нетрудно проследить по запаху до самых парадных дверей Горной королевы», — подумал Джек.

Тетеревиные кишки и кровь за ночь здорово протухли. Джек понятия не имел, как Торгиль выдерживает такую вонь; видать, каким-то непостижимым образом втемяшила себе в голову, что неопрятность делает ее крутым воином. Джек прямо-таки предвкушал, как та завизжит, нырнув в ледяную воду.

Олаф повел своих спутников внутрь завала; Отважное Сердце предпочел остаться снаружи. Витая тропа, проложенная сквозь бурелом, исчезала в похожем на пещеру укрывище. Черная река стремительно катила свои воды под сводом из полусгнивших стволов и сучьев. Джек опасливо глянул наверх. Тут и там сквозь разрывы между ветвями проглядывало синее небо; казалось, для того, чтобы обрушить все эти бревна, многого не потребуется. Но ведь Олаф сказал, что убежищу этому много лет. Землю густо устилала сухая хвоя, местами примятая: здесь животные устраивали лежку. Воздух пропитал слабый запах скотного двора.

Тем временем слегка потеплело. Правда, не то чтобы очень, с удовлетворением отметил Джек, когда они с Олафом отвернулись, давая Торгиль возможность искупаться без помех. Мальчуган слышал, как та задохнулась от холода и витиевато выругалась, плещась в воде. А затем принялась оттирать одежду влажными комками мха.

— Можете оборачиваться, — крикнула она наконец.

Пахло от нее по-прежнему не то чтобы розами, но более-менее сносно.

— А ты знаешь, кто идет по нашему следу? — спросил Джек.

— Да может, и никто. — Олаф пожал могучими плечами. — Хотелось бы надеяться, что эта тварь слишком боится дракона, чтобы выйти из лесу.

— Дракона! — воскликнула Торгиль.

— Да тише ты. Мы с Джеком вчера одного видели.

— А мне почему не сказали?

— Ты была не в духе… В любом случае, сейчас драконица переваривает лося. На охоту она не вылетит еще по крайней мере с неделю, но зверюга, что живет в лесу, этого, конечно, не знает.

— И все же, что это такое было? — не отставал Джек.

— Кабы знал, так сказал бы, — нетерпеливо буркнул Олаф. — Мы тут отдохнем малость, а затем двинемся дальше. До чертога Горной королевы три дня пути. Глянешь — так рукой подать, но последняя часть дороги ужасно крутая и скользкая.

Олаф сгреб хвою в сторону и нарисовал на земле план, простой и доходчивый: идешь вдоль реки до самого ее истока у подножия горы. Если до тех пор троллей они не встретят, то двинутся по склону вверх, однако рано или поздно это наверняка произойдет.

— Ётуны регулярно обходят свои владения, — объяснил Олаф. — Причем сразу понимаешь, что они где-то поблизости… даже не знаю, как в точности это описать… ну вроде как в мыслях делается щекотно. Не то шорох, не то шепоток…

— Шепоток? — переспросил Джек. — Да я его слышу с тех самых пор, как мы сюда приплыли.

— Любопытно… А я вот нет, — признался великан. — Может, ты просто улавливаешь такие вещи более чутко, потому что ты скальд.

— Или потому, что колдун… — встряла Торгиль.

— А я вот все собирался спросить, — сказал Джек. — Что помешает троллям напасть на нас в ту самую минуту, когда мы на них наткнемся?

— Ну, во-первых, поскольку прятаться мы не станем, троллям будет любопытно. Они спросят, чего нам надо, прежде чем попытаются выпустить нам кишки. А мы тем временем предъявим им шахматную фигурку. — Излагая свой план, Олаф сиял как начищенный пятак.

— А ты уверен, что тролли поведут себя именно так? — уточнил Джек.

— Более чем уверен.

— А я стихи сложила, — внезапно объявила Торгиль.

Джек с Олафом как по команде обернулись к ней. Девочка встала и поклонилась, словно дело происходило в роскошном пиршественном чертоге, а не в продуваемой всеми ветрами норе.

— Слушайте все, я чего вам скажу:

Олаф умеет драться, петь, ходить под парусом,

А еще резать по дереву и играть в «Волков и овец»,

Хотя выигрывает он редко

(У меня поди выиграй).

И все равно Олаф — большой молодец.

Мы все считаем его великим героем.

— А не пойти ли нам? — предложил Олаф. — Нам до ночи еще ох какой путь предстоит…

— Тебе что, не понравились мои стихи? — встрепенулась девочка.

Олаф вздохнул.

— Торгиль, лучше оставь это. Ты никогда не вырастешь семи футов ростом, сколько ни вытягивайся; сколько ни маши руками, в небо тебе не взлететь. Не гонись за тем, чему не бывать. Девы стихов не слагают.

— А я — слагаю! Я могу обставить Джека в чем угодно! — завопила Торгиль.

— А ну-ка, цыц! Из вас двоих ты — лучший воин, но как скальд ты ему и в подметки не годишься.

— Я тебя ненавижу! — завизжала Торгиль.

От резкого крика Отважного Сердца все вздрогнули. Ворон с воплями описывал круги над завалом — Джек видел, как птица мелькает то тут, то там сквозь проломы в «крыше». Это тревожное карканье не оставляло места сомнениям: все тотчас же схватились за оружие. Свод над их головами дрогнул и заходил ходуном: кто-то тяжелый карабкался на самый верх.

Глава 28

СЛАВА

— Что это? — шепнула Торгиль.

— Не знаю, — шепнул в ответ Олаф.

Головой он едва не упирался в свод пещерки, а меч держал наголо, изготовившись ткнуть чудовище — уж кем бы оно ни было — сквозь пролом. Бревна заскрипели и чуть сместились.

— Может, лучше выйдем наружу? — предложил Джек.

— Здесь мы в большей безопасности. Можем оборонять вход…

В проем просунулась гигантская лохматая лапа. Олаф с силой рубанул по ней. Чудовище завизжало и выдернуло лапу, содрав черными когтищами здоровенные ленты коры. В лицо Джеку брызнула кровь.

Отважное Сердце промелькнул над очередной брешью. Заворчав, чудовище принялось раскачиваться туда-сюда. Ветки и хвоя дождем хлынули вниз. Торгиль задрала голову: в лице ее читалось безумное ликование.

— Если свод обрушится, мы все погибнем, — настаивал Джек.

Чудовище взревело: Отважное Сердце вновь пронесся над завалом.

— Никак ворон его атакует? — потрясенно проговорил Олаф.

— Отважное Сердце дает нам возможность убежать, — объяснил Джек.

Олаф и Торгиль как по команде развернулись к мальчику.

— Только трусливые рабы спасаются бегством, — фыркнула Торгиль.

— А смерти ищут разве что идиоты, — огрызнулся Джек. — Эта тварь, она же всех нас съест и не поморщится…

— Никогда в жизни не бежал я с поля битвы, — прогрохотал великан. — Я — берсерк из славного рода берсерков. Я не посрамлю своих сыновей!

— Да твои сыновья ничего и не узнают, если мы все здесь погибнем! — заорал Джек.

— Ты им расскажешь. Я даю тебе дозволение бежать. Ты вернешься и сложишь песню о том, как я встретил свою судьбу — отважно и с радостью.

— Можешь и про меня сложить песнь, — заверещала Торгиль.

Когда девочка волновалась, голос ее делался довольно-таки писклявым.

— А как же приключение? А кто отыщет источник Мимира? Кто спасет Люси?

Джек уже отчаялся пробить несокрушимую броню Олафовой глупости. Между тем чудовище прыгало вверх-вниз, вероятно, пытаясь дотянуться до Отважного Сердца, а птица с пронзительными воплями атаковала врага снова и снова. Бревна зловеще скрипели, вниз сыпался мусор.

Олаф извлек бутыль в форме волчьей головы.

— Ох, нет! — закричал Джек. — Ты не вправе впадать в безумие — только не сейчас! Ты должен спастись, ведь от тебя зависит жизнь Люси!

Но великан словно не слышал. Одним богатырским глотком он осушил бутыль чуть ли не до дна, а остатки вручил Торгиль. В воздухе остро запахло волчьим варевом; нервы Джека завибрировали от тревоги. Мальчику хотелось бежать — хотя от опасности или же ей навстречу, он и сам не знал толком. Олаф задышал тяжело и часто. Торгиль хватала ртом воздух. Зрачки ее расширились. Оба поскуливали.

— Сдается мне, то была лапа тролльего медведя, — заметил Олаф. Голос его напоминал рычание: восковница уже начала оказывать свое действие. — Твари опаснее в целом свете не сыскать — ну, если не считать драконов. Думается, в этой битве нам не выжить.

— Мы погибнем геройской смертью, и петь о ней станут до конца времен, — воскликнула Торгиль.

— Слава бессмертна, — промолвил великан.

— Слава бессмертна, — повторила Торгиль.

— Ну почему вам всем так не терпится умереть?! — закричал Джек. — Жить-то чем плохо?

Но Олаф и Торгиль уже задышали по-собачьи, вывалив изо рта языки. Внезапно они взвыли и бросились по проходу наружу, на изгибах и поворотах натыкаясь на углы и стенки. Ветки царапали Торгиль лицо и руки, оставляли дыры в тунике. Но девочка ни разу не остановилась и даже не сбавила хода. Олаф взревел. Изо рта у него текла слюна — и разлеталась во все стороны длинными ошметками.

Джек помчался следом — но осторожнее, глядя, куда ступает. К тому времени, как мальчуган выбрался наружу, двое берсерков уже карабкались по завалу, ловко перепрыгивая со ствола на ствол. Вот Олаф наступил на хлипкую ветку — и небольшая часть свода обрушилась вниз.

— Вернитесь! — завопил Джек.

С тем же успехом он мог попробовать остановить оползень. Воины прокричали вызов: Олаф — рокоча, как гром, Торгиль — визжа, точно ошпаренная кошка. Их противник поднялся на дыбы в дальнем конце завала, и только теперь Джек сумел разглядеть его как следует.

Да, это был медведь, но какой! — куда огромнее, чем рисовало Джеку воображение. В два раза крупнее медведя-плясуна, которого, бывало, показывали на деревенской ярмарке. И в придачу — невиданного бледно-золотистого оттенка. Чудовище стояло на задних лапах и, выпустив длинные черные когти, раскачивалось из стороны в сторону, нюхая воздух. Если и существуют на свете медведи-берсерки, так это был он.

В сравнении с ним Отважное Сердце, что продолжал описывать круги над головой чудовища, казался сущим карликом. Одна из медвежьих лап была в крови, один глаз выклеван — похоже, ворон расстарался. У Джека в душе зародилась слабая надежда.

И тут одновременно случилось целых три события. Троллий медведь сцапал-таки Отважное Сердце за крыло и швырнул его через завал, так что ворон, пролетев несколько метров, шлепнулся прямо в грязь. Торгиль, взбегая по бревнам, споткнулась и, выронив меч, упала, точно в ловушку угодив ногой в дыру между стволами. Она попыталась высвободиться — но тщетно. Девочка закричала, Джек бросился ей на помощь.

А медведь тем временем опустился на все четыре лапы и кинулся на Олафа. Противники сшиблись. Олаф рубил и колол мечом, чудовище орудовало когтями и зубами. Однако с самого начала было ясно, что у человека нет ни малейшего шанса. Даже полуслепой, с раненой лапой, ростом медведь превосходил Олафа вдвое. Он обхватил скандинава лапами и теперь яростно рвал ему спину и плечи.

Они катались по завалу, и тут с оглушительным треском гора из полусгнивших бревен поддалась. Ее середина просела, а затем с грохотом обрушилась вниз, в темноту пещеры. Бревна, находящиеся с боков, высвободились и, подгоняемые собственным весом, запрыгали вниз по склонам. Одно чуть не угодило Джеку в голову. Мальчик чудом увернулся и проворно отполз в сторону. Завал стремительно менял очертания: он ходил ходуном, открывались новые бреши, закрывались прежние. Дыра, в которой застряла нога Торгиль, сперва расширилась, затем с жутким хрустом сомкнулась: гигантский древесный ствол заклинил провал.

Но не раньше, чем Джек вытащил девочку. Удивляясь неведомо откуда взявшимся силе и мужеству, мальчуган взвалил Торгиль на спину, проворно сбежал по все еще обсыпающимся бревнам и, не думая, не рассуждая, со всех ног помчался прочь от места побоища. Наконец он уложил раненую на землю и рухнул на колени, задыхаясь от усталости.

Лицо Торгиль побелело от боли, однако она не издала ни звука. Просто стиснула зубы да глядела снизу вверх, потрясенная до глубины души. Впрочем, и Джек был потрясен ничуть не меньше. Все произошло так быстро! Он утратил Отважное Сердце, Олафа и, чего доброго, Торгиль тоже. Он понятия не имел, насколько серьезно та ранена.

Спустя некоторое время — не слишком скоро! — мальчик пришел в себя настолько, чтобы осмотреть ее рану. Лодыжка была неестественно вывернута. Других повреждений Джек не обнаружил.

— Ты меня слышишь? — спросил он Торгиль.

Воительница кивнула.

— Я тебя ненадолго оставлю. Пойду посмотрю, как там Олаф. Ладно?

Торгиль снова кивнула. В глазах у нее стояли слезы.

Джек помчался назад к завалу. Проход, ведущий в пещеру, обрушился. Мальчик вскарабкался наверх, испуганно замирая всякий раз, когда бревна начинали угрожающе скрипеть у него под ногами. Наконец он добрался до вершины и заглянул вниз.

В середине, прямо под проломом, царил хаос: кошмарное месиво из обломков дерева, щепок и сучьев. И все было залито кровью! С одной стороны распростерся медведь с проломленной бревном головой. С другой стороны, истекая кровью, лежал Олаф. Ноги его были перебиты, на руках и груди зияли страшные раны. Но он был жив и даже приветственно поднял руку.

Джек осторожно спустился вниз. По крайней мере, эта часть завала казалась достаточно надежной. Пещера заполнилась целиком, так что больше бревнам падать было некуда.

— Ты меня слышишь? — спросил мальчик.

— Слышу, — голос Олафа звучал сипло: видимо, пострадал он куда серьезнее, нежели казалось на первый взгляд. — Торгиль? — прохрипел великан.

— Она лодыжку сломала. Вроде бы, все.

— А медведь?

— Мертв.

— Хорошо, — кивнул Олаф.

— У меня есть снадобье, унимающее боль. Руна дал, — заторопился Джек. — Я оставлю его тебе, а сам сбегаю на корабль.

— Только зря время потратишь, — отозвался великан.

— Вовсе нет! Руна — целитель. Эрик Красавчик и Эрик Безрассудный донесут тебя до берега.

— Я умираю, — прошептал Олаф, и Джек понял: это правда. Слишком уж он изранен. К тому времени, когда его доставят на корабль, — даже если предположить, что Олаф переживет ядовитый луг, — будет слишком поздно.

— Ну хотя бы макового соку выпей.

— Выпью малость, — согласился Олаф. — Это поможет мне дождаться… дождаться Торгиль.

Джек протянул ему склянку. Великан проглотил несколько капель и жестом отослал мальчика прочь.

Джек помчался назад к Торгиль, но по пути увидел лежащего в грязи Отважное Сердце. Ворон хлопал здоровым крылом и пытался взлететь.

— Отважное Сердце! — закричал Джек.

Он осторожно поднял птицу и увидел, что, хотя правое крыло и повреждено, серьезно ворон не пострадал. Грязь смягчила падение.

— Я тебя здесь не оставлю, — пообещал Джек.

Наконец он добрался до Торгиль: та тоже пыталась подняться, невзирая на боль в искалеченной ноге.

— Я знаю, как монахи лечили ногу отцу, — сказал ей мальчик. — Я могу обездвижить твою лодыжку, зажав ее между досочек. Будет больно, зато кость срастется правильно. С отцовской ногой ничего не вышло только потому, что за нее поздно взялись.

Собирая палочки и отрывая от плаща длинные полоски ткани, Джек говорил и говорил без умолку, скорее чтобы успокоиться самому, нежели ради чего другого.

— Сейчас я завяжу тебе ногу по-быстрому, а потом получше сделаю. Олаф хочет тебя видеть. Нам надо поторопиться.

При упоминании Олафа Торгиль впервые выказала некоторые признаки интереса.

— Он умирает, — проговорил мальчик, с трудом сдерживая слезы, — но медведя он убил.

Трясущимися руками Джек покрепче стянул девочке лодыжку и помог ей подняться. Торгиль хватала ртом воздух, цеплялась за него, подскакивала на здоровой ноге. С каждым прыжком она все крепче стискивала зубы. Для Джека этот путь оказался особенно утомительным, потому что в придачу к Торгиль на шее его в мешочке болтался еще и Отважное Сердце. Они медленно добрели до завала. Там все пошло значительно проще: вверх по бревнам Торгиль смогла ползти на четвереньках. Джек глядел и диву дивился. На ее месте он бы уже стонал в голос. Сломанная лодыжка наверняка болит так, что свету белого не взвидишь…

Наконец они добрались до провала и спустились вниз. Олаф слабо улыбнулся.

— Торгиль, дочь Олафа, — тихонько проговорил он.

— Что ты сказал?! — охнула Торгиль.

— Я нарек тебя своей дочерью, — промолвил Олаф. Благодаря болеутоляющему говорить ему явно стало легче. — Я сказал об этом Скакки и Хейди перед уходом.

— Н-но я н-не хочу жить б-без тебя, — зарыдала девочка.

— И это вся твоя благодарность? Меня призывает Один. Я уже вижу валькирий: они ждут меня на холме.

— Я умру вместе с тобой! Пусть меня принесут в жертву, как мою мать!

— Нет! — взревел Олаф и тут же захлебнулся кашлем.

Он сплюнул: на бороду брызнула кровь.

— Нет, — уже тише повторил он. — Не для того я спас тебя от Торгрима. Ты с честью выжила в этой битве. Ты должна идти вперед. Наш поход еще не закончен.

— Н-но я хочу ум-мереть…

— Ан не удастся! От сломанной лодыжки еще никто не умирал.

Торгиль разразилась рыданиями и принялась раздирать себе лицо ногтями. Джек силой отвел ее руки в стороны.

— Ты, Джек, забери шахматную фигурку Горной королевы, — приказал Олаф. — Она в моей походной суме. Солнечный камень — это для Скакки. Молот Тора — для тебя, Торгиль, дочь сердца моего.

Джек послушно отыскал все три вещи. Молот Тора оказался маленьким серебряным амулетом: многие скандинавы носили при себе такой же.

Какое-то время Олаф молчал, тяжело дыша. Джек предложил ему еще болеутоляющего снадобья, но великан отказался. И кивнул на Торгиль:

— Ей оно больше понадобится…

День угасал; солнце свершало по небу предначертанный путь. Во тьму оно канет на какие-то краткие три-четыре часа. Олаф беседовал с Торгиль, с каждой минутой слабея все больше и больше. Джек горестно наблюдал. Теперь, когда битва не на жизнь, а на смерть осталась позади, он смог трезво оценить ситуацию. Почти все запасы провизии погребены внизу, под обрушившимся завалом. Достать их возможным не представляется. Перед ними — три дня пути к чертогу Горной королевы, хотя теперь, когда Торгиль ранена, этот путь может растянуться на неделю, а то и дольше.

А за неделю драконица переварит лося.

Тем временем, чем станут питаться они? Дальше в долине ничего не растет. Так что придется им поголодать. Как только они доберутся до ледяной горы — если тролли, конечно, не изрубят их в капусту раньше, — им придется просить Горную королеву, чтобы та помогла им отыскать источник Мимира. В том случае, если она сама знает, где это…

А после им еще предстоит возвращаться назад — тем же путем, в том числе и через луг, заросший ядовитыми цветами. И успеть надо к празднику сбора урожая, чтобы не дать Фрит принести Люси в жертву.

Не слишком ли много всего? Джек понурил голову.

Лишь перевязывая лодыжку Торгиль, мальчик несколько отвлекся от горестных мыслей. Когда он взялся за ее ногу, девочка побелела как полотно, однако не издала ни звука. Потом он достал из походной сумы Олафа немногие оставшиеся припасы. Джеку было ужас как стыдно забирать что-то у человека, который был еще жив. Но великан заверил, что это более чем разумно.

— Единственное, чего бы мне хотелось, так это погребения, достойного героя, — вздохнул он.

Джек выпрямился.

— Но у тебя будет погребение, достойное героя, господин, — с жаром воскликнул мальчик. — При тебе твой меч и твой лук со стрелами. Нам с Торгиль они все равно не пригодятся. Мы же даже поднять их толком не можем. А у ног твоих лежит поверженный троллий медведь. Ни у кого такой жертвы не было, даже у Торгрима. Что еще лучше, я научился у Барда призывать огонь. Когда… когда придет время, я подожгу завал. Ни у кого на свете не было такого погребального костра! Его увидят из самой Вальхаллы. А когда я вернусь, я сложу про тебя песнь, что переживет века!

Глаза великана вспыхнули радостью.

— Моя слава бессмертна, — прошептал он.

— Еще как бессмертна, — подтвердил Джек. — А хочешь, я спою ту песнь, что исполнял в чертоге короля Ивара?

— Да, будь добр, — прошептал Олаф: солнце клонилось к горизонту, и воин, казалось, угасал вместе с ним.

Джек встал и вновь запел стихи Руны, и звучали они еще великолепнее, нежели прежде:

Войсководители, внемлите слову

О ратной доблести, о храбром Олафе.

Силен и славен он, сеятель ужаса.

Пиры горою в хоромах Олафа;

Удачей отмечен владыка сокровищ;

Волкоголовые зовут вождем его,

Могильщики Одина другом кличут.

Когда Джек упомянул могильщиков Одина, Отважное Сердце высунулся из мешочка и тихонечко каркнул. А Джек все пел и пел; и голубое небо постепенно темнело до густой синевы. Поднялся ветер и застонал, точно плакальщицы, над поломанными стволами завала.

Отзвучали последние слова песни. Джек опустил взгляд и увидел, что дух Олафа отлетел. Мальчик взял Торгиль за руку, помог ей выбраться из провала, а потом спуститься в долину. Свет быстро угасал; нужно было идти, пока видно хоть что-то.

Джек довел Торгиль до ложбинки между двумя валунами, а мешочек с Отважным Сердцем уложил в небольшую трещину в камне. Неважная защита от ледяного ветра, ну да что есть, то есть.

— Я схожу разожгу огонь, — сказал мальчик.

«От души надеюсь, что у меня получится», — добавил он про себя, усаживаясь на землю.

Джек знал, как поджечь растопку. Он проделывал это не раз и не два — украдкой, просто чтобы лишний раз убедиться, что не утратил этого умения. А здесь придется повозиться. Бревна толстые, многие из них отсырели. Зато мох сухой. Так что надо сконцентрироваться на нем…

Джек совсем продрог на холодном ветру и поплотнее закутался в плащ. Темно-синее небо усеивали мириады звезд; они мерцали и перемигивались над головой. Мальчик поглядел на далекие утесы и приметил, что на одной из вершин пылает огонь. Это еще что такое?! Может, ётуны встали там лагерем? Или они наблюдают за долиной? И тут Джек вспомнил про драконицу.

«Вот бы сподвигнуть ее разжечь костер, — размечтался он. — Но нет, нельзя. Она сцапает нас с Торгиль и скормит своим драконятам. От здешних мест ничего хорошего не жди. Ну что ж, — решил он, — начали».

Джек сосредоточился на жарком солнце, лучи которого изливаются на землю точно летний дождь. Это знание, схороненное в самых глубинах его сознания, только и ждало призыва.

Но до чего же трудно сохранять ясность мыслей! Мальчик весь продрог. Ветер теребил его плащ и пытался сорвать с головы капюшон. Уши онемели. «Сосредоточься. Сосредоточься», — приказывал себе Джек.

В славную же переделку они угодили! Они тут, чего доброго, и сами протянут ноги — причем гораздо раньше, чем ётунам представится возможность эти самые ноги пооткусывать. Этот мир принадлежит инеистым великанам, и они задуют любой огонь еще до того, как он вспыхнет. Джеку вдруг ужасно захотелось спать. Как славно было бы подремать малость. «Приляг, мальчик, — нашептывали инеистые великаны. — Что за чудесная, уютная постелька — лед».

— Мне холодно, — сказал Джек вслух.

«Это тебе только так кажется», — возразил Бард.

— Тебе-то хорошо говорить, — обиженно фыркнул Джек. — Ты сидишь себе под яблоневым деревом на Острове блаженных и играешь на арфе. Зимы там вообще не бывает. А здесь зима царит круглый год.

«Ты уверен?» — спросил Бард.

— Да, конечно, предполагается, что сейчас лето, — согласился Джек. — А холодно только из-за гнусных троллей и их мерзкой ледяной горы. Троллей хлебом не корми, дай всех и вся уморить холодом. Но они неправы. Сейчас и впрямь лето. Солнце только и ждет, чтобы подняться по другую сторону гор.

Джек мысленно поискал солнце и тут же почувствовал его полуденный жар. Свет всегда рядом, надо только знать, где смотреть.

Мальчик преисполнился уверенности. Здесь жизненная сила (а вместе с ней и магия) пульсировала куда ближе к поверхности. Вот ведь, оказывается, как просто увидеть Иггдрасиль! А вокруг по-прежнему шелестело: шорх, шорх, шорх. Олаф говорил, что это мысли ётунов, но Джек-то знал лучше. Это они — кто же, как не они? — но в придачу к ним еще и ястребы, и деревья, и рыбы — все, что живет и обитает в Ётунхейме. Джек слышал дыхание самой жизни, переполняющей эту чуждую землю.

Джек обратился к захороненному солнечному свету минувших лет. Он пробирался сквозь холод и тьму, пока не отыскал его — свет яростно полыхал в самом сердце мира инеистых великанов. Свет вел нескончаемую войну со льдом. По Джекову зову сияние набирало мощь, прорываясь сквозь незримую преграду. Вот оно вскипело, взбурлило, затапливая все на своем пути…

Торгиль предостерегающе закричала. Джек открыл глаза. На завале тут и там плясали язычки пламени: это занялся мох. Огонь стремительно распространялся; шипела и потрескивала сухая сосновая хвоя. Вот загорелись мелкие веточки, вот вспыхнули сучья покрупнее, а в следующее мгновение древесные стволы взорвались стеной пламени, что вознеслась к самому небу, вытягиваясь в могучую колонну.

Джек в ужасе бросился под защиту скал. Они с Торгиль, позабыв о вражде, испуганно жались друг к другу, а столб пламени тем временем поднимался все выше и выше. Вот он выпустил огненные ветви на манер дерева, озаряя ночь каскадами искр. Жар был таким нестерпимым, что детям пришлось спрятаться за валунами. Отважное Сердце, помогая себе когтями, выкарабкался из мешочка, и Джек перенес его в безопасное место.

— Мне дóлжно быть с Олафом! — внезапно закричала Торгиль.

И поползла к костру. Джек ухватил ее за здоровую ногу и с трудом удержал на месте.

— Дура! Олаф хотел, чтобы ты осталась в живых!

— Мне все равно! Я хочу в Вальхаллу!

— Тогда отчего бы мне просто-напросто не стукнуть тебя по башке камнем? — заорал Джек, вне себя от бешенства.

— Нет! Нет! — завизжала Торгиль в неподдельном ужасе. — Если воин погибнет от руки раба, он никогда не попадет в Вальхаллу. Он отправится прямиком в Хель. Это позорная смерть.

— Тогда сиди тихо, — рявкнул Джек. — Живи, черт тебя побери, или я точно размозжу тебе голову камнем!

— Это жестоко! Ты не посмеешь! — рыдала девочка.

— Еще как посмею!

Сверху донесся пронзительный крик — и дети разом позабыли о ссоре. Крик послышался снова, на сей раз куда громче. Джек поднял глаза: на них летела драконица. Она описала круг над столпом пламени, хрипло завопила, развернулась, вновь помчалась обратно. На ее брюхе и снизу на крыльях играли огненные блики. Драконица носилась туда-сюда, словно вихрь живого золота, громогласно бросая костру вызов.

А ведь воистину это вызов и есть, потрясенно осознал Джек.

— Она думает, это какой-то чужой дракон вторгся в ее долину, — пробормотал он.

— Нет. Она воздает почести Олафу, — возразила Торгиль.

Щеки ее блестели от слез, и Джек не стал спорить. Может, драконица и впрямь отдает дань покойному. И Олаф, и она — великаны, далеко превосходящие всех прочих. Может, уже сейчас Олаф любуется этими огненными чествованиями от врат Вальхаллы и думает про себя, что Срединный мир от века не знал погребения более великолепного.

Глава 29

МЕРЗЛАЯ РАВНИНА

Ледяная гора зарумянилась под рассветными лучами; налетел холодный ветер и серым облаком взметнул пепел, оставшийся от погребального костра Олафа Однобрового. Поднявшись выше, к солнцу, пепел побелел — и тоненькой струйкой потянулся на юг. Несколько обожженных поленьев отмечали край завала, но остальное сгинуло бесследно. Река как ни в чем не бывало продолжала свой бег по прежнему руслу.

Джек пересчитал скудные запасы. Мешочек с вяленой рыбой, мех для воды, склянка с маковым соком. Из оружия — только ножи. Меч Торгиль сгинул под завалом, зато осталась секира.

— Лучше брось меня здесь, — сказала Торгиль.

— С какой стати? Твоя лодыжка заживет.

— Заживет, но нескоро. Я дождусь драконицу и дам ей бой.

— Никакой драконицы ты дожидаться не станешь. Ты пойдешь со мной, или я размозжу тебе голову камнем.

Теперь, обнаружив, что Торгиль панически боится умереть от руки раба, Джек вздохнул с облегчением: у него появилось надежное оружие против упрямой девчонки. Разумеется, убивать ее он не собирается, но она-то этого не знает. Воительница судит о спутнике по своим собственным меркам…

— Это лишь означает, что нас обоих сожрут чуть дальше по дороге, — произнесла она, невесело улыбаясь.

Джек, вооружившись секирой Торгиль, отправился в лес за подходящей палкой для костыля. Он отыскал ясень — дерево, что в таких холодных краях встречается нечасто, — и срубил две ветки. Одну, раздвоенную на конце, — для Торгиль, чтобы удобнее было опираться. Вторую — себе на посох. Вообще-то посохом он обзаводиться не собирался, но шишковатое дерево напомнило Джеку почерневший посох, некогда принадлежавший Барду. Джек взял палку в руки: что за странное ощущение! Словно он ступил на тропу, некогда проложенную старым скальдом.

По пути назад Джек набрал морошки для Торгиль.

— Сам ешь, — пробурчала воительница, отпихивая ягоды. — Нечего на меня еду переводить; все равно я скоро помру.

Джеку надоело с ней спорить. Он разделил морошку с Отважным Сердцем, и все вдоволь напились воды. Мальчуган потянул Торгиль за руку: вставай, дескать. Девчонка вырвалась и тяжело рухнула обратно на землю. Джек снова схватил ее за руку.

— Ну же! Ты попытайся хотя бы! — закричал он, когда девочка вновь повалилась наземь.

— Нет смысла. Я остаюсь биться с драконицей!

Джек поставил Торгиль на ноги и — не то чтобы мягко — попытался подпихнуть ей под руку костыль. Девчонка отшвырнула палку в сторону.

— Ты… воспользуешься… этим костылем, — процедил Джек сквозь зубы. — Ты… пойдешь со мной, или я… стукну тебя по башке… камнем… и пошлю… прямехонько в Хель!

Он поднял костыль, и Торгиль, кусая губы от ярости и боли, повиновалась. От помощи она отказалась — впрочем, Джек не очень-то и настаивал. Хватит с него и Отважного Сердца с припасами.

Медленно брели они по дну долины. Джек шел впереди, с вороном на плече. Лететь Отважное Сердце не мог; кто знает, быть может, парить в небесах бедолаге уже не судьба. Впрочем, в остальном он казался вполне бодрым и что-то, ни на секунду не умолкая, бормотал себе под нос.

Мальчик поднял глаза: над утесом курился дым. Разумеется, драконица там — где ж ей еще быть? — небось, сидит себе в гнезде, битком набитом драконятами. Зверюга проголодается задолго до того, как они с Торгиль доберутся до ледяной горы…

Ночью они встали лагерем под открытым небом. Джек развел костерок из мха и лишайника, но те быстро прогорели, и путники продрогли до мозга костей. Дети жались друг к дружке, накрывшись двумя плащами и уложив посередке Отважное Сердце. Спали вполглаза. Торгиль то и дело просыпалась в слезах. Джеку снились драконы. Ежели сон не шел, мальчик размышлял о троллях и о том, как бы привлечь их внимание золотой шахматной фигуркой прежде, чем они оттяпают ему ногу.

С рассветом они двинулись дальше. Деревьев здесь не росло, кустов тоже. Снеговые проплешины сделались заметно шире, земля покрылась предательским слоем льда, отчего скорость их заметно снизилась.

По мере того как Торгиль слабела, она становилась все уживчивее. Девочка больше не дразнила Джека рабом, а однажды даже спасибо сказала, когда тот передал ей мех с водой. Вероятно, у нее просто сил не осталось злобствовать и вредничать.

«В таком состоянии она не так уж и плоха», — решил про себя Джек. Девочка слушала его рассказы, задавала вопросы о его жизни. Особенно заинтересовали Торгиль Джековы родители. Ее несказанно изумляло, что отец из кожи вон лез, лишь бы Люси была счастлива.

— Так вот почему она такая дохленькая, — решила она наконец. — А вот если бы отец ее бил и выгонял на улицу спать без одеяла, это бы девчонку здорово закалило.

— Неужто твой отец так поступал?! — изумился Джек, в ужасе от того, что кто-то может обращаться жестоко с маленьким ребенком. Хотя, с другой стороны, приказал же Торгрим отнести новорожденную девочку в лес, чтобы ее волки заели.

— А то как же! — гордо подтвердила Торгиль. — Поэтому я такая и выросла!

«Вот именно», — мрачно подумал Джек.

— Хотя вообще-то меня Медб согревала, — призналась девочка. — Медб всегда ко мне приходила, ежели меня выгоняли спать на улицу.

— Медб?

— Ну, ирландский волкодав. Псица короля Ивара.

— А, — понял Джек. Та самая собака, что спасла Торгиль, когда девочка была совсем крошкой. — А ты знаешь, что Медб назвали в честь знаменитой королевы-воительницы?

— Правда?!

— Мне про нее Драконий Язык рассказывал. Она правила в Ирландии в незапамятные времена. Драконий Язык говорил, что она и по сей день живет на Островах блаженных, вместе с прочими великими героями.

— В жизни не слышала про Острова блаженных.

— Они на Заокраинном Западе, там, где солнце садится. Море вокруг них прозрачное, точно небо, а зимы там вообще не бывает.

— А собак на острова пускают? — вполголоса спросила Торгиль.

— Наверное, да…

Джек живо представил себе Барда, сидящего под яблоней, а рядом с ним — гигантского волкодава Медб.

Дети побрели дальше. Казалось, что ледяная гора ничуть не приблизилась со времени начала их путешествия.

Поутру Торгиль отказалась вставать. Лодыжка у нее распухла, под глазами залегли глубокие тени. Вот уже несколько дней она ничего не ела.

— Я умру здесь, — заявила она.

— Ты просто измучена болью, — возразил Джек. — Олаф велел сберечь для тебя маковый сок. Он сказал, тебе снадобье понадобится еще до того, как мы доберемся до конца пути.

— Я хочу страдать. Одину милы воины, умеющие терпеть боль.

— Вы, скандинавы, просто ненормальные, — фыркнул Джек.

— Мы доблестные, — поправила его Торгиль. — Мой дядя, будучи смертельно ранен стрелой, вырвал ее из груди щипцами, рассмеялся, глядя, как хлещет кровь, молвил: «Ишь, сердце-то какое упитанное!» — и умер стоя, как и подобает истинному воину.

— А разумный человек позвал бы знахарку. — Джек пожал плечами.

— Саксонский раб истинного героизма никогда не поймет.

— Ты сама наполовину саксонка. Что, забыла?

— Моя мать не считается. Я — берсерк до мозга костей, — отрезала Торгиль.

Джек уже собирался напомнить девчонке, что родилась она рабыней, но вовремя вспомнил данное Олафу обещание.

— А знаешь… буду я, пожалуй, звать тебя Джилл.

— Что?!

— Тебя ведь так мать назвала, верно? Торгиль — это мальчишеское имя, тебе оно не подходит, — размышлял Джек вслух.

