Михаил Липскеров.

Жаркой ночью в Москве…

Посвящается Эросу и Порносу

От автора: автор Липскеров Михаил Федорович не имеет ничего общего с героем книги Липскеровым Михаилом Федоровичем, несмотря на отдельное сходство абсолютно во всем.

От героя: данная книга предназначена для практикующих коитус мужчин и женщин. Апологетов активного совокупления. Адептов воинствующего соития. Фанатиков полового восприятия жизни. Практиков межгендерного общения.

Данная книга не предназначена для лиц, не совершивших бармицве и не отпраздновавших первые критические дни. Пожизненных эпигонов миссионерского канона интимных связей. Для лиц, отрицающих световое сопровождение полового акта. Для лиц, считающих постель единственным приемлемым местом для взаимо-обладания. Для открытых и латентных сторонников содомитских контактов. Для безумных сторонниц феминизма.

А также данная книга не предназначена для лиц, считающих часть русского языка ненормативной лексикой.

Кто не спрятался, мы не виноваты.

Пролог

Хорошо жарким летним вечером в Москве в начале, середине и конце прекрасных лихих девяностых. Все твои, а именно – единокровная жена, уехали на дачу. Любит! Дети расползлись по женам, мать единокровной жены тоже уехала на дачу. Любит. А я на дачу не поехал. Не люблю. Природа кверху жопой на грядке не вызывает у меня глубоких эмоций. То есть эмоции-то она вызывает, но такие, что при слове «дача» на той же жопе возникают прыщи аллергического происхождения. Ну не уважает она солнечный свет. А я не пидор какой, чтобы насиловать собственную жопу.

Не слишком ли круто я начал? Еще и ста слов не написано, а «жопа» уже трижды – во всей красе. Негламурно как-то… Ой, негламурно! А чего еще от меня ждать? От нехристя. Непристойности так и хлещут. Почему нехристя? А вот почему. Есть у меня приятель – человек эстрадно-литературной принадлежности. Не подумайте, что я имею что-то против этой живой природы. Нет, сам был такой. Так вот, этот приятель жутко верующий. Соблюдает пост, осеняет себя крестным знамением при виде чувихи в мини и наблатыкался краснеть при слове «прелюбодеяние». А уж материться – это он осуждает со страшной силой. И однажды с такой же страшной силой осудил меня: ты же, мол, в Бога веруешь, так как же так? Я жутко устыдился. И года три ходил устыженный, пока не услышал по телевизору пару шуток моего приятеля с фестиваля сатиры и юмора. Услышал и понял: Бога нет. И с тех пор непечатно выразиться для меня, как трезвость, – норма жизни. И изустно, и письменно. Вот и шутка сложилась: «Он непечатно выражался даже в печати». (Действительно Бога нет.)

Так о чем мы говорили? А, о даче. Вот, все там – а я тут. В четырехкомнатной квартире на пятом этаже старого дома на улице Остоженка. Я и канарейка Джим неизвестного происхождения. А сейчас вечер. Жаркий летний вечер в Москве. Солнце пилит на закат (утечка солнц на Запад, однако). Из окон квартиры напротив доносится голос Фредди Меркьюри.

Интересно, кто это его запустил? А интересно вот почему.

Два дня назад в эту капитально отремонтированную бывшую коммуналку въехал замдиректора развлекательного центра «Коломбино», которого день назад, то есть на следующий день после въезда, расстреляли косящие под лейтенантов ФСБ лейтенанты ГРУ Зуда, Кабан и Шмель в рамках борьбы с этническими преступными группировками и чеченским сепаратизмом. Я так полагаю, в квартире напротив было гнездо. Но кто запустил Фредди Мерькюри, по-прежнему оставалось загадкой. Правда, недолго. Из окна квартиры напротив высунулось неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева, который, глядя на меня, доброжелательно спросил:

– Х…ли надо?

На что я так же доброжелательно ответил:

– А х…ли?

После чего неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева доброжелательно улыбнулось навстречу моей доброжелательной улыбке и убралось в глубь бывшего гнезда чеченского сепаратизма и этнической преступности.

А я немного попил водки и стал размышлять, как с пользой распорядиться четырехкомнатной квартирой. Лет тридцать назад хватило бы и пяти минут. Лет тридцать назад здесь бы уже стонали, кричали, кончали по меньшей мере восемь человек. (Объяснять не надо?) А сейчас – один я. Что делать?..

На улице вдруг раздалось:

– Ах, Арбат, мой Арбат… сорок тысяч других мостовых любя…

Но допеть арбатскому фраеру не дали. Из окна напротив раздалась автоматная очередь, и песня умолкла. Потому что нечего глушить Фредди Меркьюри каким-то «Арбатом». Правда, как выяснилось, «Арбат» стих не надолго. На моих глазах в квартиру напротив, на пятый этаж, влетела граната, и теперь уже умолк Фредди Меркьюри, а снизу снова понеслось:

– Никогда, мой Арбат, не забыть тебя…

Я выглянул в окно. С мостовой, задрав к луне голову, невозмутимо пел арбатский прихвостень:

– Ах, Арбат, мой Арбат, ты – моя религия…

Увидев меня, он спросил:

– Чё надо, урод?

И услышав: «А те чё, козел?», удовлетворенно кивнул и побрел в свое арбатское логово.

А я окунулся (нырнул, скакнул, опустился, запилил) в свое прошлое, дабы приблизиться к сути того, что же произошло жаркой ночью в Москве. Чтобы вновь заявить миру, что наше нонешнее вылупилось из нашего давешнего. А что из нашего нонешнего народится в будушнем, в будушнем и станет известно. И не фига.

Общага нашего геологического института помещалась в Доме Коммуны, здании эпохи конструктивизма, построенном в виде самолета. В фюзеляже был широкий коридор, в хвосте – туалеты, а в крыльях располагались комнаты на двоих. Именовались они кабинами. Двери в них в целях экономии площади открывались как в купе поезда. В каждой кабине на пяти квадратных метрах помещались две койки, стол между койками и шкаф. Так вот, в новогоднюю ночь пятьдесят восьмого года в 762-й кабине одновременно мэйкали лав три пары. Две – на кроватях, а одна – на столе. И девушки не то чтобы какие-нибудь бляди, а обычные студентки. Одна даже ленинская стипендиатка. Та, которая на столе. Она потом вышла замуж за того, кто был на ней. Только не ждите романтищенского литературного выверта типа: «И вот уже сорок пять лет мы вместе». Или: «Я всегда вспоминал о ней с теплотой». Нет. И звонить ей я не буду. Я знаю, что сейчас она на даче. Вместе с тем, кто был на ней. Потому что они любят. А тогда, кроме общаги, им любить было негде. И ко мне, как могло бы вам показаться, они не имели никакого отношения. Я той новогодней ночью пятьдесят восьмого года спал в шкафу 762-й кабины. И проснулся от «музыки любви». И слушал ее до утра. Неплохо начался пятьдесят восьмой год. Нескучно.

Там, в этой общаге, у меня много чего было. Как по части любви, так и по части незамысловатых совокуплений без задействования романтической составляющей. Были полеты, были залеты. После которых давалось слово: да чтобы я когда еще да никогда мне это вовсе и не надо когда в структурной геологии полная лажа и послезавтра экзамен а ты вместо того чтобы делом ты меня любишь а как же Риточка а она Люба и доцент Осетров по структурной геологии тебя публично шворит на экзамене но радости как Риточка она же Люба ты от этого не испытываешь а только видишь как птицей-лебедем пролетает мимо тебя стипендия за следующий семестр и комсомольское собрание на котором тебя опять шворят и собираются выгонять из комсомола что понятно моральный кодекс строителя ну меня на хрен и из института потому что что это за геолог который не научился предохраняться и ты уже пьешь на собственных проводах в армию но одна тетка горячая ванна с горчицей и через два дня ты уже пересдаешь экзамен целуешь взасос будущую стипендию приходишь в комитет комсомола со справкой что произошла чудовищная ошибка что с моральным кодексом все в порядке и пить на проводах в армию нет надобности и почему бы нет я что импотент только голову надо на плечах иметь и не экономить сорок три копейки дохрущевских на презервативах хотя это и порция винегрета и опять ты меня любишь а как же Милочка три раза а она Нина но ты уже в двух презервативах и завтра нет экзамена по структурной геологии и наш комсомольский вождь требует с тебя фельетон о комсомольцах в смысле морального кодекса строителя потому что у тебя опыт и ты вполне счастлив как вдруг с ужасом вспоминаешь что не знаешь куда делись два презерватива по цене одного винегрета а то я в прошлом году помню Серега Смугляков вернулся с практики из Джезказгана голодный до умопомрачения четыре месяца никого за исключением проводницы в поезде в сторону Джезказгана ему чувиху при титане пригнали такая у нас была скорая помощь так потом пол общаги триппером переболели оказывается эта скотина Серега Смугляков нагло солгал что в сторону Джезказгана а на самом деле по пути оттуда и все его заработанные башли пошли на оплату пенициллина пострадавшей части насельников и насельниц общежития Дома коммуны и на художественный портрет проводницы поезда Москва – Джезказган во весь рост с надписью где-то посередине тела не влезай убьет что было художественным преувеличением или гиперболой как говорили училка литературы в 186-й школе Зоя Алексеевна и математик Александр Сергеевич в той же школе где я учился но не тому о чем написано выше.

Хорошая жизнь была!

Я поставил на магнитофон кассету с «Роллингами» «Ангел», выпил джин (я всегда выпиваю джин, когда к чему-нибудь, во время – я уважаю белую «Ганчу», а после – рюмку коньячка) и снова выглянул в окно. Внизу назревали какие-то события. Я выключил магнитофон. Нужно же быть в курсе событий, происходящих под твоим окном жарким вечером в Москве. А там два мужика тихо сами с собой вели беседу. Но не настолько тихо, чтобы на пятом этаже не было слышно.

– Ты у Руфы был?

– Был. Она на дежурстве.

– Так она что, Верке ничего не сказала?

– Сказала. Но Верка думала, что это для Загаллы, и отдала.

– Для какого Загаллы?! Загаллу два часа назад увезли в вытрезвитель!

– Ну. А час назад оттуда мент и приезжал. Она ему для Загаллы и отдала. Так что она не при делах.

– А к Зинке? У нее всегда есть.

– Не, к Зинке сейчас нельзя, у нее Сюля временно помер.

– Как так – временно? Я его двадцать минут назад видел. К Симке из шестого шел.

– Это вполне. Сюля пришел домой, а Зинка с Пончиком. Ну, ты Сюлю знаешь. Он же гордый, он же когда-то в мукомольный техникум поступал. Так он почти всю водку забрал, сказал «Я для тебя умер» и ушел к Симке. А Зинка расстроилась, они же с Пончиком просто так, без ничего такого чтобы. Вот остатками водки Сюлю и поминают. Я было сунулся, но Пончик говорит: «Стыда у тебя, можно сказать, нет, Штопор, у человека, можно сказать, горе. У нее, можно сказать, муж помер, а ты к ней за водкой. Сюля всю водку, можно сказать, в могилу забрал. Одну только бутылку, можно сказать, оставил на поминки. Он же не зверь какой, можно сказать». Вот так вот сказал Пончик, – доложил ситуацию Штопор и замолчал.

Я не видел, но очень печально замолчал. Стоит молчит. И второй стоит молчит. Оба стоят молчат. Очень печально молчат. Но я ж тоже не зверь какой. Я хоть и еврей, но русского человека, когда ему – выпить, а нечего, очень даже понимаю. Потому что в России рожден, и я ее тонкий колосок. Который, когда ему – выпить, а нечего, засыхает. А засуха в России – национальное бедствие. Вы же помните горбачевский террор.

– Мужики! – заорал я сверху. – Вы в монастырь ходили?

– А чего это мы в будний вечер пойдем в монастырь, когда он и по воскресеньям закрыт? – спросил конфидент Штопора по кличке Консервный Нож. А кличку такую он получил, так как был слесарем в ЖЭКе и по просьбе нуждающихся вскрывал входные двери отдельных квартир района без согласия их хозяев.

– А того, – ответил я, – что Симка как раз и проживает в шестой келье монастыря, и весь Зинкин водочный запас вместе с Сюлей перешел к ней.

Только я их и видел. Ведь русскому человеку что: дай перспективу – он горы свернет. Для будущих поколений. Быстрые реки запрудит, темные леса – под корень, зеленые долы распашет так, что на них уже ничего расти не будет. Я знаю. В пятьдесят седьмом целину поднимал. И там сейчас пыль, пыль, пыль от шагающих сапог. И за ней абсолютно не видно подрастающих поколений. Потому что в пыли они не растут.

Так что Штопор и Консервный Нож свинтили, чтобы схватить вышеупомянутую мной перспективу за горло и в песочнице «Пьяного дворика» встретить наступающую ночь. И я смотрел в нее, всем кожным покровом своим, а также и волосяным ощущая ее приближение. Фонари в переулке горели крайне неназойливо; по-около бордюров тротуаров, готовясь ко сну, скатывался калачиком тополиной пух. Тщательно вылизывал себя безымянный кот, намыливаясь к походу на чердак дома 11/17, где у котов было подобие борделя…

Вот и мне как-то надо разобраться с наступающей ночью, чтобы утром сладко-лениво, с оттенком лицемерия сетовать: ах, зачем эта ночь так была хороша, не болела бы грудь, не стонала б душа. Конечно, можно запустить «Стену» Роджера Уотерса и под джин, вискарь, водчонку и все, что у меня есть, провести ночь у окна в размышлениях. Джин, вискарь и водочка очень этому способствуют. Отдельных людей они волокут на подвиги, а меня вот – на размышления… о подвигах. Конечно, могут быть и отклонения от этих действий, потому что я не пил уже три года, и как раз сегодня днем торпеда, всаженная в меня в двадцать пятом отделении одной весьма известной больницы, пошла на дно. Иначе с каких это (ненормативно) у меня скопилось столько кира? Иначе с чего бы это единоутробная жена свалила на дачу вместе со своей матерью? Любят?.. Я сказал?.. А вы верьте мне больше. С чего бы это дети пошли по женам? Даже тот, у которого жены нет. А с того, что страшен русский мужик (вне зависимости от национальности, конфессиональной принадлежности, профессии и уровня образования) в первый день по развязке. Но я обману их ожидания. В этот раз все будет по-другому. (Из этой фразы вы можете сделать вывод, что были и другие разы.)

И вот я запустил «Стену» Роджера Уотерса, сделал небольшой глоток джина и стал вглядываться в звездное небо. После пары глотков джина, как это водится в народе, я задумался: это же надо, сколько их… Думал, думал, думал и пришел к выводу, что – много.

А внизу куда-то в сторону бара при столовой (она же вечерний ресторан) направлялся еврейский пожилой человек Соломон Кляр с дамой. Этот самый Кляр корчил из себя бандита, на что, правда, имел некоторые основания, потому что и был бандитом. И кое-кем еще. Но об этом потом. А в качестве прикрытия держал в Курсовом переулке школу бальных танцев Соломона Кляра «Вам говорят». Но на вопрос участкового Семенихина, каким именно бальным танцам он обучает приходящую публику, чтобы не быть голословным, отвечал материально. В количестве одного франклина. Так в начале девяностых зарождалась мафия.

– Здравствуйте, Соломон Маркович! – крикнул я.

Дама на всякий случай упала на землю, закрыв голову руками, Кляр машинально сделал в мою сторону выстрел из ТТ, а из окна напротив неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева швырнуло в мое окно неразорвавшуюся гранату, брошенную арбатским аборигеном.

«Ну вот и все, – подумал я расслабленно, – даже и выпить как следует не удалось… Не бывает же так, чтобы граната два раза подряд не разорвалась… Господи Иисусе Христе, Отце небесный, помилуй мя…»

А вот и бывает. Не разорвалась. До чего же довели демократы оборонную промышленность! А если завтра война? Если враг нападет? Если темные силы нагрянут?.. Интеллигенции, как в сорок первом, на народное ополчение может и не хватить… И я выкинул гранату на улицу. Да, не очень любит Бог троицу. Взорвалась гранатка-то. Придется бандитствующему пожилому еврею Соломону Марковичу возвращаться в свою школу за другой дамой.

Кляр задрал голову и, как интеллигентный человек, ответил:

– Здравствуйте, Михаил Федорович. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, Соломон Маркович, все хорошо.

– А супруга ваша, Ольга Валентиновна, с ней все хорошо?

– Да-да, Соломон Маркович, все хорошо. Спасибо.

– И детки ваши тоже хорошо?

– Да, все хорошо…

– И теща ваша, Ольга Николаевна, тоже хорошо?

– А что ей сделается, в ее восемьдесят шесть? Куда уж хорошее.

– Это большое счастье, Михаил Федорович, что все у вас хорошо. Вы уж сегодня на улицу-то не выходите. А к утру я, глядишь, в себя приду.

И Соломон Маркович, приподняв канотье, отправился на Курсовой за дублершей.

А я сделал еще пару глотков и с грустью подумал: вот ведь как получается – Соломон Маркович с дамой, Пончик с Зинкой, Сюля с Симкой, Штопор с Консервным Ножом, все девчата с парнями, только я одна… А собственно говоря, выпил я, почему и мне, выпил я, не вспомнить молодость, выпил, записная книжка, выпил, «И папы нет, и мамы нет, и нечего бояться, приходите, девки к нам, будем мы…» сами знаете что. Неужели я не придумаю, что делать с девушкой?..