Торгиль резко села. Апатию ее как рукой сняло; именно этого Джек и добивался. Урезонивать упрямицу было бесполезно, зато если разозлить — вскочит как миленькая.

— Джилл — замечательное саксонское имя, — гнул свое Джек.

— Ненавижу его!

— Да, но оно тебе так подходит! Прелестное имя для прелестной девицы. Джилл! Джилл! Джилл!

Джек пустился в пляс. Торгиль, вне себя от бешенства, с трудом оторвалась от земли. Она тяжело дышала, но не сдавалась. Вот она захромала вдогонку за Джеком: глаза ее горели смертоубийственным пламенем. Отважное Сердце каркнул — и убрался с ее пути подобру-поздорову.

— Ах, Джилл! Красотка Джилл! С тебя поцелуй, Джилл! До чего ж ты миленькая — с ленточками да цветочками в волосах!

— Меня зовут не Джилл! — Торгиль замахнулась на мальчика костылем, оступилась и с глухим стуком рухнула наземь. И закатила глаза. Видимо, об обледеневший камень ударилась и сознание потеряла.

«Боже, что же я наделал!» — ужаснулся Джек.

Он бросился на колени перед поверженной воительницей и прислушался, пытаясь разобрать, дышит ли та.

— Торгиль, я не хотел тебя обидеть, — закричал он. — Пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста, очнись! Я больше не буду!

Торгиль извернулась и укусила его за руку. Джек взвыл и отпрянул назад. Надо же, даже кровь пошла!

— Ах ты, дерьмо овечье! Ты, kindaskituк! — заорал он.

— Что, больно? — Девочка усмехнулась.

Джек затрясся от ярости — ему ужасно хотелось стукнуть негодницу, но в то же время что-то удерживало его руку.

— Да, больно, — признался он.

— Значит, мы в расчете.

— В расчете мы никогда не будем, — возразил Джек, — но мы можем заключить перемирие. Я знаю, — мальчик поднял руку, предупреждая протест Торгиль, — берсерки перемирий не заключают. Но мы — в походе, и Олаф сказал, что мы должны быть заодно.

При упоминании об Олафе лицо Торгиль разом посерьезнело. Долгое, бесконечно долгое мгновение она молча глядела на собеседника. Глаза ее подозрительно затуманились.

— Ты прав, — сказала она наконец. — Я вела себя недостойно. Даю клятву, что не стану пытаться обидеть тебя снова.

Джек недоуменно вытаращился на девочку: вот уж чего не ждал он от Торгиль, так это извинений. Она что, шутит? Или это очередная хитрость?

— От души надеюсь, что ты не клятвопреступница, — пробормотал он, ожидая, что Торгиль вновь набросится на него с кулаками.

— Торгиль, дочь Олафа, не клятвопреступница, — очень серьезно ответила девочка, даже не попытавшись съездить ему по уху.

Джек помассировал укушенную руку, чтобы из ранки вновь потекла кровь, и вымыл ее в ледяной речной воде. Он не спускал глаз с Торгиль — и не мог надивиться произошедшей с нею перемене.

— А знаешь, ведь каждый из участников похода обязан поддерживать свои силы. В этом его долг.

— Это правда, — нехотя согласилась воительница.

— Поэтому ты должна поесть. А если бы ты выпила немножко макового сока — как, между прочим, приказывал Олаф, — то и идти смогла бы.

— Я съем одну вяленую рыбку и выпью одну каплю макового сока, — решила девочка. — Когда налетит драконица, у меня, по крайней мере, будут силы устоять на ногах и дать ей бой.

Джек глянул вверх, на утесы. Никакого дыма он не увидел, но знал: их время на исходе. Если драконица не словила еще одного лося, то прямо под ее гнездом сидит отменная закуска.

Джек заставил Торгиль съесть две вяленые рыбины вместо одной и проглотить целых две капли макового сока. А потом перемотал ей лубок, нахмурившись при виде того, как распухла лодыжка.

— Ну почему боль для тебя так важна? — спросил он.

— Я же тебе объясняла. Одину милы те, кто умеет терпеть боль. — Торгиль стиснула зубы: Джек осторожно закрепил лубок. — Боль дает знание.

— Радость — тоже.

— Да что можно постичь в радости? Всякую чушь и пустяки. Когда Один взалкал знания, способного сделать его главой всех богов, ему пришлось заплатить за это знание страданием. Он проткнул себя копьем и повесился на древе Иггдрасиль на девять дней и ночей.

— По мне, так глупость махровая, — отозвался Джек.

— А твоего бога приколотили гвоздями к кресту. Это то же самое.

— Вовсе нет!

— Как бы то ни было, — продолжала Торгиль, — чтобы обрести власть над всеми девятью мирами, Одину требовалось еще больше знания, так что ему пришлось испить из источника Мимира.

— Из источника Мимира? Так мы же туда и идем…

— Если, конечно, уцелеем, и если нам удастся его отыскать.

— Умеешь ты ободрить, — фыркнул Джек.

— Я просто трезво смотрю на вещи. Так вот, Одину не позволили испить из источника, пока он не принесет в жертву что-нибудь до крайности ценное. Тогда Один вырвал у себя глаз и бросил его в источник, — как ни в чем не бывало, рассказывала Торгиль. — Говорят, глаз и по сей день там.

— Вырвал у себя глаз?

Джека аж затошнило. Он даже вообразить себе не мог ничего подобного, а вот для скандинавов это в порядке вещей: все равно что ногти подстричь.

«Один, старина, чем думаешь заняться сегодня?»

«Да вот, вырву-ка, пожалуй, у себя глаз после обеда».

«А что ж, доброе дело…»

— Погоди-ка, — всполошился Джек. — То есть просто взять и зачерпнуть из источника Мимира нельзя?

— Нет, прежде чем тебе позволят испить из источника, ты должен пожертвовать что-нибудь до крайности ценное, — терпеливо объяснила Торгиль. — Ну, например, правую руку или язык. Или можно пообещать умереть впоследствии страшной смертью или согласиться, чтобы твоего первенца растерзал голодный волк.

Мальчик растерянно потупился. Об этой милой подробности Руна отчего-то не упоминал. Нет, такое приключение Джеку было вовсе даже не по душе. Ну, допустим, проделаешь ты долгий путь, терпя холод и голод. Ну, допустим, сразишься с троллями (хотя, если честно, мальчик рассчитывал, что с троллями расправится Олаф). Но никто не предупреждал, что придется вырывать себе глаз.

— Да ты не тревожься, — утешила его Торгиль. — Может, мы вообще этого источника не найдем. Ни Руна, ни Драконий Язык ведь не нашли.

— А я и не знал, что Драконий Язык здесь бывал, — удивился Джек. — Но если уж и он источника не нашел, то у нас с тобой нет ни шанса.

«И у Люси тоже», — подумал он с ноющим сердцем.

— Да тут не в уме дело, — возразила Торгиль. — Руна сказал, что тропу к источнику охраняют норны. Они сами решают, кто отыщет источник, а кто — нет.

— Норны?! Отлично. Просто замечательно! А в этой треклятой дыре вообще есть кто-нибудь, кто не хочет тебя затоптать или там ногу оттяпать?

— Ох, нет! — возмущенно запротестовала Торгиль. — Норны поддерживают жизнь ясеня Иггдрасиля. Без них мир тот час же перестал бы существовать.

— Ну и кто же они такие? Небось здоровенные, страхолюдные троллюги?

— Они — женщины, — ответила Торгиль. — Ну, то есть они выглядят как женщины. Так объяснял Руна, хотя сам он их не видел. Они являются к новорожденному младенцу и решают, что за жизнь ему выпадет.

— Видать, когда я появился на свет, норны были не в настроении, — буркнул Джек, перебрасывая за спину мех с водой и мешок с припасами.

— Вот и со мной та же история, — серьезно проговорила Торгиль.

По мере того как путники приближались к ледяной горе, воздух становился все холоднее. Когда ветер дул оттуда, даже дышать было больно. Джек укутался плащом по самый нос. Вода в мехе не замерзала только благодаря теплу его тела.

Отважное Сердце дрожал мелкой дрожью; на лапках его поблескивали кристаллики льда. Ворон судорожно впивался когтями в Джеково плечо.

— Ах ты бедняга, — посочувствовал Джек птице. — Небось уже жалеешь, что вообще нас повстречал. Ну так уж и быть, давай понесу немножко…

Ворон благодарно забрался в мешочек, и мальчуган повесил его на шею.

«Чувствую себя ослом на свинцовом руднике, — думал Джек, шагая вперед. — Я нагружен так, что едва не падаю. Я изголодался и продрог. А впереди ждут разве что новые тяготы и страшная смерть. Норны меня явно недолюбливают. Ого, вот повезло-то! Торгиль соизволила на меня опереться».

Может, двух капель макового сока оказалось чересчур, а может, у Торгиль, в ее изнуренном, измученном состоянии, сил совсем не осталось, но она неожиданно зашаталась и схватилась за Джека. Глаза девочки закатились; Джек подумал, что она, того и гляди, потеряет сознание. Но нести-то ее он не в силах! Он и сам еле тащится!

«Я — самый разнесчастный мальчик на всем белом свете, проклятый всеми норнами, сколько их там есть, — подумал он. — Хуже уже ничего и быть не может».

Но Джек крупно ошибался.

Глава 30

СМЕРТЬ С НЕБЕС

Для такой громадины драконица передвигалась на удивление бесшумно; по крайней мере, за гулом ветра и собственным дыханием Джек не расслышал ни звука. Драконица налетела сзади, точно гонимый ураганом лист. И скогтила их — Джек даже пискнуть не успел.

Нет, убивать их сразу зверюга не стала. Это было бы чересчур великодушно. Она просто подхватила детей и понеслась прочь, сомкнув вокруг них когти, словно прутья клетки. Сперва Джек даже не понял, что произошло. Раз — и вокруг него черные прутья; причем чуть ли не раскаленные. Земля резко пошла вниз и исчезла. В ушах засвистел ветер.

В следующее мгновение тишину разорвал жуткий, оглушительный, душераздирающий визг. Джек тотчас же узнал его: этот был тот самый яростный вопль, что давеча прозвучал над погребальным костром Олафа.

— Это… это…

У Джека слова не шли с языка. От головокружительного полета и страха к горлу подступала тошнота.

— Это дракон, — закончила за него Торгиль.

Джек видел, что девочка пытается разжать драконьи когти. Измученная и ослабевшая, она все равно не сдавалась без боя.

Припекает, — заметал Джек.

И увы, нимало не погрешил против истины. От когтей исходил испепеляющий жар; мальчику приходилось вертеться и ерзать, чтобы не сгореть заживо. Между тем они поднялись уже довольно высоко над землей. А драконица все летела и летела вперед, примерно на одном уровне с утесами. При каждом взмахе крыльев лицо Джека овевали потоки раскаленного воздуха, а драконьи кости жалобно поскрипывали, точно корабль под парусами.

«А ведь это живой кнорр», — ни к селу ни к городу подумал Джек, вспомнив, как много недель назад Олаф говорил нечто подобное: «Мы называем его так, потому что шпангоуты его все время скрипят — кнорр, кнорр, кнорр. Привыкаешь к этому не сразу…»

Тут драконица взмыла еще выше — и зависла в воздухе. Затем она разжала когти, и Джек с Торгиль, пролетев несколько метров, шлепнулись в кольцо камней. Со всех сторон на них уставились круглые, блестящие, пронзительные глаза. Джек едва не завопил от ужаса: он понял, зачем их сюда притащили. Учить драконят охотиться — вроде как кошка притаскивает котятам еще живых мышей.

— Бей между нагрудными пластинами у самой шеи, — шепнула ему Торгиль. — Так меня Олаф учил.

Джек ушам своим не поверил. Да ведь девчонка бодра и готова к битве! Сам же он, по правде говоря, ни к какой битве готов не был. Драконята его просто-напросто завораживали. Они шипели, раскачивались из стороны в сторону и выгибали шеи. Глазки их недобро поблескивали. И как только Торгиль может помышлять о драке — здесь?! Для них все кончено. Они обречены!

Четверо чудищ — каждое раза в два крупнее Джека — собирались с мужеством, подстрекаемые увещеваниями матери. Драконица, усевшись на краю гнезда и зажмурив гигантские золотистые глазищи, издавала булькающие звуки — ни дать ни взять, закипающий чайник.

Отважное Сердце высунул голову из мешочка и пронзительно каркнул. Драконица отпрянула назад, словно ужаленная. Отважное Сердце выкарабкался наружу и спрыгнул на землю. Он снова каркнул — и бойко застрекотал что-то на своем языке. Драконица булькнула.

— Они что, разговаривают? — шепнул Джек.

— Не знаю. Следи за зелененьким. Он тут самый наглый.

Девочка не ошиблась: зеленый дракончик хищно поглядывал на лакомые кусочки, принесенные матерью, и уже облизывал свои чешуйчатые губки длинным змеиным язычком. С язычка срывались и с шипением падали на землю крупные капли слюны или чего-то (ведь слюна не шипит!) очень на нее похожего. Остальные трое опасливо косились на брата. Эти были заметно меньше и золотистые — в мать. Девочки, догадался Джек.

Между тем Отважное Сердце раскаркался и расстрекотался как безумный. Похоже, он убеждал в чем-то драконицу. Вот она зашипела, хлестнула хвостом. А затем резко взмыла в воздух и понеслась прочь.

Отважное Сердце занялся драконятами. Те вроде как тоже понимали, что говорит ворон, но были слишком малы, чтобы надолго задержать внимания на чем бы то ни было. Одна из золотистых дракониц зевнула и почесала толстое пузико длинными когтищами. Она, похоже, собиралась вздремнуть.

— Торгиль, ляг на землю, — шепнул Джек.

— Я не трусиха! — яростно возразила девочка.

— Это не трусость. Это хитрый план, — убеждал ее Джек. — Сдается мне, охотиться они еще не умеют. Если мы припадем к земле и замрем, думаю, они даже внимания на нас не обратят.

— Торгиль, дочь Олафа, никогда не отступает!

Зеленый дракончик изогнул шею, внимательно приглядываясь к девочке. Вновь затрепетал змеиный язычок. Убедить воительницу внять голосу разума Джек отчаялся. Но если она сию же секунду не замрет неподвижно, они оба погибнут.

— Лежи тихо, пусть потеряет бдительность. А тогда нанесешь удар, — посоветовал Джек.

Видимо, это прозвучало более убедительно, потому что Торгиль тотчас же послушалась. Дракончик долго еще на нее таращился, а потом все-таки отвлекся на пролетающего ястреба.

Отважное Сердце запрыгал перед чудовищем. Джек, затаив дыхание, ждал рокового броска, но ворон, похоже, просто-напросто обсуждал с дракончиком что-то важное. Птица каркала, подскакивала, кивала в сторону золотистых драконят. Джек не понял вороньей тирады дословно, но общий смысл был яснее ясного:

— Глянь-ка, а ведь мамочка отлучилась! Самое время избавиться от соперников…

Чем громче каркал Отважное Сердце, тем больше распалялся зелененький и тем сильнее нервничали золотистые. Внезапно, с пугающим проворством, зеленый дракончик метнулся через все гнездо, едва не задев когтями Джека с Торгиль, ухватил сестер за шеи — шмяк, шмяк, шмяк, одну за другой — и пошвырял их вниз с утеса!

Джек слышал, как те пищали, пока падали. Они же все равно что птенцы желторотые, даже летать еще толком не научились. Зеленый дракончик запрокинул голову, издал пронзительный победный вопль… и тут Торгиль, вскочив на ноги, ударила его ножом между нагрудными пластинами у самой шеи. Победный визг оборвался на середине. Дракончик забился, заметался, попытался вырвать нож из раны — но удар оказался смертельным. Чудовище рухнуло, подмяв под себя воительницу.

Джек тотчас же ухватил зверюгу за короткие крылышки и оттащил его в сторону — по счастью, тот оказался куда легче, нежели казался с виду. Справившись с дракончиком, мальчик обнаружил, что Торгиль лихорадочно трет лицо. Драконья кровь брызнула на нее, и на коже уже вспухали багровые волдыри. Джек поспешно умыл девочку водой из меха и утер ей лицо плащом. Похоже, это помогло: устрашающие волдыри красовались на одной щеке и на губах, но глаза, благодарение небесам, уцелели.

Торгиль ошарашенно озиралась по сторонам. Взгляд у нее был безумный; похоже, девочка плохо сознавала, что происходит. Однако мгновение спустя она уже взяла себя в руки и, опираясь на Джеково плечо, выбралась из гнезда. Джек отвел ее за валун и сбегал забрать припасы, ежели что уцелело.

Костыль Торгиль переломился надвое еще во время полета. Его собственный посох не пострадал; а в мешочке на шее по-прежнему покоились золотая шахматная фигурка, солнечный камень и склянка с маковым соком. А вот еда погибла. Мех с водой опустел. Плащ Джек уронил в лужу драконьей крови, и теперь в нем зияли огромные дыры. То же случилось и с мешочком, в котором он носил Отважное Сердце. Все это Джек решил бросить. Он подумал, не выдернуть ли Торгилев нож, однако лезвие было все в крови, и мальчик побоялся к нему прикасаться.

Отважное Сердце между тем вскарабкался на один из камней, разложенных вокруг гнезда.

— Ты просто чудо! — воскликнул Джек. — Вот уж не думал не гадал, что ты умеешь говорить на драконьем языке!

Ворон недовольно булькнул.

— Ну ладно, ладно, верю. Ты в самом деле говоришь по-драконьи!

Отважное Сердце гордо прошелся взад-вперед, словно говоря: «Я круче всех! Я лучше всех! Я — величайший ворон из всех воронов Срединного мира и Ётунхейма, если уж на то пошло!»

— Все так, — согласился Джек. — Но ты давай-ка лучше иди сюда. Надо бы нам отыскать какое-никакое укрытие, пока драконица не вернулась.

Он посадил птицу на плечо и поспешил назад к Торгиль.

Вот уже битый час они протискивались между валунами, спускаясь с утеса. Джек высматривал пещеру или нору — что угодно, лишь бы спрятаться от драконицы. Но ничего не нашел — повсюду теснились беспорядочные нагромождения скал, да и только. Торгиль быстро уставала. Просто поразительно, как у нее достало сил сразить драконенка! Но теперь девочка слабела с каждым шагом и все сильнее наваливалась на Джека.

Да и Джек был совершенно вымотан. На одном его плече повисала Торгиль, за другое цеплялся Отважное Сердце. Ветер на вершине утеса дул непрестанно: яростный, леденящий, пронизывающий. Даже дышать было больно. Не говоря уже о том, чтобы идти.

«Похоже, Одину я должен приглянуться, — мрачно подумал про себя Джек. — Потому что моих страданий с избытком хватило бы на полдюжины скандинавов».

Наконец они добрели до узкой расселины и затаились среди теней. Само собой, там, где лежали тени, льда было тоже в избытке.

— Нам надо передохнуть, — шепнул Джек. — Мне, во всяком случае, надо. Торгиль, ты была великолепна! Я даже представить себе не мог, что бывают такие храбрецы.

Торгиль не отозвалась.

— Послушай, радоваться похвалам вовсе не зазорно, — увещевал ее мальчик. — Олаф, например, обожал, когда его хвалят. Вот что: если мы выживем, я сложу для тебя самую лучшую песнь, что когда-либо складывали в честь воина, — ну, то есть для тебя и для Олафа.

Торгиль издала странный звук — словно подавилась чем-то. Джек наклонился поближе. Губы у девочки здорово распухли, и в голову ему закралось страшное подозрение.

— Торгиль, а ну-ка открой рот, — потребовал он.

Воительница повиновалась, и, к вящему своему ужасу, Джек увидел, что язык ее тоже покрыт волдырями. Торгиль не говорила по той простой причине, что не могла.

— Ох, нет, нет, нет! — зашептал Джек, обнимая девочку. Торгиль не оттолкнула его: верный признак того, что силы у нее и впрямь на исходе. — Воды у меня нет, но я поищу льда.

Джек пошарил среди камней, нашел впадинку, полную снега, и, зачерпнув ладонью, принес его Торгиль. Та поела снега — осторожно и понемножку, и распухшему языку это вроде как пошло на пользу. По крайней мере, девочка больше не задыхалась.

Откинувшись назад, Джек поглядел на узкую полоску неба над их укрывищем. Мальчик понятия не имел, что делать дальше. По привычке — он всегда так поступал в трудную минуту — Джек стиснул в кулаке охранную руну. Чуть теплая… Даже охранная руна едва ли могла ободрить и утешить в положении столь отчаянном.

Неожиданно Отважное Сердце сжался и застонал. Таких звуков Джек от него еще не слышал. Мальчуган поднял глаза и различил на краю расселины большой белый снежок. Это еще откуда?! В следующий миг к нему присоединился еще один снежок, и еще один, и еще…

— Угу-у! Угу-у! Угу-у! Вух-вух-вух! — сказал первый «снежок».

Остальные «снежки» откликнулись собачьим тявканьем, клохтаньем, писком и шипением.

— Угу-у! Угу-у! — не унимался первый «снежок».

На фоне яркой полоски безоблачного неба трудно было разглядеть «снежки» в подробностях, но Джек рассмотрел-таки громадную круглую голову с желтыми глазищами. Да это же гигантская сова, понял мальчик, — такая ягненка запросто утащит, не говоря уже о том, чтобы напасть на парочку ослабевших, измученных тяжкой дорогой детишек. Отважное Сердце предусмотрительно спрятался за Джека.

— Угу-у! Вух-вух-вух! — заухала первая сова.

Остальные откликнулись серией негодующих воплей, постепенно доводя себя до исступления. Они ерошили перья, втягивали головы в плечи, расправляли крылья.

Круфф-гух-гух-гух! — кричали они.

И приплясывали на толстых, пушистых лапах.

Джек обернулся к Торгиль: в лице девочки читался неподдельный ужас. Торгиль — и напугана?! Она же только что с настоящим драконом сражалась!

Над утесами раскатился душераздирающий жалобный вопль. Совы вихрем сорвались со своего насеста. Донеслось зловещее поскрипывание. Драконица обнаружила, что гнездо ее разорено, а драконята убиты.

— Думаю, она нас не видит, — шепнул Джек девочке. — Сиди смирно. Мы просто подождем, пока ей надоест нас искать.

Однако произошло это очень нескоро. Драконица долго летала туда-сюда, осматривая утесы и оглашая воздух яростными воплями. За то время, что солнце неспешно прокладывало свой путь по небосклону, ее тень пронеслась над головами вжавшихся в камни детей не раз и не два.

Улучив момент, когда драконица отлетела достаточно далеко, Джек выполз из укрытия и торопливо наполнил мех снегом. После чего, растапливая его понемножку, тоненькой струйкой влил воду в рот Торгиль и чуточку — в клюв Отважному Сердцу. Сам он пососал ледышки, что насобирал на скалах. Это все, чем они богаты, — и ничего другого им в ближайшем будущем не светит.

Наконец драконица вроде бы угомонилась. До Торгиль с Джеком то и дело доносились ее горестные стенания — но из гнезда чудовище больше не вылетало.

— М-м, — промычала Торгиль, хватая Джека за руку.

— Что такое? Еще воды хочешь?

— М-м-м! — настаивала девочка.

Говорить она по-прежнему не могла. Торгиль потянула Джека за собой.

— Вообще-то к ледяной горе нам в другую сторону, — возразил мальчик, — но это, наверное, и неважно. Все равно вниз по этому утесу мы не спустимся, а здесь замерзнем до смерти.

После полудня поднялся ветер и теперь со свистом проносился по расселине из конца в конец. Джек взял в руки ворона — птица заметно ослабла. Вот уже много дней никто из них ни разу не поел досыта. Пострадавшее крыло Отважного Сердца бессильно поникало, когти разъезжались. Его-то лапки, в отличие от совиных, не были покрыты перьями…

У Джека все тело ныло от усталости, однако одной рукой он обхватил Торгиль, а другой взялся за посох, чтобы не упасть самому. Отважное Сердце намертво вцепился в его плечо. Камни осыпались под ногами, так что продвигались путники удручающе медленно. Они шли все вниз и вниз, а утесы воздвигались все выше и выше, пока на дне расселины не заклубился сумрак. Но вот тропа — если, конечно, это и впрямь была тропа — разветвилась надвое. Джек остановился. Он был настолько измучен, что принять верное решение был просто не в состоянии.

Торгиль же, напротив, никаких затруднений не испытывала. Она уверенно свернула налево. Вскоре путники подошли к еще одной развилке, затем еще и еще. И всякий раз направление выбирала Торгиль, как если бы точно знала, куда они идут. Джеку же, по правде говоря, было все равно. Он радовался уже тому, что решение принимает кто-то другой, а не он.

К его вящему изумлению, вышли они в небольшую лесистую долинку. По дну ее протекал весело журчащий ручей, по обе стороны которого росли кусты малины и черники. Тут и там краснели головки крохотной горной земляники. В воздухе разливалось блаженное тепло.

— Ох, Торгиль, — только и пробормотал Джек.

Он бережно усадил девочку в заросли клевера и бросился собирать ягоды. Все трое с удовольствием поели, хотя Торгиль ягоды приходилось выдавливать прямо в рот. Отважное Сердце набил брюхо так, что едва переставлял лапы.

Джек украдкой капнул две капли макового сока на ягоды, что скармливал воительнице. Он и сам не знал толком, разумно ли это, но был твердо уверен, что, если Торгиль не отдохнет как следует, ей не выжить. Очень скоро девочка уже растянулась среди клевера и принялась мирно посапывать. Лицо ее дышало покоем — впервые с тех пор как… ну, в общем, впервые.

Сгустились синие сумерки, над ручьем заклубился туман. Джек неспешно прошелся вдоль края долинки. Трудно было даже предположить, что в таком месте может стрястись что-нибудь нехорошее. Здесь царили мир и благодать. На поросших мхом берегах ручья росли цветы — самые что ни на есть обыкновенные цветы, не какие-то там тролльи растения, что только и ждут, как бы тебя уморить. На поваленных стволах пестрели грибы всевозможных форм и расцветок.

Джек нагнулся наполнить мех водой. Вы только подумайте! — ручей оказался теплым: не горячим, нет, но теплым ровно настолько, чтобы коже было приятно. Мальчик вымыл лицо и руки. А затем вытянулся на земле рядом с Торгиль и Отважным Сердцем. Плащ у них остался один на троих, но в мягком, ласковом воздухе долинки его вполне хватало. Джек залюбовался яркими осколками звезд в темном небе над головой — и сам не заметил, как заснул.

Глава 31

ГЛУХАРКА

В эту ночь никаких кошмарных чудовищ из лесу не вылезло. Никто не ломал ветвей, не изрыгал огня и не пытался оттяпать чью-нибудь ногу. Джек открыл глаза: лес кишмя кишел птицами. Они тараторили и пели повсюду. В воздухе звенели трели, щебет и трескотня: птичий хор неумолчно приветствовал рассвет. Из густой сосновой хвои выпархивали клесты, дятлы долбили кору, дрозды и вьюрки носились туда-сюда среди осин, дубов и берез: эта теплая, потаенная впадинка напоминала мальчику леса его далекой родины.

— Ну не чудесно ли? — проговорил Джек со вздохом.

А вот у Торгиль на лице читался неприкрытый ужас.

— Да все в порядке, — успокоил ее Джек. — Просто тут все немножко иначе, чем мы ожидали. Не знаю, как ты отыскала эту долинку, но я ужас как этому рад. Кстати, вода в ручье теплая. Если хочешь искупаться, я доведу тебя до берега.

Торгиль поглядела на него как на сумасшедшего.

— Да ладно тебе, я знаю, вы, скандинавы, любите, чтоб от вас за версту разило, но водичка такая приятная! Ужасно жаль будет уходить отсюда. Ну да ладно, по крайней мере, отдохнем хоть немножко…

— Нажжо ытти, — с трудом выдавила из себя Торгиль.

— Ух ты, да ты уже говорить можешь! Открои-ка рот, я погляжу, спала ли опухоль.

Торгиль послушалась. Джек с удовлетворением отметил, что язык ее выглядит гораздо лучше. Да и лицо тоже. Волдыри почти сошли, осталась лишь легкая припухлость.

— Нажжо ытти фейфяс, — не унималась Торгиль.

— Ладно, как скажешь. Я отойду вон за те деревья, а ты купайся себе на здоровье.

— Ни-эт. Ытти ыз долыны. Глупый раб!

Джек удивленно поглядел на девочку. Ну естественно, а он чего ждал-то?! Все хорошее Торгиль от себя упрямо отталкивает.

— По-моему, неразумно называть «глупым рабом» того, в чьих руках сейчас единственный нож…

— Нынавыжу птиц. Ны-на-вы-жу, — проговорила Торгиль и расплакалась.

Джек совершенно оторопел. Невзирая ни на что, ему было ужасно жаль девочку. В конце концов, она спасла его от дракона — и долинку тоже отыскала она. Да что с ней творится?

— А что, здесь опасно? — спросил он. — Или я не знаю чего-то важного?

— Нет. Нынавыжу птиц, вот и все!

— Ну тогда, боюсь, этого недостаточно. — Джек пожал плечами. — Мне они очень даже по душе. Я даже с ними разговариваю — ну, по крайней мере, с теми, что поумнее, вроде Отважного Сердца. Нам позарез нужно отдохнуть, правда. Если тебе не нравится птичий гомон, заткни уши мхом. А я пойду поищу еды — вот, кстати, еще одна из наших мелких неприятностей, ежели ты вдруг позабыла…

Торгиль тут же последовала его совету: напихала в уши мха. И уселась на берегу ручья. По щекам ее катились крупные слезы.

Джек оставил с ней Отважное Сердце: пусть на всякий случай приглядывает. Увещеваниям воительница не поддавалась. Она твердо вознамерилась страдать и мучиться, даже если все складывается просто отлично. Джек же неспешно шел по берегу, и настроение у него поднималось с каждой минутой. Жизненная сила пульсировала повсюду — на нее отзывались и листва деревьев, и ликующие птицы, и полевки, и лемминги, что проворно шуршали в землянике, и даже бабочки, мошки и жуки. Долина прямо-таки бурлила жизнью.

Джек быстро насобирал ягод, но ему хотелось отыскать чего-нибудь более питательного. Он подумал было о грибах — но кто их знает, вдруг это поганки? Зато он отыскал и накопал дикого лука.

Неожиданно в подлеске громко затрещало: Джек тут же похолодел от ужаса. Медленно и важно из-под ветвей выступила огромная птица. Роскошный коричневый хвост веером стоял сзади, а под ногами у нее суетились с десяток пестреньких цыплят. Джек сглотнул слюну. Да это же глухарка, да еще какая — размером с четырех куриц! Однажды Хейди подала глухаря к столу в усадьбе Олафа. Джек до сих пор помнил вкус сочного мяса, приправленного брусникой из садика Дотти.

Глухарка надменно поглядела на чужака. В глазах ее, над которыми, словно брови, красовались широкие красные полосы, читалось легкое недоумение. Она даже не испугалась! Джек нащупал нож.

Птица подошла ближе. Цыплята клевали что-то в траве, то и дело поглядывая вверх: одобряет мамочка или нет. Глухарка нагнула голову и ласково заквохтала. Джек знал: этой птицы им на много дней хватит. Он зажарит ее с диким луком — как удачно, что он его накопал! — и подаст с той самой земляникой, что так жадно клюют птенцы.

Птица с достоинством прошествовала мимо. Она абсолютно не боялась чужака. На то, чтобы перерезать ей горло, нужна была секунда, не более… но у Джека просто рука не поднималась. Ведь Бард объяснял: дурно использовать жизненную силу для охоты. Долина буквально бурлила жизненной силой, и глухарка чувствовала себя в полной безопасности. Убить эту птицу было бы… ну… неправильно.

Глухарка скрылась за деревьями. «Ну и дурень же я», — упрекнул себя Джек, провожая ее взглядом. Однако вскорости лес вокруг изменился. Здесь, среди знакомых уже сосен и осин, попадались яблони, каштаны, лещина и даже груши. Ветви их были усыпаны цветами и спелыми плодами, словно весна и осень смешались в долине воедино. Джек снял тунику и использовал ее как мешок.

И тут вдали послышалось гудение, от которого сердце у Джека предательски дрогнуло. Ибо он узнал этот звук: то жужжали бесчисленные пчелы. Как же их много… должно быть, впереди стоят сотни и сотни ульев. Джек, благодаря матери хорошо знавший пчелиные повадки, отлично разбирал все оттенки их монотонного пения. По звукам, что издают пчелы, нетрудно понять, в каком они настроении.

Джеку доводилось слышать пчел разозленных и пчел бодрых, пчел озабоченных и пчел отчаявшихся — если их улей постепенно вымирает. Но этими владела безумная радость. Мальчуган словно наяву увидел, как они тысячами роятся над деревьями, поднимаясь и опускаясь. И встревожился — хотя прежде никогда пчел не боялся. Просто этой неуемной радости ему было не вынести. Джек поспешно повернул назад.

Торгиль по-прежнему сидела на берегу ручья, как зачарованная глядя на воду. Джек нарезал ей спелых груш, потом отыскал большой плоский камень и размолол ядрышки орехов в кашицу. Девочка поела — и вновь уставилась в ручей.

«Ну и ладно», — подумал Джек.

Однако спустя какое-то время все же встал и поменял повязку у нее на лодыжке. Девчонка же не виновата, что она берсерк с кошмарным характером. Опухоль на ноге прошла, равно как и волдыри на щеке. Торгиль явно выздоравливала — хотела она того или нет.

Остаток дня все отдыхали: Джек то дремал, то играл с Отважным Сердцем, катая туда-сюда круглый каштан. Мальчик знал, что надо бы собираться в путь, но им овладело умиротворенное благодушие. Давным-давно он не чувствовал себя так уютно.

Ближе к ночи Джек вновь пошел прогуляться и увидел на полянке снежных сов. Они клевали морошку и о чем-то ухали меж собой. Тут же пристроилась полевка: мышь деловито точила побег дикого горошка. Привычные Джеку совы грызуна тотчас бы сцапали, а эти — нет, даже внимания на него не обращали.

Джек решил задержаться в долине чуть дольше, хотя Торгиль упрямо его разубеждала. Воительница вновь могла говорить — и говорила не умолкая.

— Мы — в походе, — твердила она. — Рабу, конечно, этого не понять, но вообще-то расслабляться нам не полагается. Наш долг — как можно скорее отыскать Горную королеву. Олаф именно этого и хотел бы. Мне осточертело валяться пузом кверху.

— Да ты ничем другим и не занимаешься, — парировал Джек. — А я вот пошел еды добыл!

— А я отыскала долину.

— Как тебе вообще это удалось? — полюбопытствовал мальчик.

Торгиль покраснела до корней волос.

— Просто случайно догадалась.

В любом случае, нужно, чтобы твоя лодыжка окончательно зажила. Не могу же я вечно таскать тебя на руках, словно котенка.

— Никакой я не котенок! Я — Торгиль, дочь Олафа. Я поползу на окровавленных коленях и ладонях, если понадобится!

Джек с удовольствием отметил, что Торгиль вновь стала самой собой. Значит, и впрямь поправляется. Для перелома лодыжка ее срасталась на удивление быстро. Через день-два девочка уже сможет идти самостоятельно, и Джек твердо вознамерился дождаться, пока Торгиль вновь обретет свободу передвижения.

С каждым днем цветущая, прогретая солнцем долинка очаровывала его все больше. Жизнь между тем текла по заведенному распорядку. По утрам Джек отправлялся промыслить еды. В полдень он купался в ручье, а по вечерам просто гулял, исследуя окрестности. А в промежутках болтал с Торгиль (по мере того как девочка выздоравливала, она становилась все мрачнее и угрюмее) и с Отважным Сердцем: ворона положение дел вроде бы тоже не особо радовало.

В воздухе разливалась радость. То и дело Джека охватывало безумное желание покувыркаться во мху или набить рот земляникой так, чтобы сок потек по подбородку. Порою он именно это и проделывал. А иногда закатывался идиотским смехом и хохотал до колик, до упаду, безо всякой видимой причины, пока не начинал задыхаться. «Это место — средоточие чистейшей жизненной силы», — думал он.

Мальчик резко сел.

Ему вдруг вспомнился рассказ Барда о том, как тот учился в Ирландии вместе со своим лучшим другом. «День за днем мы сидели, пытаясь приоткрыть разум жизненной силе. А когда она подступала слишком уж близко — тут же отдергивались, точно боясь обжечься… Но моему другу нравился вкус власти. Он не остановился вовремя. И в один прекрасный день в нем что-то сломалось. Он громко взвыл и бросился бежать — так быстро, что только я его и видел. Пока не добрался до Долины Безумия».

«Я услышал их хриплый гогот задолго до того, как увидел их своими глазами, — рассказывал Бард. — Жуткий был звук, что-то вроде смеха — смеха, в котором нет ни капли радости. Все барды-неудачники в Ирландии находили дорогу в это одно-единственное место, где жизненная сила мощнее, чем где бы то ни было. И оставались там навсегда».

Пожалуй, смеяться до упаду все же не стоит, — пробормотал Джек.

Он сидел с закрытыми глазами, всем своим существом вбирая животворящую силу этого места. А теперь вдруг открыл глаза — и взгляду его предстало зрелище отнюдь не из приятных.

Здесь, в зачарованной долинке, Джек впервые столкнулся с существом действительно опасным: прямо перед ним, оскалив пасть, стоял гигантский, неуклюжий троллий кабан. В пасти его угрожающе поблескивали острые, как кинжалы, клыки.

Мальчик похолодел от ужаса. И сделал первое, что пришло ему в голову, — запел материнское заклинание, успокаивающее растревоженных пчел. Он пел его снова и снова, чувствуя, как заговору эхом вторит жизненная сила. Сила слишком близкая, слишком могучая. Словно стена огня надвигалась на него…

Джек рухнул навзничь. В мыслях у него прояснилось, пламя погасло. Кабан, пыхтя, обнюхивал его со всех сторон, тыкаясь пятачком в грудь, лицо и руки.

— Золотая Щетина?! — воскликнул мальчик. Он порывисто обнял чудовище за шею, почесал за кожистым ухом. — Так ты нашел-таки дорогу домой? Хорошая свинка! — Поднявшись на ноги, Джек потрепал зверюгу по щетинистой холке. — Я так счастлив. Ну разве здесь не чудесно?

Золотая Щетина согласно хрюкнул.

Джек повел кабана в лагерь. Едва завидев чудище, девочка вскочила на ноги и нацелилась в него камнем.

— Нет-нет, не надо! Это друг, — закричал Джек. — Вот, смотри!

Он вскарабкался кабану на спину, отчасти ожидая, что зверюга тут же скинет его в ближайший куст. Однако Золотая Щетина, похоже, отнюдь не возражал, чтобы на нем покатались, как на ослике.

Кабан хрюкнул, Отважное Сердце что-то прострекотал в ответ.

— Он говорит, что ты его освободил, — прошипела Торгиль, испепеляя Джека негодующим взглядом.

— Ну, было такое… Погоди-ка. А ты откуда знаешь, что он говорит?!

— Не твоего ума дело. Да Олаф едва не погиб, пока его словил!

— И что?! Беднягу собирались утопить в болоте. Я, в отличие от безмозглых берсерков, страданий терпеть не могу.

— Глупый ты раб! Теперь его место займет Люси! — закричала Торгиль.

— Я тут ни при чем! — завопил Джек, соскакивая с кабаньей спины на землю.

— Еще как при чем, ты, дубина саксонская!

— Brjóstabarn! Это ты отдала малышку Фрит! — заорал Джек.

Теперь они стояли лицом к лицу, задыхаясь от ярости.

Впервые за много дней в голове у Джека прояснилось. Гнев разом развеял сонные чары долины. Мальчуган внезапно вспомнил о Люси. Небеса милосердные, он же здесь только ради сестренки, — а он и позабыл! Не может даже вспомнить, сколько здесь пробыл!

— Вот именно, — кивнула Торгиль, безошибочно угадав его мысли. — Пока ты тут пускал слюни в землянику, время ушло.

— Боже мой, Люси! — прошептал Джек. И тут в голову ему пришла новая мысль. — Ты поняла, что сказал Золотая Щетина! Да ты сама занимаешься колдовством, как я погляжу! Ты лгала мне!

Торгиль понурилась.

— Я никогда не лгу. Эта треклятая способность настигла меня внезапно. Мне так стыдно, — едва слышно проговорила она.

— Тебе? Стыдно?! Да скорее кошки Фрейи устыдятся, чем ты!

Воительница гордо расправила плечи. Кто-кто, а она была не из тех, кто уклоняется от битвы.

— Тролльего кабана я не понимаю, зато понимаю Отважное Сердце. И всех этих негодных пичуг тоже! — Она погрозила кулаком в сторону леса. — Все равно что сидеть в зале, битком набитом перепившимися воинами. Чив-чив-чив — тараторят и тараторят всякую чушь. Типа: «А ну пошел прочь с моего дерева», или «Глянь, что за смазливые цыпочки!», или «Извиняйте, мне надо отлить». И ведь ни на минуту не заткнутся — с рассвета и до темноты! А ночью вступают совы.

— Так вот как ты нашла это место, — догадался Джек. — Совы…

— Да! Именно там, в скалах, я впервые обнаружила, что понимаю птичий язык. Совы ужасно разволновались из-за драконицы: дескать, а что она станет делать, когда обнаружит, что весь ее выводок погиб? Одна из сов рассказала остальным, как отыскать эту долину. Видно, драконице сюда вход воспрещен…

— Да ты прям как Сигурд! Ты отведала драконьей крови!

— Лучше бы мне этой крови вовеки не пробовать! Я превратилась в мерзкую ведьму!

— Торгиль, но это же чудесный дар!

— Я его ненавижу!

Девочка упрямо отвергала свою удачу, прямо-таки обеими руками от себя отталкивала. То ли дело Джек: да он бы полжизни отдал за то, чтобы научиться понимать язык птиц; вот только драконья кровь, пожалуй, убила бы его на месте. Торгиль и то с трудом выжила…

— Сдается мне, нам и впрямь лучше уйти, — проговорил мальчик. — Чем раньше мы доберемся до Горной королевы, тем лучше.

— Давно пора, — буркнула Торгиль.

Со сборами никаких проблем не возникло. По той простой причине, что у путников, почитай, никакой поклажи и не было. Джек набрал про запас орехов и плодов и увязал их в Торгилев плащ. За пределами долины воительница, конечно, продрогнет до мозга костей, но ведь и он, Джек, замерзнет ничуть не меньше, а еда им нужна. По пути назад мальчик заметил лежащих в траве сов. Бедняги так ослабли, что даже взлететь не могли.

Совы спаслись от драконицы только затем, чтобы угодить в опасность еще более страшную. Мир и покой долины усыпили их бдительность: птицы и не догадывались, что не смогут здесь охотиться. А на плодах и ягодах долго не протянешь…

Джек сложил припасы на землю и перенес сов — одну за другой — на голый камень ближайших холмов. И оставил их на тропе, уводящей к утесам. Не видя долины, совы разом оживились.

— Что тебя так задержало? — поинтересовалась Торгиль, едва завидев Джека.

— Совы, — коротко отозвался он, в подробности, впрочем, не вдаваясь.

Мальчик перебросил мешок с провиантом через плечо, а в другую руку вместо оружия взял посох. Единственным ножом завладела Торгиль, под предлогом того, что она, дескать, владеет им лучше. Отважное Сердце вспорхнул на спину к Золотой Щетине: кабан как раз направлялся к чертогам Горной королевы. Зверюга, как выяснилось, был с нею в дружбе и всегда заглядывал в гости, ежели оказывался поблизости.

Все это Джек узнавал, так сказать, через вторые руки. Золотая Щетина болтал с Отважным Сердцем, а тот переводил для Торгиль со свиного на вороний. А девочка передавала услышанное дальше. Ну, или часть услышанного. Большую часть она замалчивала, бог весть почему: то ли по просьбе Золотой Щетины, то ли просто чтобы позлить Джека.

Глава 32

ЛЕДЯНАЯ РАДУГА

В конце долины, где ручей нырял под землю, Золотая Щетина отыскал проход, густо увитый виноградными лозами. Заметить лаз со стороны было ну никак невозможно, пока не окажешься внутри, а перебравшись на противоположную сторону, видел ты только трещину в скале — и все. В воздухе разом похолодало.

Эта тропинка вилась по дну очередного глубокого ущелья. Она убегала все вниз и вниз, петляла туда-сюда, а порою и разветвлялась. Дорогу выбирал Золотая Щетина. Сгустилась тьма, а путники так и не выбрались из ущелья, так что постелью им сослужил голый камень.

Ночлег под открытым небом оставлял желать лучшего. Джек и Торгиль спали сидя, привалившись к массивной туше тролльего кабана, словно к спинке кресла. В кабаньей щетине кишмя кишели вши: они ползали повсюду, в том числе и в волосах у Джека с Торгиль, хотя кусаться — не кусались. Похоже, человечья кровь была им не по вкусу. Тем не менее, ощущая их вкрадчивое щекотание, Джек всякий раз просыпался.

Впрочем, он и без того глаз почти не сомкнул. В ущелье поднялся ветер, а ближе к рассвету и вовсе ударил мороз. Джек спрятал Отважное Сердце под туникой — чтобы обоим согреться хоть немножечко…

Один лишь Золотая Щетина мирно продрых всю ночь — с его-то слоем жира! Кабан прегнусно храпел, пускал слюни и поскуливал в длинный пятачок, а копытца его то и дело подергивались — видать, снилось что-то.

— Ну и далеко еще? — простонал Джек, оскальзываясь и спотыкаясь о камни: с рассветом все вновь тронулись в путь. Даже с помощью ясеневого посоха он с трудом удерживался на ногах.

— Сейчас спрошу, — отозвалась Торгиль.

Теперь, когда страдали и мучились все, воительница заметно приободрилась. Девочка задала вопрос Отважному Сердцу, а тот перевел его Золотой Щетине. Кабан ответил пространно и обстоятельно. Ворон перевел снова, столь же подробно.

— Недалеко, — коротко ответила Торгиль.

— Долго же они болтали для простого «недалеко», — заметил Джек.

— Это точно, — с видимым удовольствием подтвердила Торгиль.

— Ты что-то недоговариваешь.

— Тебе этого никогда не узнать.

«Brjóstabarn», — подумал Джек.

Путники остановились подкрепиться, хотя еды почти что и не осталось. Запас плодов и орехов надолго не растянешь, тем паче если приходится делиться с тролльим кабаном. Зато Торгиль с Джеком по очереди ехали на свинюге верхом. Зверь был такой толстый, что и ногами не очень-то стиснешь, а при попытке ухватить его за уши кабан злобно ворчал.

Путники все шли и шли, пока наконец Джек совершенно не отчаялся добраться хоть куда-нибудь. Он уже решил было, что вот-вот рухнет на землю от усталости, но тут они ступили на сверкающий лед. После сумеречного ущелья солнце слепило глаза. А сам лед был прозрачным и синим, точно речные воды; в глубинах его Джек различал призрачные силуэты животных и людей, и созданий еще более странных.

Блестящая же поверхность была еще того хуже. Торгиль попыталась ускорить шаг — и ноги ее тут же разъехались. Девочка стремительно заскользила вперед, чудом затормозив у самого края глубокой расщелины. После чего засеменила куда осторожнее. Джек из последних сил хватался за кабанью щетину — невзирая на отчаянные зверюгины протесты. Сам кабан вроде бы никаких трудностей не испытывал: ну да, конечно, ему-то что! Могучие копыта ввинчивались в лед словно нож в масло, оставляя за собой цепочку глубоких следов-царапин.

— Глядите! — неожиданно воскликнула Торгиль.

Перед путниками воздвиглась ледяная гора, гораздо выше, чем Джек мог себе вообразить, и куда более великолепная и затейливая, нежели казалось издали: этакий гигантский замок с башнями, изящными галереями и внутренними двориками. Ни дать ни взять — дворец из отцовских сказок.

«Эх, жаль, Люси не видит», — подумал Джек.

— Ну и как нам перебраться на ту сторону? — пробормотал мальчик.

Ибо от того скального уступа, куда они вышли, и до жилища Горной королевы был переброшен парящий в воздухе мост. Аркой выгибался он над головокружительной бездной, вздымаясь все выше и выше, а затем стремительно уходя вниз сверкающей ледяной радугой — искрящейся и пугающе-скользкой!

Отважное Сердце каркнул.

— Он говорит, Золотая Щетина сможет нас перевезти, — перевела Торгиль.

— А пусть он уточнит, позволит ли нам кабан держать его за уши, — попросил Джек, заглядывая в черную пропасть под мостом.

Да там даже дна не различишь! Холодный туман, клубясь, обтекал подножие горы.

Отважное Сердце задал вопрос кабану, тот заворчал недовольно.

— Насколько понимаю, это значит «нет», — произнес Джек.

— Он говорит, уши у него очень чувствительные. Он позволит нам держаться за щетину, если мы не будем дергать слишком сильно, — перевела Торгиль. И опасливо глянула вниз. — Интересно, а те, кто падают с моста, попадают в Вальхаллу или нет?

— Наверняка попадают, — заверил ее Джек. — По мне, так смерть достаточно дурацкая: для Вальхаллы в самый раз.

В последний момент в голову мальчику пришла отличная мысль. Он разорвал плащ Торгиль на полосы и связал из них длинную веревку. Один конец он закрепил на шее Золотой Щетины на манер хомута, вторым обвязался вокруг пояса, а затем проделал то же самое с Торгиль. Дети уселись верхом, кое-как обхватили ногами широкую кабанью спинищу и крепко вцепились в загривок. Посох Джека — особого смысла брать палку с собой не было, но и бросать ее мальчик не захотел — засунули под хомут. Отважное Сердце привычно угнездился под Джековой туникой.

— Ну, поехали, — скомандовал мальчик, думая про себя: «От души надеюсь, что, когда мы сверзимся вниз, мне позволят-таки поселиться на Островах блаженных».

Джек сидел впереди, Торгиль — у него за спиной. Троллий кабан двинулся вверх по мосту. Его копытца так и ввинчивались в лед. Блестящее крошево разлеталось во все стороны и осыпалось в пропасть. У Джека засосало под ложечкой; он заставил себя не смотреть вниз.

Чирк, чирк, чирк, чирк, — поскрипывал лед.

Мост подрагивал под тяжестью Золотой Щетины. Неподалеку парил орел — ётунхеймский, понятное дело! — громадина из громадин. Завидев чужаков, он развернулся и подлетел так близко, что Джек смог заглянуть в его желтые глазищи.

— Пошел прочь! — пронзительно завопила Торгиль, размахивая ножом.

Мост заходил ходуном.

— Не дергайся! — заорал Джек.

Ветер, что было улегся, пока они шли через наледь, поднялся с новой силой. Засвистел у Джека в ушах, просочился за шиворот туники. Отважное Сердце недовольно заворочался. Джековы пальцы постепенно наливались синевой.

Орел снова пронесся мимо — и рванул Джека когтями за плечо. Мальчик ощутил удар — но боли не почувствовал. Слишком уж оцепенел от стужи.

— Я тебя убью! — взревела Торгиль у него за спиной.

Она замахнулась ножом, пытаясь достать птицу, — и чуть не свалилась с кабаньей спины. Мост дрогнул снова. Джек в своем полуобморочном состоянии даже не нашел в себе сил прикрикнуть на воительницу. Боли он по-прежнему не чувствовал, но тело знало: ему нанесли серьезное увечье. Мальчика била неуемная дрожь.

— Держись крепче! — проорала Торгиль. — Если орел налетит снова, я до него доберусь!

Эх, лучше бы она перестала ерзать! Если из-за нее Золотая Щетина потеряет равновесие, все они свалятся в пропасть.

Чирк, чирк, чирк, чирк, — поскрипывал лед под копытами.

А ведь Золотая Щетина уже добрался до самого верха! Вот он хрюкнул — и начал спуск. Орел налетел в третий раз, Торгиль свесилась с кабаньей спины — и пырнула-таки недруга ножом. Птица, пронзительно заверещав, резко пошла вниз, но от рывка девочка сползла набок. Джек попытался было удержаться, но руки его совсем онемели от холода — так что и он скатился вслед за Торгиль.

Спасла их только веревка, обвязанная вокруг пояса. Джек с Торгиль повисли над пропастью. Ветер раскачивал детей из стороны в сторону, веревка до боли врезалась Джеку в живот, так что дышать было нечем. «Быстрей, быстрей, ну быстрее же!» — мысленно заклинал он кабана.

Однако Золотая Щетина ступал медленно и осторожно. Бегать по крутому спуску зверюга явно не привык, тем паче с веревкой на шее. Он тяжело засопел.

«Надо вытащить посох», — подумал Джек отрешенно.

Он понятия не имел, зачем ему посох, но, по крайней мере, на кабанью шею не так давить будет. Хомут, похоже, и без того бедолагу душит… Джек ухватился за конец палки и что было сил рванул ее на себя. Посох легко высвободился — так легко, что мальчик едва его не выронил.

«Тепла, мне бы тепла хоть немножечко», — подумал он.

Перед глазами поплыли огненные круги. Посох выскальзывал из онемевших пальцев.

«Тебе холодно, только если ты сам так считаешь», — донесся откуда-то голос Барда.

«Сейчас должно быть тепло. Сейчас тепло», — твердил про себя Джек и тянулся к жизненной силе, что пылала в самом сердце мира инеистых великанов.

Ладони его излучали тепло, жар заструился с конца посоха. В ледяной мост ударила струя пламени. Закапала вода. Золотая Щетина поскользнулся, чуть не упал…

— Хрю-ууу! — взревел гигантский кабан и сломя голову ринулся вниз по мосту. Наконец он вылетел на твердую землю и покатился по снегу. Джек с Торгиль шлепнулись в глубокий сугроб. Торгиль тотчас же вскочила на ноги и смахнула снег с лица Джека. Затем она отвязала веревку и вытянула Золотую Щетину — чтобы отдышался. Глаза девочки ярко сияли.

— Какое… отменное… приключение! — выдохнула она. Веревка едва не задушила ее, но охваченной восторгом воительнице дела не было до таких мелочей. — Я сражалась с гигантским орлом! Я висела над пропастью, как Один на Иггдрасиле! Я так… так… счастлива!

— Хрю-ууу! — обиженно хрюкнул Золотая Щетина.

В голове у Джека мутилось; он оглянулся и увидел, что в самой середине моста зияет огромная дыра. По обе стороны от нее осталось лишь по тонкой ледяной перемычке. Посох провалился в сугроб — лишь почерневший кончик торчал наружу.

— Вот уж не думала, что ты умеешь творить такую магию, — воскликнула Торгиль. Она отплясывала вокруг, вся во власти безумного ликования.

— Да я тоже не думал, — признался Джек.

Теперь, когда все оказались в относительной безопасности, глубокая рана в плече, оставленная орлом, дала о себе знать. И тут над ним нависла гигантская тень. Откуда-то повеяло гнусным серным дыханием.

— Как насчет поколдовать еще немножко? — прошептала Торгиль, нащупывая нож. Но ножа не было. Он канул в пропасть вместе с орлом.

Джек поднял глаза: прямо над ним возвышалось чудовище из самых страшных, самых худших его ночных кошмаров. Страшилище было восьми футов ростом, голову и плечи его украшала взлохмаченная копна жестких оранжевых волос. Глаза цвета гнилых каштанов мрачно взирали из-под надбровных дуг, что больше всего походили на грибовидные наросты на древесной коре. А еще у чудовища были длинные зеленовато-грязные ногти, а зубы — существо как раз оскалило пасть — напоминали неплотно пригнанные друг к другу куски дерева. Клыки размером с козлиные рога приподнимали верхнюю губу в неизменно-злобной усмешке. Существо рыгнуло, и Джека вновь окутало отвратительной серной вонью.

И тогда Джек потерял сознание. А что ему еще оставалось? В конце концов, он впервые в жизни столкнулся с настоящем троллем…

Глава 33

ФОНН И ФОРАТ

Джек лежал на неправдоподобно мягкой постели. В комнате настолько красивой, что мальчик подумал: он, верно, уже умер и угодил на небеса. Стены покрывала роспись, вроде как на римской вилле, где жил Бард, вот только картины эти были совсем свежими. Деревья в цвету, домик, мужчина и женщина на крыльце, дети играют с собакой…

Пол был выложен разными сортами дерева так, что получался узор в виде осенних листьев. На металлической подставке изящной работы стояла металлическая же чаша, наполненная тлеющими угольками. От нее приятно тянуло жаром; теплый воздух овевал Джеку лицо: только эта его часть из-под одеяла и выглядывала.

Одеяло же восхищало и рисунком, и цветом, и в придачу было набито перьями. Джек устроился под ним так же уютно, как желудь под шляпкой.

Память между тем возвращалась — понемногу, урывками. Джек осторожно ощупал плечо. Оно было перевязано и болело куда меньше, чем он ожидал.

— Просыпается, — сказал кто-то.

Нет, не сказал, а что-то еще. Слова просто-напросто возникли в Джековой голове.

— А для двуногой дичи он вполне себе милашка.

— Ты дай ему позавтракать, а я пока пойду матери скажу.

Послышалась тяжкая поступь, дверь открылась и снова захлопнулась.

«Значит, я все же не на небесах, — горестно подумал мальчик, — а в плену у ётунов. Может, если закрыть глаза, они решат, что я опять заснул».

— Ничего у тебя не получится, — раздался хриплый голос. — А то мы не знаем, когда смертные лгут!

Джек открыл глаза — и тут же крепко-прекрепко зажмурился.

— Да знаю, знаю. К троллям надо привыкнуть. Лично я считаю, что смертные похожи на вареных лягушек, но я давно научилась смотреть на это сквозь пальцы.

Джек снова открыл глаза. Тролль — или, вернее, тролльша, судя по двум здоровенным выпуклостям под рубахой, — была еще крупнее того чудища, с которым мальчик столкнулся у ледяного моста. Волосы у нее на голове были не менее рыжие и топорщились не менее отчаянно. А вот плечи были прикрыты, так что косматые они или нет, с уверенностью сказать было трудно. Оттопыренные уши торчали точно ручки кувшина; тяжелые золотые серьги оттягивали мочки вниз: болтались они где-то на уровне подбородка. Из-под оттопыренной верхней губы выглядывали аккуратненькие клычки — ну, то есть аккуратненькие по сравнению с клычищами тролля-мужчины.

При всем при этом вид у тролльши был куда более ухоженный. Ногти — чистые, до блеска отполированные; зубы хоть и пугающего размера, зато в полном порядке… Да и выражение лица было довольно-таки приветливое.

«На расстоянии она, пожалуй, выглядит не так уж и кошмарно», — подумал Джек.

Ётунка издала резкий лающий звук — со страху Джек забился поглубже под одеяло.

— Ах, не так уж и кошмарно! Как вам это понравится?! Ну, вообще-то ты тоже не особо кошмарен, хотя манеры у тебя оставляют желать лучшего…

— Извини, — пробормотал Джек.

— Да ладно, чего уж там. Меня зовут Фонн. Мы с сестрицей Форат за тобой приглядываем.

— Спасибо, — поблагодарил Джек, не вполне будучи уверен, что подразумевается под «приглядыванием». Может, просто стерегут, чтобы добыча не сбежала, прежде чем ее слопают…

Фонн издала все тот же лающий звук. Видимо, она так смеялась.

— Да не едим мы больше двуногую дичь — разве что добудем ее в честном бою. И уж тем более никто не станет есть смертного, который явился с недостающей шахматной фигуркой из королевиного набора.

— Хорошо, что не потерял ее! Я уж боялся, что выронил ее на мосту…

— Тебе ее Фрит дала, верно?

Джек кивнул.

— И Фрит чего-нибудь взамен от тебя потребовала, это уж как пить дать. Она ведь никогда и ничего не делает просто так. Мама, помнится, ужасно переживала, что не может больше приглашать норн на шахматные партии. Она заказала новую фигурку, но конечно же никакой магии в ней уже не было, так что норны от нее отказались.

В голове у Джека роились десятки вопросов. Что еще за магия такая? И где норны сейчас? И откуда Фонн знает Фрит? И кто такая «мама»?

— Эй, полегче! — Фонн снова рассмеялась своим лающим смехом. — Тебе вообще-то покой нужен! Скажу тебе откровенно, эта твоя рана на плече оказалась тот еще подарочек. Я уж думала, рукой тебе больше не пользоваться, но мама песней вытянула-таки яд.

— Кто такая «мама»? — не отступался Джек.

— Горная королева. Мы с Форат — ее дочери. Равно как и Фрит, к великому нашему сожалению.

— Ты совсем непохожа на Фрит.

— Спасибо за комплимент. У нее был другой отец. Бедняжка… Он протомился в этой самой комнате много лет и все мечтал вернуться в Срединный мир, к семье. На стене — это они.

Изображения мужчины, женщины и детишек, играющих с собакой, разом исполнились нового смысла.

— А почему королева не отпустила его домой?

— Да погибла его семья. Они все остались погребены под снежной лавиной, а его мама спасла, но он ей так и не поверил. Он был ужасно несчастен; думаю, отчасти поэтому Фрит такая и уродилась. Но, разумеется… — Фонн вздохнула; вздох этот напоминал средней силы ураган. — Разумеется, главная ее беда в том, что ей нет места ни в одном из миров. Люди женятся между собой, неважно, из каких они мест. Но браки между троллями и смертными, равно как между смертными и альвами, почти всегда обречены на неудачу, а дети от таких браков вечно разрываются между тем миром и этим.

В комнату ворвалась Форат, и Джек непроизвольно нырнул под одеяло. Две девятифутовые тролльши с торчащими оранжевыми волосами и клыками — это уж слишком.

— А ну-ка, вылезай, трусишка! — приказала Торгиль.

Джек опасливо высунулся из-под одеяла. В жизни он так не радовался ни одному человеку! Торгиль щеголяла в новехонькой одежде, с новым сверкающим ножом у пояса и еще одним — пристегнутым к ноге.

— Да ты, я вижу, неплохо устроилась, — усмехнулся Джек.

— А почему бы и нет? Здесь по-настоящему здорово! Обожаю троллей!

Джек сел. Голова у него тут же закружилась, и мальчик вынужден был вновь откинуться на подушку.

— Отважное Сердце! А я про него и забыл! С ним все в порядке?

— Он в главном зале вместе с Золотой Щетиной. Представляешь, королева ему крыло вылечила! Пением срастила, и теперь оно лучше прежнего! Негодник по всему чертогу летает. А я тут, между прочим, — почетная гостья, как дочь Олафа Однобрового. Королева Гламдис, оказывается, была влюблена в него по уши и хотела заполучить его в свой гарем, да только дала ему слово, что отпустит беспрепятственно.

— К счастью для Хейди, Дотти и Лотти, — хмыкнул Джек. Он живо представил себе Олафа, запертого в этой комнате.

— Да пережили бы как-нибудь, чего там, — небрежно отмахнулась Торгиль. — Увальни — это так троллей-мужчин называют — знатно дерутся. Они и меня научат всяким подлым уловкам…

— Потрясающе, — отозвался Джек, пытаясь устроиться поудобнее.

Боль в плече усилилась, во всем теле не осталось ни капли силы. Мальчик пошарил рукой на груди, ища руну. Руна была на месте, но чего-то явно недоставало.

— Ошейник… пробормотал он.

— А, эта ерундовина! Как дочь Олафа, я тебя унаследовала, — гордо сообщила Торгиль. — Олаф говорил, что намерен освободить тебя по возвращении, так что я решила сделать это прямо здесь и сейчас. Только не надейся, от приключения ты все равно не отвертишься. Ты обязан мне вечной признательностью, так что изволь охотно и радостно принять смерть, буде возникнет такая необходимость.

— А можно, я лучше охотно и радостно выживу? — пробормотал Джек.

Форат выпроводила Торгиль из комнаты, за что мальчик был ей бесконечно признателен. Столько всего произошло! Ему хотелось побыть одному и обдумать все в тишине и покое. Ётуны, которых его сызмальства приучили бояться и ненавидеть, на поверку оказались не так уж и плохи. Вот и Олаф всегда говорил, что не возражал бы поселиться с ними по соседству, ежели заранее обговорить условия. А ведь похоже, Олаф знал о троллях куда больше, нежели считал нужным сообщить! А Торгиль — эта несносная Торгиль, которая при каждом удобном случае обзывала его рабом и выказывала ему одно лишь презрение, — Торгиль дала ему свободу!

До чего же все в этой жизни запутанно!

Труднее всего для Джека оказалось привыкнуть к непрестанному шороху мыслей вокруг. Все эти мысли смешивались в беспорядочную кучу, потому что все думали одновременно, но ежели кто-то стоял совсем рядом, то Джек разбирал и слова.

Фонн накормила раненого супом с ложечки. Потом разломала мягкий белый хлеб и щедро намазала ломти маслом и медом. И еще поставила рядом с кроватью вазу с фруктами — так, чтобы мальчик мог дотянуться.

— А это что такое? — полюбопытствовал Джек, указывая на гроздь крупных пурпурных ягод.

— Виноград, — гордо объяснила Фонн. — Я выращиваю его в теплице. В один из своих приездов Олаф привез нам саженцы из далекой Италии.

«В один из своих приездов?» — подивился про себя Джек. А вслух спросил:

— Как давно я болен?

— С неделю. Ты был так плох, когда тебя принесли, что мама решила, лучше усыпить тебя на время.

С неделю! Джек совершенно потерял счет времени. Он понятия не имел, как долго пробыл в потаенной долине, а теперь вот еще одна неделя потрачена впустую! Сколько времени осталось у него на то, чтобы спасти Люси?

— Не тревожься, — проговорила Фонн своим хриплым и при этом до странности мягким голосом. — Когда беспокоишься, выздоравливаешь медленнее. Все решают норны, и никто из нас не в силах ничего изменить.

Фонн задернула плотный занавес.

Джек уже давно заметил окно, но внимательно к нему не приглядывался. Интересно, что там, снаружи? Мальчик уснул, представляя себе, как Олаф, запертый в этой комнате, словно в ловушке, вырезает игрушки для детей, которых больше никогда не увидит.

На ноги Джек встал лишь неделю спустя. Орлиные когти занесли яд ему в кровь. Спасла Джека только магия Горной королевы. Мальчик немного попривык к Фонн и Форат, хотя Форат говорила с заметным трудом. Ётуны общались через мысли — напрямую. В речи они потребности не испытывали, хотя отдельные тролли выучивали язык людей в военных целях. Случалось, что смертные вторгались в Ётунхейм, а тролли — особенно подростки — хаживали с набегами в Срединный мир.

Окна выходили на ледяной утес, обрывающийся в бездонную пропасть. То было зрелище изумительной красоты — и изумительной жестокости. Ни один смертный этим путем не сбежал бы. Возможно, где-то там внизу и таилась земля, но из своей комнаты Джек различал лишь круговерть ледяных кристаллов — и ничего больше.

Ётуны обожали холод. Если жестокий мороз самую малость смягчался, они тут же принимались жаловаться на жару. Им удавалось сохранить в своем мире область вечной зимы, но Фонн жаловалась, что всякий год лето подбирается к ним все ближе и ближе. Некогда, рассказывала она, вся земля была покрыта толстым слоем льда. И море — тоже. Можно было дойти пешком от Утгарда до Ётунхейма.

— От Утгарда? — переспросил Джек.

— Земли-за-морем. Это наш древний дом.

— Олаф как-то раз упоминал о нем, — вспомнил Джек. — Рассказывал, будто его уничтожил вулкан…

— Верно, — удрученно подтвердила Фонн. — Моя прапрапрабабушка дошла оттуда по ломающемуся льду. Так мы и оказались отрезаны от сердца нашего мира. Вернуться мы не можем, и с каждым новым веком силы лета все глубже вторгаются в наши владения. Когда-нибудь наше царство сгинет безвозвратно.

— Мне… мне ужасно жаль, — искренне сказал Джек. — А что, от Утгарда совсем ничего не осталось?

— Форат иногда разговаривает с китами. Это ее особый дар. Киты рассказывают, будто остался совсем крохотный островок. В самой середке его — вулкан, а повсюду вокруг — пустынные, опустошаемые ветром ледяные торосы. Звучит чудесно…

Фонн тяжело вздохнула.

— А разве вы не можете построить корабль и поплыть обратно?

— Мы для кораблей не созданы. Мы слишком тяжелые и панически боимся глубокой воды. Немногие из нас, вот как Форат, катаются верхом на китах, но и то лишь вдоль берега.

Отважное Сердце навещал больного каждый день, а порою забегала и Торгиль с леденящими кровь рассказами о том, как сподручнее убивать тех и этих. Ётуны расправлялись с врагами без излишней жестокости, но дело свое, как говорится, знали. Похоже, все они от души привязались к восторженному маленькому берсерку. Как-то раз заглянул Золотая Щетина: зверь говорил, Фонн переводила Кабан поблагодарил Джека за то, что мальчик освободил его и спас от повозки Фрейи, а Джек, изнывая от тошнотворного чувства вины, думал, что вскоре там, чего доброго, окажется Люси.

Сколько же дней прошло с тех пор, как он оказался в Ётунхейме? Джек не знал. Судя по положению луны, недели три, не больше, но это значило, что в долинке у драконьего логова он вообще нисколько не пробыл. Но как такое может быть?! Понимал Джек только то, что время идет, пусть медленно — но идет. И час, когда Люси принесут в жертву, неуклонно приближается.

Глава 34

ЧЕРТОГ ГОРНОЙ КОРОЛЕВЫ

Чертог Горной королевы совсем не походил на комнатку, что отвели раненому Джеку, но и он был прекрасен — на грандиозный ётунский манер. Стены были изо льда, высокие окна пропускали яркий синий свет, одевающий вершину горы. В морозном воздухе колыхались громадные белые занавеси.

Большинство ётунов рядились в шкуры, хотя некоторые увальни красовались лишь в набедренных повязках, гордо выставляя напоказ волосатые торсы. Джек подумал про себя, что длинные меховые плащи — прекрасная мода. Этим обрюзглым, поросшим оранжевыми космами плечам, этим морщинистым отвислым животам и многим ярдам чешуйчатой плоти прикрытие бы пошло куда как на пользу. Но никакие одежды не смогли бы скрыть мощных надбровных дуг троллей-мужчин. Их гордо выставляли напоказ: чем крупнее, тем лучше; а те тролли, на счету у которых были убитые смертные, украшали надбровные дуги татуировками.

Королева Гламдис восседала на золотом, инкрустированном бриллиантами троне.

— Гномья работа, — шепнула Фонн Джеку: тот, в ожидании, пока его призовут, ждал поодаль.

Оранжевые волосы королевы венчала сверкающая корона, а еще на ней было длинное синее платье, расшитое золотом. А поверх платья — роскошный плащ из медвежьих шкур. Королева казалась куда старше Фонн, черты лица были резкие, ястребиные.

«Какой благородный облик», — подумал Джек.

Да, к троллям он явно начал привыкать…

По одну сторону от трона стоял Золотая Щетина с Отважным Сердцем на спине. Торгиль гордо устроилась в ногах у Горной королевы. По другую сторону выстроился гарем.

Шестнадцать разновозрастных увальней были разодеты в пух и прах. Самый старый восседал на троне разве что самую малость менее внушительном, нежели королевский. Он был так стар, что надбровные дуги нависали над его глазами, почти полностью их закрывая, так что ему приходилось поддерживать их вилкообразной палочкой.

— Это мой отец, Болторн, — шепнула Фонн.

Сам Джек ради такого случая напялил на себя три слоя шерстяных одежд, одни поверх других, а сверху еще и плащ из куньего меха. И все равно мальчик ужасно мерз. Обут он был в башмаки из воловьей кожи, причем шерстью наружу, чтобы ноги не разъезжались по полу. Пол был из отполированного серебра: блестящий и на диво красивый, но скользкий как лед.

— Подойдите, — приказала королева Гламдис голосом резким, как у Фонн.

Джек знал, что ётунам вообще непросто говорить вслух, а уж сделать так, чтобы голос звучал нежно и мелодично, они и вовсе не в состоянии. Мальчик покорно вышел вперед и низко поклонился.

— Так это ты растопил мой ледяной мост, — промолвила королева.

«Ой-ей-ей», — испуганно подумал Джек.

— Ты — маг огня, — объявила королева.

— Я — бард, о великая королева. Я служу жизненной силе.

— Знавала я одного такого. Его звали Драконий Язык; он проделал дыру вот в этой самой стене. — Королева указала на полоску более темного льда под окном. — Я, конечно же, велела заделать брешь, но след все равно остался.

— Джек — ученик Драконьего Языка, — тоненьким голосом пропищала Торгиль.

«Молчи!» — мысленно взмолился Джек.