Жаркой ночью в Москве.

Вот она, лежит передо мной – моя многострадальная записная книжка. Интересно будет как-нибудь на досуге посчитать, сколько вместилось в эти полустертые записи страстей. Сколько раз я объяснялся в любви, сколько раз мне отвечали согласием, сколько произошло коитусов, совокуплений, соитий, взаимообладаний, проникновенного человеческого пистона. Сколько времени прошло от признания в любви до коитуса, совокупления, соития, взаимообладания, проникновенного человеческого пистона. Как они распределялись в зависимости от моего возраста, ее социального положения или политической обстановки в мире. А то иногда так сердце болит, так сердце болит. Вот, например, во время Карибского кризиса никого ни разу. Все время на демонстрациях протеста. Глупо было бы с красным флагом в руках говорить девушке: «Здравствуйте, девушка, я вообще противник уличных знакомств, поэтому давайте пойдем ко мне домой и познакомимся там…» Чушь. Бабушка Фанни Михайловна свихнулась бы, если бы я вошел в квартиру с девушкой и красным флагом. Точно свихнулась бы. Но не до конца. Посмотрела бы печально и сказала: «Что же это такое? Ни одна революция без блядей не обходится…»

И ушла бы в столовую перепрятывать серебряные ложечки. Потому что, когда в семнадцатом дед явился с красным флагом и товарищем Фридой обсудить секретный план мировой революции в Лиховом переулке, серебряные ложечки-то и пропали. Вот у бабушки и сформировалась отчетливая связь появления в доме красного флага и блядей с пропажей серебряных ложечек. Ну и с революцией. Потому что что же это за революция, если бляди не тырят серебряные ложечки?

Так что во время Карибского кризиса я – ни-ни… Да и нельзя было пятнать светлое имя «Венсеремос, патриа о муэрте», «Янки, гоу хоум» пятнами на простыне. Западло просто! Беспринципно! За это и из комсомола могут на… отгадайте куда.

Так что, если в мире что! То приходится терпеть…

Тогда, давным-давно, я тоже терпел. Потому что летом влюбился в чувиху с третьего курса географического МГУ, вылитую Дани Робен. Я ее так и звал. А настоящее имя забыл. Да и зачем оно мне, если по имени я ее никогда не называл? Если она – Дани. Я ее на крымской практике закадрил. Мы, цветметовцы, жили внизу в поселке, а у эмгэушников палаточный лагерь находился повыше. Палатки были основательные. На деревянных полах. В них – человеческие койки, большая часть которых обычно пустовала. Потому что кто ж спит в палатке в бесконечно лирическую, звездно-темную крымскую ночь?

…В эту темную ночь тра-та-та мою дочь.

Поломали кровать, продолжали тра-та-та.

А меня, старика, привязали к столбу

и всю темную ночь били… по лбу…

Ну почему?!. Когда о чем-то тонком и лирическом… Всякая похабщина! Ну не… твою мать!

Так вот, этих географинь было числом около сорока. А географов – шесть штук. А у нас сорок геологов и шесть геологинь. Но мы своих ни-ни. Чревато. Комсомольское собрание. Исключение из комсомола и сразу – из института. И сразу – в армию. А должен вам сказать, что Советскую армию не любили почти так же, как и Российскую. Какая связь, спросите вы, между пистоном и армией? А такая. В те года мои далекие, в те года вешние каждый внегосударственный пистон был делом общественным. А чем еще прикажете заниматься комсомолу, помимо повышения успеваемости и каких-нибудь протестов? Борьбой со стилягами покончили, потому как все уже были стилягами. С рок-н-роллом пытались было, но когда по телевизору на фигурном катании показали танец «Модерн», осталась только борьба с левыми пистонами. Левый пистон был погуще будущего самиздата.

Вот мы своих и не трогали. И географы – географинь по таким же соображениям. А юным людям в бесконечно лирическую звездно-темную крымскую ночь… В эту темную ночь за… Тьфу ты, вышибить бы мне эту хрень из головы вместе с мозгами. Так вот, в такую-то ночь все и произошло. Меня только что отмудохали все шестеро географов. За то, что я развязал узлы у их палатки и, спрятавшись за сливой, наблюдал, как они там копошатся. Это очень смешно. Я хохотал до слез. И из-за слез не заметил, как они выбрались. А вот они-то меня по хохоту и нашли. Ох, как нашли!.. Звери! А с юмором у них хреново.

И вот, когда я постанывал, лежа в крапиве, Дани Робен по стону меня и нашла. И пожалела. Она в первый раз вот так вот к мужчине прикоснулась. Не на танцах там, ни где еще. А когда ему больно. А она женщина. У нее жалость. Не то чтобы сразу ко мне… А вообще… жалость… Ну чего тут непонятного… Женщина она… А уж потом ко мне… И как-то все незаметно… Полагаю, что я на какое-то время умер. Но как-то очень хорошо умер. Как будто родился. А потом – каждую ночь. Бесконечно лирическую, звездно-темную ночь… Ну?.. «В эту…» Слава богу, проскочило…

А потом практика закончилась…

Ветру пожалуйся, солнцу пожалуйся,

шпалы за поездом пересчитай.

Только, пожалуйста, только, пожалуйста,

Дани, прошу тебя, не уезжай!..

Уехала. Телефончик, правда, оставила. Но подходить к нему не подходила. То нет ее, то уехала, то спит, то болеет… А тут я с Инкой познакомился, ну и… А телефончик-то вот он, в самом начале страницы на букву «Д». Тогда книжечка вместе с жизнью только начиналась. Это сейчас на букву «Д»… сто двадцать четыре фамилии, и половина обведены. Звонить туда уже не надо. А половину фамилиий я вообще не могу идентифицировать с конкретными людьми. Так, плавает в воздухе абсолютно свободная фамилия со свободным именем – и никому не принадлежит. И я могу представить на ее месте любого человека. Например, Дани Робен. И вспомнить бесконечно лирические звездно-темные ночи Крыма. И вспомнить их я хочу до жути, до боли, до ста двадцати в минуту…

Первый звонок

– Доброй ночи. Прошу прощения за поздний звонок. Бывает так… ну, вы понимаете… Нет, не понимаете?.. Дани Робен, будьте любезны… Вот, а говорите, не понимаете… Ну, зачем плакать?.. Видишь, как хорошо… Пятьдесят лет прошло, а мы живы… Да, дети большие… Жена?.. Была… (Правда.) Сейчас нет… (Вру и не вру. Посмотрите вокруг меня: никакой жены нет. На даче.) И не будет… (А кому быть, когда есть?) А твой? Умер?.. Дочка с внуками в Канаде?.. Как же ты одна?.. Герасим рядом?.. Кот… А у меня канарейка… Джим… Блю, блю, блю канари… А сейчас ты чем занимаешься? Спишь?.. Как можно спать в эту бесконечно лирическую звездно-темную ночь?.. Иди ко мне… Только телефонную трубку не отпускай. Прижми ее к уху, дыши в нее, Дани… Ты чувствуешь, как твое дыхание сливается с моим? Извини, я в буфете под стипендию сто пятьдесят перцовочки принял…

Крепче сжимаю трубку, крепче прижимаю ее к уху и чувствую, как она тает в моей руке, как вместо пластика сжимаю чуть влажную руку с тонкими костями, а вторая рука зачем-то обводит ее глаза, проводит по носу со впадинкой на переносице, обводит губы, которые пытаются поймать пальцы, но им это не удается. Тогда они целуют мою ладонь. Дани, Дани, Дани… Ее голова начинает мотаться из стороны в сторону. Ее губы, еще секунду назад расслабленные, вдруг напрягаются, вздуваются, вибрируют… И вот я весь целиком в этих губах. Ну, не совсем целиком. Вскрик. Теперь целиком. А дальше все опять исчезло. Как пятьдесят лет назад…

– И куда ты потом пропала? Я тебе звонил, звонил, а ты все не подходила, не подходила… Что??? Боялась, что я буду тебя презирать…

Господи, боже ты мой, целомудренные пятидесятые! (Где-то я уже писал об этом.) Подумать только, всего через шесть, нет, семь лет на гастролях в Омске я после первого же концерта трахнул одну чувиху из квартета «Свежесть», а утром она, вместо утреннего поцелуя, сказала, что три раза – не повод для фамильярности. А тогда, в пятьдесят седьмом, – позор, позор, позор…

Соблазнитель должен презирать соблазненную! Вот ужас! Да я и сам не знаю, как к этому относиться.

– А чем дочка занимается в Канаде?

(Дальше, господа читатели, я не буду своими словами передавать ее слова, изображая правду жизни. Сделаем вид, что вы слышите и ее, и меня. А то я уже сам перестал понимать, кто что говорит: «Родной, мой, хороший…», «Как был сукиным сыном, так и остался…», «Милая, все эти годы я думал только о тебе…»)

– Мужчина, вы кто такой?

– Миша.

– Какой Миша? Из «Бирюсы»? С Тверской? Из сто семнадцатого отделения? Сергей Охвостьич, презервативчик поаккуратнее.

– Я не Сергей Охвостьич, я Миша с геофака. У меня нет презервативчика.

– Ну, наглец, какого… ты к девушке лезешь? Если у тебя на презерватив нету. Иди на Разуваевскую, там малолетки из интерната так дают. На спор, кому первой целку сломают.

– Дани, Дани, Дани, какие малолетки! Это же я, Мишка. Дани, это ты?

– Была Дани, да вся вышла…

– Куда вышла?

– Да откуда я знаю. Сергей Охвостьич, вы презервативчик-то на член надевайте. От вибратора триппер не подхватишь. Вот так… О-о-о-о-о-о-о!.. Вышла, парень, твоя Дани из комнаты. Чего ты ей такого наговорил? А-а-а-а-а-а!.. Плачет, как будто своего первого вспомнила… Ну и аппарат у вас, Сергей Охвостьич! У-у-у-у-у-у-у!.. Ах, это не вы, а вибратор. Теперь понятно. А то я никак не могла понять, что ж такое: и там занято, и между зубами что-то застряло… Э-э-э-э-э-э!..

Вот тебе и любовь, вот тебе и бесконечно лирическая звездно-темная крымская ночь… Это что ж, я девушку на панель отправил? Впрочем, какую девушку… Ей же сейчас тоже под семьдесят… Это ж на какого любителя надо попасть… Хотя сейчас винтаж в моде… Да нет, не может быть… Черт знает, что творится…

– Девушка!..

– Подожди, мужик, я сейчас оргазм отработаю… Товарищ сержант!.. Есаул!.. Есаул!.. Комбат!.. Батяня комбат!.. Настоящий полковник!.. За нами – П-у-у-у-ути-и-и-ин!.. Все… Денежку, Сергей Охвостьич, на тумбочку положите. На девственность накиньте… Ах ты, совсем забыла… Вы же мне ее и восстанавливали. Так что мы в расчете… Всего хорошего, Сергей Охвостьич. Так чего тебе, мужик? Чего молчишь?.. Мужик, ты чего замолк?..

А замолк я, удивляясь причудливой бессмысленности бытия. Нет, не с Дани, с этим я еще буду разбираться. А с этой неведомой мне проституткой. В клиентах у нее был некий Сергей Охвостьич с потерей ориентации между собственным членом и вибратором. Хотя их, как я понял, трудно было спутать. Не может нормальный вибратор в зубах застрять. Ну да ладно. Как потом выяснилось, он этой проститутке восстанавливал девственность. За что она и расплатилась с ним этой самой девственностью. Формулируем. Восстановление девственности с последующей расплатой этой девственностью за ее восстановление. Смысл бизнес-проекта? У проститутки нет девственности, у Сергея Охвостьича – башлей. А впрочем, не моя это забота. Разбираться в русском бизнесе: бессмысленном и беспощадном.

– Так чего тебе, мужик? Может, сразу приедешь? Недорого. С наценкой на девственность. Секонд-хэнд.

– Я бы с Дани поговорил.

– Да нет тут никакой Дани. Это телефон выдрючивается. Он то со мной соединяет, то с твоей Даней, а то вообще с Министерством рыбного хозяйства. После перевода телефонов на что-то новое. Так что я сейчас положу трубочку, а ты еще раз позвони… Глядишь, твоя Дани и образуется.

– Департамент потрошеного окуня. Юлия.

Модернизация по-русски: бессмысленная и беспощадная. Придется перезвонить.

– Ну, куда ты пропал?

– Да тут я, тут… С телефонами лажа.

– Так и не можешь отвыкнуть от сленга?

– Наоборот, сберегаю и холю. Все остальное, все, что было, все, что ныло, все давным-давно уплыло, и осталась лишь лажа, лажа, лажа. Ну и гитара еще… Прежним звоном хороша.

– Какая гитара, Мишка?.. Сверчки переговаривались.

– Интимничали. А внизу, в лагере, магнитофон наяривал «Rock around the clock»… И ты тогда…

– Прекрати!!!

– Да ты что, девочка? Пятьдесят лет прошло.

– Дурак! Это же было в первый раз! Пятьдесят, шестьдесят… И через сто лет первый раз не станет вторым.

Это точно. У меня первый раз… Вот и не известно, когда был первый. И на ком… Лилькина подруга? Или сама Лилька?.. Не припоминаю… Были-то обе. Но вот в какой последовательности? Не помню… Мой дед, бывший помощник присяжного поверенного, обеим заплатил. Старомодный был. Он считал, что все услуги должны быть оплачены. И всем. Тем более что обе уверяли в своем первопроходстве. И обе были в этом уверены. Но дед, как адвокат и здравомыслящий человек дореволюционных времен, знающий цену деньгам и проституткам, требовал доказательств. А где их взять? Да и как определить, когда все – на одной койке. А лава от преждевременного вулканического выброса – посередине.

Так для меня и осталось тайной, с кем у меня был первый. У Маты Хари была такая же проблема. Не помнила, кто у нее был первый. Она мне говорила, когда перед расстрелом я исполнял ее последнее желание. Я тогда очень удачно пошутил: «Зато будешь твердо знать, кто был последним». И спросил телефончик. Для смеха. Ёпс… Вот он, на букву «Х». «Хари Мата – Штутгарт айн, цвай, драй, фир». Надо будет позвонить. Вдруг чего что. Я же на расстреле не присутствовал. Моя работа – последнее желание.

– Дани, милая, извини… Старый козел…

Плачет. И как ее утешить? Как вообще утешить женщину, которая вспомнила свои девятнадцать лет? А как утешить себя, который вспомнил свои девятнадцать? Кончились наши девятнадцать лет в горном Крыму, в Бахчисарайском районе, недалеко от пещерного города Чуфут-Кале.

Мы с ней встретились у подножия горы, куда она спустилась к роднику за водой. А я возвращался из ночного набега на казаков князя Воронцова. Я совершал набег в одиночку. Карданахи-Хан дал мне последнее испытание, чтобы, если я вернусь, передать мне род. Чтобы я правил им, пока последний русский не будет изгнан с нашей земли. Когда погасла последняя звезда и сон свалил часового, я сломал ему шею. После чего перерезал веревки палатки, а потом и горла шестерых казаков. Это было трудновато. Они копошились под брезентом, и нащупать шесть горл… Никому не пожелаю. Но однажды я промахнулся. Если пять раз после взмаха ножа раздавалось бульканье, то в шестой раздался вопль боли. Из-под брезента выкатился русский, держась окровавленными руками за яйца. Белые кальсоны на глазах краснели. А рубаха оставалась белой. И это сочетание резало мне глаза. Я нащупал его горло, услышал долгожданное бульканье… Теперь белье русского было ровного красного цвета.

И я вернулся из набега и взял Дани.

– Точно так и было, – прошептала она в телефонную трубку, – у тебя руки были в крови. Они тебе нос разбили. И я уже не знала, где моя кровь, где твоя. Наша кровь перемешалась.

Вот тебе и на. А я уж забыл, почему у меня нос хитро смотрит в левую сторону, если смотреть на меня. И в правую, если смотреть от меня.

– Дани, милая, приезжай ко мне, вспомним…

– Мишка, я не выхожу из дома. Я на коляске. Диабет. И не надо тебе видеть…

– Дани… Дани… Дани…

– Михаил Федорович, положите трубку. Нету Дани.

– Как нету? Только сейчас была – и уже нету?

– Это называется «в одночасье». Три дня как похоронили.

– А ты кто такой?

– Я?.. Я Герасим. Кот Герасим. Михаил Федорович, возьмите меня к себе. А то мне одному печально.

– Да зачем мне кот?.. Дани, Дани, Дани…

– Михаил Федорович, мы вместе должны…

– С чего вдруг? На хер мне посторонний кот?

– Мужик, я тебе не посторонний. Ты у нее был первый. А я с ней был последний.

Да, этого я не ожидал… Кота придется брать. Что ж я, зверь какой, оставить кота одного. Без никакой любви.

– Герасим, ты меня слышишь?!

Трубка молчала. А с дивана раздался голос:

– Да не орите вы так. Я не глухой.

На диване сидел Герасим. И как он у меня очутился, я решительно не знаю. Можно, конечно, прочитать эту главу с начала… А зачем?.. Что изменится? А кот – вот он, сидит у меня на диване. Память. О ком?.. Да какая разница! Захочет – скажет… А мне надо как-то плотски обеспечить нонешнюю ночь…

Вспомнил! Дани звали Ленкой.