— Кому здесь говорить, а кому молчать, решаю я! — одернула его королева, и Джек выругал себя за бестолковость. Он напрочь позабыл, что ётуны умеют читать мысли. — Однако же я не чую в тебе зла, — продолжила Гламдис. — Торгиль дочь Олафа, рассказала мне о вашем походе, и я согласна помочь вам. Но должна предостеречь: норны не повинуются никому, даже богам. Я могу лишь попросить, чтобы, когда они явятся, вам дозволили присутствовать. И это все.

— Спасибо тебе, о великая королева.

— И чтоб ни про какую «великую королеву» я больше не слышала, — рявкнула Гламдис. — Это ты для Фрит прибереги: она это обожает. Я и впрямь великая королева, и все это знают. Ты еще детеныш, так что можешь звать меня просто матерью.

— Х-хорошо, мать, — пролепетал Джек. До чего же странно было называть так кого-то, кто на самом деле матерью ему не был. — Я глубоко признателен тебе за то, что ты вылечила мне плечо и исцелила Отважное Сердце.

— А, Отважное Сердце, как же, как же, — проговорила Гламдис. Темные глаза ее лукаво блеснули. — Нахальный негодник, одно слово. — Пояснять, что имелось в виду, она не стала. — А теперь я приглашаю вас всех на празднество в честь Олафа Однобрового. Все будет так, как он сам пожелал бы: пир с музыкой, танцами и добрым угощением. Я скорблю о том, что Олаф ушел в Вальхаллу, но знаю: Один ему обрадуется. Лучшей двуногой дичи я в жизни не встречала.

Глаза Джека наполнились слезами, и даже королева — мать, напомнил себе мальчик — утерла глаза краем плаща. Торгиль же зарыдала в голос.

Наконец все покинули тронный зал и долго шагали по длинным коридорам, пока не вышли во внутренний двор: просторный, идеально круглый и вообще более всего смахивающий на застывшее озеро. Двор находился под открытым небом, а по краям его выстроились палатки. Джек принюхался: пахло жареным тетеревом. Мальчика усадили за невысокий стол вместе с Торгиль: ётунские столы были для них слишком велики. Фонн и Форат устроились рядом — за компанию.

Впервые в жизни Джек увидел тролльих малышей — так называемых «детенышей». Они носились взапуски между столами и украдкой таскали всякие вкусности. Они поскальзывались на льду, сталкивались, громогласно подзуживали друг дружку и то и дело затевали потешную возню. Впрочем, детей было немного. Фонн объяснила, что взрослеют они медленно, — тем, что казались ровесниками Джека, уже перевалило за пятьдесят. Сама Фонн считалась еще слишком юной, чтобы завести себе гарем.

Детеныши на каждом шагу учиняли беспорядок — но никто особо не возражал. Взрослые снисходительно улыбались, глядя на то, как малыши карабкаются вверх по занавесям, переворачивают стулья и кидаются снежками. Дома Джека выдрали бы за куда меньшие безобразия.

Джека с Торгиль потчевали тетеревятиной с брусничным вареньем, кроликом с луком, медвежьими лапами (от лап Джек отказался) и толстыми ломтями лосятины. Горная королева одна уплела целую лосиную ногу, а Фонн с Форат рвали на куски гигантскую форель. На тролльем пиру за столом вели себя ничуть не лучше, чем на празднестве короля Ивара.

— Чур, одну ногу на пол! — заорал молодой увалень, что влюбленно поглядывал на Фонн. — Правило у нас одно: пока ешь, держи ногу на полу!

— Это он передо мной выпендривается, дескать, человеческую речь освоил! — фыркнула Фонн.

Еще Джека с Торгиль угощали хлебом со свежим маслом и медом, яблочным пудингом с пряностями, виноградом из теплиц Фонн и сыром — Торгиль объяснила, что сыр этот из молока таинственной зверюги под названием «як». По кругу ходили целые бадьи с сидром, пивом и медом. Увальни попытались было вовлечь Торгиль в состязание «кто кого перепьет», но девочка твердо ответила: «Нет».

— Тролли все равно выиграют. И они это знают. Не хочу позориться, — объяснила она.

Когда угощение закончилось, а со стола убрали, начались песни и танцы. Увальни перешли на другой конец озера, тролльи девы выстроились напротив. Увальни охорашивались и гордо выставляли напоказ надбровные дуги — ведь это тролльшам предстояло выбирать себе партнеров. Форат с подругами обеспечивали музыку. Странное то было пение. Джек не понимал ни слова; мелодия эхом отражалась от стен и словно вибрировала в его груди. И звучала в ней такая неизбывная скорбь, что у Джека на глаза навернулись слезы.

— Это что, плач? — спросил он у Фонн.

— Нет, конечно! Это песнь китов. Очень даже веселая, на самом-то деле. Они поют об Утгарде, нашем возлюбленном доме, что навек для нас утрачен и остался далеко за морем.

«Если это веселая песня, то печальных ему лучше и вовсе не слышать», — подумал про себя мальчик.

Лишь невероятным усилием воли он сдерживался, чтобы не разрыдаться.

— Вы ведь не будете возражать, если я потанцую немножко? — застенчиво спросила Фонн.

— Конечно-конечно! — хором заверили ее Джек и Торгиль.

Так что Фонн засеменила через лед к прочим тролльшам. Сперва все они веером рассыпались по озеру, затем приблизились к увальням: те из кожи вон лезли, стараясь произвести впечатление. Одна за другой девы выбирали себе кавалера, хлопая того по плечу увесистой ручищей. Пары вышли на лед.

Топ! Хлоп! И-и-и — скользим, скользим, скользим! Топ! Хлоп! И-и-и — скользим, скользим, скользим! Тролльи девы вели своих партнеров через озеро, а Форат и прочие выводили жалобный, стонущий аккомпанемент.

— Воистину, Олафу возданы великие почести, — проговорила Торгиль, вздыхая над кружкой сидра.

— Вот уж не думал не гадал, что его тут так любят, — сказал Джек.

— Хейди, Дотти и Лотти — тоже, — отозвалась Торгиль, улыбаясь краешком губ.

Ближе к концу празднества Джек пробрался к столу королевы и, учтиво поклонившись, спросил:

— А норны придут завтра?

— Возможно. Норны придут, когда сами того захотят, — отозвалась королева.

— А не могла бы ты… ну, так сказать… немножко поторопить их?

День, когда Люси должны принести в жертву, неотступно маячил у Джека перед глазами.

— Торопить норн не смеет никто.

— Но если бы они знали, как это важно…

— Послушай, детеныш, — добродушно отозвалась Гламдис, — ежели норны намерены даровать тебе успех, то придут они днем раньше или днем позже — это совершенно неважно. Все произойдет так, как суждено.

— Но не могу же я просто сидеть сложа руки и ждать!

Джек вовсе не собирался грубить — тем более тролльей королеве девяти футов ростом! — но мальчик себя не помнил от тревоги.

— Боюсь, придется. Заодно Фонн покажет тебе дворец.

— И вовсе ей незачем со мной нянькаться, — буркнул Джек.

— Я, например, твердо знаю одно, — как ни в чем не бывало продолжала Горная королева, — гнать от себя радость, пока она длится, и вместо того скорбеть о своей судьбе есть великий грех.

— Вот и Руна мне так говорил, — воскликнул Джек.

Гламдис улыбнулась, сверкнув изящными кличками.

— Это он у меня научился. А теперь беги-ка себе, двуногий олененок. Насладись жизнью сполна — прежде чем начнется шахматная партия.

И королева, отвернувшись, вновь впилась зубами в лосиную ногу — третью по счету, предположил Джек, глядя на груду костей у нее под ногами.

Весь следующий день Джек разгуливал по обширному дворцу королевы Гламдис. Он побывал на кухне, в оружейной, в гареме и в теплице. Теплица — гордость Фонн! — была сооружена из пластин прозрачного льда. Лучи яростного горного солнца пронизывали ее насквозь, и тепло задерживалось, точно в ловушке. Изнутри стены были скользкими и влажными: вода струйками стекала в почву, но с внешней стороны лед не таял. Специальной приставленный к этому делу увалень то и дело окатывал теплицу водой, чтобы стены не истончались.

Джек в жизни не видывал виноградных лоз — разве что нарисованными на стенах римской виллы. А еще он обнаружил здесь множество деревьев, ему и вовсе незнакомых: персики, абрикосы и миндаль. Все это привез Олаф из своих набегов в Италию.

— Олаф говорил, что в его саду таких не вырастить, — объясняла Фонн. — У него-то теплиц нет. Драконий Язык научил меня, как ее построить, — в возмещение за то, что растопил дыру в дворцовой стене.

— А зачем он это сделал? — полюбопытствовал Джек.

— О, там вышло небольшое препирательство из-за Фроти. Фрит тогда еще жила с нами, а Фроти приходилась ей родной сестрой. Вот это была скандалистка так скандалистка, скажу я вам! Из-за нее кровь ручьями лилась в чертоге Хродгара, а Драконий Язык был отчасти повинен в ее смерти. Впрочем, если бы не он, нашелся бы еще кто-нибудь…

Похоже, гибель сводной сестры Фонн особо не огорчала.

— Вижу, Олаф был здесь частым гостем, — тактично предположил Джек.

Ему не хотелось навязываться, но отношения между могучим скандинавом и Горной королевой вызывали в нем жгучее любопытство.

— О, мама в него по уши влюбилась, — ничуть не смущаясь, кивнула Фонн. — Вообще-то она почти никогда на людей не заглядывалась, а поведение Фрит с Фроти еще больше укрепило ее в мысли, что брать человека в мужья неразумно. Но Олаф… — Глаза тролльши затуманились. — Олаф был такой громадный, такой красивый…

Джек вспомнил, что примерно то же самое слышал из уст Хейди.

— Но, конечно, жить ему здесь не хотелось. У него же была семья в Срединном мире. Он приезжал раз в два года, и с подарками. Мне подарил саженцы, а Форат — флейту и вырезанного из дерева кита. Он всегда знал, чем нас порадовать.

— А Фрит он чего-нибудь дарил?

Фонн рассмеялась своим лающим смехом:

— Ни один смертный в здравом рассудке к Фрит и близко не подойдет.

— А ты знаешь, что она облысела?

Нет, этого Фонн не знала. Когда же Джек рассказал ей о прискорбных событиях, вынудивших его отправиться в Ётунхейм, Фонн захохотала так, что у нее по щекам потекли слезы.

— Ох! Ох, сил моих нет! Жаль, я этого не видела! Фрит же на своих волосах просто помешана. Она покоя не давала маме, пока не заполучила эти свои золотые локоны!

— Так это королева подарила ей волосы?

— Ну да — с помощью магии. Фрит, конечно, оборотень, но, когда она приняла человеческий облик, шевелюра у нее осталась в точности как моя. Мама подарила ей волосы, как у людей, — так ей, помимо всего прочего, было проще сохранять новое обличье. Утратив драгоценный дар, Фрит вновь оказалась между мирами — не там и не тут. Она очень разозлилась?

— Не то слово как, — вздохнул Джек. — Скандинавы прям на стены полезли.

— Ой, вот здорово! Фрит и здесь скандалами славилась!

В общем и целом, день выдался ничего себе. Джек искренне привязался к мягкой, приветливой тролльше и к ее молчаливой, грустной сестре. Он побывал и в гареме: Болторн, отец Фонн и Форат, радушно приветствовал гостя. Болторн был первым возлюбленным Гламдис, и королева по сей день обращалась с ним весьма почтительно.

Мысль о том, как можно жить в гареме, у Джека просто в голове не укладывалась, но Болторну его положение явно льстило.

— Прям вот так сцапала меня, приподняла надо льдом — и швырь в пещеру! — рокотал старый ётун, с нежностью вспоминая пору ухаживания. — У меня потом все надбровные дуги были в ссадинах!

Джек смущенно отвернулся — сам не зная почему.

В общем и целом увальни оказались неплохими ребятами, вот только с личной гигиеной слегка не в ладу. Среди них считалось особенно мужественным — или какое уж там слово они использовали — ходить чумазыми и месяцами не чистить ни ногтей, ни зубов. Пожалуй, именно это и подкупало в них Торгиль; а тем, в свою очередь, гостья явно пришлась по душе.

Из угрюмой, вечно всем недовольной упрямицы Торгиль прямо на глазах превратилась в существо вполне себе обаятельное. Может, это потому, что воительница впервые оказалась в центре всеобщего внимания, думал про себя Джек, наблюдая, как та играет в «Увернись от копья» с парой молоденьких увальней. Жены и дети Олафа ее терпели — но любить не любили. Никто ей не радовался, кроме Задиры, Волкобоя, Ведьмы и Кусаки — псов, с которыми девочка выросла. А здесь — впервые в жизни — у Торгиль появились друзья.

Глава 35

ИГГДРАСИЛЬ

— Только не вздумайте заговорить, — предупредила Фонн, усаживая Джека и Торгиль в дальний уголок.

В центре залы установили длинный стол. Вдоль стен, надежно закрепленные в металлических скобах, смоляно потрескивали факелы; неверный отсвет дрожал и переливался на золотых шахматных фигурах. В ферзе Джек узнал ту самую фигурку, что Фрит вручила им в качестве пропуска.

— А королева… то есть мать… она тоже будет играть с норнами?

— Мама принимает гостей, — многозначительна пояснила Фонн. — С норнами не играет никто. Они играют друг с другом.

— Так это же скука смертная — просто сидеть и смотреть, как играют другие, — буркнула Торгиль.

— Это очень серьезно, — возразила троллья дева. — Вы останетесь здесь, чтобы норны вас видели, но не вздумайте заговорить — до тех пор, пока к вам не обратятся. Я оставила вам кой-чего пожевать. Если вы полагаете, что испугаетесь, так сейчас самое время уйти.

— Мы не боимся, — возмущенно отрезала Торгиль. — Я — Торгиль, дочь Олафа, а это — мой раб.

— Бывший раб, — поправил ее Джек.

— Норн боятся все, — возразила Фонн. — Тут уж ничего не поделаешь. Постарайтесь ничего не перевернуть и не удрать из залы.

Что такого ужасного может быть в существах, которые являются тебе в обличье женщин? — гадал про себя Джек. Ведь им с Торгиль довелось повидаться и с тролльим медведем, и даже с драконом! Фонн ушла; мальчик опасливо поглядел ей вслед. Они остались одни. На столе красовались вазы с фруктами и хлебом: стало быть, норны все-таки едят…

Торгиль взяла медовую коврижку. Воительница изо всех сил притворялась спокойной, но руки у нее заметно дрожали.

— Думаю, нам можно разговаривать, пока норны не пришли, — предположила она.

— А что ты знаешь о норнах? — спросил Джек.

— Руна рассказывал, будто норны решают, когда произойдет Рагнарек.

— А что это?

— Последняя битва между богами и инеистыми великанами. В ней все погибнут, и мир будет уничтожен.

— Какой мрачный взгляд на будущее! — пробормотал Джек.

— Для этой последней войны Один отбирает храбрейших воинов. Они упражняются каждый день, до тех пор, пока не придет время погибнуть.

— Но они ведь оживут снова, верно? — спросил Джек, вспоминая рассказы Олафа о том, как в Вальхалле воины умирают, воскресают и вновь пируют всю ночь напролет.

— После битвы Рагнарек не оживет никто. Все укроет тьма.

— И даже боги погибнут?

— Когда норны скажут свое слою — да, погибнут.

Торгиль не сводила глаз с двери в дальнем конце залы. Рука ее то и дело нащупывала висящий на поясе нож, но скорее в силу привычки.

— Но что может превосходить богов могуществом? — удивился Джек.

Он тоже зорко наблюдал за дверью. Трещали факелы, ветер тщетно бился в плотные белые занавеси, закрывавшие окна.

— Время, — отозвалась Торгиль. — Руна говорит, что норны — это само Время. Он, впрочем, это не вполне понимает, равно как и я. Ш-ш-ш!

Дверь приоткрылась, и Джек похолодел. Но то была лишь Горная королева: она вошла в зал и поднялась на свой трон. На детей она даже не взглянула; а те отлично понимали, что заговаривать с ней не стоит. Все трое сидели, каждый на своем месте, и ждали.

Постепенно — Джек так и не смог точно определить, когда — почудилось, будто в дальнем конце залы кто-то есть. Целая толпа, а может быть, двое-трое. Короче, не разберешь. Занавеси всколыхнулись, факелы затрещали и померкли. Из далекой дали донеслись голоса — голоса, от которых у Джека по спине побежали мурашки. Что-то подобное ему доводилось слышать в ночных кошмарах. Голоса шептались обо всех когда-либо пережитых мальчиком страхах: о том, как он срывается со скалы, или теряет родителей, или плутает в темном подземелье, где ему суждено скитаться вечно, — ибо его так и не найдут.

Торгиль коснулась его плеча, и Джек осознал, что уже готов был сделать то, против чего его предостерегали: опрометью выбежать из залы. Торгиль побледнела как полотно. Наверняка воительнице тоже явились ее потаенные страхи.

Время шло, и перед Джеком и Торгиль открывался мир утрат, куда более страшный, нежели песни о потерянном Утгарде, и куда более ужасающий, нежели разоренная усадьба Гицура Пальцедробителя. То был мир под названием «Все погибло». Голоса норн нашептывали о том, как сгинет все светлое, отважное и прекрасное. Сгинет и умрет на твоих глазах. А тебе останется лишь пасть, ибо удел твой — поражение и тьма.

Джек услышал легкий шорох. Он обернулся: Торгиль сжимала в руке нож. Что она хотела этим сказать, было понятно и без слов. Она храбро падет в этой битве, и если слава все же не бессмертна, она все равно бросится навстречу своей судьбе.

Джек стиснул в кулаке руну. Одна из норн вскинула глаза. Она — молодая и прекрасная — возглавляла бесконечно длинное шествие, что медленно двигалось через залу. Вот процессия обошла стол кругом. Одна из норн простерла руку над вазой с фруктами, и плоды пожухли и иссохли. Норны расселись: теперь Джек разглядел, что их только трое, хотя позади них воздух трепетал и полнился шепотами. Норны расставили шахматные фигуры и приступили к игре.

Двое играли; третья наблюдала. Партия длилась долго, бесконечно долго. Джек недоуменно заморгал. Ему вдруг показалось, что шахматные фигурки передвигаются сами по себе. И находились они уже не на столе в полутемной зале, а у дверей собственных домов. Они занимались своими делами — пахали землю, стригли овец, — даже не подозревая о том, что за ними наблюдают безмолвные норны. То и дело к одной из фигурок протягивалась призрачная рука — и незримым движением смахивала ее с доски.

Игра продолжалась до тех пор, пока и на той, и на другой стороне доски не осталось лишь по нескольку фигур. Одна из норн — со ртом что пещера и запавшими глазами — сделала последний ход.

— Мат, — беззвучно прошептала она.

Ее противница, та, что была молода и красива, склонила голову, признавая поражение. Рассмотреть третью норну было куда труднее. Она переливалась, мерцала и то и дело меняла очертания, точно тень под колеблемым ветром деревом.

Затем все трое, как по команде, подняли глаза и поманили Джека.

Мальчик словно прирос к месту: ноги разом онемели, во рту пересохло. Торгиль пихнула его в бок. Но даже тогда Джек не нашел в себе сил подняться. Торгиль вскочила, взяла его за руку и вывела вперед. В другой руке девочка сжимала нож. В смутном свете факелов лицо ее казалось мертвенно-белым. Небеса милосердные, она что, намерена заколоть норну?!

Джек крепче стиснул руну. К вящему его изумлению, руна отозвалась: по всему телу разлилось живительное тепло. Он сжал руку Торгиль, усилием воли заставляя тепло перетечь и в нее тоже.

Неожиданно мальчик осознал, что они — отнюдь не пешки в игре, что завершается всеобщей гибелью. Путь норн — не единственный путь. Есть еще Бард, что сидит себе под деревом на Островах блаженных и наигрывает на арфе. Есть женщина с горестным взглядом — та, которую Олаф убил во время шторма. Она, конечно же, на верном пути в Рай, вместе со своей утраченной дочуркой. А его, Джека, мать верила (хотя и тщательно скрывала это от отца), что души усопших возвращаются в мир вместе с солнцем и рождаются заново.

«Я служу жизненной силе, — подумал Длеек. — Я не верю в Рагнарек».

Так они и шли, держась за руки, все дальше и дальше — и с каждым новым шагом ледяные стены расступались, и таяли, опадая, шелестящие белые занавеси. В лицо Джеку повеял ласковый ветерок, по дну долинки с журчаньем заструился ручей. По обе его стороны росли кусты малины, тут же зрела сочная голубика. Повсюду алели сладкие жемчужинки горной земляники.

— Мы опять здесь! — воскликнула Торгиль. — Вот, значит, где прячется источник Мимира!

Из зарослей выступила глухарка с десятью цыплятами. Птица наклонила голову и тихонько заквохтала.

— Похоже на то, — неуверенно протянул Джек. — Я что-то такое чувствовал и прежде, да только искать побоялся…

Глухарка величественно удалилась. Дети проводили ее взглядом.

— Одно по крайней мере осталось неизменным, — вздохнула Торгиль. — Эти дурацкие пичуги по-прежнему треплются не умолкая о своем занудном житье-бытье.

Джек шел впереди, указывая путь. Он провел Торгиль мимо поля, где некогда лежали ослабевшие снежные совы. Отыскал рощу яблоневых и грушевых деревьев, грецких орехов и лещины.

— Ага, так вот ты где едой разжился, — догадалась воительница.

— Слушай.

Джек предостерегающе поднял руку. Впереди то нарастал, то затихал гул тысяч и тысяч пчел. Ощущение было такое, что рой придется руками раздвигать, чтобы протиснуться.

— Терпеть не могу пчел, — буркнула Торгиль. — Я однажды попыталась взять меду из улья, так они меня здорово пожалили!

— Если их не сердить, то пчелы, они ничего себе, — возразил Джек. — Мама научила меня одному заклинанию: оно успокаивает растревоженный рой.

— Ну, не знаю… Я их языка не понимаю, но, по-моему, они вовсе даже и не рассержены. Но и довольными их тоже не назовешь — слишком уж они для этого дикие и буйные. Я бы сказала, что эти пчелы одержимы.

— Вроде как берсерки? — уточнил Джек.

— Да, что-то вроде этого…

«Да уж, кому и знать, как не тебе», — подумал Джек, но вслух этого, конечно же, не сказал.

Он вспомнил Олафа и его людей во власти безумного ликования — перед тем, как они вырезали усадьбу Гицура. Джек и Торгиль долго стояли, не трогаясь с места и прислушиваясь к неумолчному гуду.

— А на пчел-берсерков твое заклинание подействует? — спросила наконец девочка.

— Понятия не имею, — признался Джек.

— Ну, все лучше, чем ничего.

Торгиль извлекла на свет оба ножа.

— Что это ты такое задумала? Заколоть всех пчел по очереди? — фыркнул Джек. — Норны позволили нам оказаться здесь. Те же норны либо дадут нам пройти к источнику, либо не дадут. И что бы любой из нас ни предпринял, изменить решения норн мы не в силах.

Торгиль неохотно убрала ножи обратно в ножны. Затем снова взяла Джека за руку, и они побрели дальше. Местность постепенно повышалась, и наконец дети вышли к громадному холму.

— Глянь-ка! — воскликнула Торгиль.

Над холмом высился гигантский ясень — тот самый ясень, древо Иггдрасиль; он возносился все выше, выше и выше, так что просто не верилось, что глаза смертных способны прозревать такие дали.

Во все стороны от дерева раскинулись ветви — ветви, бурлящие жизнью. Все птицы небесные гнездились в этих ветвях, равно как и все на свете насекомые. Одни точили кору, уничтожая ее. Другие обгрызали листья. Везде и повсюду живые существа питались деревом, но и обретали в нем приют для своих детенышей. Джек различал в кроне оленей с оленятами, волков с волчатами и даже мужчин и женщин с детьми — ибо ветви Иггдрасиля проникали и в Срединный мир.

Корни же расползлись по обе стороны холма: одни уходили в Мир огня, другие — в ледяные чертоги Хель. Гигантский змей, свернувшись кольцами в необозримой глубине, погрузил свои страшные клыки в кровеносные жилы дерева. Но на верхушке ясеня угнездился гигантский орел: он взмахивал крылами и возвращал в листву дыхание жизни.

Вниз и вверх по кряжистому стволу, насмешливо попискивая, носилась встрепанная белка.

— Рататоск, — шепнула Торгиль. — Эта белка разносит сплетни по всем девяти мирам.

На самой вершине ясеня сияла золотая ограда, подпираемая огромными серебряными столбами, — едва ли не выше луны, и при этом видимая столь отчетливо, что и не захочешь, а попытаешься дотянуться. Внутри ограды расстилалось великолепное зеленое поле, в центре его виднелась рощица. На поле красовалось немало роскошных дворцов и башен; в самом роскошном чертоге врата были такие широкие, что сквозь них прошла бы одновременно тысяча человек.

— Это — Асгард, обитель богов; а это — врата Вальхаллы, — задохнулась Торгиль. — Если вдруг увидишь Олафа — скажи мне. Ох, как же мне туда хочется — прямо сейчас!

— Прямо сейчас — нельзя, — шепнул Джек, крепко держа девочку за руку. Торгиль вся дрожала, точно раненая птица. — Это только кажется, что до врат рукой подать, а на самом деле карабкайся хоть сто лет — все равно не долезешь, даже и не приблизишься. Я знаю, что это за дерево. Это жизненная сила как она есть. Его грызут, и подтачивают, и рубят топорами, но дерево не умрет вовеки, потому что оно — сама земля.

— Не умрет вовеки? А как же Рагнарек?! — вскричала Торгиль.

— Норны пытаются заставить вас поверить в Рагнарек, в будущее, где есть только война и всеобщая гибель. Но их видение — лишь один-единственный лист на дереве. Потому что есть еще Острова блаженных, куда уходят великие короли и герои.

— Куда ушла Медб, — тихонько отозвалась Торгиль.

— Да, а еще есть Вышнее Небо — для христиан вроде меня, и множество иных мест, о которых мне ничего не ведомо. Иггдрасиль вмещает их все.

С дерева струился непрекращающийся дождь — точно ливень серебряных стрел, — но до земли капли не долетали. Пчелы — да, вот наконец и пчелы! — собирали медвяную росу еще в воздухе. Гигантские медовые соты свисали с ветвей точно чудесные плоды. Зимы здесь не бывало, так что в ульях пчелы не нуждались. Они тысячами парили в воздухе, вверх-вниз, и в гудении их звучала незамутненная радость.

Глава 36

ИСТОЧНИК МИМИРА

У подножия дерева, в том самом месте, где Иггдрасиль соприкасался с долиной, виднелся колодец. Небольшой такой, неприметный колодец на вершине холма, и тут же — ведро на веревке; рядом с родительским домом был в точности такой же.

— А выглядит заурядно, — заметил Джек.

— «Прежде чем в дом войдешь, все входы ты осмотри, ты огляди, — ибо как знать, в этом жилище недругов нет ли?» — процитировала Торгиль любимое скандинавское присловье. — И еще: «Муж не должен хотя бы на миг отходить от оружья».[5] Хочешь один из моих ножей?

— Это духовное искание, — не без раздражения возразил Джек. — Ну почему ты всегда предполагаешь, что рядом поджидает враг?

— Потому что враг всегда поджидает рядом, — просто ответила воительница. — Как бы то ни было, ты должен пожертвовать что-нибудь жизненно важное, прежде чем сможешь отпить хоть глоток.

— Прям и не знаю… как-то тут слишком мирно. Может, только всего и нужно-то, что подняться на вершину?

— Без страданий ничего не обретешь, — возразила Торгиль.

— Это у вас, у скандинавов, любимый фокус такой: всеми правдами и неправдами умудриться пострадать в любой самой безобидной ситуации.

— Да, конечно, рабы всегда уклоняются от героических деяний, — фыркнула Торгиль.

— А для вас героизм — всего лишь шанс получить хорошую взбучку, — злобно парировал Джек.

Они вновь стояли нос к носу; у мальчика руки чесались отвесить воительнице знатную плюху. Он видел: Торгиль тоже ужас как хочется подраться. Пчелы загудели громче, едва ли не оглушая детей; одна врезалась Джеку прямо в лоб. Джек отпрянул назад. Повсюду вокруг них яростным шквалом клубился черный пчелиный рой. Глаза Торгиль расширились, в них читалась тревога.

— А ну-ка сядь, — приказал Джек. Девочка повиновалась. — Дыши глубже. И думай о чем-нибудь мирном.

— Я ничего мирного не знаю, — сказала Торгиль.

— Ну, тогда вспомни, как ты играла в «Увернись от копья» с увальнями. Короче, представь себе что-нибудь приятное.

Воительница закрыла глаза и, судя по улыбке на ее лице, и впрямь припомнила что-то отрадное. Сам Джек принялся вспоминать о том, как сиживал под рябиной вместе с Бардом — ох, как же давно это было! Пчелы убрались прочь, в крону Иггдрасиля, вновь вернувшись к своему извечному занятию — сбору медвяной росы.

— Почему они на нас напали? — спросила Торгиль, открывая глаза.

— Они на нас пока что не напали. Пчелы очень чувствительны к чужому гневу или страху, — объяснил Джек. — Вот мама, например, никогда не собирала мед, будучи в расстроенных чувствах. Мы чуть не подрались, — а здесь это, видимо, не дозволено…

Торгиль собралась было съязвить что-нибудь в ответ, но глянула вверх, на пчел, и прикусила язык.

«Да мне же только и надо, что подняться на этот вот холмик, — твердил про себя Джек. Внезапно ему отчего-то ужасно расхотелось трогаться с места. — Это же совсем просто. Дома я черпал воду из колодца сотни и сотни раз».

— Может, помочь? — саркастически осведомилась Торгиль.

— Я просто задумался.

Джек встал и усилием воли заставил себя сделать первый шаг. Склон был куда круче, нежели казалось со стороны. На середине подъема мальчику пришлось остановиться и перевести дух. Но он неуклонно карабкался все выше и выше, понемногу подбираясь к могучему дереву и безобидному на вид колодцу. Он слышал, как белка Рататоск осыпает его сверху злоехидными насмешками. Он слышал, как мириады жуков и червяков грызут кору. Но вот наконец и колодец.

«А что, если я загляну через край, — а там на дне лежит глаз Одина? — подумал Джек. — А что, если он на меня ка-ак посмотрит?!»

Руки его тряслись, но мальчик заставил себя взяться за ведро. Однако едва он коснулся деревянной бадейки, словно гигантская рука протянулась к нему и смахнула, точно докучную мошку. Джек кубарем покатился вниз по холму, все быстрее и быстрее, пока не ударился головой о камень — и не остановился.

— Я же говорила, нужно пожертвовать что-нибудь жизненно важное, — упрекнула его Торгиль.

— Перестань злорадствовать и помоги лучше! — воскликнул Джек.

Он рассадил себе голову: на траву капнула кровь. Торгиль прижала руку к ране, останавливая кровотечение. А затем оторвала лоскут от своей новой туники и перевязала пострадавшего.

— Да уж, надо отдать тебе должное, с ранами управляться ты умеешь, — неохотно признался Джек.

— Сто раз это проделывала. Ну так что ты принесешь в жертву?

— Да у меня ж ничего и нет, — растерянно отозвался Джек.

— Еще как есть! Ты можешь отрезать себе ухо — я тебе помогу, конечно, — либо раздробить пальцы на правой руке так, что больше никогда не сможешь играть на арфе. Для скальда это самое оно.

— Изрубить себя на куски — это развлечение для скандинавов, а не для разумных, здравомыслящих саксов! — заорал Джек. — Я отказываюсь верить, что жизненная сила может потребовать от меня такого!

— Ты должен доказать, что для тебя это важно! — завопила Торгиль в ответ. Ну да, девчонку хлебом не корми, дай ввязаться в свару! — Это тебе не деревенская ярмарка, где выиграешь приз-другой, кидая в мишень орехи. Это Иггдрасиль. Даже Один не посмел к нему приблизиться, не принеся должной жертвы.

— Значит, Один был идиотом.

— А вот и не был! А ну, возьми свои слова обратно!

— А вот и не возьму! Твой Один — тупой и злобный громила, и все, кто в него верит, недалеко от него ушли! А воительниц он заставляет прислуживать за столом в Вальхалле.

— Это неправда! — завопила Торгиль. Пчелы вновь слетелись к подножию холма и теперь кружили вокруг спорщиков гудящим, растревоженным роем. — Один — воплощение чести и доблести, вот только рабу этого вовеки не понять!

— Тогда как это удалось понять тебе, скажи на милость? Ты сама перестала быть рабыней каких-то три года назад!

Еще не успев договорить, Джек уже горько пожалел о своих словах.

Торгиль откачнулась назад, как будто он рубанул ее секирой. В глазах воительницы вспыхнуло безумие. Торгиль была берсерком из рода берсерков, и боевая ярость накатывала на нее, желала она того или нет.

— Прости, пожалуйста! — закричал Джек. — Никакая ты не рабыня! Ты — воительница! Один любит тебя и никогда не заставит прислуживать за столом!

Но было слишком поздно.

— Я даю клятву, — дрожа от ярости, произнесла Торгиль. — Даю клятву, что убью себя сразу после того, как зачерпну из источника Мимира. Я приношу в жертву собственную жизнь ради того, чтобы принести воды Джеку, ибо ему нужно исцелить королеву Фрит и спасти свою сестру. Я клянусь Иггдрасилем, Одином и норнами!

— Не делай этого! — заорал Джек, но Торгиль уже бросилась вверх по склону.

Девочка упрямо продвигалась вперед, не обращая внимания на плотную стену пчел, что зависла между нею и вершиной. Пчелы тысячами вились вокруг, громогласно жужжали, но жалить — не жалили. Похоже, их просто обуревала буйная, неуемная радость.

Джек глядел, как воительница упорно карабкается вверх по крутому склону: она ни разу не остановилась передохнуть. Вот она добралась до колодца, вот потянулась к ведру…

Невидимая рука отшвырнула ее назад. Торгиль кубарем покатилась вниз по холму: пчелы так и разлетались с ее пути. Девочка ударилась о тот же самый камень — и на сей врачеванием пришлось заняться Джеку. Торгиль словно оглушило: воительнице явно пришлось хуже, чем ему. Она тупо уставилась на мальчика.

— Они… не приняли моей жертвы, — наконец с трудом выговорила она. — Норны… Один… Иггдрасиль. Они не захотели взять мою жизнь. Это потому… что я родилась… рабыней?

— Нет, конечно же нет, не поэтому, — прижимая к себе, уговаривал ее Джек: так он некогда баюкал Люси, после того как они чудом избежали гибели в морской пучине. — Олаф освободил тебя и назвал тебя дочерью. Ётуны оказывают тебе великие почести. Никому и в голову не придет считать тебя рабыней: ты гораздо, гораздо больше, чем рабыня. Не плачь. Ну, не плачь, пожалуйста. — Джек гладил ее волосы и чувствовал, как рыдания девочки эхом отзываются в его собственной груди. — Думаю, они отвергли твою жертву потому, что предлагать полагается нечто действительно бесконечно важное. А твоя жизнь для тебя ничего не значит.

— Жизнь и впрямь утратила для меня всякий смысл. — Торгиль шмыгнула носом. — И я все равно себя убью. Теперь, когда Олафа не стало, мне незачем жить.

— Не вздумай даже! Олаф хотел, чтобы ты жила. И я этого хочу!

— Слишком поздно, — вздохнула Торгиль.

Она вытащила нож, и Джек сделал первое, что пришло ему в голову. С Торгиль он все равно не справился бы — при ее-то бойцовских навыках и одержимости! — хотя за то время, что Джек прожил у скандинавов, силой он с ней практически сравнялся. Так что мальчуган попросту сдернул с шеи охранную руну. Руна тут же сделалась видимой.

То была четырехугольная пластинка тяжелого золота. На ней изображалось что-то вроде пробивающегося из-за туч солнца, вот только каждый лучик этого солнца разветвлялся во все стороны, словно расцветающее деревце.

«Да это же Иггдрасиль», — догадался Джек.

— Ах, так вот что ты, значит, прятал на шее… — пробормотала Торгиль. Нож ее застыл в воздухе. — Эта штуковина обожгла меня словно огнем.

— Это потому, что ты попыталась отнять ее силой. А руну можно только отдать добровольно.

Джек чувствовал странную, гнетущую опустошенность. Ведь это — его последняя связь с Бардом. Руна заботливо оберегала его в минуты опасности и отчаяния, — а теперь ее не станет. Джек повесил руну на шею Торгиль.

— Думается, она меня все равно сожжет, — сказала девочка. — Мне будет ужасно больно; но ничего другого я и не заслуживаю.