И вновь листаю свою, пережившую трех генсеков и трех президентов, телефонную книжку. Куда, кому?.. Кто это?.. Что это?.. Только два слова: Христос Воскрес. Хоть имя есть. Чего-то, наверное, связанное с Пасхой…

– Ну-ка, нырни, – говорю себе.

– Куда нырять-то? – спрашиваю себя. – С пятого этажа?

– Именно!

– Чувак, ты забыл: мое имя не Христос, а Михаил. Ежели я нырну, то не воскресну.

– Но я-то останусь…

Вот извечный мучительный вопрос: когда я умираю, что происходит с моим вторым «Я»? А если следовать мозговым вывертам одного семитского мистика, то возникает проблема с местонахождением и третьего. А если немножко выпить (что я немедленно и делаю), то со всех сторон начинают выползать аватары, реинкарнации от болотного ужа до старухи Изергиль с бродячим сердцем Данко под старческой подмышкой. А какая, собственно, подмышка может быть у старой пророчащей телки с сомнительным именем? Ожившие размышления обо мне моих близких. Дальних и средних. Случайных людей, с которыми познакомился на кишиневском погроме. И в прошлой книге… Куда они все?.. Со мной? С пятого этажа? Или как?.. Теория без практики мертва!

Стакан. Окно и без того нараспашку. Как души и тела весенних девушек. Летите, голуби, летите!

Опустился во дворе храма Николы Обыденного на углу Третьего и Первого Обыденских переулков. Суббота. Не Шабат, учитывая мое иудейское былое, а Великая суббота, принимая во внимание мое православное настоящее. Потому как проникся!!! Шел дождь и свячение куличей. Вот откуда в моей книжке запись «Христос воскрес» без малейшего указания, куда звонить. Ну да ничего, по идее, а я – махровый безнадежный идеалист, тут-то все и должно разрешиться. А что «все», узнаем, когда это все и разрешится. Софизм, конечно. Но что делать, если рядовое примитивное дискурсивное мышление не срабатывает. Тут уж только и остается, что… Не пытайтесь, ребята, достучаться до смысла моих слов и понять смысл смысла. Лично мне это ни разу не удалось. Мой мозг создан для того, чтобы подкидывать своему носителю мелкие подлянки, из-за которых я ни секунды не могу жить спокойно. О Господи! Как мне хочется попасти коров…

Так вот, шел дождь и подготовка к свячению куличей. Дощатый стол был уставлен десятками куличей, как покупных, так и самопальных, мисками с пасхой и сотнями разноцветных яиц, офигенно красивых. (Такие красивые яйца я встречал только однажды. У одного чувака в реанимации больницы имени Кащенко. Какой-то неведомый художник здорово потрудился над ними. Ногами. Для веры в то, что радуга обретается не только на небесах.)

Ветер постоянно задувал огонь свечей у стоящих вокруг стола разномастных верующих, меня и молоденькой чувишки одесную. По ощущениям, для нее – это первый бал Наташи. И я ей постоянно зажигал свечу. Спичками. У нее спичек не было. А зачем они ей? В те года молоденьким чувишкам спички были не нужны. Это вы, ребята, бросьте…

И вот из храма после службы вышел отец Николай, с которым мне неоднократно приходилось после службы… Понемногу. А чего?.. «Его и монаси приемлют»… Ну да бог с ним. Короче, из храма вышел отец Николай, сияющий, как пасхальное яйцо. А как еще ему сиять, если завтра Пасха? Если на его морде (лике) эти пасхальные яйца и отражались.

Очень хочется для демонстрации эрудиции воткнуть сюда что-нибудь о теории отражения по Лейбницу, Дидро или Ленину, но смиряю гордыню. А почему? А потому, что у меня свеча горела, а у чувишки – нет. Никак. И никакие спички не могли помочь. Особенно если они кончились. И вот уже отец Николай приближается к нам, и вот уже глаза у чувишки на мокром месте… Но тут пламя моей свечи суверенно отклонилось к черному фитилю чувишкиной свечи, торчащей из маленького кулича с лежащим рядом одиноким яичком. Оно было не крашеное, а белое. (Уж не к Тиберию ли она намылилась? Чтобы сообщить, что Христос Воскрес?) И загорелась чувишкина свеча, и поднялось пламя к небу, в котором на мгновение появилось хитрованистое солнце.

А потом мы пошли по Кропоткинскому бульвару в сторону Арбата. Завернули в какой-то двор, вошли в какой-то подъезд, поднялись на второй этаж и попали в маленькую квартирку. И в еще меньшую комнатку. Два стула около стола. Напротив кровать, которую просто невозможно не проштамповать эпитетом «девичья». В углу – икона Ииуса. А спичек, чтобы зажечь свечки, у нас не было. Мы сели на два стула около стола. По-прежнему шел дождь, солнце никак не давало о себе знать. Потому что оно по Птолемеевой системе крутануло вокруг Земли в западные места. И светило уже немцам. А может, и французам. А чего?.. Немцы и французы тоже какие-никакие, а люди. Им тоже солнышко нужно. Мне не жалко. К тому же на фиг мне ночью солнце? Хотя вру, ночь еще не наступила. Потому что, когда я попытался взять чувишку за руку, Христос на иконе недовольно нахмурился. Усекли? Нет? Да Великий Пост еще не закончился!.. Вам-то оно, может, и все равно, а вот нам с Христом – нет. И не потому, что нельзя… А потому, что нехорошо как-то… Мол, «Я еще не воскрес, а вы тут…».

И мы продолжали сидеть на двух стульях около стола. Напротив девичьей кровати.

И вдруг свечки ярко вспыхнули, на мгновение осветив смутную улыбку на иконе, и тут же засветились ровным разрешающем все светом.

– Besame, besame, mucho…

– Lips me! Take me! Love me!

И вопль женщин всех времен:

– Мой милый!!!

А наутро в распахнутое окно вкатилось огромное солнце. Вспыхнули на посошок свечи. Улыбнулся сквозь пламя Христос. Вспыхнули два стула вокруг стола. Вместе с девичьей (будем называть ее так по старой светлой памяти) кроватью…

Я стоял во дворе. Позади меня не было никакого дома, никакого подъезда. Ничего не было. Кроме пыльного бутафорского сквера. И красного яичка в правой руке. Что с ним случилось потом, я не помню.

Второй звонок

Я посмотрел в телефонную книжку. Рядом с фразой «Христос Воскрес» появился телефон: 2-228-81-22. Я поднял трубку и набрал номер.

Мне ответил женский голос. Только что выпрыгнувший из девичества и балансирующий на краю несформировавшейся женственности. Она или не она?.. Слишком молодой голос… А собственно говоря, идентифицировать голос через пятнадцать, нет, двадцать, нет, двадцать пять лет, как раз в период третьего междуженья, по одному водопадному «Мой ми-и-и-илый!!!»… Смешно… Нет, грустно…

– Это ты?

– Я.

– Ну наконец-то. Ты, конечно, извини, что я не звонил, конечно, но телефон (что «телефон»?), который ты дала, конечно, куда-то… Ну вот… В тот раз я забыл спросить… (Что я забыл спросить?) Как ты?

– Да я пока не знаю… Ведь только-только… А ты уже ушел… А потом то ли пожар… то ли еще что-то… Скажи, Пасха уже закончилась?..

– Закончилась. (Чего-то у чувихи с мозгами… Какой-то прокол… Если что у нас… то надо будет ее Шмиловичу показать.) Прости, детка, провал в памяти, как тебя зовут?

– Не знаю. Меня никто никогда не звал. Так что откуда же мне знать…

Так. Точно крезанутая. Такой у меня еще не было. Разные были. Одноногая даже была. На гастролях в Благовещенске. Очень смешно: оглянешься – слева есть нога, а справа – нет. Правой ноги у нее не было… Или нет – левой. Конечно, левой. Потому что лицом ко мне – значит, все наоборот. Если слева от меня – то правая нога, а если справа – то левая. Которой-то как раз и не было. Вот я и запутался слегка. Вообще-то, как говорил Изя Блех, балетмейстер Большого театра, философ по душевному содержанию, ноги значения не имеют, они все равно в стороны идут.

Да это еще что! Как-то в семьдесят втором в два часа ночи шел я по Красной площади из «Националя» домой. Вообще-то домой мне в другую сторону, но я вот шел по Красной площади. А навстречу девица и что-то спрашивает на непонятном языке. Надо полагать, иностранка. Надо полагать, Кремлем интересуется. (Для тех, кто, может быть, неосведомлен, у нас очень красивый Кремль.) И я ей показываю Кремль. Снаружи, конечно. Внутрь тогда еще не пускали. Она бормочет что-то по-своему и отпивает прямо из горлышка трехзвездочный коньяк «Самтрест», который я прихватил из «Националя», чтобы до дома дойти. А как иначе ночью без коньяка до дома дойти, если на Красной площади иностранка Кремлем интересуется? И я, лежа на гостевой трибуне, объясняю ей про Спасскую башню, про библиотеку Ивана Грозного… А мимо идут курсанты Военно-политической Академии имени Дзержинского! Ур-р-ра! Овеянные славой танки гвардейской Кантемировской дивизии! Ур-р-ра! Защитившие небо над Москвой в грозном сорок первом зенитные комплексы ЗРК-4! Ур-р-ра! (Не было в сорок первом ЗРК-4.) И новейшая разработка наших ученых! Ур-ра! Как пиз…анет… лучше уж не говорить. Потому что со-вер-шен-но сек-рет-но.

Короче говоря, она глухонемой оказалась. Вот так вот… На Красной площади… Глухонемую… За квинту… А вы говорите, одноногая… Не говорите?.. Вот и молчите, если ничего сказать не можете… А чего у меня в руке телефонная трубка?

– Аллё! Я вас слушаю!..

– Это я тебя слушаю.

– Ой-ей-ей… (это я про себя) Понял, понял, понял… А как меня зовут, ты хоть знаешь?

– Конечно. Тебя зовут «Ми-и-и-илый!!!». Правильно?

Что-то мне стало как-то холодно… Жаркой ночью в Москве… И в горле пересохло так, что слова сказать нет никакой возможности. Быстро к холодильнику. Так. Лучше.

– Ты еще здесь?

– Я всегда здесь, ми-и-и-илый.

Я сейчас умру.

– Еще скажи…

– Что «еще»?

– Как меня зовут.

– Ми-и-и-и-лый.

Нет, я сейчас точно умру. А зачем больше?

– Скажи, пожалуйста, девочка, к тебе можно?

Куда «можно»? Ведь все же сгорело. Или нет?

Хуже. Когда я обернулся, не было ни дома, ни подъезда. Не было ничего. Кроме пыльного бутафорского сквера…

Я стоял напротив подъезда старого московского дома, что во дворе по левой стороне Кропоткинского бульвара, если идти к Арбату. Поднялся на второй этаж, открыл дверь, вошел в маленькую квартирку, оттуда в еще меньшую комнатку.

Два стула около стола напротив узкой девичьей кровати. Хотя уже нет, не девичьей. Она сидела на ней, спрятав руки между коленями, и кротко смотрела на меня.

– Ты пришел, ми-и-и-илый…

– Я пришел, девочка. Как я мог не прийти? Я тебе кое-что принес…

Я раскрыл ладонь и положил на стол красное яичко.

– Христос Воскрес, девочка.

– Да. Конечно.

Она, не вставая, наклонилась вперед, закрыла глаза и приоткрыла рот. (Механизм, что ли, такой у них?)

Я шагнул к ней и зацепил яичко рукавом. Яичко упало и разбилось.

В телефонной книжке не было ни слов «Христос Воскрес», ни телефона 2-228-81-22. А зачем в записной книжке телефон из восьми цифр? Абсурд, нонсенс, игра больного воображения. Наука знает не очень много гитик. А я тем более.

Жаркой ночью в Москве.

– Печально это все, – сказал говорящий кот Герасим. – Ну да ладно, это ваша жизнь. Кстати, мы не уговорились, как прикажете вас называть?

– Дани называла меня Мишкой. Так что по наследству можешь называть меня Мишкой…

Кот задумался:

– Нет, «Мишка» каким-то амикошонством отдает. Вы все-таки весьма взрослый человек.

– Что значит «весьма»? – поинтересовался я, с недавних пор интересовавшийся геронтологией.

– Понимаете, прямо ответить на этот вопрос затруднительно. Проще – в метафорической форме. Вы представляете себе, что такое метафора?

– В общих чертах. Достаточно, чтобы периодически на них зарабатывать.

– Тогда вы поймете. Вы мне напоминаете старую мягкую игрушку, которой играли в детстве и которую ваш выросший внук никак не соберется выкинуть.

(Клевая метафора. Жаль, что это кот, а не я ее придумал.)

– Так что можно я буду называть вас Михаилом Федоровичем?

– Да ради бога.

(И тут меня чуть не вырвало. Вот уже три месяца я ищу концы в системе МГТС, «Ростелеком», «Охрана-Телеком» и «Стрим» на предмет снятия моей квартиры с охранной сигнализации. Сигнализации два месяца нет, а сведений, что ее нет, нигде нет. И я не могу установить у себя Интернет-СТРИМ без сигнализации. На тысячи моих звонков я слышал один и тот же текст:

– Здравствуйте, это Ирина, Алла, Кира, Евгения, чем я могу быть вам полезна?

– Это телефон 8-483-224-51-33.

– На кого зарегистрирован договор?

– На Липскерова Михаила Федоровича.

– Как лучше вас называть?

– Как «как»? Михаилом Федоровичем.

– Благодарю вас, Михаил Федорович, не кладите трубку, не более через минуту я вам сообщу ответ. – И через десять минут: – Михаил Федорович, у нас нет сведений по вашему вопросу. Я могу быть вам еще чем-то полезна?..

И это «Как лучше вас называть?» я слышал сотни раз. Наконец не выдержал и ответил:

– Себастьян Негорович.

– Как?! – ответило что-то на том конце провода. – А у меня записано «Михаил Федорович»…

Ну не… твою мать! (Что там с ними делают?..)

– Детонька, наш разговор записывается?

– Конечно. Для удобства обслуживания.

– Очень хорошо. Так вот: ваша организация самая гнусная и паскудная в этом гнусном и паскудном государстве. После трех ветвей власти, конечно.

– Так что, Герасим, Михаил Федорович я.

– Понял, – ответил Герасим. – Так, скажите, Михаил Федорович, интересно ли вам знать, откуда есть пошли на Руси говорящие коты?

– Отчего ж нет, – согласился я. – Дамы подождут. – И закурил.

Пора сделать передышку в звонках и попытаться выяснить природу кота Герасима, переправленного мне по телефонной связи МГТС. Вот он, лежит на моем диване и ждет вопросов. И это естественно – ждать вопросов. Представьте себе: вас неведомым путем зашвырнуло к одинокому коту. К тому же вы мяукаете, а не говорите, как это и подобает человеку в возрасте. И этот кот вправе ждать от вас подробного рассказа, откуда появились на Святой руси мяукающие люди.

Так и Герасим, не дожидаясь от меня скрыто-вопросительных взглядов, откашлялся и приступил к рассказу.

Откуда есть пошли на Руси говорящие коты

– Хозяйка моя, Елена Михайловна, которую вы изволили именовать Дани, и это ваше право, если Елена Михайловна на эту кличку отзывалась, тысячу раз рассказывала, как вы освободили ее от возможного насилия со стороны своих однокурсников, в благодарность за что она и подарила вам свой первый поцелуй со всеми сопутствующими деталями. О чем, разумеется, не мне вам рассказывать, потому что вы наверняка эти детали помните лучше меня (ох, как помню), а я их не знаю вовсе. Потому что Елена Михайловна начинала плакать. Но, я полагаю, вас интересуют не эти наверняка милые для вас детали, а каким образом у Елены Михайловны появился говорящий кот по имени Герасим.

Видите ли, я всегда был взрослым котом. С тех пор, как начал говорить. А говорю я по-человечески более семисот лет. Со дня своего рождения, который пришелся на день святого Герасима-водохлеба. В этот день православный люд праздновал чудесное освобождение городка Диканька от осады орд Сабудай-багатура. Тогда…

– А бекицер нельзя? – попросил я кота.

– Можно, – ответил кот, – но не думаю, что вы еще когда-нибудь от кого-нибудь узнаете о существовании на Святой Руси говорящих котов.

– Ладно, – согласился я, – продолжай.

– Да, кстати, я бы попросил вас не употреблять идиш всуе. Итак, городок Диканька был осажден ордами Сабудай-багатура… И налетели злые татарове на землю русичей, и села, и нивы их обрекли мечам и пожарам… хотя это не отсюда. А перед городком текла речка Выя, которая мешала злым татаровям броситься на штурм Диканьки. И пятый день идет осада, и шестой, и седьмой, и восьмой, и девятый, а дальше я считать не умею.

Истомились злые татарове, да и русичам поднадоело в осаде сидеть. И вот однажды – о чудо! – речка высохла. Дави не дави – капли не выжмешь. А это местный кузнец Вакула по имени Герасим, возвращаясь от Оксаны, которую он одарил черевичками, которые получил у царицы, которой на Святой Руси тогда не существовало, а черевички были – загадка природы, да и черт, на котором Вакула летал к несуществующей царице за черевичками для Оксаны, тоже загадка природы, однако ж было, и Оксане черевички так пришлись по ноге и душе, что она отблагодарила Вакулу чем могла, а могла много, так вот, поутру кузнец Вакула по имени Герасим, жаждою томим, выпил всю нехитрую речку Выю.

А тут и злые татарове проснулись. И увидели, что речка-то высохла. Дави не дави – капли не выжмешь. И бросились на штурм Диканьки. Но не учли басурмане, что кузнец Вакула по имени Герасим еще недалеко отошел от бывшей реки Выи. Услышав вопли злых татарове, он выплюнул обратно в речку Выю всю воду, вплоть до последней капли. И утопил в ней злых татарове. И освободил от них славный городок Диканьку. А сам умер от жажды. И прозвали его святым Герасимом-водохлебом.

Как раз в этот день народился я. Один. Что среди котов такая же редкость, как пятерня среди людей. И нарекли меня Герасимом. И был я жутко одинок.

Но в этот же день у сучки Гюльнары, любимой сучки Сабудай-багатура, родился щенок. Один. Что среди собак такая же редкость, как и среди котов. Или как пятерня среди людей. И его в честь утопления злых татарове последний утопший назвал Асланом. Какое отношение имеет утопление злых татарове к имени Аслан, мне невдомек. Но, Михаил Федорович, как было, так я и излагаю. И этот Аслан каким-то чутьем приполз к моей матушке и присосался к ней рядом со мной. (С этого момента зародился на Святой Руси институт приемных детей.)

Честно говоря, джентльмены, я уже порядочно забалдел от этой истории, которая пока не привела меня к разгадке говорящего кота. Но тут кот Герасим как будто почувствовал, что его, несмотря на богатое прошлое, могут выкинуть из квартиры, в которой он неплохо прижился, и сказал:

– Ну, отбросим подробности. Насытившись, мы со щенком решили пообщаться. Но не тут-то было. Я мяукал, а он лаял! Вавилонская башня в миниатюре в городке Диканьке. И тут явился Герасим-водохлеб в нимбовом сиянии и сказал: «Дети мои, я назначаю языком межродового общения язык человеческий! Говорите друг с другом, общайтесь меж собой на человеческом языке. А самое главное, ведите себя друг с другом по-людски».

И исчез. Мы с Асланом выросли, дороги наши разошлись. Но где бы мы ни встречались, мы рано или поздно находили общий язык.

А в речке Вые с той поры топли поляки, немцы, французы, опять немцы… А потом всяк человек сбрасывал в нее разную пакость. Но бьющие в верховье реки родники очищали воду и уносили ее дальше, и дальше, и дальше… В Яузу, притоком которой и является речка Выя.

Герасим закурил и, глядя сквозь картинку моего дружка Володи Зуйкова «Русалка с перекрученным хвостом» в далекое прошлое нашей с ним родины, произнес:

– Вот так вот и живу я на этой земле, говорящий кот Герасим. Живая история Отечества.

Канарейка Джим захлопал в крылья. Герасим печально посмотрел на нее и сказал:

– И про тебя я все знаю. Но об этом потом. А то Михаилу Федоровичу баба нужна.

Третий звонок

Так, в предыдущий раз я попал на восьмизначный номер. Это было неплохо, но томление не исчезло. Значит, чего-то мне не хватило… Чего? Надо пошастать в окрестностях думания, чтобы рациональные мысли не затоптали интуитивное познание истины. Мне хочется большой литературной любви в рамках одной жаркой ночи в Москве? Или среднестатистического секса (ненавижу это слово)? А русский термин, объемно характеризующий процесс, включен в обсценную лексику, которую в литературных условиях не позволяют себе употреблять интеллигентные писатели, кроме Юза Алешковского. И все это в пределах той же самой жаркой ночи в Москве? Не знаю… Не знаю… Не знаю… А, ткнем пальцем в любое имя в телефонной книжке и по имени выясним, какие поцелуи мне сейчас необходимы. Пусть мой палец поработает перстом судьбы. Открываем…!.. Закрываем глаза…!.. Так… Валерий Николаевич… Херовый у меня перст. И судьба такая же. Что делать? Судьбу не обманешь. Набираем: 771…

Женский голос:

– Я вас слушаю.

– Валерия Николаевича будьте любезны…

Женский голос спрашивает:

– Это ты, Мишка?

– Да, а Валерия Николаевича?..

Далее я не буду писать: «женский голос спрашивает, отвечает, говорит». Муторная, ничего не дающая информация. Один раз женский голос говорит. Второй раз женский голос говорит. И так далее, пока разговор не кончится. Совсем это не нужно. Мы же с вами в данный момент живем в жестких условиях литературной условности. Поэтому включаем воображение и делаем вид, что разговор идет по громкой связи. Те, у кого воображения нет, закрывают книгу и идут разогревать готовое блюдо – люля-кебаб с рисом. И это с моей стороны еще благородно. Другой на моем месте выколол бы им глаза, чтобы никогда не марали своим взглядом великую русскую литературу.

– Мишка, ты что, забыл?

Какой-то тут подвох… Что я забыл, я знаю: кто такой Валерий Николаевич. Что я помню: то, что две минуты назад я дал себе слово заняться… пока не уверен чем… по указанию перста судьбы…

– Простите, с кем имею честь?

Это такой речевой оборот. Интеллигента, претендующего на аристократизм. Смысл оборота темен.

– Мишка, это Лера! Ты что, не помнишь, что ли?..

– Я?!. Не помню?!. Да за кого ты меня принимаешь?! Конечно же Лера!

Кто такая? Почему Валерий Николаевич понятно. Валентин Сергеевич – Валюша, Орфей Никодимыч – Эвридика, Валерий Николаевич – Лера. Нормальная конспирация. Во избежание кто такая. Так все-таки кто такая?

– Все никак не мог собраться тебе позвонить.

Получить как можно больше информации.

– Где ты сейчас? Как муж? С детьми все в порядке? На работе все нормально?

– Так. Ты все забыл.

– Да ничего я не забыл! Просто столько времени прошло. За это время ты могла сто раз выйти замуж и сто раз развестись! Вот я на всякий случай и спросил: как муж?

Нападать.

– А ты можешь и не отвечать, если не хочешь.

Активнее. Тотальный футбол.

– Молчи, если не хочешь меня обидеть. Я не настаиваю. Это дело твое. Я из лучших побуждений. Стал бы я тебе звонить, если бы не думал о тебе. Как ты? Что ты? Нервничал. Вот и позвонил. В час ночи. Я тебя не разбудил?

– Нет. Не разбудил. Я с тех пор всегда в час ночи просыпаюсь.

Опять загадка. Делаем вид, что не обратил внимание.

– Конечно, конечно… А муж-то как?

Добавим неопределенности.

– Есть? Нет? Сошлись? Разбежались? Прошла любовь, здравствуй, лето жаркое? Волюшка, вольная воля?

Слава богу, рассмеялась… Сейчас, потихоньку-полегоньку… Может быть, и удастся заманить чувиху жаркой ночью в Москве… А там – как увижу, так вспомню…

– Что, детка, мы свободны?..

Бывают же такие люди: как начинают смеяться, так не остановить.

– Ну ладно, Лерк, хватит… Ты что сейчас делаешь?.. Не слышу!..

Мать твою… да она не смеется – она плачет… Что я сказал такого?.. Надо как-то выпутываться…

– Да ладно, Лерк, успокойся, с кем не бывает? Дети-то хоть остались?..

М-м-м… Опять мимо кассы… Это ж надо уметь так мимо… Она же криком кричит… На хрена мне это нужно… Бросаем трубку. Нас разъединили. А моего телефона она не знает. Чужие проблемы мне не нужны, во всяком случае сегодня и сейчас. Вообще-то я не то чтобы уж совсем глухой. Пальцев не хватит, скольким людям помог… Но эта ночь у меня не для того. А для чего? Для того, чтобы позвонить, договориться и – Ванюшка Манюшку… Стоп! Откуда у меня это выражение?.. Господи…

В семьдесят втором году я для честного беспринципного заработка подрядился переводить любовную сагу некоего акынствующего секретаря Бешбармакского райкома КПК (что означает Коммунистическая партия Казахстана). Для пробы мне дали подстрочник одной главы о любовной встрече молодого революционного чабана Турнабердина с дочкой местного контрреволюционного бая Баштан-Тюбе прекрасной Мамлакат в становище Уат-Терек-Нойон-Нун-К-Нас. За два дня под араку и лагман я отваял текст.

Читка состоялась в райкомовской юрте. Секретарь внимательно выслушал, взял в руки дутар, помнивший еще автора эпоса «Манас великодушный», пропел несколько фраз сначала по-бешбармакски, потом попробовал по-русски. Получилось как-то сомнительно. Ну не ложатся на дутар слова: «Солнце зашло над становищем Уат-Терек-Нойон-Нун-К-Нас. Молодой революционный чабан Турнабердин вошел в юрту контрреволюционного бая Баштан-Тюбе, ввалил ему по первое число, выгнал всех его трех жен под неторопливо мчащиеся по лунному небу облака, белогривые лошадки, и шесть раз подряд любил прекрасную Мамлакат».

Акынствующий секретарь снял тюбетейку, вытер бородой пот с лысины, налил нам араки и задумчиво посмотрел на меня.

– Может, под саксофон лучше будет?.. – с робкой безнадегой спросил я. Башли сделали ноги из моего кармана, даже не попытавшись войти в него.

– Подряд любил, – сказал акынствующий, – поэзий мала. Сапсем мала…

– Может, – вдохновился я, – сделаем так: «Он полюбил ее один эх раз. Потом еще раз, потом – много-много раз. Тра-та-та».

– Тра-та-та! – вызверился секретарь. – Это у вас Ванюшка Манюшку тра-та-та! У нас сапсем не так…

– А как у вас? – псевдооживился я. – Мне это будет чрезвычайно полезно при работе.

Акынствующий уселся поудобнее и прикрыл глаза, окунувшись в тонкости восточной любви. Тахир и Зухра, Тамара и Ханум…

– У нас юноша приходит в юрту, где живет прекрасная Гюзель. Он на нее не смотрит! Она на него не смотрит! Папа и мама предлагают ему шурпа, плов, кумыс… Он ест. На нее не смотрит! Она на него не смотрит! Не то что ваши Ванюшка с Манюшкой. Они с папа-мама говорят о верблюд… Об овца… О выборы в Верховный Совет Республика… О происки империализма… О калым… Он на нее не смотрит! Она на него не смотрит! Не то что ваши Ванюшка с Манюшкой. Приходит ночь. Папа ложится спать. Мама ложится спать. Он ложится спать. Она ложится спать. Он на нее не смотрит! Она на него не смотрит! Папа делает хр-р-р. Мама делает хр-р-р. И только тогда он хватает ее за ногу и тра-та-та. Как Ванюшка с Манюшкой.

Вот откуда у меня эти «Ванюшка с Манюшкой». Выпутались из паутины (нет, лучше – тенет)…из тенет памяти и засветились жаркой ночью в Москве. Ну что ж, попытаемся надыбать какую-нибудь Манюшку на тра-та-та-та.

Листаю телефонную книжку. Нина. Помню такую. Точнее, их было две. Нина и Лина. Однояйцевые. Я так и не знаю, какую из них. Скорее всего, Нину… Иначе с чего бы у меня был ее телефон. Если Лину, то и телефон был бы Лины. Вот он и есть. Ты гляди, и телефоны у них похожи. Да и какая разница… Ванюшка с Манюшкой тра-та-та…Так… 495-12-84… или 495-12-85… Первые шесть цифр набираем одинаково… Чего-то какая-то хрень получается. Вместо «4» палец тычет в «7». Еще раз… Хрень не меняется… Последний раз… Все цифры с ходу… 495-12-84. Или 495-12-85. Вдохнули-выдохнули, начали. 771-34-18… Мать твою… Это же… Судьба… И Леркин голос:

– Ну что ты еще от меня хочешь узнать?!

Какого… она на меня орет?! Я вообще не представляю, кто она такая! А может, это случайность?.. С телефоном… Как же! Случайно несколько раз попасть в одни и те же дырки на телефоне – это запросто. Просто-напросто палец у меня такой мудаковатый. Подряд – 771-34-18. Этому пальцу в старости цены бы не было. Ничего не поделаешь, надо как-то разбираться. А то позвонишь в ДЭЗ слесаря вызвать шторы повесить, а оттуда вместо «у нас услуги платные» – «ну что ты еще хочешь от меня узнать?!».

– Милая девушка, это, очевидно, какое-то недоразумение, но, возможно, я…

Срочно надо что-то придумывать.

– Понимаете, у меня семь лет назад была операция…

Какая операция?

– По отеку мозга.

Какого мозга? Лишь бы выкрутиться…

– Так что я многое забыл. Не могли бы вы…

– Мишка, какая операция, какие семь лет? Мы с тобой расстались пятнадцать лет назад.

– Вот, я же говорю, что всю память отбило. Конечно, не семь, а четырнадцать. Или… Ничего не помню. Вчера вышел из больницы. Как, ты говоришь, меня зовут? Мишка? Точно?! Господи, а я-то держал себя за Автандила Гносеологовича!..

Так дело пошло получше. Надрыв слинял в подполье… Продолжим…

– Вообще-то в детстве я хотел быть Иосифом Виссарионовичем. На худой конец, Иваном Васильевичем. Но на раздаче предлагали Шолом Алейхемовичей, Пурим Рошгашановичей и Бриз Бармицвевовичей…

Смеется.

– А какой из меня Алейхемович, Рошгашанович и Бармицвевович, когда у меня папа – Федор? Так что выход у меня был только один – Федорович. А имя… Как ты меня называешь?

– Мишка. Идиот несчастный.

– Вот, разве я мог взять другое имя? Если ты меня Мишкой называешь. Вот у меня и в паспорте написано: Михаил Федорович Липскеров.

Все в порядке. Хохочет. Этих дур так легко рассмешить. Хохочут, смеются, заливаются… Глядь, ан трусиков-то уже и нет. Но смотрите, как бы вам самим не нарваться на чувиху остроумнее вас. Это конец света. Я знаю. Была у меня лауреатка конкурса артистов эстрады в разговорном жанре. Отсмеялась, лежит уже наготове. И только я… войти… как она… «когда войдешь, закрой за собой дверь». Вот входить уже и нечем. Собрался с силами, ща я тебя, а она: «дяденька, ты трахай, а не пугай». Я ей, сучке, рот завязал, только… а она глаза вниз скосила и сквозь повязку тяжело вздохнула. Я плюнул и свалил. А ее так никто из наших оттрахать и не смог. Не знаю, что бы она делала, если бы не вышла за акробата. И никаких тебе проблем. Шути сколько хочешь. Лишь бы суп в доме был. Дочка у них. Двадцать семь лет, а девственница. Лучше бы в отца пошла.

Так, будем продолжать попытки выяснить, кому я все-таки позвонил и, судя по разговору, кинул какую-то подлянку. А иначе чего бы этот Валерий Николаевеч после пятнадцати лет рыдал? Будем выяснять. Сколько дерьма я скопил в себе за долгую и плодотворную жизнь. Насчет Валерия Николаевича понял. Это – от Ольги. Conspiration. Она проявляет какой-то нездоровый интерес к женским именам в моей записной книжке. Глупость какая! Меня же абсолютно не волнуют женские имена в ее. Я же не спрашиваю, кто скрывается под именем Руфь Рафаиловна или Ольга Николаевна. Потому что знаю. Первая – моя мама, вторая – ее. А уж мужские… Да ради бога! Сколько угодно. Какие-то старые пердуны из редакции.

– Слушай, Леронька, я понимаю я мерзавец, я негодяй, но у меня все из головы колесами выбило.

Мне бы только за что-нибудь зацепиться, а уж там…

– Ты ж помнишь, я тогда на бензадиазепинах сидел…

– Ты действительно ничего не помнишь?

– Действительно…

– И как я уезжала из Новых Черемушек?..

О-о-ох!.. Шварценеггер!.. Вспомнить все… Не дай бог, не дай бог… Вся ночь будет испорчена… А что я мог сделать… Прошла любовь, прошла любовь?.. Оно конечно. Но она тогда… Что она тогда? Проблемы у нее были… Нужно было сбегать за… не помню сейчас названия. Она сказала, а у меня из головы вылетело. В общем, лекарство. Я тогда по уши в какой-то нетленке сидел. Чего-то сатирическое. Для одного бывшего эстрадного другана. Он когда-то бил степ, а потом по старости лет перешел в разговорный жанр.

(Этот мой друган был из старой эстрадной семьи. Он вместе с братом происходил от известного в двадцатые степиста Изи Ягельского, который бил степ еще у Брентано. Пока от делириум тременс не помер. Последний раз, говорят, он работал с двумя карликовыми бегемотами и одной зеленой мухой. Бегемоты были еще ничего, а муха напрочь ритм не держала. Он от позора в окно и ахнул. Окно было на первом этаже. Казалось бы, чего… Но под окном был открыт канализационный люк. Он как раз в него. А там потоки сами знаете какие… Его и понесло. В общем, его двое рыбаков в проливе Каттегат выловили. Хотели в Швецию отволочь. Но от него так дерьмом несло, что они его выкинули обратно в пролив Каттегат. Рыбы его тоже есть не стали. И его подобрал английский круизный лайнер. Англичане его отмыли. И он в благодарность на ужине им свой коронный номер отстучал. Но зеленая муха, сука, опять ритм не держала. Ну, он в иллюминатор и ахнул. К счастью, иллюминатор был на шестой палубе, так что он об воду и разбился. Вылавливать его никто не стал. Кому нужен приблудный дохлый степист? А на хозяев лайнера пассажиры апартаментов иск выкатили на тысячу двести фунтов. Потому что кто же будет платить такие бешеные деньги за апартаменты, где по ночам мимо ритма топочет зеленая муха.)