На глазах у Джека подвеска словно растаяла, растворилась в воздухе. Мальчик был раздавлен горем.

— Мама… прошептала Торгиль. — Я ее вижу… в мыслях… — Она выронила нож.

— Это ты про королеву Гламдис?

— Нет… про мою родную мать. Про Аллисон. Я была к ней так жестока. Обзывала ее разными нехорошими словами и никогда не обращалась с ней по-доброму, даже когда она плакала. Отец ее частенько поколачивал. Называл никчемной, потому что она не смогла родить ему сына.

— Но она родила ему сына. У тебя был старший брат, и твой отец убил его.

— Я должна была заменить брата, но я подвела… подвела отца.

По щекам Торгиль катились слезы.

— Как можно подвести кого бы то ни было, всего-то навсего родившись девочкой?!

— Мама втайне от отца стряпала мне всякие вкусности. Расчесывала мне волосы, шила красивые куртки и башмаки. А я ей ни разу даже спасибо не сказала.

— Олаф рассказывал, что она никогда ни с кем не разговаривала.

— Она разговаривала со мной — по-саксонски, — возразила Торгиль. — А я ее высмеивала — за то, что она говорит на языке рабов. Вот тогда она вообще перестала разговаривать. А потом… потом ее принесли в жертву, чтобы она сопровождала отца в Вальхаллу.

— А знаешь что? Я думаю, ни в какую Вальхаллу она не отправилась. Драконий Язык говорил, что загробную жизнь каждый выбирает для себя сам. Думаю, она ушла на Острова блаженных вместе с Медб.

— Хорошо бы, — отозвалась Торгиль. — Ох! Я только что вспомнила! Я сказала Олафу, что ненавижу его, — прямо перед тем, как он погиб. Как я могла? Как могла?!

И девочка разрыдалась в голос.

— Сдается мне, Олафу к этому было не привыкать, — саркастически заметил Джек. — Он небось по сто раз на дню это слышал.

— Тоже верно, — согласилась Торгиль, разом приободрившись.

Но тут девочка принялась вспоминать всевозможные проступки из своего прошлого, коим конца-краю не предвиделось. Она разбила ткацкий станок Хейди после того, как ведунья сшила ей платье. Она насмехалась над голосом Руны, когда тот попытался спеть ей хвалебную песнь. Она связала вместе хвосты Задиры, Волкобоя, Ведьмы и Кусаки, чтобы те передрались между собой. А ведь эти псы ее любили — пожалуй, единственные в целом мире.

У Джека просто в голове не укладывалось, как в одном человеке может вмещаться столько злобы. Покаянные рассказы изливались из Торгиль нескончаемым потоком, точно гной из раны. Похоже, девочка впервые в жизни осознала, что поступала дурно.

— Такое странное чувство… Будто недостает чего-то. — Торгиль подобрала нож; Джек испугался, что она все же попытается лишить себя жизни. — Знаешь… я почему-то больше не хочу себя убивать.

— Вот и прекрасно!

— Нет, не прекрасно! Это на меня не похоже. И в битве погибнуть я тоже не хочу.

Девочка резко села, глядя перед собой безумными глазами.

— Ну что такое? — забеспокоился Джек.

— Я утратила желание рубить и жечь! Я не хочу убивать! Я забыла, как берсеркствовать! Я больше не воительница!

И Торгиль принялась кататься по земле, вырывая пучки травы, пронзительно вскрикивая, и постанывая, и рыдая в голос. Джеку оставалось только беспомощно наблюдать. Он понятия не имел, как справляться с таким безысходным горем.

Спустя какое-то время Торгиль вконец обессилела. Она лежала неподвижно на измятой, обкорнанной траве, бледная и измученная.

— Думается мне, я понял, что произошло, — промолвил Джек, когда девочка успокоилась достаточно, чтобы внимать его словам. — Больше всего в этом мире я дорожил охранной руной. А теперь я отдал ее тебе. Для тебя главным в жизни было стать берсерком. Но руна заставила тебя ценить жизнь больше смерти, так что берсерком тебе больше не бывать. Но ты все равно осталась воительницей — да выслушай же меня! — заорал он, видя, что Торгиль собирается возражать. — Ты теперь как Скакки. Он не берсерк и никогда им не будет. Ведь он унаследовал здравомыслие Хейди. Он — воин отважный и разумный, и он проживет долго, очень долго, и сумеет защитить свою семью и свою деревню от любого врага.

— Мы оба — жалкие неудачники. И что? — буркнула Торгиль.

— Мы оба сможем выпить из источника Мимира, вот что!

Джек рывком поднял девочку на ноги.

— Да если я выпью, я, чего доброго, сделаюсь скальдом еще более великим, чем ты, — сказала Торгиль, и в голосе ее проскользнула нотка былого ехидства.

— Даже и не надейся. Источник, как я понимаю, наделяет знанием, необходимым тебе и только тебе. Один просил власти — и получил, чего хотел. Мне нужна поэзия — слова, способные снять заклятие, что я наложил на Фрит. А что нужно тебе — решай сама.

И, взявшись за руки, дети зашагали вверх по холму. На сей раз склон вовсе не казался таким уж крутым: поднявшись на вершину, Джек и Торгиль даже не запыхались. Они одновременно схватились за ведро — быстро, прежде чем неведомая сила сметет их прочь. Однако ничего не случилось. Мальчик облегченно выдохнул:

— Видишь? Я был прав!

— И пчелы улетели, — заметила Торгиль.

Действительно, пчелы роились высоко в воздухе, собирая спадающую с Иггдрасиля медвяную росу.

— Ну вот, пожалуйста, — сказал Джек.

Ведро с громким всплеском ушло под воду. Мальчик потащил его наверх — мокрое, переливающееся через край. Над водой поднималось чудесное благоухание — благоухание цветов, и зеленых полей, и сосновых лесов, и меда.

— Это запах самой жизни, — проговорил Джек, улыбаясь.

Он отпил первым. Напиток был сладок — но не тягучей, одурманивающей сладостью меда, от которой так и клонит в сон. Напротив, он пробуждал ото сна. Джеку показалось, что на вкус он — что мерцающий в воде свет. Десятки воспоминаний одновременно нахлынули на Джека. Он вновь был совсем маленьким и наблюдал, как отец строит дом. Он сидел перед ульями и слушал, как поет мама. Он устроился под рябиной рядом с Бардом. Все запахи мира, все напоенные теплом ароматы вновь нахлынули на него. Перед его мысленным взором возникли все до одного облака, плывущие над вершинами гор, все до одной рыбы, что поднимаются к поверхности сцапать муху, все до одной ласточки, рассекающие воздух. И все это казалось немыслимым чудом. Все бурлило жизнью.

— Сработало? — прошептала Торгиль. — Ты сможешь исцелить Фрит?

— Еще не знаю как, но узнаю, когда придет время, — отозвался Джек.

Тогда отпила Торгиль. Смертельная бледность, что проступила у нее на лице у подножия холма, разом схлынула. Щеки порозовели. Глаза, исполненные скорби и безнадежности, вспыхнули живым интересом.

— Птицы! — воскликнула Торгиль, опуская ведро на землю. — А ведь они и впрямь занятные, при всем их дурацком легкомыслии. А цветы — ты только посмотри на цветы! — они же красные, и синие, и желтые, и розовые! В жизни таких красок не видывала! А блики под деревом! Они же все время двигаются, точно морские волны.

И Торгиль побежала вниз по холму, восклицая при каждом новом открытии, все глубже погружаясь в чудеса и красоты волшебной долинки.

А Джек извлек на свет склянку с изображением мака — содержимое ее давно использовали, а саму склянку Фонн вымыла — и погрузил сосуд в ведерко.

— Нет, — произнес сумеречный голос.

Под деревом стояла самая юная из норн. Она протянула руку к склянке.

«Это для Руны, — мысленно попросил Джек. — Он слишком стар, чтобы добраться сюда, но он заслужил право испить из источника. Он пожертвовал свой голос, служа своему народу. А свою величайшую песнь подарил мне».

Норна умолкла. Она шагнула к дереву, а в следующий миг затерялась, исчезла среди глубоких теней и трещин коры.

— На что это ты загляделся? — окликнула его снизу Торгиль.

— На глухарку, — расхохотался Джек, ибо нелепая птица вновь выступила из полумрака вместе со своими пестренькими цыплятами.

Глухарка скептически оглядела Джека и прошествовала мимо. Джек опорожнил ведро на корни Иггдрасиля.

— Всем деревьям нужен полив, даже этому Дереву, — пробормотал он.

Джек и Торгиль побрели назад. Над деревьями дрожал золотистый отблеск, ибо близилось время заката, и с окрестных холмов заструились синие тени. Дети шли и шли, пока не стемнело; по пути Торгиль переводила для своего спутника вечерний хор птиц. А ведь она права, решил Джек. Птицы ужас до чего бестолковые.

Наконец мальчик и девочка прошли между двух буков и вступили под своды полутемного зала в окружении ледяных стен. Уголь жаровен почти прогорел, а плотные белые занавеси на окнах едва заметно подрагивали под порывами горного ветра. Сама Горная королева похрапывала на своем троне, приоткрыв рот, так что виднелись клыки. Во всех вазах плоды и хлеб превратились в пыль.

Глава 37

ДАРЫ КОРОЛЕВЫ

— Хрр-ррр… что? Что такое? — встрепенулась Горная королева.

— Великая королева, мы вернулись, — сказал Джек.

— Я же сто раз тебе говорила: нечего величать меня «великой королевой», — недовольно буркнула Гламдис. — Зови меня матерью.

— Да, мать, — хором откликнулись Джек и Торгиль.

— Ну и как? Преуспели? Отыскали источник Мимира?

— Да, великая… э-э-э… мать, — ответил Джек.

— Вот и хорошо. Никогда не знаешь, чего ждать от этих норн. Иногда они отсылают людей в темный лес, чтобы те заплутали во мраке.

— А зачем ты вообще принимаешь у себя норн? — спросила Торгиль. — Это ж неинтересно, наблюдать за чужой игрой…

— Ты удивишься, — ответила Горная королева, — но я тем самым узнаю многое из того, чему суждено случиться. По большей части это горькое знание. Люди умирают. Целые острова погружаются в пучину. Я чувствую, что это дает мне что-то вроде власти над будущим. Я видела смерть Олафа задолго до того, как это случилось.

— Правда?!

Глаза Торгиль изумленно расширились.

— Такие, как он, до старости не доживают, — вздохнула Горная королева. — Слишком уж он был велик, и при этом упрям как осел. Ну что ж! Здесь мне вас попотчевать нечем. Не пойти ли нам в гарем — я велю увальням состряпать чего-нибудь на скорую руку…

Они пересекли просторную залу: королева Гламдис шла впереди, Джек с Торгиль следовали за нею. Золотые шахматные фигурки в беспорядке рассыпались по доске.

— А зачем вы угощаете норн всякой снедью, если они вроде бы и не едят? — полюбопытствовал Джек, оглядываясь на вазы, до краев полные пыли.

— Норнам нравится иссушать и губить, — объяснила Гламдис. — Превращать хлеб в прах, а плоды — в слизь для них все равно что пир. Понять норн я давным-давно отчаялась.

Обед в гареме остался для Джека одним из самых приятных воспоминаний, вынесенных им из Ётунхейма. За столом главенствовал Болторн; Золотая Щетина и Отважное Сердце тоже присоединились к всеобщему веселью. Двое увальней пели песню — довольно-таки, впрочем, немелодичную и невнятную, — а остальные отплясывали традиционный ётунхеймский хоровод: шумный и веселый танец, сопровождающийся оглушительным притопыванием. Фонн поставила целое действо, повествующее о бегстве троллей из Утгарда по ломающемуся льду.

На стол подавали на удивление аппетитное жаркое, пирожки с мясом и заварной крем — самый-самый вкусный, с мускатным орехом и со сливками. Торгиль шумно восторгалась каждому новому блюду.

— Вот уж не думала, что еда бывает такая вкусная! — то и дело восклицала девочка. — Все такое расчудесное, просто пальчики оближешь!

— С ней все в порядке? — озабоченно шепнула королева Джеку.

— Просто новая разновидность помешательства, — успокоил ее Джек.

Спозаранку, едва рассвет окрасил чертог Горной королевы алым, Джек и Торгиль собрались в обратный путь. Гламдис и все ее семейство проводили гостей вниз по длинным коридорам к подножию горы. Расставаться с троллями Джеку было ужас до чего грустно, а ведь совсем недавно они преследовали мальчика в ночных кошмарах.

— Просто поверить не могу, что один из вас оттяпал ступню у Древесной Ноги, — сказал Джек, когда они вышли на холодный, продуваемый всеми ветрами дворик у спуска в подковообразную долину.

— Лучше уж поверь, — отозвалась Фонн. — Смертные и тролли воюют испокон веков. Сейчас у нас перемирие — в память Олафа Однобрового, — но сражаемся мы за одни и те же земли. Когда миром правит зима, тогда — наша власть. Сейчас близится лето, и мы слабеем. Но мы не сдадимся.

— И мы тоже! — воскликнула Торгиль. Девочка щеголяла в куртке из меха росомахи, в новехоньких сапожках и при новом мече у пояса. — Уклоняться от боя — невеликая честь и для вас, и для нас!

— Встретимся в битве Рагнарек, — серьезно проговорила Фонн.

— Значит, до встречи! — отозвалась Торгиль.

Отважное Сердце, что сидел на плече у Джека, согласно каркнул.

— На прощанье я вручу вам дары, — проговорила Горная королева, подавая знак одному из молодых увальней.

Тот вынес плащи из незнакомого Джеку материала. Они переливались и искрились, точно отблеск света на леднике, и запах от них шел одновременно острый и сладкий.

— Плащи сделаны из шелка, что дают пауки, обитающие в здешних лесах, — пояснила королева.

«Как, скажите на милость, можно получить шелк от паука?» — удивился Джек.

На своем веку он сталкивался только с овцами, а овец, как известно, стригут.

— Ты, вероятно, заметил занавеси в наших залах. Они из того же самого материала. Плащи достаточно прочные, чтобы противостоять любой буре, и достаточно легкие, чтобы удобно сидели на плечах. Еще этот шелк обладает вот каким свойством: меняет цвет в зависимости от цвета окружающих предметов. Плащи укроют вас от драконицы.

Гламдис развернула подарки. Плащи были длинные и просторные. Капюшоны надежно скрывали лица. Джек заметил, что цвет ткани тут же изменился со льдисто-белого на темно-синий, вторя оттенку платья Горной королевы.

— Спасибо, о великая королева… то есть мать, — с низким поклоном поблагодарил ее Джек. — Это воистину бесценный дар.

— Это великая честь для меня.

Торгиль тоже поклонилась.

— Держитесь подальше от валунов по обе стороны долины. Идите вдоль реки. В путь пускайтесь ночью, днем прячьтесь. Когда доберетесь до леса, ступайте на север, в обход цветочного поля. Лоси проложили там тропы. Так вы благополучно выйдете к фьорду и встретитесь с друзьями.

На Джеке была теплая куртка из куньего меха и башмаки из воловьей кожи, что не скользили по льду. Солнечный камень Олафа, предназначенный для Скакки, и склянку с медом поэзии из источника Мимира мальчик спрятал в висящий на шее мешочек. Серебряный молоточек, подарок Олафа, Торгиль несла при себе. Обоих снабдили мешками со снедью и разнообразным оружием.

Наконец королева подала знак Болторну: тот выступил вперед, неся завернутый в ткань посох.

— Забирай, — проговорил старый тролль, протягивая посох так, словно это была ядовитая змея.

— Я подумывала, а не швырнуть ли его в пропасть, — сказала королева. — Очень уж мне не хотелось его возвращать. Это посох огненного волшебника. В последний раз я видела такой, когда здесь гостил Драконий Язык; и сколько же неприятностей он мне причинил — ни словом сказать, ни пером описать! И все же красть у гостя — недостойно. Так и быть, забирай свой посох, но остерегись! Если когда-либо вернешься сюда с этой штуковиной — убедишься на собственном опыте, вправду ли мы, тролли, умеем людям ноги откусывать…

Королева усмехнулась, сверкнув изящными, но на диво убедительными клычками.

— Обещаю, что соблюду твою волю, — торжественно проговорил Джек, вновь кланяясь.

И крепче сжал посох. Дерево почернело, но обуглиться — не обуглилось. Оно призвало пламя из самого сердца Ётунхейма, а само между тем проникло за пределы огня и достигло чего-то более древнего и могущественного. Едва коснувшись посоха, Джек ощутил в нем легкую вибрацию.

Джек с Торгиль попрощались с хозяевами и еще раз поблагодарили ётунов за гостеприимство и великодушие. Джек обнял Золотую Щетину — так крепко, как только смог, учитывая, сколь коротки были его руки по сравнению с массивной кабаньей шеей.

— До свидания, свинка, — вздохнул мальчик. — Хотелось бы мне взять тебя с собою, да только в Срединном мире прием тебя ждет не самый добрый.

Троллий кабан фыркнул и дружелюбно ткнулся пятачком Джеку в волосы.

Джек, Торгиль и Отважное Сердце двинулись вниз по подковообразной долине в направлении далекого леса. Еще некоторое время до них доносилась прощальная песня Форат.

«Уж лучше бы она не пела, — думал Джек, прислушиваясь к звукам китовьего языка. — От этой мелодии мне так ужасно грустно делается…»

Пройдя с милю, путники оглянулись. Ледяная гора выглядела вполне себе заурядно. Невозможно было разглядеть ни окон, ни башен, ни галерей, ни дверей. Словно бы ётуны затворились внутри, и все ледники и обледенелые скалы разом опустели.

— Странно же пахнет этот плащ, — заметила Торгиль.

Путники укрылись в глубокой расселинке, проложенной одним из боковых притоков реки. Лежать им пришлось на песчаной отмели, покрытой толстой коркой льда. Ветер бесновался у них над головами, зато от драконицы они спрятались. Джек раздал пирожки с мясом и сидр.

— Так он же из паучьего шелка. Может, это сами пауки так пахнут. В жизни не подходил к ним настолько близко, чтобы проверить, — отозвался он.

Отважное Сердце жался к мальчику и поклевывал с его ладони обрезки мяса.

— Мне все мерещится, что ткань эта липкая.

— Ты, главное, к стае мух не приближайся!

— Досада-то какая! — не унималась Торгиль. — Ну почему нам нельзя идти днем, если плащи нас укроют?

— Наверняка у королевы были веские причины предостеречь нас.

— Драконица нас все равно не увидит. А больше здесь никого не водится. Тут же на многие мили местность просматривается…

Торгиль скомкала плащ и гневно отшвырнула его в сторону.

Какое-то время драконица давала о себе знать клубами дыма днем и багровым огнем ночью. Время от времени она расправляла крылья и парила над долиной, высматривая добычу.

«Интересно, отложила ли она еще яйца», — подумал Джек.

При мысли о том, что они с Торгиль перебили весь драконий выводок, мальчика мучила совесть — но был ли у них выбор?

— Мне скучно, — заявила воительница.

Новая Торгиль раздражала Джека немногим меньше прежней. Она больше не впадала в бездумную ярость — хотя способности злиться отнюдь не утратила! — зато теперь ее постоянно обуревала жажда познаний. В былой жизни ей столько всего не хватало, что теперь каждый камень и каждая куртинка мха завораживали девочку. Ей хотелось еще развлечений, и еще, и еще, и еще — дабы восполнить недополученное в детстве. Находиться с ней рядом было истинной пыткой.

— А почему бы нам не проверить, увидит нас драконица или нет? — ныла Торгиль. — Мы же всегда успеем добежать обратно.

— Да потому, — в десятый раз за день объяснил ей Джек, — что, как только драконица нас заметит, она уже не отстанет. Она прочешет все трещины и расщелины.

— А пусть Отважное Сердце с ней поговорит. Скажет, что мы невкусные или еще что-нибудь.

— Вот кому-кому, а ему драконица уж точно не поверит, — возразил Джек.

Отважное Сердце признался, — а Торгиль перевела, — что сообщил драконице, будто на противоположном конце долины ее поджидает соперник. И так ее раззадорил, что драконица сломя голову помчалась на битву. Тогда Отважное Сердце подговорил зеленого драконенка избавиться от сестер.

— Да уж, пожалуй… — согласилась Торгиль, нащупывая талисман на груди.

Джек наблюдал за нею с тяжким чувством утраты.

— Руну нельзя снять, знаешь ли, — напомнил он. — Если снимешь, то уже не вернешь.

— Да ты мне это уже тысячу раз говорил. Я вообще не собираюсь ее снимать. Благодаря ей я чувствую себя в безопасности.

«Знаю», — удрученно подумал Джек, приглаживая перышки на вороньей головке.

Отважное Сердце ласково теребил его палец. Свистел и завывал ветер; издалека то и дело доносился пронзительный драконий визг. Вопила драконица через равные промежутки времени, то ли от ярости, то ли просто тренировки ради. Вот когда она умолкала — тогда стоило начинать беспокоиться.

— Мне скучно. Расскажи что-нибудь, — потребовала Торгиль.

За те дни, что они пробирались через долину, Джек уже исчерпал весь свой запас историй. Он пересказал Торгиль все отцовские кровавые жизнеописания мучеников, и все бардовские саги, и даже все до одной сказки, что рассказывали перед сном Люси. Он описал каждый дюйм своего двора и каждый камень на берегу близ родной деревни. Дело шло к тому, чтобы познакомить Торгиль с черномордыми овцами. Джек встал и осторожно выглянул за край расселины.

А ведь до леса не так уж и далеко. Судя по воплям драконицы, летит она не к ним, а от них; верно, в гнездо возвращается… Прикрыв ладонью глаза от солнца, Джек вгляделся в даль. Над одиноким утесом курился дымок.

— А знаешь, пожалуй, можно попробовать, — сказал он.

— Что?! Правда?

Торгиль проворно вскочила.

— Вон там был погребальный костер Олафа, а вон тропа, уводящая в лес, — показал ей Джек. — За каких-нибудь пару часов дойдем. Даже не знаю… Может, все же стоит дождаться сумерек…

Но Торгиль уже вскинула мешок на спину и запахнулась в плащ. И выскочила из расселины прежде, чем Джек успел остановить ее.

— Да стой же! Ты что, вообще никогда не останавливаешься, чтобы подумать?

Джек бросился вслед за девочкой, на ходу пытаясь управиться с собственными пожитками. Отважное Сердце парил над его головой.

Мальчик поневоле вынужден был признать, что путешествовать днем куда приятнее, чем ночью. В темноте они то и дело обо что-нибудь спотыкались либо поскальзывались на наледи. Яркое солнце бодрило и кружило голову, и даже холодный в принципе ветер не сказать, чтобы пробирал до костей, благодаря меховым курткам Ётуны и впрямь на подарки не поскупились. Джек в первый раз задумался, а откуда, собственно, у троллей одежда по меркам человеческих детенышей.

«Нет, — твердо сказал он себе. — Нет, быть того не может».

Но — как знать? Между Ётунхеймом и Срединным миром идет нескончаемая война. И дети здесь ничуть не в большей безопасности, нежели в деревне Гицура.

— Ну не чудесно ли? — щебетала Торгиль.

Джек едва различал девочку: укрытая шелковым плащом, она казалась прозрачной, точно мыльный пузырь. Наверное, сам он укутан не менее надежно — вот только рука с ясеневым посохом торчит наружу. С этим посохом Джек изрядно намучился: все никак не мог решить, что с ним делать. Можно, конечно, держать его наготове, а можно перебросить за спину и положиться на скрытность. В конце концов мальчик выбрал второе. Он отнюдь не был уверен, что сумеет вызвать огонь в спешке, да и к тому же что огонь дракону?

Джек то и дело оглядывался назад, проверяя, не летит ли драконица. Тоненькая струйка дыма над утесом выглядела более-менее успокоительно.

— Только посмотри, какого любопытного окраса эти валуны! — тараторила между тем Торгиль. — Я-то раньше думала, что все камни серые, — ан нет, ничего подобного! Одни — цвета устричных ракушек, другие — как туман, а третьи — в крапинку, точно яйцо малиновки. А тени-то, тени! На первый взгляд, все одинаковые, — а присмотришься, одни потемнее, другие — посветлее, а эта — ой, глянь скорее на эту! — она же совсем фиолетовая!

«Небеса милосердные, избавьте меня от восторгов Торгиль», — взмолился про себя Джек.

Он-то думал, что никогда не пожалеет о ее вспышках ярости и дурном настроении. По крайней мере, когда давешняя Торгиль дулась, она молчала.

Лес неуклонно приближался, а драконица покидать гнездо вроде бы не собиралась.

«Может, и впрямь доберемся благополучно», — подумал Джек.

Дети по-прежнему шли вдоль реки. Справа, у самого края долины, там, где склон резко уходил в окрестные холмы, высился громадный валун кремового цвета. А вокруг него — камни поменьше.

— Ну что за прелесть! — щебетала Торгиль. — Прямо мама-камень со своими детенышами!

«Отлично! — подумал Джек. — А теперь мы остановимся и посюсюкаем над камнем!»

И тут по долине пронесся пронзительный визг.

— Торгиль, бежим! Драконица летит! — заорал Джек.

Девочка отреагировала мгновенно. За всем ее новообретенным легкомыслием и кажущейся бестолковостью по-прежнему скрывалась бывалая воительница.

— Прячься среди камней, — крикнула она. — До деревьев нам не добежать!

— Погоди! — завопил Джек, бросаясь вдогонку. — Королева велела нам держаться от них подальше!

— Времени нет!

Девочка первой добежала до груды камней и, упав на колени, скорчилась за ними. Плащ ее тут же изменил цвет на кремовый. Джек бросился на землю рядом. Оба пытались отдышаться, прислушиваясь к пронзительным воплям драконицы, что зигзагами носилась над долиной.

— Она нас не видит. Я же говорила, что она нас не заметит, — шепнула Торгиль.

— Поскорей бы уж улетала. Больно тут неуютно, — пожаловался Джек.

— А ты прислонись к камню… Ой!

— Что такое?

— Камень мягкий на ощупь, — шепнула Торгиль.

— Джек пощупал соседний камень. И впрямь мягкий!

Драконьи вопли удалялись в направлении ледяной горы. Джек чуть приоткрыл плащ и выглянул наружу. Все камни были одного и того же размера, что само по себе странно, а запах от них шел такой резкий, что мальчика аж затошнило.

— Здесь пахнет… знаешь, чем?

Внезапно кремовый валун приподнялся на восьми гигантских лапах и принялся собирать разбросанные вокруг него камни в шелковую суму.

Глава 38

ПАУЧЬЯ МУЗЫКА

Джек отчаянно пытался дотянуться до посоха. Проделать это, не сбросив плаща, никак не удавалось. Паучиха, двигаясь быстрее молнии, проворно собирала яйца. Проделывала она это какими-то здоровенными штуковинами по обе стороны от клыков (уж как бы они там ни назывались).

Добравшись до Торгиль, паучиха озадаченно помешкала: форма «яйца» показалась ей несколько странной. Наконец она закинула две лапы куда-то за спину, вытянула длинную шелковую нить и принялась обматывать ею Торгиль, пока девочка не уподобилась всем прочим яйцам. После чего яростно бранящаяся Торгиль исчезла в мешке.

Удовлетворенная, паучиха потянулась к Джеку. Вот она осторожно пощупала его клыком, а в следующий миг мальчик почувствовал, что стремительно вращается — шелковая нить оплетала и его. Вот его приподняли в воздух и уложили на мягкое ложе из паучьих яиц.

Паучиха бросилась бежать. Джек ощущал каждый ее шаг: мешок с яйцами подпрыгивал и раскачивался. Мальчик задыхался: то небольшое количество воздуха, что проникало внутрь нитяного кокона, насквозь пропиталось резковато-сладким, тошнотворным запахом. Джек попытался вытащить из-за пояса нож. Ясеневый посох больно врезался ему в спину.

Паучиха бежала долго. Неожиданно она словно взмыла в воздух, а затем с резким стуком приземлилась. Теперь она двигалась гораздо медленнее, тщательно выбирая путь, пока наконец не остановилась и не положила мешок с яйцами на землю. Снаружи завывал ветер. Джек попробовал прорезать ножом дыру, но паучий шелк, на вид такой невесомо-тонкий, оказался прочнее кожи. Мальчик пилил и колол, колол и пилил, пока перед глазами его не поплыли огненные круги. Сердце его билось часто-пречасто, он взмок насквозь.

Сквозь шелковые нити просунулось острие клыка.

— Нет, чтобы хоть помочь немножко, — раздался недовольный голос Торгиль. — А то я тут тружусь в поте лица, а некоторые прохлаждаются.

— Ты просто чудо, — пробормотал Джек.

Это был вовсе не клык, а меч Торгиль! Мальчик тут же принялся расширять отверстие. Наконец ему удалось выползти наружу — и от открывшегося зрелища у него захватило дух.

Они находились в кроне гигантского дерева. Ветер трепал ветви, неся долгожданное освобождение от отвратительной паучьей вони. То, на чем дети стояли, колыхалось и раскачивалось на ветру, так что им приходилось цепляться за мешок, чтобы не упасть.

— Что это еще за штука такая? — удивилась Торгиль.

Джек прищурился. Все сооружение непрестанно двигалось и изменялось, но наконец ему удалось-таки рассмотреть общие очертания.

— Сдается мне, это гигантская паутина, — сообщил мальчик.

Поскольку паучий шелк повторял окраску всего, что было вокруг, часть нитей казалась прозрачной, как воздух, в то время как прочие были темно-зелеными или даже бурыми — под цвет деревьев. Паутина прилепилась к громадной сосне, что словно мачта, возвышалась над окружающими ее деревьями.

В одном направлении, насколько хватало глаз, тянулось казавшееся бесконечным зеленое море древесных крон, в другом обзор закрывали хитросплетения переливающейся всеми цветами радуги паутины. Тут и там, растопырив свои косматые лапы, притаились гигантские кремовые пауки. У некоторых сбоку висели мешки с яйцами, у других в сетях бугрились отвратительные комья — это в нитях запуталась добыча. Удачливые охотники с аппетитом обедали.

— И теперь что? — деловито осведомилась Торгиль.

Джек вынужден был отдать ей должное: там, где большинство людей завизжали бы и рухнули в обморок, воительница готовилась к битве.

Мальчик посмотрел вниз. Они находились так высоко, что земля терялась во мраке. Чтобы спуститься, придется пробираться сквозь паутину. Если она липкая, — а скорей всего, так оно и есть, — далеко они не уйдут.

— Может, стоит вскарабкаться повыше, — предложил он.

Они забрали из мешка провизию и мехи с водой. Взбираться было бы совсем не трудно, если бы не пронизывающий насквозь ветер, — но, как и следовало ожидать, ветер дул себе и дул. Высота Джека тоже не особо радовала. Продравшись сквозь ветви, дети добрались до удобной развилки у самой вершины и устроились там передохнуть и осмотреться.

Паучиха угнездилась в самой середке паутины. Джек различал ее громадное вспученное брюхо и прядильные органы. В их сторону она не глядела.

— Почему она нас не слопала? — полюбопытствовала Торгиль: чего-чего, а практичности воительнице было не занимать.

— Мы пахли как надо, — объяснил Джек. — Благодаря плащам мы походили на ее детенышей.

— Ну, и что у нас хорошего? — принялась рассуждать Торгиль. — Положение наше, насколько я могу судить, таково. Мы на такой верхотуре, что ежели свалимся, то костей не соберем. Но рано или поздно мы устанем здесь сидеть. Либо паучиха обнаружит нас и сожрет. А ежели мы просидим здесь достаточно долго, из яиц вылупятся паучата, штук этак сто, вскарабкаются сюда, и нас опять-таки сожрут…

— И это называется «что у нас хорошего»? — уточнил Джек.

— Я просто пытаюсь прикинуть, как нам быть, — моментально окрысилась Торгиль. — Может, тебе стоит вызвать огонь с помощью посоха?

Джек послушно отвязал посох. Да уж, спину себе мальчик натер неслабо! Он направил ясеневую палку на паучиху, и та словно загудела в ответ. А повсюду в кронах шуршало: шу-шу-шу.

— Я еще не очень хорошо управляюсь с такими вещами, — признался Джек. — А что, если я подожгу весь лес?

— А ты поосторожнее, — недовольно буркнула Торгиль.

Джек вновь направил посох на паучиху.

— Не лежит у меня душа к этому делу, ох, не лежит…

— А ежели из тебя все соки высосут — это твоей душеньке будет по нраву?

— Сдается мне, должен быть и другой выход.

— Ох, мать моя Фрейя! — неожиданно выругалась Торгиль.

Джек проследил направление ее взгляда и увидел, что в небе над ними проплыл гигантский орел — вроде того, что атаковал мальчика на ледяном мосту. Вот орел развернулся и облетел дерево кругом. Торгиль выхватила меч. Орел с резким криком изменил направление, выпустив когти, спикировал вниз — и с размаху угодил в паутину. Птица заклекотала, забилась, пытаясь высвободиться, но тщетно: она провалилась в самый центр паутинных зарослей и увязала все больше и больше.

Паучиха метнулась к добыче и проворно запустила в нее свои страшные клыки. Орел отбивался клювом и когтями, но силы были явно не равны. Очень скоро его уже обмотали с ног до головы, а паучиха уселась ждать, пока подействует яд. Спустя какое-то время птица затихла. Джек с Торгиль, прижавшись друг к другу, прислушивались к отвратительным чавкающим звукам: паучиха пировала вовсю. Наконец, покончив с трапезой, она спихнула оставшуюся от птицы пустую оболочку на землю.

— Ну теперь-то ты вызовешь огонь? — спросила Торгиль.

— Погоди, — отозвался Джек шепотом.

Гигантская паучиха подобралась к мешку с яйцами. Джек напрягся и перехватил посох поудобнее — на случай, если та вздумает взбираться вверх по дереву, — но паучиха принялась латать дыру, прорванную в паутине злосчастным орлом. Она мерно двигалась туда-сюда, прядя длинные шелковые нити. Сплетя одну, она критически оглядела плоды своих трудов и выпустила сгусток липкого клея. А затем осторожно дернула за нить когтистой лапой. Клей тотчас же растекся мелкими капельками.

Джек внимательно наблюдал за происходящим. Ага, а вот это по-настоящему интересно! Выходит, не вся паутина липкая. Если аккуратно перешагивать через капельки, то не приклеишься… Паучиха то и дело откидывалась назад и поглядывала наверх, туда, где устроились Джек с Торгиль. Громадную тушу венчала пирамидка из восьми блестящих черных глаз, но детей, затаившихся среди ветвей, хищница, похоже, не замечала.

И тут паучиха проделала нечто еще более любопытное. Она подобралась к мешку с яйцами и потерлась об него клыками — этак по-матерински нежно. Джек был готов голову дать на отсечение, что все понял правильно. Он слышал шорох паучьих мыслей и едва слышные отклики, доносящиеся изнутри мешка. Да там яиц с сотню, никак не меньше! Паучиха принялась ритмично дергать за нить, на которой висел мешок. Шорох нарастал, звучал все более умиротворенно и радостно.

— А знаешь… это, по-моему, колыбельная, — пробормотал Джек.

— Это здоровенный, страхолюдный паучище-людоед, — отрезала Торгиль. — Нечего тут умиляться.

— Можно подумать, это я ворковал над «деточками-камушками»!

— Так я ж не знала, кто они такие. Сожги их, и вся недолга. Они — наши враги.

Торгиль глядела так свирепо, словно готова была атаковать сотню пауков одновременно.

— Я вот все приглядываюсь к мамаше. По-моему, она почти слепа. Она глядела прямо на нас — но так и не заметила. Драконица-то подлетела совсем близко, прежде чем паучиха поняла, что ее потомству грозит опасность. А еще она ничего не слышит, иначе сцапала бы тебя за милую душу, пока ты у нее в мешке ругалась.

— Значит, у нее тоже есть свои маленькие слабости. Тем проще будет убить эту тварь.

Но у Джека просто рука не поднималась. Когда мальчик испил из источника Мимира, в памяти его воскресли те мгновения его жизни, когда все казалось абсолютно правильным. Когда мама пела пчелам или отец строил дом, они делали это с такой любовью и так хорошо, что простейшие действия эти словно озарялись внутренним светом. Наполнялись жизненной силой… Вот и паучиха-мать сейчас вела себя в точности так же.

Для того чтобы прокормить и защитить свою семью, паучихе приходится убивать. Именно так она и поступила с орлом. Если она нападет на Джека или Торгиль, ему придется уничтожить ее. Но Джек отлично понимал, что, если он испепелит паучиху просто так, без особой надобности, он тут же утратит все свое могущество и музыка покинет его. Он убрал посох.