Так вот, я придумал клевый финал номера: друган доставал из кармана носовой платок, показывал с двух сторон почтеннейшей публике, что в нем ничего нет, потом оглушительно в него сморкался. Четыре минуты семнадцать секунд. А потом снова показывал платок с двух сторон. И опять в нем ничего не было!

Самый передовой в мире зритель балдел, а отсталая часть самого передового в мире зрителя била другану морду. Если, конечно, он не успевал свалить через подвалы служебного входа.

– Извини, Лерик, – говорил я, – сейчас коду закончу и сбегаю…

Вообще-то мне это уже стало слегка надоедать. Вы меня поймете. Ну, когда жена болеет, это нормально. Тут и за лекарствами, и в магазин, и куриный с вермишелью. А когда любовница, то это как-то теряет смысл. Нет, куриный с вермишелью – без проблем. А вот все остальное… Я это и дома имел. Так там у меня был мой дом. А здесь… Ну, романтизм, азарт, профессионализм, в конце концов. Такую чувиху от такого мужа увести. Аплодисменты зрительного зала.

Нет. Я по-честному. А то откуда Новые Черемушки взялись? Я там квартиру снял! Надо же, принял себя всерьез. Мудила. А потом экстремизм закончился. А начались проблемы – у нее. А у меня – текст для друга. И я просто не мог за ней ухаживать. А раз проблемы, то и с остальным проблемы. Ну и зачем мне оно? Когда у меня сын дома. И которого я не видел. И это очень нехорошо. Когда ребенок в неполной семье. А мальчику особенно отец нужен.

Нет, за лекарством я, конечно, сбегал. Когда эпизод дописал. Она на меня посмотрела и спросила:

– Может, пока у меня эта штука, я к маме перееду?..

Я, конечно, возмутился. Но как-то неубедительно. Поэтому помог собрать ей вещи. Заодно и зимние. Вызвал такси.

– Болезнь хроническая, – сказала она.

– Да ты что?! – возмутился я. – Ну полгодика… Год, на крайний случай… Я с Сергеем Семенычем говорил… Да, ты двести рублей на хозяйство оставляла… Сейчас принесу.

А когда принес, она уже уехала.

А болезнь действительно была хроническая. Я знал. Поэтому чего ждать полгодика, в крайнем случае год. Зазря за квартиру платить. Вот я домой и вернулся. Ребенок должен расти в полноценной семье. Особенно мальчик. Мальчику отец нужен.

– Ну, вспомнил? – спросила Лера.

– Да вспомнил… Конечно вспомнил… Я ж к тебе еще в Герцена приезжал.

– Нет, Мишенька, ты не приезжал… Ты хотел приехать… Но у тебя времени не было. Ты сценарий писал…

Это она зря. Работа – мой конек. Особенно сценарии. Сколько же их я написал! Но этот был особенный. Мне его из-за бугра заказали. Из Норвегии Собственно говоря, сценариев было двадцать. По пятьсот долларов за штуку. Маленькие сценарии такие. Минута. Мультипликационные. Комедийные. Порно. Очень почетно. Десять штук получил. И десять лет они у меня лежали. И десять лет я ждал, когда за ними придут. И за мной. В те годы работа за наличные доллары как-то не поощрялась. Сейчас помню только один.

Идет женская велогонка. Все едут очень быстро. Ритмично елозят женские задницы. Только одна елозит как-то медленно. Потом начинает елозить все быстрее. Постепенно обходит соперниц. Елозит со страшной силой. Кричит. На последнем вскрике обходит всех и первой пересекает финишную черту. И падает. А мы видим седло велосипеда. Его передок загнут вверх в виде ХуЯ.

Я очень гордился этим сценарием. Это был первый случай, когда советский сценарист мультипликации вышел на международный рынок.

Так что, сами понимаете, звонить Лерику как-то… А потом тоже как-то… Так вот оно и как-то… Не так. Да уж теперь-то чего…

– Да, Михаил Федорович, – задумчиво сказал Герасим, – с велосипедным седлом – это тонко. Вот насчет юмористической насыщенности трюка с носовым платком я как-то не уверен. Большие проблемы со вкусом.

А канарейка Джим развел крыльями и несколько виновато улыбнулся.

Ну нет пророка в своей квартире.

Четвертый звонок

Так, хватит выбирать. Просто закрываем глаза (не подглядывай, сука) и открываем записную книжку наугад. Нет, один глаз все-таки надо приоткрыть, а то все страницы разлетятся от ветхости. Но очки снять. Чтобы все-таки… А то раз было… Вот так глаза закрыл, набрал, и пожалуйста – зубной врач Антонина Георгиевна. И все. Никакой любви. Какая любовь может быть к человеку, который тебе кисту вскрывал над четвертым верхним. Нет, когда я в кресло садился и случайно на коленку глянул… С такой коленкой никакая киста… Какая, на фиг, киста… А когда она скальпелем кисту… Какая, на фиг, коленка.

Стоп. Но сейчас-то у меня кисты нет. А коленка наверняка сохранилась. Куда ей деться? Такой коленке. Коллекционной. Такие коленки на рынке бешеных денег стоят. Такой студень из них получается. Я помню. На Новый семьдесят шестой год варил… Какой на хер Новый год… Это телефон в «Кулинарию». И не коленка вовсе, а бычьи хвосты. Так у меня в книжке и записано: Верочка, бычий хвост, 202-17-42. Ох, какая коленка у нее была… И вторая тоже. Только я как-то вместе их не очень-то видел. Только в самом начале, когда она их сжимала. А потом как их увидишь, когда они у тебя над спиной? Никак. Ну нет у меня глаз на спине! Что хотите со мной делайте. Нет и уже не будет. Старость. Вот и у Антонины Георгиевны такая же коленка. Просто близнецы. А может, это партию таких коленок закупили? Международный стандарт. ГОСТ. Ибо если все по ГОСТу, то и коленки должны быть по ГОСТу. А то что получается? Одним, значит, коленка от кутюр, а другим – от Илизарова?! Социальная несправедливость. Нет, товарищи. У нас даже самая простая продавщица бычьих хвостов имеет право на такую же коленку, что и зубной врач или даже киноартистка Светлана Кистинская. Я ее батюшку мимолетно знал. Легендарный был человек. Работал куплетистом в Московской эстраде. У него был уникальный метод изготовления репертуара. Обращался он к эстрадному автору Якову Грею (в те поры эстрадные авторы были эстрадными авторами, а не драматургами эстрады) и говорил:

– Яша, есть хороший рефрен: «Опять – двадцать пять». Восемь – десять куплетов. Чтобы зритель в Колонном уссался.

Яша писал семь-восемь куплетов. Кистинский брал куплеты и на следующий день звонил Яше:

– Яша, я вчера пробовал куплеты в Краснопресненском парке. Ты будешь смеяться, но зритель не уссался. Один куплет туда-сюда. На один смех. Остальные – только на похоронах. Будем заключать договор на один куплет?

Яша, который лепил по пятнадцать – двадцать смехов в день, пренебрежительно отказывался. Тогда Кистинский звонил Грише Горину и говорил:

– Гриша, я тут написал хорошие куплеты с рефреном «Опять – двадцать пять». Колонный зал уссался. Но одного смеха не хватает. По старой дружбе, а?..

Гриша по старой дружбе писал один куплет.

Такая же процедура происходила с Яшей Костюковским, Володей Дыховичным, Пашей Севостьяновым… До требуемых восьми-девяти смехов. Потом Кистинский заключал договор на свое имя, получал башли по договору, а потом, сука такая, еще и авторские отчисления. (Наверное, поэтому у его дочери и была такая клевая коленка. А может быть, и не поэтому. Потому что какое отношение имеет ремесло куплетиста к коленке его дочери?) Авторские отчисления – великая вещь. Ты что-нибудь для кого-нибудь пишешь, а тебе с каждого выступления копейка капает. Очень хорошие башли получаются!.. У меня был случай по молодости. Я тогда только начинал играть в артиста. Конферансье замудонской филармонии. Реперуара своего у меня не было, и я накрал репертуарчик у столичных конферансье. Чуток – у Мили Радова, чуток – у Бориса Сергеевича, чуток – у Алика Смелова (Риббентропа), и все было очень клево. Но! Авторские я писал им, а не себе. Что было не просто проявлением интеллигентности, а вызывающим чистоплюйством. Мол, все говно, а он (непечатно) из себя… (непечатно) знает что… зла (жутко ненормативно) не хватает! Один разговорник в семьдесят восьмом году получал сорок пять – пятьдесят рублей авторских в месяц за такую репризу: «Одна женщина говорит: „Мой муж, чтобы мне было не скучно, подарил мне телевизор КВН“, вторая: „А мне, чтобы мне не было скучно, мой муж подарил телевизор „Ленинград“, а третья говорит: „А мне мой муж, чтобы мне не было скучно, подарил платье из панбархата“. Первые две восклицают: „А при чем здесь скука?!“ А та: „А он считает, что со мной не стыдно и в театр сходить“. Эту репризу написал мой папа в пятьдесят втором году для Петра Григорьевича Райского! Для выступления в «Эрмитаже“! А вы говорите, пиратство…

Так об что я говорил?.. О коленке продавщицы Верочки из «Кулинарии», поставлявшей мне бычьи хвосты. Как-то я, находясь в приподнятом настроении оттого, что был спьяну, а спьяну я был потому, что был в приподнятом настроении, купил ей розу за четыре рубля и преподнес в дополнение к оплате трех бычьих хвостов по государственным расценкам. Она села на табуретку от удивления. У них в «Кулинарии» как-то не принято было розу. Они даже об этом не представляли. Чтобы женщине – розу. В которой никакой практической пользы. Разве что – замуж… Так она уже… Если бы винища принес, тогда понятно… А розу…

– Ой, – сказала Верочка. – Как в кино!

И, сбегав в подсобку, принесла початую бутылку «Имбирной»:

– Может быть, вы выпить хочете?

И сразу расплескала по двум пластиковым стаканчикам. Выпив, кокетливо занюхала розой и так же кокетливо сказала:

– Ой, я такая пьяная, такая пьяная… что… Ах, вы меня для этого напоили… – и ушла в подсобку, призывно оставив дверь открытой.

Ну, я туда и нырнул. Все-таки в приподнятом состоянии… Да еще и «Имбирная». Хотя у меня и в мыслях не было… Но раз так, то чего ж… В подсобке кушетка стояла… А коленки сдвинуты были… Ой, какие коленки… Красоты неописуемой… Мировая гармония была в этих коленках. Больше я их не видел. Я ж говорил, что у меня на спине нет глаз… Она кричала, как и положено. Я это дело знал… Чтобы женщина кричала… Да и она тоже знала… Что надо кричать… А то это даже неприлично: молчать, когда тебе – розу. Уважение надо оказать мущщине. А молча – это какое же уважение… Одна сплошная левая физиология… Вот она и кричала для уважения. Чтобы обозначить радость бытия в сношении с мужчиной, который ни с х*я ей розу принес. Как в кино. Кроме денег за бычьи хвосты.

А потом в подсобку вошел дряблый мужичок лет сорока и сказал, что это дело чирик стоит. Замужнюю женщину насиловать… «Молчи, сука…» А если еще и по согласию – тогда четвертак. За надругательство над его чувствами. «Молчи, сука, а то, сука…» И он взял со стола нож, которым азу рубят. А у меня ни четвертака, ни чирика не было. Откуда им быть, если я в приподнятом настроении был. Если бы были, то я бы его окончательно поднял. А было у меня четыре рубля, которых у меня уже не было, потому что я на них розу купил, и квинта – на бычьи хвосты. Мужик сосредоточенно подумал, потом забрал розу и квинту на бычьи хвосты и со словами «Смотри у меня» вышел из подсобки и «Кулинарии». А Верочка снова легла на кушетку. И собралась было раздвинуть коленки как у артистки Кистинской. Ах, что за коленки… Но я ее остановил. Уж больно красиво. Где-то я читал, что существуют три способа познания. Через голову, чувственным восприятием и созерцанием. И для русского человека главное – это созерцание. Вот он созерцает, созерцает… И опять созерцает, созерцает… И наступает у него понимание всего, просветление… Он душевно кончает. А физически кончать русскому человеку уже и не нужно… Потому что у русского человека душа всегда главнее его скакуна. И ему без надобности физически кончать. Но я-то только в душе русский. А так я даже по паспорту еврей. Поэтому от созерцания кинематографических коленок я кончить не мог. Только в молодости и во сне. Так что я вздохнул и посмотрел на Верочкины коленки.

– Вы не волнуйтесь, – сказала она, медленно раздвигая коленки, – я вам бычьи хвосты забесплатно отдам.

– А муж твой не явится? – на всякий случай спросил я.

– Да нет. Он уже свое получил. Купит «Российской» да под розу и выпьет. Его тоже пожалеть надо. Ему на зоне яйца отрезали. Малолетку силком взял. По пьяному делу. А когда вышел, я за него замуж вышла. Ребенку отец нужен. Да и куда ему идти… А мне же надо… Я же женщина… Раз вы мне розу…

И мы кончили душа в душу.

А потом я вышел из «Кулинарии». Около дверей стоял давешний мужичонка с розой в руке. Трезвый. На шее был галстук с неоторванной этикеткой. «Вот она где, моя квинта», – подумал я. Меня он не заметил.

А к чему это я все? Коленки… артистка Кистинская… еще о каких-то коленках я говорил… О!

Зубной врач Антонина Георгиевна. Замечательная коленка из-под белого халата. Если все время на нее смотреть, то никакой анестезии не надо. Но смотреть на нее было нельзя. Как смотреть на коленку, когда тебе – выше голову, шире рот… А потом уже не до чужих коленок было. Свои подкашивались.

Но позвонить надо. Сейчас глотнем и позвоним… Кугель – 1 зв. Макашины – 2 зв. Кудрина – 3 зв. Антонина Георгиевна (без боли) – звонок с левой стороны двери. «Стучать, пока не подойду. Иначе – нет дома. Оставьте свой телефон, я вам перестучу».

Это то (та, с коленкой), что мне нужно. Стучу. Стучу. Стучу. Нет коленки. Ору: 202-08-35! Чувак, который на улице орал про Арбат и продолжал орать, аж поперхнулся.

– Чего орешь? – спросил он снизу.

– А ты чего орешь? – спросил я сверху.

– Хочу – и ору, – ответил он снизу.

– Вот и я, хочу – и ору, – ответил я сверху.

– Тогда ори, – согласился он снизу.

– Тогда и ору, – согласился я сверху.

Ах, Арбат, мой Арбат…

202-08-35…

Ты – моя религия…

202-08-35…

О! Стучат… И звук такой, как будто стучат коленкой. Стук коленкой всегда можно отличить от стука локтем. Или, скажем, ухом. О стуке глазом я даже и не говорю. «Ой!» – значит стук глазом. А иногда такой тупой-тупой стук. Это Цекало Мартиросяновна, приходящая домработница, задом стучит. Потому что в руках у нее – продукты питания. «Путинка», «Парламент», «Белая лошадь»… Не будет же она «Лошадью» колотить.

Так что это она, владелица коленки моей ненаглядной Антонина Георгиевна…

Иду к двери, надеваю на лицо улыбку жгучей похоти, замешанной на детском целомудрии (улыбка, валящая тетенек достаточного времени проживания с ног прямо на кровать и ах что вы со мной делаете у меня дети взрослые а где вы детка моя видите здесь детей разве ЭТО напоминает вам о детстве какой большой грубая неприкрытая лесть и все это мне а кому же еще тут больше никого нет можно я ноги вам на плечи положу а то они устали видите так на правом бедре и вытатуировано они устали а поглубже нельзя ну не до такой же степени а то я слова сказать не могу и раз и раз подернем-подернем да ухнем ух ты ах ты все мы космонавты я зе плозира не так глуб… же-е-е-е нет все-таки не лесть это как же у меня так получается сразу и туда и туда орел ты Михаил Федорович давай давай давай еще одно последнее сказанье и тащи тянем-потянем вытащить не можем а мы и не торопимся сам выпадет а то две палки без антракта это в солдатских курилках только там у хороших рассказчиков и до шести доходило из второго дивизиона заходили послушать а сейчас куда один раз а к утру если повезет четвертый без второго и третьего а сейчас отдыхать да как тут отдохнешь когда в дверь грохочут), и открываю дверь.

А там Антонина Георгиевна стоит. У которой коленка была. У нее и сейчас коленка. Как две мои. А в правой руке, как две мои, – клещи. (А перед этим что было? Когда без знаков препинания? А это, Михаил Федорович, все ваши безудержные творческие фантазии, ваш эротический Оруэлл. А реальность – вот она. Безразмерные коленки и клещи.)

– Давненько мы с вами не встречались, Михаил Федорович. Как ваши зубки? Точнее – один.

– Как это один?! – возмущаюсь. – Вот – полон рот.

– Я говорю о ваших зубках. А их – один. Остальные… сейчас глянем… от Михаила Алексеевича с Шестой Парковой. ООО «Нам все по зубам». Название вы придумали?

– А чего ж не придумать? За семь коронок. Остальные с дискаунтом.

– Это заметно. Керамика сыплется, как с высотки на Восстания. Так чего вы меня вызывали среди ночи? Ради одного зуба?.. Или…

И она призывно дернула коленкой «две в одной». Раньше в ней такого эппила не звучало. Стареем.