— Какой же ты идиот, — бушевала Торгиль. Налетел пронзительный ветер, дети прильнули к стволу дерева, а Торгиль все честила мальчика на чем свет стоит. — А вот я сейчас как спущусь вниз, да как заколю и паучиху, и все ее яйца!

Джек отлично знал: Торгиль только грозится. Отчаянное безумие, что некогда направляло все поступки воительницы, ныне сгинуло бесследно. Девочка по-прежнему способна на деяния великой отваги и доблести, но при этом бездумно рисковать своей жизнью уже не станет.

Едва начало смеркаться, паучиха вернулась к своему бдению в сердце паутины. Ветер стих, и Джек решил, что можно без особого риска распорядиться оставшимися пирожками с мясом и сидром.

— Наша последняя трапеза, — саркастически отметила Торгиль.

— Глянь-ка, — прошептал Джек, указывая пальцем.

Вдалеке показалась крохотная точка. Точка стремительно росла… да это же одинокий ворон летает взад-вперед! Джек встал и замахал другу.

Отважное Сердце понесся к дереву. Спикировал на сук и застрекотал взволнованно.

— Я тоже рад тебя видеть, — отозвался Джек. — Но, сам видишь, мы влипли, и здорово. Ты смотри, от паутины держись подальше…

— Прикажи Джеку убить мерзкую паучиху, — потребовала Торгиль. Отважное Сердце негодующе каркнул в ответ. — Он говорит — вот бестолочь! — он говорит, что тебе незачем ее убивать. Ты можешь ее просто усыпить. По мне, так стоило бы усыпить ее навечно — но кто меня послушает?!

Ладно, — согласился Джек, гадая про себя, каким образом он это сделает. — Но что потом? Как нам спуститься?

Отважное Сердце защелкал, затараторил, закаркал в ответ — и не умолкал довольно долго.

— Он говорит: «Ждите здесь. Помощь идет», — перевела наконец Торгиль.

— Долго же вы беседовали для такого короткого перевода. Держу пари, он сказал куда больше.

— Про то тебе неведомо, — усмехнулась Торгиль, очень довольная собою.

Отважное Сердце стрелой унесся прочь, а Джек начал спускаться к мешку с яйцами. Паучиха зловеще маячила в центре паутины. Одного орла ей, надо думать, хватит ненадолго — небось от десерта хищница тоже не отказалась бы… Джек вытащил посох из петли за спиной — так, на всякий случай! — откашлялся и запел. Слова подбирались с трудом, да и музыка звучала не в лад. Ну как прикажете петь серенады глухой паучихе?!

Джек растерянно умолк. Да это пустая трата времени, и только! Паучиха даже внимания на него не обращала, а стихи тем временем иссякли. Где-то неподалеку в чужой паутине запуталась крупная птица; добычу тут же сожрали.

«Эти твари, верно, только птицами и питаются», — подумал Джек.

Насекомые им, что называется, на один зуб.

Так как же все-таки спеть колыбельную глухой паучихе?

«Так же, как паучиха поет своим малюткам».

Ну конечно же! Бард учил Джека играть на арфе, но особо далеко мальчик в этом искусстве не продвинулся. Главным его талантом был голос. Но здесь от голоса проку мало. Джек отложил посох. Для того, что он задумал, ему понадобятся обе руки.

«Пауки почитай что слепы и глухи, зато осязание их с лихвой восполняет нехватку зрения и слуха. Они же легчайшую дрожь паутины улавливают», — рассуждал Джек.

Вот и чудно! Придется изобразить нечто, что покажется хищнице сладостной песней, а не сигналом к обеду. Мальчик принялся вспоминать, в каком ритме паучиха дергала нити, укачивая своих малюток. Этот ритм Джек приметил чисто машинально: на что, на что, а на отсутствие музыкального слуха он никогда не жаловался.

«Пожалуй, я смогу сыграть так же, — подумал мальчик. — А ежели ошибусь — что ж, выяснится это сразу же. Надо же, а я-то считал, что это скандинавы — публика трудная».

Джек перегнулся через край мешка. Взгляд с трудом различал длинные паутинные нити. Если поднапрячь фантазию, то можно вообразить, будто перед тобой — струны арфы. Мальчуган лег на живот и внимательно пригляделся к паутине. Надо дергать за нити между капельками клея, — а их поди разгляди! Впрочем, и вся паутина почти неразличима. Но что поделать, уж такова ее сущность…

Джек высмотрел две-три толстые темно-зеленые нити, растянутые над купой свежей сосновой хвои. Пожалуй, тут найдется, за что ухватиться. Мальчик протянул руку.

Дзы-ы-ынннь! Паучиха разом вскочила на все свои восемь лап, словно на цыпочки поднялась. Джек похолодел. Ну что ж, вниманием аудитории он завладел, что есть, то есть.

— Сейчас я спущусь и спасу тебя! — закричала Торгиль.

— Оставайся на месте! Я знаю, что делаю! — заорал в ответ Джек.

«Хотелось бы верить», — мысленно добавил он.

Ну, по крайней мере, на голос его паучиха никак не отреагировала. Хищница и в самом деле глуха как пень.

«Главное — действовать быстро, — подумал мальчик. — Ни в коем случае не останавливаясь. Моя единственная надежда — это сыграть ей колыбельную. И чтобы в лучшем виде. Без перерывов…»

И Джек заиграл — заиграл, понимая, что от этого выступления зависит — ни много ни мало! — его жизнь. Он выбросил из головы все, кроме ритма. Он дергал за «струны», он пощипывал их, он переходил от речитатива к славословиям, он орал, и бренчал, и рассыпал трели. Для того чтобы пальцы не сбились, приходилось помогать себе голосом.

Паучиха подобралась так близко, что едва не подмяла музыканта под себя. Что за зловещая тень! Джек едва сознание не терял от ужаса, но останавливаться не останавливался. Он видел, как зловеще поблескивают клыки и ходуном ходят огромные жвалы чудовища. Но все равно не прервался. В какой-то миг мальчик почувствовал, как паучиха задрожала мелкой дрожью — ощущение передалось ему по нитям паутины. В ответ затрепетали и яйца: словно паучата пустились в пляс в своих оболочках.

Внезапно паучиха опрокинулась на бок и так и осталась лежать неопрятной грудой восьми спутанных лап. Нет, она была живехонька — судя по тому, как подрагивали кончики ее когтей. Просто она крепко спала!

Джек вскарабкался по дереву — так проворно, как только смог.

— Где Отважное Сердце? — закричал он. — И где обещанная помощь? Не знаю, сколько она еще там проваляется. Небеса милосердные, ни за что больше такого не повторю!

И мальчик разрыдался.

— Вон они, — промолвила Торгиль, указывая пальцем куда-то в сторону.

Над лесом бесшумно летели четыре гигантские белые птицы и одна совсем крохотная, черная. Джека так трясло, что он боялся, как бы не свалиться с дерева. Зубы выбивали крупную дробь.

— Все в порядке. Ты справился, — обнимая за плечи, похвалила его Торгиль. — Просто совы сказали, что не прилетят до тех пор, пока паучиха не заснет. Должна признаться, что хуже музыки я в жизни не слышала.

— Т-тебе-т-то от-ткуда знать? Т-ты же н-не пауч-чиха, — с трудом выдавил Джек.

— Слава Фрейе, что нет! — буркнула Торгиль.

Совы опустились на сосну.

— Угу-у! Угу-у! Угу-у! Угу-у, вух-вух-вух, — заухали они.

Совы тявкали, и клохтали, и пронзительно верещали, и шипели.

— Они говорят, надо удирать немедленно. Сперва они отнесут тебя, — перевела Торгиль.

Джек в упор не понимал, о чем она толкует, — но тут совы ухватили его за руки за ноги и понесли прочь.

«Я больше не вынесу», — обреченно думал мальчик, глядя, как далеко внизу мелькает лес.

Впрочем, скоро совы опустили его на землю, снова взмыли ввысь — и возвратились с Торгиль.

— Клянусь Тором! Отличный способ путешествовать! — воскликнула воительница. — Если бы только можно было обучить птиц переносить нас с места на место! Мы бы тогда нападали на врагов с воздуха!

— Угу-у, вух-вух-вух, — заухала одна из сов.

— Она благодарит тебя за то, что ты спас им жизнь, — удивилась Торгиль. — Первый раз об этом слышу!

— Да это в той долинке было, ну, помнишь, после того, как мы спаслись от драконицы. Совы умирали от голода, так что я вынес их наружу — в скалы, — чтобы они снова смогли охотиться, — объяснил Джек. — Всегда пожалуйста, — учтиво поклонился он птицам.

Отважное Сердце, устроившийся на ближайшем кусте, что-то прокаркал в ответ.

— Отважное Сердце говорит, что совы рассказали ему про безопасный путь к фьорду, — перевела Торгиль.

— Угу-у! Угу-у! Гррруфф-гух-гух-гух! — загомонили совы.

— Это они еще о чем? — заволновался Джек.

— Это они про пауков. Думаю, переводить не стоит, — ухмыльнулась воительница.

Джек с Торгиль помахали снежным совам, а затем, следуя за Отважным Сердцем, — тот летел впереди, показывая дорогу, — отыскали лосиную тропку вдоль края страшного поля. По пути они собирали голубику — ягоды были крупные, что твои сливы, — и щелкали гигантские орехи. Так что без обеда путники не остались. Уже к вечеру они дошли до фьорда.

Джек запалил костер — самым что ни на есть обычным способом, с помощью кремня и огнива, потому что ясеневому посоху не доверял: тот уж наверняка небольшим огоньком не ограничится. Очень скоро вдали показался корабль. На носу его красовалась громадная чешуйчатая зеленая голова с зубчатым гребнем и длинными обвислыми усищами. Свен Мстительный проорал приветствие; остальные ликующе загомонили.

«Надо же, — устало подумал Джек. — Кто бы мог подумать, что в один прекрасный день я и впрямь обрадуюсь скандинавам!»

Корабль подошел к берегу, воины выскочили на землю и ловко пришвартовались.

— Ну, явились не запылились! — проревел Эрик Красавчик. — С победой, нет? Надрали троллям задницы? Вы только гляньте, какую морскую змеюку я словил!

А Руна спросил:

— Где Олаф?

Глава 39

ПРОЩАЙ, ЁТУНХЕЙМ!

Так повелела судьба, — промолвил Руна в ту ночь. Корабль стоял на якоре недалеко от берега — скандинавы отплыли слишком поздно, чтобы успеть выйти в открытое море засветло. — Я всегда знал, что Один призовет к себе Олафа в расцвете лет. Такие воины, как он, для Срединного мира слишком велики.

— А мы ведь видели его погребальный костер, — вспомнил Свен Мстительный. — Только тогда не поняли, что это…

— Пламя достигало самой Вальхаллы. Я уж подумал, это два дракона бьются, — сказал Эрик Безрассудный.

— Дракон там тоже был. — Несмотря на смертельную усталость, мальчику казалось, что он обязан поведать друзьям Олафа хотя бы часть истории уже сегодня. — Точнее, драконица. Она носилась над костром туда-сюда — и вопила на всю долину.

— Сдается мне, и вопли я слышал, — отозвался Свен.

— Драконица воздавала почести Олафу, — тяжело вздохнула Торгиль.

Девочка проплакала весь вечер. Теперь, когда опасность миновала, она смогла всецело отдаться своему горю.

— Вот это да! — завистливо вздохнул Свен. — Говоришь, у ног его лежал троллий медведь?

— Да, лежал, — подтвердил Джек.

— Погребение что надо! — громогласно провозгласил Эрик Красавчик.

— Эрик, друг мой, не я ли предостерегал тебя: после наступления темноты чтоб ни звука! — прошелестел Руна. — До тех пор пока мы не выбрались из Ётунхейма, мы в опасности; и тем важнее не шуметь.

— Ой! Ладно…

Притихшие скандинавы еще немного посидели под звездами. Даже те в Ётунхейме казались гораздо крупнее. Вода застыла в неподвижности — точно черный лед. Один за другим воины засыпали — все, кроме Руны, который стоял на страже; впрочем, старик вообще спал мало. Отважное Сердце некоторое время бодрствовал вместе со всеми — за компанию, — но вскорости задремал и он. А вот Джеку, несмотря на всю усталость, расслабиться никак не удавалось. Столько всего произошло! Столько всего изменилось! В своей крохотной деревушке на берегу далекой Англии он и думать не думал о том, что в один прекрасный день столкнется с троллями и драконами. Ведь эти существа жили где-то в дальней дали. Ну что ж, теперь он и сам оказался именно там: в дальней дали…

Джек поправил мешок с зерном, что подложил под голову вместо подушки. Лежать на палубе было жестко, а скопившаяся на дне вода благоухала ничуть не слабее обычного. Шорх… шорх… шорх… — перешептывались в его мыслях деревья, птицы и зверье Ётунхейма. Джек заткнул уши, понимая, что все равно не поможет.

Мальчик пока еще не понял, как именно исцелит Фрит. Однако источник Мимира научил его не пытаться насильственно менять ход событий. Все происходит в свой срок: распускаются листья, расцветают цветы… В нужный момент знание будет ему даровано.

Джек проснулся на рассвете и увидел, что Руна по-прежнему стоит на носу, рядом с головой морского змея. На воде играл серебряный отсвет. Мальчик поднялся на ноги и, стараясь ни на кого не наступить, пробрался между спящими.

— Через пару дней завоняет так, что свету белого не взвидим, — сказал Руна, проводя пальцами по зеленой чешуе. — Но Эрик Красавчик ни за какие сокровища с трофеем не расстанется. Он так гордился, что уложил зверюгу! Змей плавал за нами как привязанный с того самого дня, как вы ушли: все набирался храбрости, чтобы напасть. Это же еще детеныш…

— Понимаю, — отозвался Джек, отметив про себя, что одна только голова весила в два раза больше Эрика Красавчика.

— А вчера змей набросился на нас, попытался обвиться вокруг корабля и утащить его под воду. Здорово просчитался, одним словом…

— Руна, — перебил его Джек.

— Да?

— Мы отыскали источник Мимира.

— Какая небывалая удача! Я так надеялся, что вам повезло, но мы все время беседовали об Олафе, и мне не хотелось переводить разговор на другое.

В голосе старого скальда звучала горечь.

— Мне не хочется говорить об этом с… остальными. Пока что не хочется. Сдается мне, оно ни к чему.

— Я их заткну, — пообещал Руна. — Скажу им, что нечего совать нос в дела магические. Так ты испил из источника?

— Да. И Торгиль тоже…

— Как, и она?! То-то я смотрю, девчонка сама на себя не похожа. Ни разу не попыталась кого-нибудь задеть или обидеть. А расскажи, каков этот напиток на вкус?

Голос старика звенел невыносимой мукой.

— Вот ты и расскажешь, — сказал Джек, протягивая ему склянку с изображением мака.

— Ох-х-х-х. — Руна глубоко вздохнул.

— Да все в порядке. Я сказал норнам, что ты пожертвовал голос ради защиты друзей и отдал мне свою лучшую песнь. Это их вроде бы устроило.

— Так ты и норн видел?! Что за диво!

— Мне они не особо понравились, — признался Джек.

— Ш-ш-ш! Не след оскорблять силы, управляющие нашей жизнью. Так мне правда можно это выпить?

Джек кивнул. Руна откупорил склянку и сделал глоток. Глаза его вспыхнули. Старик выпрямился — таким статным Джек еще никогда его не видел.

— Ну и как оно на вкус? — полюбопытствовал мальчик.

— Как солнце после долгой зимы. Как дождь после засухи. Как радость после скорби.

— Твой голос! — воскликнул Джек.

Ибо старик больше не шептал — голос его зазвучал с новой силой. Нет, конечно, он не стал голосом юноши. Вдохновенным певцом своей молодости Руне уже не бывать — но голос его вновь обрел и глубину, и выразительность.

— Ну и чего вы расшумелись-то? — недовольно пробурчал Свен Мстительный. — Даже выспаться человеку не дают. Это ты опять во сне разговариваешь, Эрик Красавчик?

— Не, не я, — заверил его Эрик.

Поутру корабль подошел к выходу из фьорда. Утесы по обе стороны кишели птицами; к скалам прилепились тысячи гнезд. Вода серебрилась от трески и лосося. Пара-тройка чаек попытались было приземлиться на голову морского змея, но Отважное Сердце отогнал их прочь.

— До свидания, Ётунхейм, — проговорил Джек не без сожаления в голосе.

— И здравствуй, Срединный мир! — подхватил Руна.

Птицы с гомоном кружили над кораблем. Торгиль скорчилась на дне, заткнув пальцами уши.

— Она понимает чаячью речь, — объяснил Джек.

Наконец корабль вышел в открытое море и понесся по переливчатым серо-зеленым волнам, держа курс на юг. Задул свежий ветер. Эрик Безрассудный и Эрик Красавчик подняли парус.

Джеку казалось, будто с плеч его свалилось некое тяжкое бремя, давившее на него с тех самых пор, как они вступили в пределы Ётунхейма.

— А ведь здешние края нам словно рады, — изумленно проговорил мальчик, глядя на мелькающий по левому борту берег.

— Наше место — здесь, — объяснил Руна. — А Ётунхейм нас ненавидел.

Джек обернулся и глянул туда, где много-много лет назад находился Утгард. Прапрапрабабушка Фонн некогда пришла оттуда пешком, прямо по льду. Но с каждым годом лето все ближе подбирается к сердцу мира инеистых великанов.

— Я больше не понимаю чаек, — пожаловалась Торгиль. — Ну, то есть понимаю, но через слово.

— А ты разве не рада? Тебе же они, помнится, ужас как докучали, — напомнил Джек.

— Ну да… но все равно было здорово.

— В Ётунхейме магия гораздо ближе к поверхности, — объяснил Руна. — Я уверен, что своего дара ты не утратила. Просто теперь тебе придется поднапрячься.

Джек тоже чувствовал, что жизненная сила словно ушла на глубину. Она по-прежнему была здесь, с ним, однако вызвать ее было уже не так просто. Пожалуй, оно и к лучшему, решил мальчик, крепче сжимая в руке почерневший ясеневый посох. А то в Ётунхейме он все время побаивался пускать его в ход. Слишком уж огонь яростен и непредсказуем…

А викинги все плыли и плыли на юг, на ночлег разбивая лагерь на узком взморье. Джек и Торгиль рассказали воинам почти обо всех своих приключениях, умолчав лишь о норнах и об источнике Мимира. История о том, как Торгиль сразила молодого дракона, произвела на скандинавов глубочайшее впечатление — равно как и победа Джека над паучихой. Впрочем, викинги тоже сложа руки не сидели. В придачу к битве с морским змеем (голова его воняла так, что хоть святых выноси) им довелось сразиться с гигантской презлющей щукой.

— Так и норовила меня сцапать всякий раз, как я за водой ходил, — вспоминал Свен Мстительный. — Пришлось наконец показать гадине, кто есть кто.

— Вкуснющая получилась с клюквой! — пророкотал Эрик Красавчик.

Кроме того, пока воины добывали пропитание на берегу, им пришлось схватиться с двумя здоровенными росомахами, а потом еще и с гигантской рысью. А однажды вечерком Эрик Безрассудный прилег вздремнуть под развесистым деревом, а проснувшись, обнаружил, что жирный слизень сожрал всю его рубаху, а вдобавок изглодал кожу на груди.

Чем ближе путешественники подходили к фьорду короля Ивара, тем больше кораблей встречалось им по пути. Рыбаки радостно приветствовали воинов и умоляли разрешить им подняться на корабль и глянуть поближе на морского змея. Эрик Красавчик гордо выпячивал грудь.

«Но с Олафом Однобровым ему вовеки не сравниться, — тоскливо думал Джек. — Никому из них этого не дано».

Наконец корабль вошел в залив; шум моря постепенно стих вдалеке. Волны улеглись; тут и там на берегу Джек различал оленей и кроликов — самых что ни на есть привычных оленей и обыкновенных кроликов. Далеко на севере громоздились увенчанные снегом высокие горы.

«Ётунхейм», — подумал Джек.

Отсюда Ётунхейм казался ненастоящим. А может, таким и был на самом деле…

Вскоре среди холмов замаячили усадьбы; на высокогорных лугах паслись овцы. Вот показалась и пристань, — народу там прибывало с каждой минутой; а еще дальше, на выступе темно-синего камня, тусклого и безжизненного, словно металлический слиток, громоздился дворец Ивара Бескостного. Хейди, Дотти и Лотти встревоженно оглядывали приближающийся корабль.

«Ох, Небеса милосердные, как же мне им рассказать-то?» — с ужасом подумал Джек.

Но в конце концов вышло так, что рассказывать никому и ничего не пришлось. Раз Олафа не видно — значит, его нет. Такого великана попробуй спрячь! Дотти и Лотти громогласно запричитали и принялись раздирать на себе одежды. Хейди же, по обычаю своего народа, скорбела молча. Скакки повел вернувшихся в усадьбу.

— А я ведь его предостерегала, — снова и снова повторяла Хейди, стоя у длинного очага, в центре зала. — Ведь говорила же ему: «Ессли уведешшь мальчика и его сеестру во дворец, обречешь себя на гиибель». Я вииидела, как лежит он в теемном лесу и кровь сердца его впитывается в сырую зеемлю. Бедный мой бестолковщина!

— Ну, все было не совсем так, — мягко возразил Джек.

— Видения никогдааа не исполняются в тооочности. Но суть-то была ясна.

Дотти, Лотти и дети торжественно расселись вокруг очага, вместе с друзьями и соратниками Олафа. Скакки занял высокое кресло отца. Кресло было юноше заметно велико — впрочем, до этого кресла ему вовеки не дорасти. В свои шестнадцать Скакки стал главой семьи.

— Олаф умер так, как сам того хотел, — пал в битве, — произнес Руна своим новообретенным, звучным голосом.

— И погребение у него было достойное самого короля! — воскликнула Торгиль. И неожиданно запела:

Гибли дубы в погребальном пламени,

Троллий медведь, грозен и лют,

Улегся в ногах любимца Одина.

К отважному воину взывали валькирии,

Открылись герою ворота Вальхаллы;

Горько рыдала Горная королева.

В зале воцарилась тишина. На мгновение все словно замерли. Затем Руна произнес.

— Это же настоящая поэзия!

— Но женщины стихов не слагают, — возразил Свен Мстительный.

Все взгляды обратились на Торгиль: все ждали, что воительница по своему обыкновению немедленно впадет в ярость. Но девочка лишь потрясенно опустилась на свое место — и только. Отважное Сердце слетел со стропила к ней на плечо и застрекотал что-то ей на ухо.

— Да я и сама не знаю, как это у меня так вышло, — растерянно отозвалась Торгиль, — но за похвалу спасибо.

— Она разговаривает с птицами, — испуганно прошептал кто-то из детишек помладше. — Мама, она что, ведьма?

Дотти цыкнула на малыша, и тот разом примолк.

— Она — ведунья, — поправил Джек.

— Но она же стихи слагает. Это же неправильно, — не отступался Свен Мстительный.

И вновь все обернулись к Торгиль, ожидая испепеляющей вспышки ярости. И опять ничего не произошло.

— Тооргиль, — промолвила Хейди, по своему обыкновению растягивая девочкино моя. — Ты хорошо себя чуувствуешь?

— Да все с ней в порядке! — вскричал Джек. — Торгиль, дочь Олафа, вольна поступать, как ей нравится. Олаф принял ее такой, какая она есть, а вы почему не можете? Она сражалась с тролльим медведем плечом к плечу с Олафом. Она убила молодого дракона. Она случайно отведала его крови, точно так же, как некогда Сигурд. Вот поэтому она и понимает теперь язык птиц. Она испила из источника Мимира. Вот поэтому она и научилась слагать стихи. Ну почему вы не в силах признать этого?!

Из-под двери задувал ветер; огонь потрескивал и метался в очаге. Звери, вырезанные Олафом на столбах и стропилах, словно ожили и задвигались.

— Ты пристыдил нас, — пробормотал Скакки.

— Я… я не хотел, — испугался Джек. — Просто… просто…

— Нет-нет, ты прав, — проговорил юноша. Он выпрямился в полный рост — вот теперь он и впрямь походил на отца. — Нарекаю тебя сестрой, Торгиль дочь Олафа. Добро пожаловать в наш род.

— А я нарекаю тебя дочерью, — подхватила Хейди. — И Дотти с Лотти — тоже.

Она свирепо зыркнула на младших жен.

Для Торгиль это было уже чересчур. Девочка слишком привыкла быть изгоем. Подобное дружелюбие ее просто ошеломило: она разрыдалась и выбежала вон.

— Куда она пойдет? — встрепенулся Джек.

Все прочие восприняли бегство воительницы как нечто само собою разумеющееся.

— На холм, к королевским псам, куда же еще? — невозмутимо пояснил Руна. — Задира, Волкобой, Ведьма и Кусака ужас как обрадуются. Они же с ней еще не виделись…

— А тепееерь, — протянула Хейди, — расскажиии-ка мне поподробнее, как там Горная королева рыдала над мооим Олафом.

Похоже, Хейди не пребывала в полном неведении-касательно мужниных шашней. Она давно уже взяла на заметку походы Олафа неведомо куда, причем с подарками, и пришла к выводу, что у того завелась еще одна жена.

— Но трольша?! — негодующе воскликнула она. — У бедняги что, вообще вкуса не было?

— Королева очень даже мила… ой! — Джек задохнулся: Руна украдкой двинул его локтем в живот. — Но уродина. Ужас какая уродина! — торопливо докончил он.

Однако Хейди не отступалась, пока Джек не описал Гламдис во всех подробностях.

— Оранжевые лохмы во все стороны?! Девяти футов ростом?! Да еще и клыки?! Мой бестолковщина что, совсем умом тронулся? — кипела Хейди.

При виде ее досады Дотти с Лотти заметно приободрились.

Джек объяснил, что тролльи девы сами отлавливают себе мужей и что у Горной королевы гарем из шестнадцати увальней. Рассказал потрясенным слушателям о несчастном смертном, что стал отцом Фроти и Фрит.

— Бедняга все рисовал на стенах портреты своей человеческой семьи, — говорил Джек. — А Олаф подобной участи избежал. Он мог приходить и уходить, когда ему вздумается.

— Дааа, это вееерно, удержать в своей власти этого бестолковщину никто не мооог, — согласилась Хейди, отчасти смягчившись.

— Ну, он же не виноват, что угодил в плен, — поддержала Джека Лотти.

— Нет-нет, конечно же нет. — Хейди покачала головой. — И притом такой громаадный, такой крааасивый…

Все три жены вздохнули хором.

Что же до друзей и соратников Олафа, так те пришли в полный восторг.

— Сама королева троллей врезалась в него по уши! Это же надо! — потрясенно протянул Древесная Нога.

— Вот это мужик был! — выдохнул Эгиль Длинное Копье.

Глава 40

ТОПЬ ФРЕЙИ

— Ежели хочешь быть скальдом, так изволь и выглядеть подобающе, — промолвил Руна, отступая назад и внимательно оглядывая белые одежды Джека.

Наряд мальчик позаимствовал у Руны, вот только подол пришлось укоротить немножко. Вестника к королю Ивару отправили еще на прошлой неделе, но приглашение во дворец пришло лишь сегодня. Сегодня, в день полнолуния; в канун жертвоприношения в честь Фрейи.

Джек ужасно волновался из-за этой задержки — но поделать, естественно, ничего не мог. По всей видимости, без особого дозволения к Фрит никого не пускали.

«А ведь казалось бы, не ей ли хочется поскорее вернуть себе волосы? — думал он. — Видать, Фрит куда приятнее заставить меня помучиться».

— Чувствую себя ужас до чего неловко, — пожаловался мальчик, потуже затягивая ремень, чтобы одежды не спадали.

Все равно велики. Джек знал: настоящие барды — это свирепые, наводящие страх старцы. Сам он страха явно не наводил. А напротив, испытывал.

— Ш-ш-ш! Надо же тебе с чего-то начать. Фрит станет выпендриваться; тебе же необходимо произвести впечатление. Ты уже знаешь, что делать?

— Нет, — удрученно признался Джек.

— Поймешь, когда придет время, — пообещал Руна.

Торгиль сидела у дверей, нетерпеливо притопывая ногой. Она была в куртке из меха росомахи — той самой, ётунхеймской, — башмаки ее были начищены, меч отполирован до блеска. Да и сама она в кои-то веки сияла чистотой — днем ее удалось-таки затащить в баню.

— Я пойду с вами, — заявила Хейди.

— Разумно ли это? — спросил Руна.

— Может, и нет, зато любопытно, — отозвалась женщина. — Я Фрит нервииирую; возможно, это вам пригодииится…

Ради такого случая Хейди нарядилась в темно-синее платье, расшитое птицами и рыбами. А волосы заплела и уложила в две «баранки» по обе стороны головы — точно рога некоего фантастического животного. А еще на ней было ожерелье из серебряных амулетов — тут и глаза, и ноги, и прочие части тела… Глядя на финку, Джек занервничал еще больше.

— Ну пошли же наконец, — нетерпеливо бросила Торгиль.

На сей раз Отважное Сердце предпочел ехать на плече у воительницы. Джек слегка подосадовал — однако его одолевали заботы куда более серьезные, чем мысль о вероломном вороне. Он подхватил посох и вслед за Руной вышел на улицу.

Дело близилось к ночи. Уже грянул вечерний птичий хор; длинные лучи заходящего света золотили путь. Полная луна вставала над горизонтом.

«Здоровенная, как в Ётунхейме», — подумал Джек, различая между деревьев мягкий серебристый отсвет.

Где-то заухала сова — вух-вух-вух! — но то была пташка совсем мелкая, бурая — такая тебя в когтях не утащит.

Скакки шел первым, как глава семьи. Следом поспевали Торгиль с Хейди, болтая, словно закадычные подруги. С тех пор как Торгиль покинула Ётунхейм, она слегка угомонилась — но по-прежнему охала и ахала над чудесами, которые наверняка видела не в первый и даже не в десятый раз. Хейди терпеливо слушала, то и дело объясняя девочке, на что годится тот или иной цветок или что там такое особенное виднеется в траве.

Джек же постоянно спотыкался — к таким длинным одеждам он не привык.

— Погоди-ка, — остановил его Руна, проходя мимо развесистого дуба.

Старик срезал длинную, тонкую ветку, свернул ее наподобие короны и возложил Джеку на лоб.

— Драконий Язык, собираясь творить магию, надевал венок из дубовых листьев. Не знаю, правда, зачем.

«Вот и я не знаю», — удрученно подумал Джек.

Творить магию?! Да половина всего того, что он делал, удавалось ему по чистой случайности. А вторая половина выходила из-под контроля.

«Никакой я не бард. Я двенадцатилетний деревенский сопляк. Дома задания важнее, чем хлев вычистить, мне вовеки не поручали».

— Ты не такой, как все, ты — особенный, — вполголоса возразил ему Руна, словно прочитав Джековы мысли.

Они слегка поотстали. Джек слышал, как Торгиль соловьем разливается насчет пятнистой поганки, а Хейди объясняет ей, что этот гриб — ядовитый.

— Сперва ты произвел впечатление на Драконьего Языка, затем — на Олафа, а Олаф, к слову сказать, особой чуткостью не отличался, — говорил между тем Руна. — Ты прошел весь Ётунхейм и вышел оттуда живым. Ты имел дело с тролльим медведем и драконом — и уцелел. Ты подружился с Горной королевой. Ты испил из источника Мимира и перехитрил гигантскую паучиху. Многие воины с радостью отдали бы свой меч за такую славу.

— Да прекрати ты, бога ради, — запротестовал Джек, заливаясь румянцем. — Я самый что ни на есть обыкновенный мальчишка. Деревенский сопляк, вырядившийся чародеем.

— Послушай меня да запомни хорошенько: один из первых уроков, что должно затвердить скальду, таков: ты никогда не должен лгать.

— Но я не лгу, — возразил Джек, изумляясь горячности Руны.

— Твое могущество зависит от того, насколько ты сам осознаешь, кто ты: трезво оцениваешь как плохое, так и хорошее. Все, что я о тебе сказал, — это чистая правда. Только посмей отрицать — с тем же успехом ты мог бы плюнуть в источник Мимира!

Старый воин прибавил шагу.

Джек же поспешил следом, до глубины души озадаченный услышанным. Но он же и впрямь — деревенский сопляк! Однако все, что сказал о нем Руна, тоже справедливо. Отрицать свои свершения — и правда все равно что лгать.

«Наверное… наверное, я и впрямь своего рода герой».

Джек настолько глубоко ушел в свои мысли, что не замечал ничего вокруг.

К тому времени, как лес остался позади, солнце окончательно село. Чертог короля Ивара был ярко освещен изнутри и снаружи: гостей явно ждали. В зале уже собралась целая толпа любопытных: поглядеть, как Джек вернет Фрит ее волосы. Люди почтительно расступались; краем уха Джек услышал, как какая-то женщина прошептала:

— Экий у него вид величавый! Вот это я понимаю: настоящий скальд из-за моря! Ученик самого Драконьего Языка. Вот если б наш Эгиль занялся музыкой…

— Нашему Эгилю, верно, одна из кошек Фрейи на ухо наступила, — вполголоса возразил ее муж.

Джек с достоинством выпрямился. Он — скальд из-за моря. Он — наследник Драконьего Языка. Стоит ему заиграть — и гигантские пауки пачками падают с деревьев!

Внутри чертог короля Ивара выглядел просто ужасно. Пол устилала грязная солома. Повсюду валялись объедки и кости, оставшиеся от былых пиров. Джек сделал шаг — и по ногам его запрыгали блохи. В зале прочно угнездился гнилостный, кисловатый запах. Отважное Сердце покрепче вцепился в плечо Торгиль.

В дальнем конце зала на троне восседал король; вид у него был обрюзгший и нездоровый: борода спутана, одежды испещрены жирными пятнами. Сидевшая одесную королева злобно зыркнула на гостей. Выглядела она заметно хуже, чем в прошлый раз, — еще более одутловатая, еще более отталкивающая. Откровенное уродство тролля — и то краше.

«Господи милосердный, они что, так и просидели здесь все это время?» — подумал Джек.

А ведь, похоже, венценосная чета и впрямь проторчала тут не одну неделю, дожидаясь его возвращения. По обе стороны от короля с королевой выстроились жрецы Фрейи и Одина. Судя по выражению их лиц, они многое отдали бы за возможность сбежать из зала куда глаза глядят.

— Поход завершен, — объявил Руна.

Ивар поднял взгляд. Его опухшие глазки тонули в жирных складках кожи.

— Да ну? Славно, славно… Ты слышала, мой троллий цветик? Мальчишка вернулся. Теперь ты вернешь себе свои чудесные локоны.

— Давно пора, — пробурчала королева капризно и злобно. — Давай иди сюда, лечи меня!

— Ты ведь помнишь условия договора, — промолвил Руна.

— Ну да, ну да. Мальчишка и его сестра получают свободу…

— И должны быть возвращены на родину, — подсказал Руна.

— Да знаю я, знаю, о чем мы договорились. А ты, к слову сказать, что-то больно долго в Ётунхейме прохлаждался. Ну валяй, пошевеливайся, займись магией, да поскорее!

Джек, сжав посох, мужественно выступил вперед. В почерневшем дереве чувствовалось слабое тепло.

— Где Люси? — спросил он.

— Кто?! Не знаю я никакой Люси.

Королева грузно откинулась в своем кресле, точно пудинг в мешочке на парý.

— Рабыня, которую я тебе подарила, — напомнила Торгиль, тоже выходя вперед и вставая плечом к плечу с Джеком.

Рука ее словно невзначай легла на рукоять меча. Джек от души надеялся, что у девочки хватит ума не обнажать клинка — ну, хотя бы до поры до времени.

— А, эта… Я в ней разочаровалась. Девчонка словно язык проглотила: молчит себе, а на меня даже не глядит. Все только стонет да хнычет.

— Где она?! — закричал Джек.

Посох мощно завибрировал у него в руке. Мальчик знал: сейчас, во власти неодолимой ярости, он играючи призовет огонь из недр земных.

Торгиль предостерегающе положила руку ему на плечо.

— Великая королева, девочка тоже входит в договоренность. Без нее никакого исцеления не будет.

Со стороны Торгиль это было весьма смелым поступком. Ибо всякий знает: ежели хочешь остаться живой и здоровой, не говори «нет» оборотню-полутролльше. Фрит встрепенулась в своем кресле; позади нее заклубились сумрачные тени.