– Вы мою коленку вспомнили?..

– Как вы догадались?

– Я всегда чувствую, кому что нравится. Вот Сандал Мракобесыч от моих волос моментально эрегировал. Купил прядь за пятьсот долларов.

– И что?

– Глядя на нее, он вспоминает фотографию Веры Засулич, фильм «В джазе только девушки», статую «Девушка с веслом» и козочку Марфушу своей деревенской бабушки… Ну и бабушку тоже вспоминает… Так я не ошиблась насчет коленки?

Я печально кивнул.

– Ну что ж, – улыбнулась Антонина Георгиевна и села на меня верхом.

– А-а-а-а, – застонал я от тяжести.

– Очень хорошо, – сказала она, слезая с меня и держа в клещах мой последний зуб. – У вас же всегда была аллергия на анестезию. С вас две тысяча двести. Шестьсот рублей – зуб, триста – за ночное время, сто – за анестезию.

– А еще тысяча двести за что?

– Тысяча двести, и это еще немного, милейший Михаил Федорович, за иллюзию. Что можно что-то вернуть назад. С Пандокла Гарпуньевича я тысячу долларов за нее взяла.

– За что ж долларов-то? Штуку, тонну, кусок…

– А это удивительная история. Когда бабушка Пандика Фрая Стивеновна Ленинградская, по-старому Санкт-Петербургская, – мы с ней в Берлинском университете перед войной стоматологию изучали…

В моей голове просвистели видения: по Потсдамерплац маршируют эсэсовцы, Антонина Георгиевна с бабушкой Фраей Стивеновной сомнительного расового происхождения (фамилия Ленинградская, по-старому Санкт-Петербургская, настоящего арийца в заблуждение не введет) обучаются выдиранию зубов на врагах рейха. И на нашкодивших пацанах из гитлерюгенда…

– …с 1909-го по 1913 год… Так вот, когда в сорок восьмом Фрая Стивеновна привела четырнадцатилетнего Пандика ко мне в первый раз, то я удалила ему зуб мудрости. Совсем плох был. Мне пришлось навалиться на Пандика, чтобы его тело не тянулось за зубом. И у него произошла первая эякуляция…

– При больном зубе мудрости?!

– Видите ли, милейший Михаил Федорович, у меня тогда грудь была – как сейчас коленка. Так вот, когда он хочет вспомнить детство, его внучка, Стива Фраевна, вызывает меня к нему. Я наваливаюсь на него грудью… Точнее говоря, кладу их ему на плечи, и он платит мне тысячу долларов.

– И что? В семьдесят с лишком лет у него бывает непреднамеренная эякуляция?!

– Да ну что вы, Михаил Федорович, какая эякуляция…

– Так вы ж говорили…

– Я, милейший Михаил Федорович, говорила не об эякуляции. Я говорила об иллюзии эякуляции. Вы больше ничего не хотите мне сказать?

И не дожидаясь ответа, задыхаясь и хромая, Антонина Георгиевна вышла из квартиры.

На улице намечалась какая-то заваруха. Сначала послышался уже знакомый голос:

– Мама, мама, это я дежурю, я дежурный по апрелю…

А потом не менее знакомый голос:

– Руки с буфета, козел!

Зинкин был голос, господа. Выбрела она на поиски кого-либо из своих дролей: Сюли или Пончика. А тут это арбатский заглотыш к ней прикадрился. Но Зинка человек не без понятий. Чтобы чужака ни с того ни с сего приветить. С Кропоткинской – еще куда ни шло, а с Арбата – это уже сущий разврат. Вот она и дала арбатскому законный окорот. После чего куда-то удалилась.

– А кем была эта девица Зинка до тех времен, когда она стала заниматься бутлегерством? – спросил Герасим, помешивая ложечкой в стакане с настоем корня валерианы.

– Плечевая она была. На Ленинградке. От Твери до Вышнего Волочка. Но это потом. Начало карьеры ее происходило на трассе от Иванова до Шуи. А потом росла, росла, и ее плечевое начальство за мастерство и ударный труд перевело на Ленинградку. От Твери до Вышнего Волочка.

– Знатные места, – сказал Герасим, отхлебнув из стакана и устремившись похорошевшим глазом в стену, за которой, по его мнению, находилась трасса от Иванова до Шуи. Или от Твери до Вышнего Волочка.

(Интересно, а Нижний Волочек существует? Никогда не слышал. А в общем-то, и необязательно, чтобы где-то существовал Нижний Волочек. Вот, к примеру, есть слова «Идут белые снеги». И никто не задумывается, есть ли черные снеги. Нету, и все. Не у каждого пода есть свой антипод.)

– Именно в тех местах, – продолжил Герасим, – а точнее, на двенадцатой версте от Иванова, и зародилась славная профессия плечевых.

Откуда есть пошла на Руси профессия «плечевая»

Было это в одна тысяча шестьсот третьем году. Стоял там постоялый двор. (Как-то не литературно получилось: «стоял постоялый». Только чего от кота требовать? Слава богу, говорит, оно и ладно.) И держал этот двор отставной стрелец Панкрат, сын Панкратов. У них в роду все были сыны Панкратовы по причине природной лени подыскивать при рождении мальца новое имя. Панкратом был родоначальник рода (опять что-то не очень… Но не вступать же в дискуссию по поводу неприемлемости тавтологии в устной речи с говорящим котом). И на Панкрате пресекся стрелецкий род сыновей Панкратовых днем стрелецкой казни.

Как-то на постоялом дворе отставного стрельца Панкрата, сына Панкратова, на пути из Иванова в Шую остановился на постой (да что ж у этого кота с филологией!) князь Василий Иванович Шуйский (ну не… твою мать!). Переночевал, перекусил щами с визигой и ковшом «Стрелецкой», названной так в тысяча пятьсот четырнадцатом году одним из первых Панкратов, сынов Панкратовых. Напиток был забористый, держался на руси долго, пока не пал жертвой польских интриг в виде водки, хотя знаток пьяного дела писатель Вильям Похлебкин и мой дружочек поэт Вова Силуянов, тоже весьма подкованный человек в винных проблемах, настаивали, что водяра – исконно русский продукт. И если уж она не истинно русская, как и паровоз Черепановых, который вовсе даже и не паровоз Черепановых, а паровоз Стефенсона, то я уж и не знаю, что Россия может предъявить urbi et orbi, кроме бесспорного приоритета на очаг зарождения слонов. (Люди, читающие эти строки, не забывайте, что эти слова произношу не я, Михаил Липскеров, а говорящий кот Герасим.) Так вот, князь, откушав щами и «Стрелецкой», отправился дальше в свою вотчину под Шуей, отчего его и звали Шуйским. Для скрашивания пути он прихватил с собой дочь отставного стрельца Зинку, девку красивую, прославившуюся на всю округу своим пением. Чтобы она ему в пути пела красивые русские песни. От которых вот уже шесть веков балдеет все цивилизованное человечество. А нецивилизованное, широко раскинувшееся на просторах нашей родины, пускает сопли и уходит в длительный запой.

(Опять считаю своим долгом предупредить, что эти слова принадлежат не мне, Липскерову Михаилу Федоровичу, а говорящему коту Герасиму.) И вот Зинка пела ему русские песни: «Однозвучно звенит колокольчик», «Ямщик, не гони лошадей», «В той степи глухой» он же и замерзал, а товарища похоронить здесь, в степи глухой, под рукой не было, вот он до сих пор и не замерз… И многие другие из репертуара исполнительниц русских народных песен в сопровождении свирели с контрабасом. Ну и баяна, конечно. Потому что какая ж песня без баяна, какой еврей без «Жигулей», какая ж Марья без Ивана, какой же Брежнев без бровей.

– Слушай, Герасим, а покороче нельзя, а то у меня тут срочный звонок.

– Знаю, Михаил Федорович, какой у тебя срочный звонок… Плоть свою потешить захотелось!.. Со срамными девками блуд свершить!.. Забыл?!. Не прелюбы сотвори!.. – вспылил кот. – И далее – по тексту, – внезапно, как и вспылил, успокоился Герасим, – мои эссеи будут украшением твоего повествования и помогут читателю глубже проникнуть в глубь истории своего народа. (Да что ж это у него за страсть такая к тавтологиям? А так речь хорошая, ровная, средней интеллигентности.)

И вот у князя Василия Ивановича Шуйского возникла усталость от прослушивания русских народных музыкальных фольклоров (нет, этот кот меня определенно достанет). Он щедро оплатил Зинкину работу гривной серебра и высадил в районе сгибнувшего при укрупнении хозяйств сельца Плечевое. А названо оно было так по ремеслу, коим славилось Плечевое. А именно – изготовлением коромысел.

– Герасим, – спросил канарейка Джим, – какая морфологическая связь между словом «коромысло» и названием «Плечевое»?

– Объясняю, – терпеливо отвечал Герасим. – Жители сельца были немногословны, поэтому, когда проезжающий люд интересовался природой их творчества типа «Это чё?», те из-за проблем с орфоэпией отвечали: «Х#й через плечо». Что, в общем-то, соответствовало смыслу и сущности предмета «коромысло». Подвыпившие русские, хвастая своей силой, при сватовстве говорили о женихе, что он ведро х’ем поднимает. Вы меня извините, Михаил Федорович, за не-норматив, но из песни хуя не выкинешь.

Но назвать сельцо «Х’ем» – это выглядело бы несколько двусмысленно и вызывало бы некоторое удивление у иноземцев, узнавших, что в Московии есть поселения, жители коих, ферф-люхт, майн либер, снабжают всю Россию пенисами, чем и зарабатывают себе на жизнь. Да и надпись на карте Великого Царства Московского «Большие Х#и» могла бы вызвать у постороннего иноземца мысль, что в остальном Великом Царстве Московском х#и маленькие. Ну, на это ответ иноземцам дал наше все в стихе «Клеветникам России».

Вот и назвали сельцо Плечевым. Где князь Василий Иванович Шуйский и высадил Зинку по пути в Шую. А из Шуи как раз ехал Виленька Кюхельбекер, которого император Николай Александрович Первый за участие в декабрьской демонстрации несогласных обрек болтаться по России, не задерживаясь в одном месте более суток. Такой вот немецкий Вечный жид. И он подхватил в сельце Плечевое стрелецкую дочь Зинку, чтобы она скрашивала ему дорогу, длинную скучную, русскими народными песнями.

Потом он оставил ее в городке Егорьевске с рублем ассигнациями, где Зинку взял эскадрон гусар летучих, направлявшихся на Крымскую войну. И она пела им на привалах.

Вот с тех пор по всей Руси и появилась профессия плечевых, в память о сельце Плечевом, в котором исполнительница русских народных песен перешла из рук князя Василия Ивановича Шуйского в руки немецкого Вечного жида Вильгельма Ивановича Кюхельбекера…

И Герасим закончил свое повествование глотком настоя валерьянки…

– И что, – спросил я его, – ты твердо уверен, что профессия плечевых заключается в исполнении путникам русских народных песен?

– Да?! – двусмысленно поддержал меня канарейка Джим.

Герасим сделал еще один глоток.

– Да нет, не уверен. Но уж очень хочется красоты.

Я глотнул (точнее – три раза) и снова взял в руки записную книжку.

Звонок наугад

Так, кому будем звонить теперь? Открываем книжку, закрыв глаза, естественно… О! Третья строка сверху… Имя стерто, фамилия П…ь-…ская. Телефон: 282-04-… дальше стерто. И я должен с этим «стерто» заняться плотскими усладами? Что ж, будем размышлять. (Если вы не знали, я очень клево размышляю. Дедукция у меня… Шерлок Холмс передо мной – доктор Ватсон.) Это где-то на проспекте Мира. Так, начнем с самого начала. От Садового кольца. По правой стороне. Идем. Так, направо поворот к Склифосовского… Так, так, так… Сам я там не лежал… Но вот один мой корешочек угодил туда с аппендицитом. Я его как-то раз навещал, сестричка там была… Как же ее звали?.. Имя-имечко ее как? Ведь она мне его сказала. А как не сказать если… А вот что «если» – напрочь забыл… За ручку я ее держал?.. Не помню… А своей рукой, как бы случайно, волос касался?.. Тоже не помню. И вообще не помню, были ли у нее волосы… А кадрил я ее или нет?.. Что значит «или нет»? Если была медсестричка, значит, я ее кадрил. Во всех литературных книжках сестричек кадрят. Если, конечно, противопоказаний нет. Ног, скажем, или еще чего. Причем не важно у кого. А у нее все было на месте, причем на своем. А у нас что-нибудь было?.. Не припоминаю. Хотя нет, подщечину (это не ошибка. Пощечина – это когда по щеке, а подщечина – это когда под щеку, в челюсть то есть. Ой как больно! У меня два дня язык изо рта свисал, так что меня иногда за бульдога принимали) я получил. Слава богу, хоть что-то вспомнил. А вот имя… напрочь стерлось из памяти… Стоп. Таких совпадений не бывает. В записной книжке имя стерлось! И в памяти! Точно она! Надо звонить по телефону 282-04, дальше стерто. Будем перебирать. По порядку. 282-04-01… Занято. 282-04-02… Гудки…

– Охрана 24386624983678-бис слушает.

– Добрый вечер.

– Ночь.

– Доброй ночи.

– И тебе того же. До утра никого нет.

И повесили трубку. Не тот номер. Хотя не исключено, что по этому телефону мне могли дать подщечину. Жизнь такая большая, что и не упомнишь, где и как тебя мордобоили. Чтобы вспомнить все подщечины, пощечины, зуботычины, просто в рыло, вульгарные поджопники и еще более вульгарные по тестикулам (ой, как больно! У меня два дня ноги не сходились, так что меня иногда за таксу принимали), вторую большую жизнь прожить надо. Ну не будем отвлекаться на по мелочам. Так. Мне ж не обязательно сестричку. Мне хотя б кого-нибудь. По телефону 282-04…

Попробуем пойти дальше. По правой стороне проспекта Мира. Идем, идем, идем… Знакомый дом. А что за дом? Чем этот дом, позвольте спросить, мне знаком? Внешним обликом. Эстетическим экстерьером. Патиной времени. Неуловимой, но щемящей сердце пронзительной беззащитностью перед натиском неумолимого времени, оставившем свои выразительные следы в виде выцарапанной на первом этаже надписи: «княжна Танька Персоль-Гуторская – блядь». Мать твою, не было больше цифр в телефоне 282-04! А были только эти – 2820. А где четверка?.. Нет ее в книжке, как не было! А может, действительно не было? Помстилось? Конечно помстилось. Вот под надписью, указывающей на половую распущенность княжны Персоль-Гуторской, эти цифры и выцарапаны 28–20. И в записной книжке то же самое. Таня Персоль-Гуторская – 28–20.

Тихо лаяли собаки в затухающую даль,

я явился к ней во фраке,

элегантный, как рояль.

Звоним… А чего звонить, когда над дверью нет звонка? Зато есть цепочка, за которую надо дернуть. За дверью раздастся мелодичный звон колокольчика… А какой еще? Конечно мелодичный. Так в туманной росистой заре в местечке Хамковицы, что в шестнадцати верстах от Житомира, по этому звоночку узнаешь нашу корову Цилю.

… и выйдет моя ненаглядная, предмет моих тайных, но громких воздыханий. А как еще показать свои воздыхания, если не воздыхать громко? Как будто в груди у тебя бьется, требуя свободы, двигатель внутреннего сгорания. И конечно же, горит огонь желаний. В груди… Или… Да всюду и горит… Сейчас я увижу… Бледная рука в голубых прожилках с длинными изящными пальчиками с хищным маникюром. Крылья носа нервно вздрагивают Вот-вот не удержатся на месте и улетят. Марафет – он, знаете ли, великая подъемная сила. Полный улет. А между пальчиками у нее будет зажата легкая турецкая пахитоска. Все будет так, как я задумал. В этот раз она наконец даст мне ответ. Или просто даст. Хотя это вряд ли. На моем пути стоит (не в прямом смысле стоит, а в переносном, художественный образ) сын бакинского нефтепромышленника Айвара Алекперова Айвар Алекперов. У в роду все мужчины Айвары Алекперовы. Раньше, в восемнадцатом веке, они носили разные имена. Но в Баку тогда было выше крыши Алекперовых. Разных социальных слоев и состояний. И был среди них один мошенничествующий Алекперов. Это бы еще ничего, что мошенничающий, это национальное, но он был еще и бандитствующий. Однажды полиция попутала его на грабеже лавки с контрафактным бензином, принадлежащей другому Алекперову, которого звали Айваром, и он, бандитствующий Алекперов, которого звали Вагид, назвался Айваром. А так как он был моложе настоящего Айвара на тридцать лет, то мудаковатая бакинская полиция восемнадцатого века решила, что сынок грабит своего батю. Они его связали и бросили в зиндан предварительного заключения. Чтобы слупить с папаши мзду за освобождение сынка. Папаша в это время отдыхал на любимой третьей жене Лейле. Потому что очень сильно устал от отдыха на второй любимой жене Зухре.

И это еще не вся цепочка. Поэтому он, не вдаваясь в подробности, забашлял полицию. Пока не вспомнил по пути с третьей любимой жены Лейлы на четвертую любимую жену Айгуль, что у него нет сына Айвара. Что у него вообще нет детей. У него были проблемы. Нет, со стволом-то у него было ого-го!!! А вот с боеприпасами… Начальной скорости у них не хватало. Долететь до цели. А все почему? А все потому. И вот когда Айвар Алекперов, не дойдя до четвертой любимой жены, усек ситуацию, он надел штаны и потребовал к себе бандитствующего Алекперова и, вместо того чтобы как настоящий Айвар Алекперов казнить мерзавца, усыновил его, поменял через градоначальника графа Бердан-Мохнатского имя Вагид на имя Айвар и женил его на свежевзятой, но еще неопробованной седьмой любимой жене Зульфие и умер. И оставил завещание, что все первенцы в его роду будут носить имя Айвар.

Так вот, последний из Айваров Алекперовых и намыливался жениться на княжне Танечке Персоль-Гуторской. А я этого не хотел. Я хотел жениться на ней сам. Я хоть и не нефтедобытчик Айвар Алекперов, но тоже… Из потомственных евреев Его Императорского Величества. И с боеприпасами у моего предка Гирша, приглашенного императрицей Екатериной Великой в Россию из польского города Липска и вынужденного сменить благозвучную фамилию Шмокшлимазлцудрейтерзон на более простую и доступную фамилию Липскеров, так ему казалось… О чем я говорил? А! О боеприпасах. Так вот, Липскеровых в мире – что собак нерезаных. И все родственники. Так что негоже мне, столбовому Липскерову, лажаться перед каким-то Айваром…

Я дернул за цепочку. Дверь мне открыл старый дворецкий Иеринарх Владимирович Фридман. Из бывших крепостных. У них в роду все первенцы носили имя Иеринарх. Такое вот странное совпадение.

– Что господину жиду надо? – спросил дворецкий, склонив напомаженную голову в полупоклоне.

– Княжна у себя? – ответил я по национальному обычаю вопросом на вопрос.

– А какое господину жиду собачье дело до того, где княжна?

Ну, я не стал препираться со стариком. Убил его и вошел в комнаты. Она, Танечка моя, княжна Персоль-Гуторская, двадцати неполных лет, сидела на диване. Я молча сжимал в кармане леденящий пистолет. Обращенный книзу дулом, сквозь карман он мог стрелять. Но, господа присяжные заседатели (прорепетировал я про себя свое последнее слово), у меня и в мыслях не было убивать княжну Персоль-Гуторскую. А пистолет – исключительно в целях самозащиты. От конкретного лица кавказской национальности Айвара Алекперова.

– Танюх, ты мне раз и навсегда скажи: дашь или не дашь? (Намек на знакомство с произведениями Вильяма Шекспира, род. 23.4.1564, ум. 23.4.1616.)

Княжна глянула на меня хитрым княжеским взглядом, затянулась пахитоской и, вытянув губы в форме «Волшебной флейты» г-на Вольфганга Амадея Моцарта, выпустила замысловатую струю дыма. И пока дым не улетел в распахнутое дождливое окно, я смог прочесть:

– И с какого это рожна, Мишель, я должна вам давать? Сколько ж можно давать? Этому, князю Нарышкину, дала, статскому советнику Гершенфельду дала, полковнику Вздор-Бухновскому дала. Этому дала, этому дала, этому дала. А вот Айвару Айварычу Алекперову не дала. Как они ни просили. Нефтяную скважину к ногам бросали, газовый фонтан на заднем дворе возвели, а вот не дала. Потому что принцип: до свадьбы – ни-ни. К тому же Айвар Айварыч – наследственный ваххабит, и если я дам иудею, а вы, Мишель, иудей, как бы вы ни походили на приличного человека, то Айвар Айварычу будет душевно больно. Войти на мое ложе после иудея. Хоть вы оба и обрезанные. А еще Демокрит сказал: «Нельзя войти в одну реку двум обрезанным». Так что не обессудьте.

А погода, должен вам сказать, судари мои, была на редкость… в общем, на редкость… Так бывает только на излете русской осени, когда недавнее тепло практически окончательно сдало свои позиции и готово покорно, как юная жена, идти под венец с зимним холодом. Точь-в-точь как на картине Пукирева «Неравный брак». В общем, господа,

Было холодно и мокро,

Тени жались по углам…

Обливали слезы стекла,

Как герои мелодрам.

Я стоял, опустив голову. Жизнь моя практически закончилась. Ибо без княжны я не представлял себе будущего. Без нее оно превращалось в пустую дорогу, по которой мне придется идти одному, без поддержки, и даже память о том, что княжне я так и не засадил, не сохранится в моем бедном мозгу, растворившись в бесцельно прожитых годах, за которые почему-то будет так мучительно стыдно. Все это, очевидно, отразилось на моем лице, потому что княжна посмотрела на меня с типической жалостью русской женщины, которая (жалость) не делает различия меж сословиями. И свойственна и Сонечке Мармеладовой, и Софье Андреевне Толстой, и Софье Фредерике Августе Анхальт-Цербстской, получившей при крещении имя Екатерина Алексеевна, впоследствии Екатерина Великая. Вот, поди ж ты, какова сила и мощь русской земли, которая ухохатывает даже немчуру поганую. Скольких бедных людей пожалела женщина. Тут и Потемкин, и Орлов (оба Орлова), и Зубов. Я уж не говорю о дворцовом коне Евстигнее, которого она жалела до изнеможения. Тот пал на третью ночь.

Так вот, княжна посмотрела на меня с типической русской жалостью, во второй раз затянулась пахитоской и выдохнула надпись:

– Жалко мне вас, Мишель. Увы, ноблес не оближ заключить вас в объятия моих ног, но кое-какой минет я вам могу доставить.

Я вздрогнул. Княжна снова затянулась, и я снова прочитал:

– Вы не подумайте, я не такая. Это всего во второй раз… Или в шестой… Не помню… Но уж никак не больше чем в одиннадцатый. А что было в прошлом месяце я и не говорю, очень деньги были нужны.

Я от сырости за окном и какой-то непонятной лени превозмочь себя не мог. Она упала на колени у моих красивых ног. Ее пальчики заструились по пуговицам моей ширинки, сбросили подтяжки, стянули с ног чешую кальсон… Обрезанный мой не подавал признаков жизнедеятельности. Не было в нем гордости. Не было в нем перспективы. Он даже не сделал какого-либо движения в сторону приоткрывшихся губ. Княжна стояла передо мной на коленях с полуприкрытыми глазами и полностью открытым ртом, в него чуть не залетела спасающаяся от дождя синичка. (В те года на Первой Мещанской еще водились синички. А сейчас, сколько ни открывай рот, воробья ни… не дождешся.)

Я тихо поднял брюки и влез в карман…

Дым! Огонь! Сверкнуло пламя,

Ничего теперь не жаль.

Я лежал к дверям ногами,

Элегантный, как рояль.

А после того как я вышел из Центра репродукции человека, где академик Михаил Васильевич вставил в мой обрезанный штырь и они (обрезанный и штырь) стали стоять как из ведра, я пришел к двухэтажному особнячку на Первой Мещанской и нацарапал на стене надпись: «Княжна Танька Персоль-Гуторская – блядь».

Вот вам история телефона 282-04.

Налейте, налейте скорее вина, рассказывать больше нет мочи. Налили, налили, выпили… (Это я о себе. У нас есть иногда такая привычка – говорить о себе в третьем лице.) И тут зазвонил телефон. На определителе высветилось 282-20-3… Снимаю трубку.

Шестой звонок

Так вот, как я говорил, точнее, писал, на определителе моего телефона высветился номер 282-20-3… А дальше ничего не высветилось. Хотя должно было бы. Потому что в ночь моих поисков свободного места, в которое я мог бы излить свою грусть и печаль, телефонные номера были семизначными. И тут таилась какая-то закавыка, какая-то интрига.

Мне в жизни неоднократно приходилось размышлять. По разным поводам. Так, года два я размышлял над проблемой квадратуры круга, дошел до двести восемьдесят четвертого знака после запятой и смог остановиться только после того, как в условиях стационара роман Карцев с телевизора поставил вопрос о раках по три сегодня и по пять, но вчера. В течение пяти дней я мотался из сегодня во вчера и обратно, но раков не обнаружил. Вообще! Никаких! Ни по три, ни по пять. Пока на шестой день, который, собственно говоря, был ночью, ко мне в палату не пришел Жванецкий и не сказал под большим секретом, что раков вообще не было. А было полкило креветок, которые своим ходом пришли из бухты Нагаева, с которой начинается близкая всему советскому народа Колыма. Пришли креветки в Одессу из человеколюбия. Потому что канистра пива – вот она, а раков ни по пять вчера, ни по три сегодня со времен Гражданской войны не было. И у трудового народа сложилось твердое убеждение, что Гражданская война шла между пивом и раками. И раки проиграли. Потому что канистра пива – вот она, а раки?.. Эмиграция, философский пароход и вообще утечка раков на Запад. Вот креветки и приползли с бухты Нагаева. С того места, с которого начинается Колыма. А в философском (ничего, что я два раза поблизости употребил слово «философский»? Не погрешил ли я в смысле семантики и семиотики? А если и погрешил, то и хрен бы с ним) смысле логического построения географической сути с бухты Нагаева начинается не только Колыма, но и родина. Образно выражаясь, а я всегда выражаюсь образно, родина начинается с зоны. И ею заканчивается. Потому как, образно выражаясь, а я всегда выражаюсь образно, могила – это та же одиночная камера. И, как полагал я той ночью, на картинке в родном букваре должна быть не сто раз целованная Есениным по пьяному делу березка, а сцена шмона в лагпункте 24/16. Кстати, ничего не имею против целования березок по пьяни. Бывают в этом состоянии дела покруче. Я как-то в конце девяностых на банкете в Колонном зале допился до такого состояния, что вошел в один туалет с Зюгановым. О чем я говорил? А, о картинке в букваре со сценой лагерного шмона. У Глазунова бы хорошо получилось, ему вообще массовые сцены удаются. И название картинки – «Шмон нашей родины». Жаль, на натуру уже не выехать. Нету ее, натуры. В натуре. Ну да для Глазунова натура не обязательна. Залудил сто шестнадцать портретов – от черепа лошади, в которой таилась погибель князя Олега, до всех святых, в земле русской воссиявших. И на фоне крестов. И вот здесь-то самая лажа и есть. Глазунов – глашатай реализма, а тут… Не было крестов в лагпункте 24/16. Только таблички со стершимися номерами. Поэтому шел бы Глазунов… Шел, шел и дошел бы наконец.

И вот, как сказал мне ночью Жванецкий, оттуда-то и пришли в Одессу к канистре пива полкило креветок. Это не так чтобы уж очень много, но если не роскошествовать, а грызть их морожеными, на канистру вполне хватит.

А потом Жванецкий решил, что миссия по разъяснению мне коллизии с раками им завершена, и ушел через зарешеченное вентиляционное окно в соседнюю палату. Там один чувак страдал раздвоением личности. Он был попеременно Авазом и тупым доцентом. А в палате лежали и нормальные люди. Алкоголики всех мастей, суицидники разных стажей, рукомойники, мывшие руки до приема пищи и после. После посещения уборной и до. А голова у них вообще не высыхала. И вот этих вполне приличных людей круглосуточно доставал тупой доцент Аваз. А Жванецкий как ушел через вентиляционное окно в эту палату, так я больше его по телевизору не встречал. Слышал только в курилке от других больных, что теперь этот тупой доцент Аваз – Железная Маска, а Жванецкий достает его просьбой «Гюльчатай, открой личико». Но я от размышлений о раках избавился. Правда, когда бываю на Преображенском рынке, долго стою перед аквариумом с раками и думаю: сколько же пива надо выпить, если это раки по пять, как вчера. И сколько сегодня, если они по три.

Так вот, я сидел в кресле и смотрел на мигающий дисплей телефона, на котором русским языком, черным по белому было написано 282-20-3…

Ну, чего делать, надо поднимать трубку. Сейчас выдам очередную похабщину: «Трубка не член, рука не отвалится». Ну и поднимаю. А в трубке – голос. Женский. Ласковый и томный. Такой голос, помню, был у одной пионервожатой в пионерском лагере, где я был другим пионервожатым. Она звалась Татьяной. (Не путать с княжной Танькой Персоль-Гуторской – блядью.) Она в педучилище училась на учительницу младших классов. А я, по примеру моего друга Эдика Доспенского, изучал детский характер для последующих занятий детской литературой. Но детского писателя из меня не получилось. А все потому, что в пионерском лагере надо изучать детей! А не пионервожатых! А Эдик, до того как шастать по природе в трусах и пионерском галстуке поверх трусов, был вполне приличным сатириком-юмористом в паре с другим сатириком-юмористом Феликсом Гамовым (в девичестве Кугель). И еще в соавторстве с другими сатириками-юмористами Мурляндским и Файтом (настоящая фамилия Файт). Мурляндский – фамилия амбивалентная. Ухо приличному человеку не режет. А Файт – упертый. И не он один.

У меня в шестьдесят шестом был ужасно кошмарный случай. Я тогда играл в конферансье Московской эстрады. И вот под 7 ноября, в разгар праздничной кампании, я вел концерт в Дом-журе. Это у меня был уже четвертый концерт, и соображал я херово, чтобы не сказать более вызывающе. Так что я только глянул на бумажку, которую мне сунула администратор Женя Гоглина, и вылетел на сцену, надев на лицо улыбку и офигительное обаяние. Я на этом обаянии столько чувих… Но не об этом идет речь.

– А сейчас, дорогие друзья (всегда думал, с чего это какие-то неизвестные мне люди – дорогие и друзья? Принято так было для создания теплой атмосферы), будет песня! Которая, как говорил поэт, нам строить и жить помогает. Композитор Ян Френкель! На слова Инны Гофф! «русское поле»! – Тут я почувствовал что-то неладное, но не понял и завершил: – Поет Иосиф Добзон!

Что было… Зал выл… А через три дня после того, как этот здоровец закончил песню словами «Я твой тонкий колосок», в Домжуре хоронили работавших еще с Гиляровским, Дорошевичем и Сувориным трех репортеров, скончавшихся от апоплексического удара. Но я думаю, что не только Иосиф их укандехал… После него выступал сатирический дуэт Александр Лифшиц и Александр Левенбук. Это не каждый выдержит. Проханов тут же на люстре бы и повесился.

Так, о чем я говорил?.. А, да… Доспенский работал вместе с Гамовым-Кугелем, а Мурляндский вместе с Файтом-Файтом. Была еще одна сатирическая пара: Шурканов – Борин. А кто они были через дефис, я говорить не буду. Так вот, Доспенский жутко тосковал, что у него, как у остальных вышеперечисленных, нет приличного для сатирика-юмориста еврейского бэкграунда. Тогда бы он гордо нес знамя борьбы с государственным антисемитизмом, который в нашей стране мирно сосуществовал с дружбой народов. Эдик пытался говорить с акцентом, но без особого успеха. Присутствовавшие при этом грузины просили его не придуряться и говорить на родном. А татары один раз даже слегка отчукали, приняв за башкира. Не помогло даже то, что Эдик с перепугу заорал по-английски с немецким акцентом, что он мордвин. Его отчукал случившийся поблизости коренной уроженец Марий Эл. Так вот, униженный свои славянством, Доспенский решил стать детским писателем. Мол, тут конъюнктура попроще. Я ему намекал на Маршака, Барто и Заходера. Но он их не знал и знать не хотел. Для него существовал только один детский писатель – Михалков. Только с ним он соревновался всю жизнь и в конце концов укандехал его дядю Степу странной с точки зрения сексологов парой Чебурашка – Крокодил Гена и добил целой шоблой из Простоквашина. Михалков попытался ответить третьим вариантом Гимна, но надорвался. А может, по случаю возраста. Он же не Ленин, чтобы жить вечно.

А Гамов-Кугель, Мурляндский и Файт-Файт отваяли отечественный блокбастер «Волк и Заяц» плюс «Кот Альберт» и «Блудный какаду». А Кугель, находясь в течение тридцати лет эмиграции на земле, которую он называл обетованной, выпустил тридцать книг. В том числе шеститомник еврейской истории. И настоящие евреи учат свою историю по книге русского Кугеля. Который в России был евреем Гамовым. Борин, ну, он Борин и есть. Как и Шурканов, бывшую фамилию которого не припомнят даже его сыновья. Я знаю, но не скажу. Все равно не выговорите.

Так, о чем это мы? А! О том, как я был пионервожатым по примеру моего друга Эдика Доспенского. И в лагере работала пионервожатая по имени Татьяна. (Не путать… впрочем, это я уже говорил.) И ей было семнадцать лет. Татьяна, будучи русская душою, по неизвестным ей самой причинам с ее холодною красою любила русскую зимушку-зиму… Я имею в виду холодную красоту, присущую зимушке-зиме, а не Татьяне. Красота у нее была!.. Как у моряка, который красивый сам собою. А лето она не любила. И по ночам, особенно по ночам, она его так не любила, так не любила, что даже кушать не могла. И только я ее мог уговорить. Ну, и выпить. Не так чтобы уж очень, а для аппетита. И чтобы не сильно стесняться. Все-таки ей семнадцать, а мне – сорок. Я детской литературой поздно решил заниматься.