— Девочка в повозке Фрейи, — поспешно вмешался жрец Одина. — Она там уже давно, дожидается жертвоприношения.

— Я пойду к ней, — объявила Хейди.

Только сейчас Фрит заметила ведунью.

— Ты! Ведьма из страны Хель! — ощерилась королева. — Что ты делаешь в моем роскошном чертоге со своими гнусными заклинаниями и чародейством?

— Пытаюсь не запачкать юбки, — спокойно отозвалась Хейди.

Птицы и рыбы на ее платье, словно накалившись докрасна, замерцали алым светом, в темных глазах читалась нешуточная угроза.

— Убирайся! И этого каркающего соглядатая с собой забери!

— С удовооольствием, — согласилась Хейди, протягивая руку Отважному Сердцу. — А ты моли судьбууу, чтобы с дееевочкой все было в порядке, — добавила она своим тягучим, завораживающим голосом. — Потому что ееежели неет, не хотеела бы я оказаться на твоем мееесте.

— Вон! Вон! Пошла вон! — завизжала Фрит.

И принялась швыряться всем, что под руку попадется, — будь то кубок, блюдо или скамеечка для ног.

— Ну полно, полно, мой троллий цветик, — увещевал ее король Ивар.

— Где твои прежние волосы? — осведомился Джек, чувствуя, что пора взять ситуацию в свои руки. — Для того чтобы снять заклятие, мне они понадобятся.

— Вот они! — завизжала Фрит, пинком пододвигая к мальчику корзинку.

Корзинка опрокинулась, и на пол потекла отвратительная черная слизь.

— Что-то на волосы не больно похоже, — фыркнула Торгиль.

— Так и есть! Волосы сгнили, как только вы ушли! Это моя мать их сделала, а теперь они превратились в мерзкую грязь. Совершенно в духе ее дурацких наговоров!

Фрит задыхалась от ярости.

— Тогда мне… мне придется подыскать им замену, — пробормотал Джек.

Он приблизительно представлял себе, какой именно песней вернуть на место прежние волосы, но теперь вот выяснилось, что это невозможно, поскольку волос-то и нет.

«Что делать? Что делать?» — лихорадочно думал мальчик.

Разум его захлестывала паника. Сегодня — полнолуние, завтра — жертвоприношение в честь Фрейи.

Впряженные в повозку кошки отвезут Люси на Луг Фрейи, к месту ритуального жертвоприношения. Там девочку увенчают цветочными гирляндами и вручат ей небольшую статуэтку богини. А затем ее скрутят по рукам, по ногам и привяжут к повозке. Жрец столкнет повозку в затянутую волглым туманом топь; некоторое время повозка продержится на поверхности, а потом медленно погрузится в темную пучину.

Джек перевел дух. Перед его мысленным взором словно наяву предстал священный луг, озаренный полной луной. И тут он понял, что ему говорить.

— Вот как возродится твоя красота! — воскликнул мальчик.

Руна, Скакки и Торгиль вздрогнули и изумленно уставились на него. Впрочем, Джек и сам осознавал, что голос его изменился до неузнаваемости. Гулкие и звучные раскаты наполнили зал; в глазах его друзей и даже короля Ивара бескостного промелькнул страх. Сейчас Джек не просто мальчик, он — глашатай норн. Сами норны вещают его устами из своего тайного прибежища у источника Мимира.

— Тебе дóлжно состричь немного шерсти с кошек Фрейи — только смотри, не переусердствуй. Возьми одну треть, а остальное оставь кошкам, чтобы не мерзли. Затем ступай на Луг Фрейи и расстели белый покров, дабы уловить лунный свет. Рассыпь по нему шерсть, а сама ложись сверху. Когда луна достигнет зенита, красота вернется к тебе.

Джек бесстрашно глядел на Фрит, особенно уродливую в чадящем свете потрескивающих светильников. Страха он вовсе не испытывал. И ненависти — тоже. Одну лишь спокойную уверенность в правильности своих слов. Фрит побледнела.

— Ты похож на… — Королева умолкла, пытаясь собраться с мыслями. — Мать, бывало, принимала в гостях вот таких же… они еще все в шахматы играли… — Фрит покачала головой. — Ну да ладно, неважно. Я, так уж и быть, испробую твой фокус. Но если он не сработает — что ж, принести твою сестру в жертву никогда не поздно.

Она обратила взгляд на короля Ивара, что с широко разинутым ртом изумленно таращился на Джека.

— Да вставай же, тряпка! — завизжала Фрит. — Зови воинов! Пусть тащат сюда моих кошек!

Не прошло и нескольких минут, как воины Ивара Бескостного уже вернулись в залу, волоча за собой упирающихся кошек. Им предусмотрительно скрутили лапы и завязали пасти, но зверюги каким-то непостижимым образом все-таки умудрились высвободиться и теперь яростно кусались, царапались, шипели и выли. Воины вопили, ругались — и стригли, стригли, стригли… По приказу Фрит они сбрили всю роскошную рыже-золотую шерсть, до последнего волоска; в результате получился туго набитый мешок шерсти — и девять совершенно обезумевших лысых кошек.

— Вот теперь я знаю, откуда они взялись, — шепнул Джек на ухо Торгиль, что наслаждалась каждым мгновением унижения злобных тварей. — Из Ётунхейма. Это же тролльи кошки.

— Скорее уж, тролльи крысы, судя по виду, — хмыкнула девочка.

— Охо-хо-хо-хо, — стонал жрец Фрейи. — Королева забрала у них всю шерсть. Кошки мне этого никогда не простят!

— Эти двое отправятся на луг вместе со мной, — скомандовала Фрит, указывая на Джека с Торгиль. — И тащите сюда повозку Фрейи. Если что-нибудь пойдет не так, хочу, чтобы мальчишка собственными глазами увидел, как умирает его сестра!

— Вот уж не удивляюсь, что Горная королева вышвырнула ее из дому, — пробормотала Торгиль, пока воины Ивара гнали их с Джеком через лес. Скакки и Руну на луг не пустили.

— Лучше б она выдала Фрит за великана-людоеда, — посетовал Джек.

— Людоеды — народ разборчивый.

Позади них по лесной дороге с грохотом катилась повозка. Джеку ужасно хотелось поглядеть, как там Люси, да только воины его не пускали. Лишь краем глаза он заметил сестренку на руках у Хейди. Кошки, что тянули повозку, в лунном свете казались совсем дикими. Звери кипели от ярости и норовили полоснуть когтями любого, кто приблизится к ним на достаточное расстояние.

Позади повозки шествовала Фрит с несколькими рабами из числа домочадцев и король Ивар собственной персоной. Он был так слаб, что с трудом передвигал ноги и поневоле опирался на двоих своих спутников.

Вух-вух-вух! — ухали в кронах мелкие бурые совы. Где-то невдалеке завизжала рысь. Ночь была напоена прохладными лесными ароматами, полная луна ярко освещала дорогу.

Но вот наконец и поляна, поросшая белыми цветами, — Луг Фрейи. Казалось, будто сонмы звезд пали на землю — а дальше, в глубине, там, где луг заканчивался, над черной водой и торфяником торчали низкорослые, чахлые деревья. Там начиналась Топь Фрейи.

Повозку подкатили к краю луга. Четверо домочадцев расстелили поверх цветов белую ткань. Еще двое рассыпали по ней рыже-золотую шерсть: в лунном свете она казалась почти черной. При виде нее кошки зашипели и зафыркали.

— Они мне в жизни этого не простят, — сетовал жрец Фрейи.

— Заткнись, или языка лишишься! — завопила Фрит.

Над толпой пронесся сдавленный ропот.

— Неужто она дерзнет поднять руку на жреца? — прошептал кто-то.

— Заткнитесь все, или тоже лишитесь языков! А ну, давайте-ка, возвращайтесь в лес, но далеко не уходите. Мальчишка с Торгиль останутся здесь.

Скандинавы испуганно отошли подальше, чуть ли не на руках неся короля Ивара: ноги у того распухли от долгой ходьбы.

Домочадцы раздели Фрит. Джек зажмурился, но Торгиль пихнула его в бок.

— Нет, ты посмотри! Зрелище-то занятное!

И верно, зрелище было занятное — но и кошмарное. Тело Фрит белело под полной луной, кожа казалась мягкой и дряблой, точно плесень на тухлом мясе. И тело это — не то чтобы человеческое и не то чтобы троллье — непрестанно меняло свои очертания: раздувалось, вспухало, собиралось в морщины и складки. Руки покрывались чешуей, но чешуя эта тут же отслаивалась. Пальцы ног то растопыривались в разные стороны — по шесть или семь на каждой ступне, — то вновь съеживались до нормальных человеческих размеров. В общем и целом картина была малоприятная.

Рабы аккуратно сложили одежду Фрит на краю луга. Сверху поблескивало ожерелье из серебряных листьев, столь милое сердцу Торгиль, — то самое, что ей пришлось волей-неволей уступить королеве. Пальцы девочки крепче стиснули рукоять меча.

— Даже и не думай напасть на меня, воительница, — прозвучал холодный голос Фрит. — Ты — в кольце воинов. Одно лишнее движение — и я прикажу отрубить тебе правую руку. Как тебе это понравится? Навечно остаться калекой и никогда более не участвовать в битвах?

Джек слышал, как девочка скрипнула зубами. В былые дни Торгиль очертя голову бросилась бы на свою обидчицу, и Хель с ними, с последствиями. Источник Мимира научил ее выдержке.

Фрит жестом отослала рабов: теперь в центре луга осталась лишь она одна, да еще Джек с Торгиль. Луна почти достигла зенита. Фрит опустилась на ткань: шерсть тихонько зашуршала под ее тяжестью. Сколько, однако же, шерсти вышло с девяти гигантских тролльих кошек! То-то роскошные волосы заполучит Фрит — на диво всему Срединному миру!

Луна тем временем поднималась все выше и выше — и вот наконец засияла прямо над головой. На болоте закричала гагара, кто-то шумно плюхнулся в трясину. По иссиня-черной поверхности трясины побежали небольшие волночки.

— Ты глянь-ка, — шепнула Торгиль.

Тут и там, и повсюду на белой ткани шерсть словно ожила и задвигалась. Пряди свивались в длинные локоны, шурша и извиваясь, ползли к голове Фрит и прирастали к голому черепу. Не прошло и нескольких минут, как королева уже покоилась на ложе из роскошных, длинных волос. Потом начала изменяться и она сама. Тело ее вытянулось, постройнело. Лицо вновь обрело форму идеального сердечка — за такое лицо короли отдают свои короны. Джек отлично понимал, как Ивара Бескостного угораздило в нее влюбиться. Да она едва ли не прекраснее самой Фрейи!

А шерсть все шуршала и шуршала. Фрит было велено взять лишь треть, — а она отобрала у кошек все. Остатки шерсти оплели ее тело, а затем и лицо. Королева лежала, словно загипнотизированная, — явно не сознавая, что происходит. Она неотрывно глядела на луну, а шерсть покрывала ее все гуще и гуще, пока Фрит не сделалась лохматой точно дикий зверь. Тело ее вновь изменило очертания — превратилось в здоровенную, косматую, ни на что не похожую тушу.

Фрит поднесла руку к лицу — и завизжала. В этом яростном вое не было ничего человеческого — равно как и тролльего. Королева вскочила на ноги и разодрала белую ткань с той же легкостью, с какой вы разорвали бы паутинку, сбрызнутую утренней росой, — растерзала в лохмотья, пронзительно голося и завывая. Слов в ее вопле было не разобрать. Возможно, в этом своем новом обличье говорить Фрит просто разучилась. Вот она поднялась на задние лапы — и, по-волчьи задрав голову, выплеснула свою ярость в лицо полной луне.

Джек бросился к повозке — освободить Люси с Хейди. Стражники уже вернулись, но при виде нового облика своей повелительницы испуганно замешкались под деревьями. Зато кошки разбушевались не на шутку — что твои берсерки. Будь у них шерсть, она непременно встала бы дыбом у них на загривках. Но шерсти у них не было, так что кошки просто отчаянно орали и вырывались. Торгиль выхватила меч и перерубила привязь.

Кошки ринулись на луг. Фрит заметила опасность и обратилась в бегство. Бросилась в болото и запрыгала по кочкам, по-прежнему неумолчно визжа, а девять кошек мчались следом, разбрызгивая воду. Очень скоро плеск и крики затихли вдали.

Вообще-то в болоте есть безопасные тропы — если их знать, так топь можно пройти насквозь из конца в конец, некогда объяснял Джеку Руна. Возможно, Фрит и ее преследователи эти тропы знали. А возможно, что и нет…

— Ох, Джек, — выдохнула Торгиль, обессиленно приваливаясь к повозке. — В жизни такого удовольствия не получала!

А жрец Фрейи расхаживал по краю трясины и приговаривал:

— Кисоньки, кисоньки мои, кис-кис-кис! Кис-кис-кис!

Глава 41

ЛЮСИ ВЕРНУЛАСЬ

Дужек извлек Люси из повозки, удивляясь про себя, какая она маленькая и легонькая. Девочка беспомощно повисла у него на руках.

— Люси, это я, — шепнул Джек. — Ты в безопасности. Теперь мы поедем домой.

Но малышка не отозвалась ни словом, ни жестом.

— Ее разум блуждает дааалеко отсюда, — объяснила Хейди, в свою очередь спускаясь на землю. — Может, оно и к луучшему. Таким, как она, Фрит выдержать трууудно.

Один из воинов Ивара предложил понести девочку, и Джек пошел рядом, держа сестренку за руку. Короля погрузили в повозку — этакую тяжесть до дворца не дотащил бы никто. Двое скандинавов впряглись в повозку вместо кошек. Король словно бы не понимал, что происходит, хотя ему уже несколько раз объяснили, что и как.

— Ну где же, где же ты, мой троллий цветик? — причитал он под мерный скрип колес. — Так поздно — ей бы давно уже пора спать. Что-что, а поспать она любит, моя красавица!

— Не только Люсин разум бродит в иных пределах, — пробормотала Хейди.

Скакки и Руна встретили их возвращение ликующими воплями, а по мере того, как весть об исчезновении Фрит распространялась все шире, толпа, собравшаяся у дверей королевского чертога, тоже разразилась приветственными возгласами. Но Джек был слишком измучен, чтобы радоваться вместе с друзьями. По счастью, очень скоро все они покинули дворец и возвратились в усадьбу Олафа.

Дотти и Лотти приняли Люси из рук воина и тотчас же принялись отмывать малышку. Грязное платьице бросили в огонь; волосы девочки пришли в состояние столь плачевное, что пришлось их состричь. Теперь Люси выглядела еще более жалко — ни дать ни взять утонувший мышонок.

— А она вернется? — спросил Джек у Хейди.

— Может, и вернееется, если тыы ее позовешь, — отозвалась ведунья. — Я попробовала бы, да только мой голос так далеко не донесется. Она ведь тебя хооочет услышать.

Хейди водрузила на стол поднос со снедью и питьем. Затем все ушли, оставив брата с сестрой одних.

В неверном свете очага мальчик напряженно всматривался в лицо Люси. Он говорил и говорил с нею — казалось, прошло уже несколько часов. То и дело Джек ощупывал лицо сестренки, желая убедиться, что кожа теплая. Девочка лежала совсем неподвижно… а вдруг она умерла?

— Мы поедем домой, — повторял Джек снова и снова. — Мама с папой ждут нас. Вот они обрадуются! А помнишь скамеечку для ног, что вырезал папа? Ты, бывало, еще сиживала на ней у огня, пока мама подогревала сидр на завтрак.

Джек призывал на помощь одно воспоминание за другим, пытаясь пробиться в то место, где спряталась Люси, но все было тщетно.

Мальчик встал и прошелся по залу. Ноги затекли от долгого сидения на месте; несмотря на пылающий в очаге огонь, он жутко замерз. Высоко на стропилах встрепенулся уснувший там Отважное Сердце — видимо, дело шло к рассвету. Джек споткнулся о груду детских игрушек, оставленных малышами Олафа, и увидел среди них четыре деревянные фигурки: коровку, лошадку, мужчину и женщину. Эти фигурки Олаф вырезал для Люси — ох, как же давно это было! Джек собрал их и опустился перед сестренкой на колени. Вложил лошадку в безжизненные пальчики девочки, а остальные три подпихнул ей под локоть.

— Помнишь, солнышко, как ты играла в них на песке у моря? Ты еще сделала забор из палочек, а домик нарисовала прямо на песке. А курочек тебе Олаф не вырезал, так что вместо них были ракушки.

Отважное Сердце спорхнул на пол и с явным интересом уставился на разложенные на полу игрушки.

— Да-да, а ты их таскал украдкой, помнишь, негодник? — обратился Джек к ворону. — Я, правда, так и не понял, неужто ты действительно в игру тогда играл? Потому что для птицы это как-то слишком умно…

Ворон скакнул вперед и выхватил лошадку из Люсиных пальчиков.

— А ну, перестань! — закричал Джек.

Отважное Сердце выронил фигурку и насмешливо булькнул.

— Да как ты смеешь отнимать игрушку у беспомощного ребенка? — возмутился Джек.

И снова вложил лошадку в детскую ручку. Отважное Сердце тут же уворовал корову.

— А ну вернись, ты, ворюга! — пискнула Люси.

Девочка села на постели и крепко прижала к груди оставшиеся фигурки. Джек глядел на нее во все глаза. Сердце его отчаянно билось в груди; слова просто не шли с языка. Отважное Сердце отбежал подальше — и нахально выронил коровку за пределами Люсиной досягаемости. Девочка свесилась с тюфяка и схватила коровку. Ворон запрыгал вверх-вниз, озорно квохча и покрякивая.

— Ох, Люси, — выдохнул Джек.

— Ишь ты, небось думает, что меня обхитрил, а я-то все вижу! — фыркнула девочка.

— А ты знаешь, кто я такой?

— А то нет! — снова фыркнула Люси. — Ты — Джек, а это — Отважное Сердце. Он прилетел к нам с Островов блаженных. Ну, а домой-то мы когда поедем? Что-то устала я от этого приключения!

— Совсем скоро, — заверил Джек сестренку.

В горле у него стеснилось. Он указал Люси на поднос с едой. Девочка тут же схватила миску с остывшим тушеным мясом и принялась жадно есть, вылавливая куски пальцами. Джек разломал хлеб на мелкие кусочки и разрезал девочке яблоко. А Люси все ела, ела и ела. И наконец осушила чашку с пахтаньем.

— До чего же я проголодалась! — воскликнула она. — Ох! Прямо живот разболелся — но как же теперь хорошо!

С этими словами девочка вновь рухнула на тюфяк и заснула. Джек встревоженно оглянулся на вошедшую Хейди.

— Пууусть себе отсыпааается, — промолвила ведунья.

Она закутала Люси в одеяло и уложила ее в уголок за ткацким станком.

— Тут на нее никто не наступит, — заверила Хейди.

Ибо в залу, погреться у огня, толпой ввалились Дотти, Лотти и с десяток детей.

Год близился к концу, и Джека с Люси следовало отвезти домой, в родную деревню, прежде чем разыграются зимние шторма. Скакки придирчиво проверил отцовский карфи: все ли в порядке. Юноша впервые шел в море капитаном, но поскольку ему было только шестнадцать, он заручился помощью таких опытных мореходов, как Руна, Свен Мстительный и Эрик Красавчик. Однако по большей части он приглашал в команду обычных воинов, а не берсерков: предполагалось, что это торговое путешествие, а не набег.

Возвращаться во дворец Ивара Бескостного Джеку уже не пришлось, за что мальчик не уставал благодарить судьбу. Скакки рассказал, что хоромы отдраивают сверху донизу — скребут, чистят и моют, хотя пройдет еще много месяцев, прежде чем удастся избавиться от всех следов присутствия Фрит. За королевой водилась привычка припрятывать в трещинах стен косточку-другую — поглодать на досуге. Этим и объяснялось царящее в зале зловоние.

Скакки гордо привел домой Облачногривого. Король Ивар объявил, что конь по праву принадлежит наследнику Олафа, — а самому Облачногривому юноша явно пришелся по сердцу. Жеребец охотно подтрусил к нему и ткнулся мордой в раскрытую ладонь.

— Его отец родом из страны альвов, — объявила Хейди, внимательно рассмотрев великолепного скакуна. — Кони альвов, они невысокие, быстрые и преданные — и хозяина со спины вовеки не сбросят.

— А ты видела альвов? — спросил Джек.

Но Хейди лишь загадочно улыбалась в ответ.

А еще король Ивар вернул Скакки сокровища, подаренные ему Олафом, а Скакки, в свою очередь, щедро поделился ими с Джеком.

— Это сущие пустяки по сравнению с тем, чем мы тебе обязаны, — уверял юноша. — Ты избавил нас от Фрит и вновь вдохнул жизнь в наше королевство.

Джек степенно принял дары. Откуда взялись эти серебряные монеты, лучше было не задумываться. В землях скандинавов серебро перетекало из рук в руки словно вода.

И вот наконец солнечным, погожим утром корабль отчалил от пристани. Дул попутный ветер, собравшаяся на берегу толпа провожала мореходов радостными криками. Джек с грустью наблюдал, как Хейди, Дотти и Лотти становятся все меньше, меньше и меньше — пока вовсе не затерялись в мерцающей над водою дымке. Воины налегли на весла; Торгиль встала к рулю; Отважное Сердце восседал на носу и нахально каркал, задирая чаек. Вконец протухшую голову морского змея загодя перенесли в дом Эрика Красавчика.

«А мы ведь и вправду возвращаемся домой», — подумал Джек.

Он ужасно боялся, что их корабль угодит в шторм и его унесет неведомо куда. Но погода стояла — лучше не придумаешь. На сей раз путь мореходов пролегал в иных пределах — на самом-то деле скандинавы были отнюдь не такими уж искусными мореплавателями, какими хотели казаться. Они просто-напросто задавали более-менее правильное направление — и плыли вперед, пока не натыкались на землю. В большинстве случаев этот нехитрый способ срабатывал.

Так что мальчику не суждено было вновь увидеть береговую линию владений Магнуса Мучителя и Эйнара Собирателя Ушей, равно как и пепелище усадьбы Гицура Пальцедробителя. Джек с Торгиль, устроившись на корме, часами играли в «Волков и овец». Они попытались научить и Люси, но та была слишком мала. Девочка то и дело нарушала правила, всеми правдами и неправдами спасая бедных овечек. А когда ей объясняли, что так нельзя, она принималась капризничать и вываливала все фигурки в лужу.

Вечерами Джек пел сестренке разные песенки и рассказывал истории — те, что узнал от Руны, и те, что сочинил сам. Постепенно, далеко не сразу, он вытянул-таки из Люси рассказ о том, что случилось с нею в его отсутствие.

Бедняжке пришлось куда как несладко: девочка пряталась за занавесками и под скамейками, воровала объедки у кошек Фрейи. Если кошкам удавалось ее сцапать, они тащили пленницу к Фрит. Королева бранилась и драла ее за волосы. Но поскольку Люси не отвечала ни словом, ни делом, Фрит вскоре утратила к девочке всяческий интерес и оставила ее в покое.

Неделями Люси хоронилась на заднем дворе. На ее глазах Ивар и Фрит впадали в безумие, а грязь и запустение в зале множились и росли. Ночами девочка спала на груде соломы, что кишмя кишела блохами, а днем забавлялась, выдергивая ниточки из настенных гобеленов. Пока кошки спали, она обвязывала им этими нитками хвосты. Если проказа удавалась, кошки просто с ума сходили, пытаясь содрать с себя нитки.

В один прекрасный день Фрит поймала Люси за этой забавой и приказала запереть девочку в повозке Фрейи. Как ни странно, после этого положение пленницы только улучшилось. По крайней мере, жрецы Фрейи кормили ее досыта. Однако бесконечно долгие дни текли себе и текли, ничего ровным счетом не происходило — и разум Люси покинул тело.

— И куда же ты отправилась? — спросил Джек, обнимая сестренку.

— К настоящей королеве. Вот она-то была ко мне добра — потому что всем сердцем любила. Она отвела мне чудесную спаленку. А еще там росло дерево, обвешанное медовыми лепешками, и собачка там тоже была. В зеленом ошейнике с серебряными колокольцами. Собачка бегала по всему замку, и я слышала перезвон…

Люси все тараторила и тараторила, заною облекая в слова сказку, что отец рассказывал ей бессчетное количество раз.

Спорить с девочкой Джек не стал. На родине Хейди зимы долгие и темные. И чтобы люди не сошли с ума, души их странствуют на воле, а с приходом весны возвращаются. Примерно то же самое, похоже, произошло и с Люси.

Глава 42

ДЖЕК И ДЖИЛЛ

— Просто в голове не укладывается, что когда-то я не замечала всех этих красок! — восторгалась Торгиль, глядя на бегущие по морю волны. — А облака-то, облака! Все равно что свежее молоко. И ветер так чудно пахнет!

— По-моему, вчера она говорила то же самое, или я чего-то путаю? — пробормотал Скакки.

Свои капитанские обязанности юноша воспринимал крайне серьезно: каждый божий день проверял парус, придирчиво осматривал весла и то и дело поворачивал солнечный камень, изучая, как тот работает.

Свен Мстительный вглядывался вдаль: не покажется ли земля на горизонте?

— Еще как говорила, — кивнул он.

— И завтра станет говорить, — добавил Руна. — Так что вы уж привыкайте.

— Глянь-ка вон туда — видишь, над водой дрожит марево? — сказал Джек, поднимая сестренку повыше. — Там Острова блаженных.

— Оттуда прилетел Отважное Сердце, — закивала Люси.

— Что?! А ведь вы правы! — воскликнул Свен. — Эта лучезарная дымка — и впрямь земля!

Воины навалились на весла. Очень скоро над серо-зеленой водой показался бесплодный, продуваемый всеми ветрами берег, а мягкий переливчатый свет сместился чуть дальше, как если бы за краем моря сияло что-то еще.

— Вот вам ваши Острова блаженных, — расхохотался Свен, показывая на грубые торфяные хижины среди скал.

— Он ошибается, — шепнула Люси.

— Еще как ошибается, — подтвердил Джек.

В кромке прибоя, вытаращив глаза, стояли и жевали водоросли коровы. Обитатели деревни высыпали на берег с топорами и мотыгами наперевес, но, узнав Свена, тут же побросали оружие наземь. Скакки вынес товар — меха, китовый ус и янтарь, — но надолго на этом заброшенном острове не задержался. Подумаешь, земля — что с нее толку-то, вот разве что пресной воды набрать, да поразмять ноги…

Для Джека же это была самая дальняя граница его родины. Вроде бы уже дом, и все же еще не совсем дом. Каждый камушек, каждая травинка казались ему бесценным сокровищем. Викинги поплыли дальше, а мальчик с каждой минутой волновался все больше и больше, пока у него голова и вовсе не пошла кругом, точь-в-точь как у Торгиль. Оба восторженно восклицали при виде каждого нового острова — пока Скакки вежливо не попросил их заткнуться.

Наконец берег потянулся сплошняком; в воздухе запахло вереском, и на корабль прилетело два ворона — полюбопытствовать, что тут такое творится. Отважное Сердце долго с ними беседовал.

— Вообще-то они ничего важного не говорят, — сообщила Торгиль. — Всего-навсего: «Как поживаете?» и «Погодка-то нынче отменная».

— Что-то больно уж долго они о таких пустяках распространяются, — в который раз не поверил ей Джек. — Может, ты снова чего не договариваешь?

— Этого тебе никогда не узнать, — привычно ответила Торгиль.

Вскоре они доплыли до городка, где Джека и Люси едва не продали в рабство. Мальчик с отвращением глядел на удобную пристань и богатые дома. Здесь жили люди, промышлявшие работорговлей. Они не задавались вопросом, как именно скандинавы заполучили своих пленников. Они просто-напросто покупали их, точно яблоки…

Впрочем, и здесь Скакки надолго задерживаться не собирался. Они со Свеном отправились в город повидаться с торговцами, а прочие воины между тем разбили лагерь. Отплыть предполагалось на рассвете.

— А почему мы не хотим дождаться базарного дня? — спросил Джек у Руны, когда все, устроившись вокруг костра, принялись поджаривать на палочках куски мяса.

— Тот товар, что есть у нас на борту, можно продать быстро и без шума, — объяснил старик. — А нам даром тратить время не с руки. Близится пора штормов: недаром у меня все кости ноют.

— Ужо в следующий раз мы свое наверстаем, — буркнул кто-то из воинов.

Джек непонимающе уставился на него.

— Это ты о чем? Что значит «в следующий раз»?

— Э-э-э, хм… — Скандинав смущенно закашлялся.

— В следующий раз — это когда они придут с набегом, — пояснил Руна.

— Джек застыл как громом пораженный. Подобная мысль ему в голову не приходила.

— Нет! — закричал он.

— Они же воины, — Руна пожал плечами.

— А зачем им быть воинами? Можно ведь пахать землю…

— Даже в самые урожайные годы пахотной земли у нас едва хватает, чтобы прокормиться. А урожайный год выпадает нечасто. Мы живем торговлей и грабежом.

— Да вы хуже троллей! — выпалил Джек.

Над толпой скандинавов пронесся гневный ропот, но Джеку было все равно. И он позволил обвести себя вокруг пальца, поверив, что эти люди — друзья! А на самом-то деле они — разбойники и кровопийцы!

— Слушай меня внимательно, юный скальд, — проговорил Руна. Вид у него, невзирая на преклонные годы и бесчисленные шрамы, был весьма грозный. — Когда ты гостил в Ётунхейме, ты был под защитой Горной королевы. Возможно, ты и увидел ётунов в радужном свете, однако позволь тебя заверить, что те же самые ётуны способны, и глазом не моргнув, вырезать целую усадьбу, вплоть до последнего ребенка. Ётуны — враги, пусть даже и не совсем лишенные чувства чести.

— Ну, допустим; но зачем же вам брать с них пример? — не сдавался Джек.

— Нас гонит нужда. И сколько бы мы с тобой ни трепали языками, изменить мы ничего не в силах. Скакки поклялся не причинять вреда твоей деревне, но между ним и прочими твоими соплеменниками никакой клятвы не стоит.

Мальчик слушал и ушам своим не верил. Добрый, мягкий, приветливый Руна — Руна, что защитил его, Джека, от ярости Олафа и подарил ему свои лучшие стихи, неожиданно превратился в кровожадное чудовище. Джеку показалось, что его предали.

— Вы слишком долго жили в безопасности на своем уютном островке, — продолжал между тем старый воин. — Вас защищал океан. Жизнь ваша текла отрадно и безмятежно, точно летний вечер. Но земля ваша слишком прекрасна и потому, как все яркое и светлое, навлекла на себя погибель.

— Совсем как чертог Хродгара… — пробормотал Джек.

— Фроти уничтожила радость Хродгара, а ее сестрица Фрит принесла разор и погибель вам. Теперь, когда вас заметили, в покое вас уже не оставят. По всем нашим землям из края в край прокатилась молва о несметных богатствах Святого острова, — рассказывал Руна. — Уже сейчас Магнус Мучитель и Эйнар Собиратель Ушей строят корабли и куют мечи.

— Но это же нечестно, — прошептал Джек.

Он окинул взглядом берег, над которым уже сгущались вечерние тени. В синей мгле между домами затаились пикты — или это ему только почудилось?

— Жизнь и смерть ведут нескончаемую войну. В этом мире счастье само по себе, без горя, невозможно, — промолвил старый воин.

— Но нам-то что делать?

— Пробудиться, — просто ответил Руна.

Стемнело; Джек остался на корабле вместе с Люси. Ему не хотелось, чтобы девочка видела пиктов, и разговоры разговаривать со скандинавами он тоже не собирался. Скакки и Свен возвратились, бряцая новым оружием. День выдался удачный. Позже, уже глубокой ночью, Джек слышал, как викинги распевают песни и играют в свои дурацкие игры. Торгиль затеяла состязание с Эриком Красавчиком — кто громче рыгнет — и выиграла.

Викинги плыли мимо одиноких башен пиктов. Рядом с ними по-прежнему не было ни души; глаз не различал даже приветливого дымка — свидетельства того, что кто-то греется или, допустим, стряпает. Несколько встреченных по дороге деревень тоже казались покинутыми и безлюдными. Отважное Сердце улетел куда-то с вороньей стаей.

— Он нас бросил! — сокрушалась Люси.

«Вот уж не удивлюсь, — думал про себя Джек. — Здесь все и вся — вероломны и злобны».

Однако к вечеру Отважное Сердце вернулся, после чего частенько улетал на большую землю, к вящему неудовольствию Торгиль.

— Он столько всего интересного рассказывает, — жаловалась та. — Не то что другие птицы.

— Горе-то какое, — буркнул Джек, поворачиваясь к девочке спиной.

— А вот там, на берегу, деревья такие красивые, — восхитилась воительница. — Как они называются?

Джек пропустил вопрос мимо ушей. Он раздумывал о том, как бы половчее вызвать огонь и спалить корабль дотла, как только они встанут лагерем на ночь. Да, со своими спутниками он, допустим, разделается, но ведь есть еще Магнус Мучитель и Эйнар Собиратель Ушей. Как быть с ними?

А корабль все мчался на юг, держась подальше от берега, чтобы не привлекать излишнего внимания. Именно это побережье разграбил Олаф, и Скакки не хотел осложнений. Наконец викинги добрались до земли Джека и ближе к вечеру причалили к пустынному берегу. Скандинавы подстрелили нескольких гусей и зажарили их на костре.

— Это наша последняя ночь вместе, — проговорил Руна. — Так проведем же ее за славными рассказами и добрым угощением.

— О! Я люблю рассказы! — обрадовалась Люси.

— У нас тут целых два скальда, так что историям конца-края не предвидится. Я, пожалуй, начну первым.

И Руна поведал про Локи: Один некогда повстречал его в Ётунхейме.

— А я думал, Локи — он бог, — удивился Джек, невзирая на твердое намерение не разговаривать больше со старцем.

— Локи был оборотнем, вроде Фрит. Отец его был троллем, а мать — богиней. И если ты считаешь, что отпрыск ётуна и человека — не подарок, то посмотрел бы ты, что получается из помеси троллей с богами! Локи казался красавцем и умницей, и совершенно очаровал Одина.

— Ошибочка вышла, — пророкотал Эрик Красавчик.

— Один нарек Локи братом. Они разрезали себе вены и смешали кровь, скрепляя обет побратимства. Кровь богов перетекла в вены Локи, а кровь оборотня — в вены Одина. Ни тому, ни другому добра с этого не было. Отныне и впредь Локи распоряжался в Асгарде словно у себя дома. Никто не смел вышвырнуть его вон. Один даже отдал ему в жены богиню Сигюн.

— Да только что проку? — вставил Скакки.

— Естественно, милая, кроткая Сигюн очень скоро прискучила мужу. Тогда Локи отправился прямиком в Ётунхейм и женился на великанше. Уж она-то, с ее скверным, склочным нравом, была ему под стать! У них родились гнусные, чудовищные дети — гигантский змей, гигантский волк и Хель, чьи ледяные чертоги поджидают трусов и клятвопреступников.

Джек изо всех сил пытался остаться равнодушным к повести Руны, но что-то все никак не выходило. Ему ужасно хотелось ненавидеть скандинавов, но они были так добры с ним… Если кто и замечал угрюмое молчание Джека, то не подавал виду. По всей видимости, этим людям было не привыкать, если кто, например, злится или хандрит.

Гигантский волк Фенрир был так свиреп, что боги заключили его на острове с железными деревьями, — вещал Руна. — Но Фенрир все рос и рос. Очень скоро даже богам стало не под силу с ним управляться, и Один решил, что волка надо посадить на цепь. Но как надеть цепь чудищу на шею? Тогда боги сделали вид, что это такая игра. «Эй, волчок, волчок, волчок, — позвал волка Тор. — Не хочешь ли поиграть вот с этой веревочкой? Такой громадный и могучий зверь, как ты, шутя ее разорвет». Фенриру польстила похвала. Он позволил богам надеть на себя тяжелую цепь, а затем мощным рывком разорвал ее надвое.

— А цепи крепче у богов и не было, — добавил Скакки.

— Так что пришлось им обратиться за помощью к гномам, — впервые за весь вечер подала голос Торгиль.

«А ведь в свете костра она ужас до чего красивая», — невольно подумал Джек.

Глаза сияют, а волосы — нынче вопреки обыкновению тщательно вымытые — обрамляют ее лицо точно пух одуванчика. Впрочем, Торгиль всегда была красавицей, осознал мальчик, вот только за скверным характером красоту эту было не разглядеть. А теперь она счастлива. У Джека заныло сердце. Утром они расстанутся. И он никогда больше не увидит Торгиль — даже на небесах.

— Боги знали, что им нужно сплести магическое вервие из того, что ото всех сокрыто, — из корней горы, и поступи кошачьих лап, и дыхания рыбы, — продолжал между тем Руна. — А таким знанием обладали лишь гномы. Закончив работу, гномы вручили Одину веревку, что на вид казалась шелковой лентой, но была крепче смерти. «Эй, волчок, волчок, волчок, — позвал Тор, подманивая Фенрира. — А вот эта веревочка еще забавнее». Но волк был не дурак. Он догадался, что затеяли боги, хотя в мощи своей ни на миг не усомнился. «Я позволю надеть на себя эту штуку, если кто-нибудь из вас вложит руку мне в пасть», — прорычал он. И тогда сын Одина Тюр, храбрейший из храбрых, шагнул вперед и вложил свою кисть в слюнявые челюсти чудовища. А все прочие связали Фенрира лентой…

Руна умолк, и викинги, как по команде, обернулись к Джеку.

«Ну вот, снова-здорово», — подумал Джек.

Всякий раз, как скандинавы, рассказывая что-либо, делали паузу, это означало, что вот-вот произойдет нечто кошмарное. Им ужас до чего нравилось вынуждать Джека просить продолжения — ведь потом мальчик так забавно передергивался от отвращения и ужаса. Свен Мстительный прямо-таки подпрыгивал на месте от нетерпения.

— Ну ладно, ладно, — вздохнул Джек. — Так что же было дальше?

— Фенрир вырывался, тужился и выл, но оков разорвать не смог, так что остался он на острове, как в ловушке, — сказал Руна.

— Но сперва он оттяпал Тюру руку! — завопил Свен.

— По-моему, докончить историю полагалось мне, — упрекнул его Руна.

— Он сжевал кисть и проглотил ее! — Свен был слишком увлечен рассказом, чтобы обратить внимание на замечание старого скальда.

— Хрусть! Хрясь! Чавк! — завопила Торгиль.

«Мне этих скандинавов вовеки не понять», — грустно подумал Джек.

— А рука была вкусная? — полюбопытствовала Люси, ничуть не смущенная кровавым финалом, и скандинавы бурно заспорили о вкусовых качествах Тюровой кисти.

Затем Джек поведал о том, как ётуны бежали из Утгарда и как киты везли их последние несколько миль, когда лед растаял.

В перерывах между рассказами все угощались жареной гусятиной и сидром, что Скакки приберег для этого случая. Рисунок созвездий менялся; дело шло к утру; Люси клевала носом. Наконец, когда над морем блеснул первый рассветный луч, Торгиль промолвила:

— А я песнь сложила.

— Девчонки песней не слагают, — привычно пробурчал Свен, но никто не обратил на него внимания.

— Давайте-ка послушаем. Твоя хвалебная песня в честь Олафа и впрямь удалась на славу, — ободрил ее Руна. — Я бы сказал, мед поэзии пошел тебе только на пользу.

— Это про источник Мимира, — пояснила девочка, к вящему изумлению Джека. Они ведь договорились не заводить о нем речи. Торгиль встала, поклонилась и прочла:

Идут на горку Джек и Джилл,

Достать воды ведерко.

Свалился Джек и лоб разбил,

И Джилл скатилась с горки![6]

И Торгиль выжидательно умолкла.

— И это все? — озадаченно спросил Скакки.

— Моя мама назвала меня Джилл, — объяснила Торгиль. — А мы с Джеком поднялись на холм — и скатились вниз.

— Тоже мне песнь! — презрительно пробасил Эрик Красавчик.

— Так это же на самом деле было, а история в стихах — не главное, — закричала Торгиль.

— А вот и главное! — возразил Свен.

— Недурно, недурно, — заверил ее Руна, видя, что Торгиль, того и гляди, выйдет из себя. — Стихи, конечно, не из тех, что выдержат испытание временем, но сами по себе очень даже миленькие.

— Никакие они не «миленькие», — рассвирепела Торгиль. — И испытание временем они отлично даже выдержат! Мои стихи будут повторять наизусть много веков спустя после того, как ваше допотопное старье позабудется вовсе!

И девочка бросилась бежать по берегу.

Скандинавы, как всегда, на бегство ее не обратили ровным счетом никакого внимания. А принялись потихоньку собираться. Джек же отправился вслед за Торгиль. Рассвет быстро разгорался; скоро корабль снимется с якоря. Торгиль, скорчившись за камнем, рыдала так, словно у нее сердце вот-вот разорвется в груди.

— Джилл, — тихонько позвал Джек, опускаясь на колени рядом с нею.

— Ты пришел смеяться надо мной? — всхлипнула девочка.

— Еще чего! Я считаю, стихи просто прекрасные: такие действительно переживут века.

— И слава их никогда не умрет?

Торгиль подняла голову.

— Конечно, не умрет. Ты этих дураков не слушай. Свен в поэзии вообще ничего не смыслит, а Эрик Красавчик и половины не расслышал из того, что ты спела. Ну, а Руна… Руна человек упертый, новшеств не признает.

— То есть ты считаешь, что стихи хорошие?

— Я — скальд, прошедший обучение у Драконьего Языка, — торжественно сказал Джек. — Уж кому и понимать в этом деле, как не мне. Стихи отличные!

— Ох, спасибо тебе, спасибо!

Торгиль порывисто обняла мальчика. На долгое, бесконечно долгое мгновение они так и застыли, обнявшись в жемчужном утреннем свете. В лесу пробудились первые птицы и начали приветствовать новый день. Торгиль расстегнула ожерелье из серебряных листьев, отобранное у Фрит.

— Я хочу подарить это Люси.

— А ты уверена? — удивился Джек. — Мне казалось, тебе это ожерелье ужас до чего по сердцу.

— Уж наверное, мне дозволено проявлять щедрость ничуть не меньшую, чем любому другому, — отрезала девочка. — Или ты считаешь меня жадиной?

— Ну конечно же нет! — заверил ее Джек.

— Ну так вот. Да, мне это ожерелье куда как по сердцу. Поэтому подарить его — это великая жертва. Кроме того, у меня останется молот Тора и… и вот это.

Торгиль накрыла ладонью невидимую руну.

Джек с тоской поглядел на ее руку.

— Когда-нибудь и тебе придется расстаться с этим талисманом.

— Когда-нибудь расстаться придется со всем, чем мы владеем. Но я сделаю это с радостью и без сожаления, — гордо произнесла воительница.

Они вернулись к костру. Люси сидела на песке, со сна не вполне понимая, что происходит; Отважное Сердце устроился у нее на коленях. Корабль уже спустили на воду; все скандинавы, кроме Руны, поднялись на борт.

— Вот, — проговорил старик, вручая Джеку склянку с изображением мака.

Джек поднес ее к глазам. На дне плескалось немного прозрачной жидкости.

— Мед поэзии! — удивленно воскликнул он.

— Я хотел было выбросить склянку, гляжу, а она не пуста, — сказал Руна. — Не знаю, что толку с такой малости, но я подумал, может, тебе пригодится…

— Спасибо, — поблагодарил мальчик.

Теперь, когда настало время прощаться, всю его обиду на старого воина как рукой сняло.

— Это тебе спасибо. Ты спас нас от Фрит и вернул мне голос. Ты храбрый мальчик. Будь в тебе чуть больше жестокости, что за славный воин из тебя получился бы!

— Не думаю, — покачал головой Джек.

Теперь и впрямь пора было в путь. Торгиль и Руна взошли на корабль, Скакки отдал приказ браться за весла.

— До свидания, Джек! До свидания, Люси! Отважное Сердце, а ты можешь остаться со мной, если хочешь, — крикнула Торгиль.

Но ворон взъерошил перья и с места не стронулся.

Длинный, умело сработанный корабль беззвучно заскользил по воде и вскоре вышел в открытое море. И растаял в тумане — словно его и не было.

— Пойдем, Люси, — проговорил Джек, обнимая сестренку за плечи. — Путь нам предстоит неблизкий; мама с папой, видать, уже заждались…

Глава 43

СНОВА ДОМА!

В кронах деревьев клубился туман; с листьев капало. Джек шел по знакомой тропе, что извивалась по склону холма по направлению к римской дороге. В одной руке он сжимал почерневший посох из Ётунхейма, другой вел Люси. На плече у него восседал Отважное Сердце.

— Можно, я прилягу? — капризничала Люси. — Я та-а-а-ак уста-а-а-ала.

— Отдохнешь, как только выберемся на дорогу. А тебе, между прочим, хватит кататься на дармовщинку! — отчитал Джек ворона.

Но Отважное Сердце лишь крепче вцепился в его плечо.

Джек все брел и брел дальше, не останавливаясь. В душе его боролись скорбь и радость. Скоро он окажется дома — но зато он навсегда потерял Торгиль и Руну. Последние месяцы мальчик только и думал что о возвращении в родные края. А теперь был обескуражен. Конец плаваниям, конец приключениям… Джек до смерти соскучился по отцу с матерью. Вот если бы только жили они не в крохотной деревушке, где ровным счетом ничего интересного не происходит: овца двойню принесет — и то событие! Как ему теперь прикажете вернуться к повседневной обыденности: таскать воду, собирать дрова, гоняться за черномордыми овцами?

— Я хочу посидеть! — ныла Люси.

Сквозь заросли папоротников уже проглядывала римская дорога. Джек подвел девочку к мшистым камням, и оба передохнули малость. Ворона Джек шуганул прочь. Отважное Сердце отлетел на несколько шагов и, приземлившись, громко и негодующе закаркал.

— Ежели недоволен, лети обратно к Торгиль, — посоветовал мальчик. И потер плечо в том месте, где остались отпечатки острых птичьих когтей.

Джек достал из мешка снедь, которой его снабдили скандинавы: жареную гусятину и сухари, вымененные на севере. Люси погрызла сухарь, а Отважное Сердце расклевал ошметок мяса. С деревьев немилосердно капало. Вскоре дети вымокли насквозь.

— Далеко еще? — спросила девочка.

— Примерно час пути. Может, чуть больше.

— Я устала, — пожаловалась Люси.

Чтобы развлечь сестренку, Джек извлек на свет ожерелье из серебряных листьев.

— Торгиль просила передать тебе вот это.

— Ох! — Люси схватила украшение и тут же нацепила его на себя. — Это от королевы, — сообщила она, нежно поглаживая блестящий металл.

— Это от Торгиль, — поправил ее Джек.

— Не-а! Это королевино ожерелье. Королева забрала меня к себе во дворец. И угощала медовыми лепешками и заварным кремом.

— Неправда! — теряя терпение, оборвал ее Джек. — Спала ты на грязной соломе и жила впроголодь.

— А вот и нет! Это ожерелье мне послала сама королева, вот!

Джек в сердцах сорвал украшение с Люсиной шейки.

— Получишь обратно, когда научишься быть благодарной настоящей дарительнице.

— Ах ты, kindaskitur!

— Да дразнись сколько хочешь, но…

Отважное Сердце предостерегающе каркнул и вспорхнул на дерево. Джек тотчас же насторожился.

— А ну-ка, прячься в папоротники, быстро, — шепнул он.

Люси, ни слова не говоря, кубарем скатилась с обочины и нырнула в кусты. Что-что, а хорониться от опасности девочка навострилась.

А Джек остался стоять на дороге. Вскоре послышались шаги и немелодичное посвистывание. Из тумана возникла смутная фигура. Чужак остановился как вкопанный: он тоже заметил Джека.

— Не трогай меня! — взвыл он, повернулся и опрометью бросился назад, к деревне.

— Колин! — закричал Джек, но сын кузнеца, тяжко топая, удирал со всех ног.

Мальчик окинул себя придирчивым взглядом. На нем было подаренное Горной королевой платье: куртка из куньего меха поверх роскошной зеленой туники и бурые штаны, заправленные в башмаки воловьей кожи. На поясе висели кожаные ножны, а в руке он сжимал нож.

— Ой-ей-ей, — протянул Джек. — А я ведь — вылитый викинг. Пойдем-ка, Люси. Хорошо бы нам добраться до дома прежде, чем меня подстрелят из лука.

Люси выбралась обратно на дорогу и взяла брата за руку.

— Если я с тобой, стрелять никто не станет, — заявила девочка, выказывая как редкостную смелость, так и редкостную сообразительность.

Джек наклонился и чмокнул сестренку в макушку. И они зашагали дальше. Отважное Сердце тут же спикировал Джеку на плечо.

Спустя какое-то время вдалеке послышался взволнованный гомон. Туман рассеивался, пробивалось солнце, окрашивая осенний лес в ало-золотые тона.

— Вон он, вон! Погодите! Пока не стреляйте! С ним девчушка! — раздались возгласы.

«Что значит „пока“?» — неприятно удивился Джек.

Брат с сестрой вышли на прогалину: несколько человек, вооруженных тем, что нашлось в хозяйстве, изготовились к драке. Джон Стрельник вложил стрелу в тетиву.

— Папа! — закричала Люси, бросаясь вперед.

— Люси?! — воскликнул отец, роняя серп. — Джек?!

Он порывисто подхватил малышку на руки. Джон Стрельник опустил лук.

— Это берсерк! — заорал Колин. — Он бросился на меня с секирой!

— Не будь идиотом, — цыкнул на него вождь. — Это ж сынишка Джайлза Хромонога: ну и здорово ж он вымахал!

Джек, по-прежнему сжимая в руке ясеневый посох, подошел к людям. На плече его восседал Отважное Сердце. Мальчик знал, что за время своего отсутствия вряд ли вырос настолько уж сильно, но изменился, надо думать, и впрямь разительно. И уж во всяком случае, ощущал он себя совершенно иначе, нежели тот перепуганный малец, что некогда угодил в плен к скандинавам.

— Джек спас меня от страшного чудовища. А еще он сражался с троллями и с драконами! — сообщила Люси отцу.

Отец, не веря своим глазам, глядел на детей.

— Ты жив! — бормотал он. — Сынок, ты жив…

И Джайлз Хромоног расплакался, а вслед за ним и Джек, что отчасти подпортило задуманный эффект.

— Я знаю, что не так, — объявил вождь. — Ворона видите? Ой! — охнул он: Отважное Сердце свирепо щелкнул клювом. — Таких птиц барды всегда на плече носят. Джек ушел учеником, а вернулся могущественным бардом — очень вовремя, к слову сказать. От старого-то никакого проку нет…

Все принялись горячо поздравлять Джека; отец стиснул его в объятиях. Наконец вся орава двинулась в деревню. Джон Стрельник побежал вперед, сообщить добрые вести.

— Да будь я берсерком, твоя голова уже катилась бы по земле, не успел бы ты и трех шагов сделать, — доверительно сообщил Джек Колину.

И с удовольствием отметил, как побледнел его былой недруг.

Перед домом Джайлза Хромонога волновалась толпа. При виде Джека с Люси люди радостно загомонили. Девочка, упиваясь всеобщим вниманием, закружилась перед односельчанами в танце. Такого чудесного платьица, как у нее, в деревне отродясь не видывали: ярко-голубое, по вороту и подолу — зеленая вышивка, и повсюду — узор из белых цветов. В этом наряде — Хейди разукрасила его в традициях своего народа — Люси и впрямь походила на настоящую принцессу.

Все смеялись и аплодировали. Мать, стоящую чуть поодаль, в дверях, девочка даже не заметила. Зато Джек бросился прямиком к ней, на ходу отбиваясь от сердечных поздравлений не в меру приветливых односельчан. Отец тем временем начал пересказывать соседям Джекову историю о том, как они с сестрой жили в плену.

— Парень чего только не повидал — и троллей, и драконов, и гигантских пауков! — восклицал он.

— Да ладно тебе, Джайлз, выдумывать-то ты горазд! — завопил кто-то.

Джек с матерью ускользнули в дом.

— Пойти привести Люси? — спросил мальчик.

— Оставь, сегодня — ее звездный час, пусть порадуется, — вполголоса отозвалась мать. — А с волосами-то ее что случилось?

— Это долгая история. Ты просто не поверишь.

— Может, и поверю… Мы так и догадались, что вас сцапали берсерки. Отец думал, вы погибли, но я в это не верила. Я поглядела на воду — и увидела тебя среди пчел.

Джек поежился. Мать его — настоящая ведунья, хоть и тщательно это скрывает. Мальчик не совсем понимал, что означает «поглядела на воду»; но ему доводилось видеть, как Хейди неотрывно смотрит в чашу, — и тогда все домашние ходили на цыпочках.

— А как там Бард? — спросил Джек.

Мать горько вздохнула:

— Он ест и спит, но в остальном ведет себя точно младенец неразумный. Вопит во весь голос и руками размахивает…

— Он сейчас на римской вилле?

— Бедолага не в силах сам о себе позаботиться, — удрученно промолвила мать. — С ним до того тяжко, что отцу пришлось сколотить для него отдельный сарайчик у дальней ограды. Соседи ухаживают за ним по очереди. Прям и не знаю, что мы будем делать, когда морозы ударят…

Мать с сыном пошли по тропинке вдоль поля. Хозяйство Джайлза Хромонога явно процветало. Колосилась пшеница; ровными рядами росли лобия и кормовые бобы, репа и редис, пастернак и морковь. Год выдался на диво удачный, если не считать набега кровожадных берсерков из-за моря.

— С этим посохом и с вороном на плече ты — вылитый бард, — сказала мать. — А ворон-то ручной?

— Ну, иногда он клюется, — уклончиво ответил Джек.

Однако мать бесстрашно погладила птицу, и Отважное Сердце блаженно заворковал в ответ.

— Прям разговаривает!

— Вообще-то так оно и есть. Одна моя знакомая девочка понимала его речь.

— Ну надо же! Да, повидал ты, судя по всему, немало! Просто послушать не терпится!

Где-то вдалеке раздались пронзительные вопли. Мальчик непроизвольно потянулся к ножу на поясе.

— Да это просто Бард, — успокоила его мать. — Иногда он так часами орет. Мы не понимаем, чего ему надо, а объяснить он не может.

С тяжелым сердцем Джек приблизился к сарайчику. Ох уж эти крики! Да в них же ничего человеческого нет!

— Он буйствует?

— Нет, напротив, всего боится. Все, что мы делаем, пугает его до беспамятства.

Дверь запиралась на тяжелый засов. Джек отбросил его в сторону. Внутри стояла невыносимая вонь. Бард метнулся к дальней стене. Волосы его спутались, ногти отросли длинные, точно когти. Одежда — грубая туника, подпоясанная веревкой, — была перепачкана.

— Мы обихаживаем беднягу, как можем, но, когда мы пытаемся его вымыть, он так волнуется, что мы боимся, как бы он не умер от страха, — посетовала мать.

— Господин, это я, Джек. Я вернулся. Твоего врага Фрит больше нет. Тебе нечего бояться.

Но старик лишь вжался в солому, что плотным слоем устилала пол.

— Я принес тебе одно снадобье, — проговорил мальчик. — Это мед поэзии из источника Мимира. Тут всего несколько капель, так что постарайся ничего не пролить.

— Вуд-дук. Гаааа! — сказал Бард и, защищаясь, выставил вперед когтистые пальцы.

«Ну и как прикажете влить напиток ему в рот?» — подумал Джек.

Он шагнул вперед — и тут Отважное Сердце сорвался с его плеча и стрелой метнулся к старику.

— Вуд-дук! — взвизгнул Бард.

— Карр-карр-карр! — закаркал Отважное Сердце.

Птица и человек со всего размаха врезались друг в друга и полетели на пол, точно пораженные молнией.

— Нет! — воскликнул Джек, бросаясь к старику. Глаза Барда были широко распахнуты, но дышать он не дышал. — Мама! Что делать?!

Мать опустилась на колени и, взяв Барда за руку, пощупала ему пульс.

— У него сердце остановилось!

— Ох, нет, нет, нет! — застонал Джек. А ведь он почти что успел!

— Влей-ка ему в рот этот свой мед поэзии, или что там у тебя есть! — приказала мать.

Она разжала Барду челюсти, и Джек опорожнил склянку. В рот старика вытекло с пол-ложки сверкающей жидкости. Джек встряхнул сосуд — и на горлышке повисла еще одна — последняя — капля.

— Больше нету, — прошептал он.

Внезапно, словно пробуждаясь от глубокого сна, Бард вздрогнул — и открыл глаза.

— Джек, мальчик мой, — хрипло прошептал он.

— Ты вернулся! Ты вернулся! — За спиной у Джека послышалось хлопанье крыльев: Отважное Сердце пытался подняться с земли. — Власти Фрит пришел конец, господин. Ты в безопасности.

— Да знаю я, знаю, — отмахнулся Бард. — Звезды мои, ну и видок у меня! Меня что, никто не мыл?

— Мы пытались, — отозвалась мать, одновременно смеясь и плача.

Отважное Сердце, то и дело спотыкаясь, неуклюже ковылял по соломе. Крылья его беспомощно обвисли, словно он напрочь позабыл о том, как ими пользоваться.

— Что это с ним такое? — встревожился Джек.

— Он потянулся к ворону; тот злобно щелкнул клювом. И тут же, заорав, отпрянул к стене.

— Он что, спятил? — удивился Джек.

— Да нет же, просто снова стал самим собой. Перед тобой — самая обыкновенная перепуганная птица, — объяснил Бард, с помощью матери поднимаясь с земли. — Эти последние несколько месяцев дались ему непросто.

— Это еще почему? Он же был моим другом!

— Это я был твоим другом, Джек, — сказал Бард. — Ты что, забыл историю про Беовульфа? Забыл, как я вселился в щуку? Когда Фрит меня выследила, путей к спасению у меня не осталось — кроме как перебраться в тело ворона. Вот я и поменялся с ним местами. Однако же вернуться оказалось весьма непросто — я был на волосок от смерти. Если бы ты не пробудил меня с помощью меда поэзии, мы с ним оба погибли бы.

— Так это ты сражался с тролльим медведем? Это ты отговорил драконицу съесть меня? Это ты вернул обратно Люси?

— Ну, какие-никакие таланты за мной числятся, даже когда я птица, — отозвался Бард с более чем оправданной гордостью в голосе. — Мозги, сам понимаешь… Однако не списывай со счетов и собственных заслуг. Ты выказал замечательные способности. Просто-таки замечательные!

Джек так и зарумянился от похвалы.

— Подумать только: все это время я пыталась урезонить птицу, — пробормотала мать.

— Птицу урезонить невозможно. Не настолько уж она смышленая, — ответил Бард, разминая пальцы рук и ног, словно заново к ним привыкая.

— Отважное Сердце, — пробормотал Джек.

Невзирая на все объяснения Барда, он уже успел соскучиться по нахальному ворону. Ведь наверняка, когда в птичье тело вселился дух человека, кое-что от прежнего характера в птице все же остается.

— Бедняге придется заново учиться летать, — вздохнул Бард. — Я оставлю его при себе, пока он не сможет снова жить на воле.

— Пойду-ка я согрею воды для мытья, — сказала мать.

— Еще одна проблема с птицами, — наморщив нос, сообщил Бард. — Птицу невозможно приучить проситься на улицу.

Они сидели под рябиной в узкой долинке. Чуть в стороне стояла клетка с Отважным Сердцем. Бард открыл дверцу, но перепуганный ворон даже не подумал выбраться на свободу.

— Летать-то он может, — вздохнул старик. — Птица вполне здорова: ей просто уверенности не хватает.

Неподалеку мирно журчал ключ, питающий озерцо. Несколько пчел все еще вились вокруг гладких серебристых веток, хотя рябина давно отцвела. Может, им просто нравилось это место: ведь здесь жизненная сила ощущалась особенно мощно.

— А как ты отыскал меня, господин? — спросил Джек. — Ну, после того, как меня схватили.

— Я летел и по дороге расспрашивал воронов. Вороны — те еще сплетники. Им ведомо все, что происходит на белом свете. Тебя они, конечно, не знали, но корабль викингов, идущий вдоль берега, не мог не привлечь их внимания. Буря загнала меня в укрытие, так что я добрался до корабля не раньше, чем он повернул на восток, — то есть на последнем длинном отрезке пути.

— Ты последовал за мной даже за море, — произнес Джек, до глубины души растроганный.

— И здорово сглупил. Если бы ты не призвал меня с корабля, я бы точно канул в волны…

По верхам долины задувал прохладный ветер, но здесь, под рябиной, словно задержалась летняя теплынь. Повсюду в траве пестрели одуванчики и клевер, а из зарослей полевицы по берегам озера выглядывали лягушки.

— А почему ты сюда не вернулся? — спросил Джек.

— Слишком это было опасно. В этом теле Фрит отыскала бы меня где угодно. И приказала бы вырезать всю деревню. Кроме того, быть вороном мне по вкусу. Иногда даже слишком по вкусу.

— Как тебя понять, господин?

— Принимать чужой облик всегда опасно. Того и гляди, забудешь, кто ты есть на самом деле…

— Это когда мы впервые попали в усадьбу Олава? — догадался Джек.

— Я так обрадовался, что это мерзопакостное плавание позади — одни шторма чего только стоили, и туманы, и разорение усадьбы Гицура, — что решил позволить себе немножко расслабиться. Улетел со стаей воронов и напрочь позабыл о том, что я вообще-то человек. — Бард неуютно поежился. — Как только я понял, что происходит, я сделался куда осторожнее: с тех пор старался с тобой не разлучаться.

Высоко в небе пронесся ворон. Птица описала круг — и снизилась у клетки.

— Гляди-ка, — шепнул Джек.

Пришлый ворон булькнул что-то, и еще, и еще раз — словно увещевая кого-то. Отважное Сердце просунул клюв в дверцу.

— Кр-рр, гули-гули, кр-рр, — проворковала птица. И взмыла в воздух. Отважное Сердце выскочил из клетки и, неистово каркая, устремился следом. Миг — и он, по-прежнему оглашая воздух криками, скрылся за краем долины.

— Когда служишь жизненной силе, видишь столько всего, сокрытою от прочих… — пробормотал Бард.

— А ежели и пытаешься что-то объяснить людям, так они ведь ни единому слову твоему не верят!

Джек пересказал свои приключения односельчанам, те вежливо дослушали до конца, после чего потребовали: «А теперь выкладывай, как оно было на самом деле. Байками Джайлза Хромонога мы уже по уши сыты». И сколько мальчик ни старался, переубедить соседей ему так и не удалось.

— Не сердись на них, — посоветовал Бард. — Большинство людей живут в клетках собственных представлений. Так им спокойнее, понимаешь ли. Мир — страшное место, в нем полным-полно всего чудесного, великолепного и, как мы с тобою доподлинно выяснили, опасного. Летать дано не всем.

Джек собрался с духом — и задал-таки тот единственный вопрос, которого до смерти боялся:

— Господин… прав ли я был, когда отдал Торгиль охранную руну? Она же, как ни крути, воительница — и, как ни крути, наш враг…

Бард мягко улыбнулся, глядя на опустевшую клетку.

— Ни один добрый поступок не пропадает втуне, и никому из нас неведомо, каким благом он обернется. Руне суждено было перейти к Торгиль. Этого требовала жизненная сила; а девочка, вольно или невольно, тоже служила ей. К слову сказать, то-то она разозлится, когда поймет это!

— А почему ты не сказал Торгиль, кто ты есть на самом деле?

— Да я сто раз ей говорил, только несносная девчонка упрямо отказывалась верить. Зато Горная королева сразу же меня раскусила, несмотря на обманный облик. От нее ничего не скроешь.

— Хотелось бы мне послушать, как ты проделал дыру в ее стене, — попросил Джек.

— Только не сегодня, — возразил Бард. — Ко мне и голос-то только-только вернулся: негодная птица своими воплями мне его здорово сорвала, пока я был в отлучке. Давай лучше просто посидим и полюбуемся уходящим летом.

Так они и сделали. Пчелы гудели над немногими оставшимися цветами, мирно журчал ручей, а рябина тихо шелестела на теплом ветерке. Здесь магия таилась в глубине, и воззвать к ней было не так просто, как в Ётунхейме, но магия эта казалась куда человечнее.

«Это лучшее место на всем белом свете», — подумал Джек.

Приложения

Барды и скальды

В те времена, к которым относится действие романа, почитание Одина, древнекельтские природные культы и христианство существовали бок о бок. На смену былым кельтским жрецам (друидам) пришли ведуньи и барды. По всей видимости, они обладали теми же магическими способностями.

Скальды играли у скандинавов примерно ту же роль, что и барды — у кельтов. Магическими умениями они не отличались, но обладали немалой властью. В дописьменные времена только они могли обессмертить славу героя в стихах и песнях. Ведуньи были и у викингов.

Берсерки

Большинство воинов-викингов были самыми обыкновенными людьми. Но встречались среди них и берсерки: таких высылали в бой в первых рядах для подрыва боевого духа противника. Берсерки не боялись смерти. Они стремились убить как можно больше врагов, прежде чем падут в битве и отправятся в Вальхаллу. Некоторые берсерки, возможно, принимали какой-то наркотик для того, чтобы привести себя в боевое безумие, но у прочих безумие было, что называется, в крови. Можно сказать, что берсерки — что-то вроде ранних террористов. Образ Торгиль подсказан воительницей из «Саги о конунге Хейдреке Мудром».

«Джек и Джилл»

Этот детский стишок восходит к древнескандинавскому сказанию о двух детях, посланных отцом принести меда поэзии из источника Мимира. На обратном пути их похитил бог луны — вместе с полным ведерком.

Ивар Бескостный

Король Ивар — персонаж полулегендарный. Правил он, по всей видимости, приблизительно в 880-х годах, хотя я перенесла его во времена чуть более ранние. Его жену Фрит я выдумала. Отец Ивара звался Рагнар Волосатые Штаны, и был он личностью пренеприятнейшей. В конце концов один из саксонских королей бросил его в яму с ядовитыми змеями: ловкий трюк, нечего сказать, ведь ядовитых змей в Англии почти не водится.

Особенности исландского произношения

Ударение в словах исландского языка обычно падает на первый слог, как в словах «музыка» или «чудо». Большинство букв произносятся примерно так же, как и в английском языке, но с небольшими отличиями:

«r» раскатистое, как в испанском;

«þ» как «th» в «think»;

«ð» как «th» в «that»;

«œ» как «e» в «men»;

«j» как «у» в «yes».

При произнесении «t», «d», «l» и «n» язык упирается в основание верхних зубов, а не в небо.

Различия между «o» и «ó», «a» и «á» слишком сложны, чтобы стоило вдаваться в подробные объяснения. Произносите «o» как в слове «sofa», и «a» — как в слове «father».

Святой остров

Уничтожение Святого острова Линдисфарн 8 июня 793 года потрясло англосаксов ничуть не менее, чем 11 сентября 2001 года потрясло американцев. То был абсолютно непредсказуемый удар с совершенно нежданной стороны. Саксы свято полагались на то, что море — лучшая защита. И к тому же верили, что никто не нападет на мирных, доверчивых монахов. Как же они ошибались!

Монастырь на острове Линдисфарн был основан в 635 году, а к 793 году стал крупным центром учености и искусств. Когда появились пираты, монахи выбежали им навстречу — поприветствовать и пригласить к обеду. О том, что произошло дальше, рассказывается в моей книге: это описание заимствовано из «Англосаксонской хроники». Лишь одна-единственная великолепно иллюстрированная рукопись чудом избежала огня: это было Линдисфарнское Евангелие.

Это нападение ознаменовало начало набегов викингов на Британские острова: им суждено было продолжаться две сотни лет.

Скандинавы

Слово «викинг» означает «пират» или «грабитель». Викинги были родом из Дании, Норвегии и Швеции; в своей книге я называю их собирательным словом «скандинавы». Предполагается, что они изъясняются на древнедатском или древнеисландском; а Джек — на англосаксонском.

Со временем языки видоизменялись. Англосаксонский, он же древнеанглийский, трансформировался в среднеанглийский, а затем — в тот английский, на котором мы говорим сегодня. Древнеисландский превратился в исландский: на нем-то и говорят скандинавы в книге. Кристин Иоханнсдоттир, преподавательница исландского в Канаде, любезно согласилась перевести на этот язык фрагменты диалога

Тролли, ётуны, инеистые великаны

В преданиях Северной Европы эти три названия, судя по всему, относятся к одним и тем же существам. Существа эти отличаются гигантским ростом, обожают снег и лед — и враждуют как с людьми, так и с богами. В большинстве случаев они описываются как безобразные страшилища, но в некоторых сказаниях говорится и о тех, что неописуемо прекрасны собой.

Если верить сагам, поначалу ётуны жили в северной части Европы. На протяжении многих веков почитатели Одина сражались с ними за власть над Норвегией и Швецией. В одной из рукописей одиннадцатого века ётуны описываются как дикий народ с гор, что устремляется в атаку на санях. Одевались они в звериные шкуры, а язык их напоминал рычание.

Любопытно, что в сагах говорится, будто людям позволялось селиться в Норвегии только после того, как они вступали в брак с ётунами. Сохранилось немало упоминаний об исторических лицах, которые якобы были полутроллями. Так что очень вероятно, что тролли действительно существовали. На дальнем севере от Норвегии до Сибири живет (или жило) немало удивительных племен. Можно даже предположить, что ётуны — это своего рода отголосок представлений о неандертальцах.

Считается, что исконный дом троллей — это Утгард на Крайнем Севере. Я поместила Утгард на острове Ян-Майен, одиноком вулкане неподалеку от Северного полюса.

Примечания

1

Сидр — слабоалкогольный напиток, получается брожением яблочного сока; насыщен углекислым газом.

2

Первая строчка песни дословно повторяет начало 76-й строфы из «Речей Высокого», самой длинной из песен «Старшей Эдды» (пер. А. Корсуна).

3

Пахтанье — обезжиренные сливки, получаемые как побочный продукт при сбивании сливочного масла.

4

Лемминг — маленький зверек отряда грызунов с длинной пятнистой шерстью, обитающий на севере.

5

Поучения из «Речей Высокого» («Старшая Эдда», пер. А. Корсуна).

6

Традиционный английский детский стишок приводится в слегка видоизмененном переводе С. Маршака.

Content

Нэнси Фармер
Море Троллей

Благодарности

Действующие лица

Глава 1 ЯГНЯТА

Глава 2 УЧЕНИК

Глава 3 ТЕНЬ ИЗ-ЗА МОРЯ

Глава 4 ДОЛИНА БЕЗУМИЯ

Глава 5 ЗОЛОТОЙ ЧЕРТОГ ХРОДГАРА

Глава 6 ВОЛКОГОЛОВЫЕ

Глава 7 СУДНЫЙ ДЕНЬ

Глава 8 ОХРАННАЯ РУНА

Глава 9 МАРА И ВСАДНИК

Глава 10 ОЛАФ ОДНОБРОВЫЙ

Глава 11 ВОИТЕЛЬНИЦА

Глава 12 НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК

Глава 13 ОЛАФ РАССКАЗЫВАЕТ О ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ

Глава 14 ЗАПЛУТАВШАЯ ПТИЦА

Глава 15 ОТВАЖНОЕ СЕРДЦЕ

Глава 16 ГИЦУР ПАЛЬЦЕДРОБИТЕЛЬ

Глава 17 РУНА

Глава 18 МОРЕ ТРОЛЛЕЙ

Глава 19 С ПРИЕЗДОМ!

Глава 20 ВЕДУНЬЯ

Глава 21 ЗОЛОТАЯ ЩЕТИНА

Глава 22 ПРОРОЧЕСТВО ХЕЙДИ

Глава 23 ТРИУМФ ОЛАФА

Глава 24 ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Глава 25 ЁТУНХЕЙМ

Глава 26 ДРАКОНИЦА

Глава 27 ЗАВАЛ

Глава 28 СЛАВА

Глава 29 МЕРЗЛАЯ РАВНИНА

Глава 30 СМЕРТЬ С НЕБЕС

Глава 31 ГЛУХАРКА

Глава 32 ЛЕДЯНАЯ РАДУГА

Глава 33 ФОНН И ФОРАТ

Глава 34 ЧЕРТОГ ГОРНОЙ КОРОЛЕВЫ

Глава 35 ИГГДРАСИЛЬ

Глава 36 ИСТОЧНИК МИМИРА

Глава 37 ДАРЫ КОРОЛЕВЫ

Глава 38 ПАУЧЬЯ МУЗЫКА

Глава 39 ПРОЩАЙ, ЁТУНХЕЙМ!

Глава 40 ТОПЬ ФРЕЙИ

Глава 41 ЛЮСИ ВЕРНУЛАСЬ

Глава 42 ДЖЕК И ДЖИЛЛ

Глава 43 СНОВА ДОМА!

Приложения

Примечания