Вот она ко мне и приходила: поесть, выпить. Чтобы не сильно стесняться. Но иногда она путала последовательность и сначала не стеснялась, а потом выпивала и ела. Чтобы не стесняться по второму разу. Я ей все-таки чужой человек, чтобы вот так добровольно, ни с того ни с сего отдаваться сорокалетнему совершенно незнакомому мужчине, который даже не член ВЛКСМ. До меня ее сорокалетний принудительно брал. Тем более что мать была не против. А чего ей быть против, когда он ее законный супруг. И потом, он плохого-то не желал. Кто ж своему, пусть и не родному, дитяти плохого пожелает. К тому же, размышляла мамашка, все в доме. У себя, по-семейному. Не то что другие члены ВЛКСМ по партийной линии, которые набирают себе в районный комитет ВЛКСМ комсомолок разнообразных направлений. Чтобы грюндить их без монотонности и срывать цветы юности разных цветов и по-разному. К тому же у девушек такое устройство организма, что у них в цветении случаются паузы, во время которых их грюндить не принято. И в гербарии должен быть наготове другой цветок, чтобы, значит… Вот. А отчим Татьяны был человек степенный и домашний. К тому же строгости необыкновенной. Отдельные членки районного комитета ВЛКСМ думали, что если их… то они уже и все. А так как их всех, то они все думали, что они уже и все. Ну а это уж полный развал комсомольской работы в районе. А за это, господа хорошие, выговорешник можно схлопотать, после которого по партийной линии – шлагбаум. И никаких пайков. А если еще и аборт!.. То прямым путем на профсоюзную работу. А на профсоюзной работе, как показывала практика, только с презервативом. И только проверенного члена профсоюза. А проверенные, как показывала практика, из комсомольского возраста уже вышли. А ровесниц, с которыми ты тридцать пять лет назад сидел, образно говоря, на одном горшке, грюндить радости мало. А не грюндить нельзя, потому что кровная обида.

Вот отчим своих комсомолок и не трогал. А зачем, если у него дома и комсомолка, и профсоюзница под рукой. Нет, «под рукой» здесь не подходит. Вот видите, господа, и в литературной работе есть свои сложности. Не могу подобрать выражение, которое, с одной стороны, эвфемизм, а с другой – паллиатив темных сторон правды жизни, выражающейся в групповом использовании матери и падчерицы в целях, для которых падчерица не предназначена, но радость доставляет, а по линии партийного комсомола никаких компрометирующих нет. Ну, разве что пацанке еще нет восемнадцати. А если быть точнее, то по первости и тринадцати-то не было. Но зато все удобно.

Так вот, эта Татьяна, как я уже говорил, русская душою, с вытекающей из этого обстоятельства скромностью и застенчивостью, мучилась ситуацией: не изменяет ли она со мной отчиму. И не будет ли изменять мне с отчимом, когда вернется домой. И чтобы не мучиться, она и выпивала. Перед вторым разом. И тут возникала другая проблема. Как она говорила и этому есть подтверждение в многовековой практике потребления человечеством алкогольных напитков, – после выпивки она становилась другим человеком. И страшно ревновала меня к себе до выпивки. Но это еще не все. С ее точки зрения, я тоже становился другим человеком, и получалось, что она с перерывом на выпивание спала с двумя разными людьми. А это было уж совсем не по-комсомольски. Но что в наших отношениях было удобно – и меня, и отчима звали почти одинаково. Меня, как вы уже знаете, Михаилом Федоровичем, а его – Федором Михайловичем…

То-то он картишки любил… Так что если она в разгар и перепутает что, то всегда можно оправдаться, что она от разгара и перепутала.

Тут ланиты мои заливает краска стыда, клавиши компьютера валятся из рук, правая из которых непроизвольно тянется к взбухшему чреслу, и я говорю охрипшим от несдерживаемой страсти голосом:

– Танечка, милая, приезжай. Я тебя жду. Как тридцать лет назад. Милая, сейчас такое же знойное лето со зноем, комарами и мухами, так же сияет лунная ночь, так же звезда с звездою говорит и так же лес и дол виденьем полны, и не могу заснуть я без тебя, всё ненужным стало сразу без тебя, от заката до рассвета без тебя, так нужна ты мне, любимая моя…

– Вы меня помните, Михаил Федорович?

– Как же мне тебя не помнить?! Как мне знакомы твои черты. Помню ли тебя, моя Татьяна, мою любовь и наши прежние мечты? Ну вот, прям как щас помню дни золотые, а уж кусты сирени и луну в тиши аллей! Помню, упали косы, пушистые густые, свою головку ты склонила мне на грудь… А потом – ниже, ниже, ниже… Приезжай…

– Не могу, Михаил Федорович. Тридцать лет прошло. Вот случайно. Бессонница. А тут – телефонный звонок. Ваш номер на дисплее высветился. Я даже и не знала, что это вы. Только по голосу узнала.

– Милая, я тебе не звонил. Это у меня бессонница, это у меня телефон зазвонил, это у меня на дисплее номер высветился. Это чудо какое-то. Приезжай. Мой адрес…

– Нет, Михаил Федорович. Никак нельзя. Мама моя двадцать лет как умерла. Вот Федор Михайлович на мне и женился. Старый грех свой покрыл. А вас я в памяти держу. Сына вашим именем назвала… Нет, сын не ваш… (Еще бы! Только бабской литературы мне не хватает.) Так что сынок мой, как и вы, – Михаил Федорович. Извините, не могу. Я другому отдана и буду век ему верна. Прощайте.

– Прощай, Танечка…

И я положил трубку. Таня, Таня, Танечка… А ведь я даже фамилии ее не знаю…

И из положенной телефонной трубки послышалось:

– А фамилия моя самая простая: Ларина.

Послышалось?..

Чего только не бывает жаркой ночью в Москве!

Седьмой звонок

Так, теперь этот мистический звоночек. Мате Хари. Той самой, чье последнее желание я исполнял перед расстрелом. И телефончик которой я по завещанной богами кобелиной привычке попросил.

Штутгарт 1, 2, 3, 4. И вот что интересно. Как после двух мировых войн и одной «холодной» надыбать телефончик: Штутгарт 1, 2, 3, 4?.. Так, так, так… Берем телефонную трубку. Вводим функцию SMS (как это делается, я не знаю, но вводим). Набираем «Штутгарт 1, 2, 3, 4». Гудит, бля…

– Штутгарт на проводе. Настоящий резидент настоящей английской разведки полковник Ринго Джагер Клэптон слушает.

– Ну ни х… себе!

– Русский?

– Еврей.

– Вейзмир!!! И что Моссад делает на противоположном от меня конце телефонного провода, что? А? Я вам спрашиваю?

– И вовсе не Моссад.

– Хорошо. Меняем вопрос. И что вовсе не Моссад себе от мене хочит?

– Мне ваш телефончик Мата Хари оставила.

– Говорите, сэр.

– После того как я ее последнее желание исполнил.

– Одно?

– Ну…

– Ясно, сэр. Соберитесь. И постарайтесь вспомнить все очень четко. Не перепутайте последовательность.

– Да ведь сколько лет прошло. Разве что упомнишь. Я не помню, чье желание месяц назад исполнял! (И вообще, может быть, ничего не исполнял, а просто мастурбировал.)

– Так, сэр. У вас алкоголь есть под рукой?

– Есть. Под обеими. И литр в холодильнике.

– Налейте в стакан на три пальца алкоголя и поболтайте в нем хвостом старого кота.

– А где я возьму…

– Здеся, – раздалось у меня под правым ухом.

Я повернул голову направо. Перед моими глазами справа налево болтался полосатый кошачий хвост, ритмично открывая и закрывая кошачью задницу. Я сразу понял, что эти задница и хвост принадлежат Герасиму, неведомым путем оказавшемуся в моем доме после… Чего я говорю… Вы же об этом только что прочитали. Я взял Герасима за хвост, поболтал им в стакане с водкой и выпил.

– Выпил! – выдохнул я в трубку.

– Вы идиот, сэр! – сказала трубка голосом Ринго Джагера Клэптона. – Кто вам велел пить?

– А что я должен был делать? – искренне удивился я. Что еще можно делать с налитым стаканом? Даже если поболтать в нем хвостом старого кота.

– Облизать кошачий хвост, идиот!

– Сэр…

– Что «сэр»?!

– Вы забыли сказать «сэр», сэр…

– О, фак ю маза! Нет ничего наглее обрусевших евреев! Оближите кошачий хвост, идиот, сэр!

Кошачий хвост самостоятельно проник мне в рот, прошелся в нем что электрическая зубная щетка. А через секунду Герасим уже храпел на диване, как будто это не он только что орудовал в моем рту (рте) по наущению настоящего резидента настоящей английской разведки полковника Ринго Джагер Клэптона…

Мы лежали на узкой койке в камере для смертников.

На тюремном дворе было 16 октября 1917 года. Вечер.

– Что заказывать будем, сударыня?

– Карточку, гарсон, будьте любезны…

– Сударыня, мы вам на словах доложим. В лучшем виде. Потому как в карте европейский стандарт: из холодных закусок – поцелуй руки, поглаживание волос, медленное раздевание. Вы какую музыку предпочитаете к медленному раздеванию?

– Скрипичный концерт Гайдна можно?

– Увы, сударыня, намедни скрипача расстреляли. За шпионаж в пользу Маврикия.

– А разве Маврикий в числе воюющих держав?!

– Конечно. С Мадагаскаром.

– Первый раз слышу.

– Да разве всех упомнишь. Война-то мировая. Так что скрипичный концерт Гайдна, увы…

– А Седьмой концерт для фортепиано с оркестром Будашкина?..

– Увы. Он еще не написан.

– А я было подумала, что пианиста тоже расстреляли (нервически смеется).

– Не без того, сударыня.

– За что пианиста-то?

– За шпионаж в пользу Мадагаскара.

– Так что вы можете мне предложить? Из оставшихся в живых.

– Что угодно, детка. Дудук Арно Микояна, сямисен хероко Ебидопота, соло Яши Боярского.

– Это что такое?

– Мужичонка из русских.

– А репертуар?

– Новейший. 2003 года.

Мы не спим, нам заря улыбается,

мы дрожим, нас рассвет не согрел.

Мы не спим, все вокруг просыпается,

Три часа, а в четыре – расстрел…

– Очень хорошая песня. В пандан мероприятию. О, сударыня, вы уже разделись. Что на горячее?

– Мясо по-миссионерски, омар по-русски, филейная часть на вертеле…

Ночь дана для любовных утех…

Ночь была, был рассвет…

Помню ту ноченьку, ноченьку темную…

Темная ночь, только пули свистят…

Стоп, это не отсюда.

Ах, зачем эта ночь так была хороша…

Ночным Белградом…

А ночка темная была…

Звездная ночь пришла на море сонное…

На холмы Грузии легла ночная мгла…

При чем здесь холмы Грузии?..

Ночи вы, ночи, ночи девочи…

Ночь пришла на мягких лапах…

И не остановишься…

Ночь была, был рассвет…

Это уже было…

Дорогой длинною да ночкой лунною…

А цыганская дочь – за любимым в ночь…

– Заткнитесь, сэр!

– Заткнулся, сэр Ринго.

– Это все?

– Ну, не совсем. Это только русские. И еще три печатных листа на языках народов мира.

– И что, вы все исполнили?!.

– Конечно, сэр Джагер. Под фонограмму, правда. Но исполнил. Желание клиента для нас закон. То да се, расстрел даже пришлось перенести.

– Надолго?

– Не очень. На двадцать пятое октября 1917 года. Кто-то на востоке из пушки жахнул. Вот во время десерта ее, хари, Мату вашу, на расстрел и увели. Пришлось ей обойтись без десерта. Сэр. Ринго Джагер Клэптон.

– А что она просила на десерт?

– Сэр.

– Что «сэр»?

– Вы забыли слово «сэр».

– Что, сэр? Она просила, сэр? На десерт, сэр? Фак ю маза…

– Сэр.

– Фак ю маза, сэр!!!

– Так что, сэр, она просила, сэр, вафли, сэр. На десерт, сэр.

– Ну и?..

– Сэр.

– Ну и?.. Сэр!

– У меня крем для вафель кончился. Так что ее без вафель шлепнули. Сэр.

– Что значит «шлепнули»? Это что, такая русско-еврейская идиома?.. Почему вы молчите?.. Русская сволочь! Скажите же что-нибудь, жидовская морда!.. В чем дело?!

– русская сволочь и жидовская морда одновременно – это оксюморон. И потом, вы опять забыли слово «сэр».

– Прошу пардону, экскьюз ми, маза фаза факинг, оксюморон, сэр, что есть, быть, шлепнуть, сэр?! Это садо-мазо, сэр? Как это по-русски? Эх, раз, еще раз, еще много-много раз?

– Это значит шлепнуть. Один раз. Из шести винтовочных залпов. И залпа «Авроры».

– Большое спасибо, сэр Майкл, сэр Фьедоровитч, сэр Липскерофф. Вы есть быть очень нам помогать. Теперь мы знать, что Великая Октябрьский переворот случиться из-за отсутствия крема для вафель. Сэр.

– Конечно, сэр Ринго Джагер Клэптон. Почти классическое. Низы еще хотели, а верхи уже не могли. Вот революционные матросы и рванули в Зимний. Там женский батальон размещался. Сами понимаете, три года войны. Я так давно не видел маму. Вот и чувство вины у меня. Я потому телефончик у нее и взял. У вас там из женского персонала есть кто?

– Сэр.

– Сэр.

– А зачем вам, сэр, из женского персонала?

– Вы зашлете ее к нам. Ваш предатель стукнет нашему предателю, что она у нас. Наши осуществят утечку информации, что она влюбилась в маршала СВР Михаила Федоровича Липскерова. Ваши решат его, то есть меня, через нее завербовать, чтобы получить сведения о своих предателях среди наших предателей. Потом по сигналу из Пекина по кодовому сигналу «У вас есть вафли с кремом?», отзыв «У нас таки есть вафли с кремом», агент «Бваны Нкумбы», что в переводе на русский означает «Сикрет-сервис» Республики Кот-д’Ивуар, шестнадцатый сын вождя Касем Коган (в Кот-д’Ивуаре такая традиция: шестнадцатые сыновья вождя становятся агентами «Бвана Нкумба». Потому что если его расшифруют и сожрут, то, стало быть, так тому и быть. Есть еще в загашнике семнадцатый сын, который, после того как его старшего братана сожрут, автоматически становится шестнадцатым, и традиция оказывается ненарушенной) высадится с подводной лодки в районе Патриарших прудов, где встретится с эмиссаром Штази под конспиративной фамилией Генрих Гиммлер. Чтобы никто не заподозрил в нем скрывшегося от справедливого Нюрнбергского суда Мартина Бормана, который считает сведения о падении Берлинской стены бериевской дезинформацией. Он живет в квартире № 8 дома № 16 усадьбы князей Шендеровичей, памятника архитектуры восемнадцатого века. Он так законспирировался, что даже и не подозревает, что усадьба уже девять лет как отреставрирована и представляет собой шедевр новорусской архитектурной мысли. Деревянный фасад с шестью гипсовыми колоннами встроен во входную дверь шестнадцатиэтажного пятизвездочного приюта для детей-сирот погибших в лихие девяностые руководителей национальных диаспор бывших республик СССР.

– Сэр Майкл, вы не могли бы быть чуть кратковременней. Я хотел сказать – меньшесловным.

– Конечно, сэр Ринго. Кранты. Сэр.

– Сэр Майкл, хотелось бы точнее быть знать, кто есть «Кранты»?

– А если, сэр Ринго, хотите бы точнее быть знать, кто есть «Кранты», то не перебивайте меня, маза-фаза-факинг. И ваших грандмаза, гранд-фаза, анкл и аунт – тоже факинг. Сэр.

– Продолжайте, сэр Майкл.

– Кранты – это одновременно Юстас и Алекс. Заслуженные топтуны ФСБ, осуществляющие посменную слежку за Генрихом Гиммлером. И когда к нему на связь явится ваш человек…

– А зачем к нему должен быть являться наш человек?

– Ну как зачем? Гостинец с родины передать. Туманного Альбиона, так сказать.

– Сэр.

– Гостинец, сэр.

– И какой гостинец вы предполагать?

– Сэр.

– Сэр.

– А о чем мы говорили, сэр?

– О гостинец, сэр!.. Или – кранты?..

– Вспомнил, сэр! Ваш агент передает Генриху Гиммлеру, который на самом деле Мартин Борман, гостинец…

– Что за гостинец, я вас сотый раз спрашивать!

– Билет на чемпионат мира по футболу 2026 года.

– Позвольте спросить вас, сэр оксюморон, а где быть эта чемпионат? Сэр.

– В Лондоне. Столице Исламского халифата. Он берет этот гостинец. И тут врываются заслуженные топтуны ФСБ Юстас и Алекс по кличке Кранты, хватают Генриха Гиммлера, который Мартин Борман, и увозят на обряд обрезания. Потому что на чемпионат мира необрезанных не пускают. А также свиней и евреев. И агент остается один. Как я уже говорил, женского рода, желательно двадцати – двадцати пяти лет, блондинка 90–60–120. И которого было бы не жалко расстрелять.

– А не расстреливать можно? Сэр.

– Англичанка?

– Чистокровная.

– Тогда можно. Стакан «Солнцедара». Сертифицировано лабораторией ФСБ имени Судоплатова.

– И что дальше, сэр?

– Она остается одна в подъезде пятизвездочного приюта для детей, бывшая усадьба князей Шендеровичей. Чтобы меня соблазнить. И тут появляюсь я. Весь в голом! Со стаканом «Солнцедара». Она меня соблазняет!!! И знаете чем?

– Чем, сэр?

– Вафлями с кремом!

– Как вам поворотец сюжета? Там вафли – и здесь вафли. Я размякаю. И выдаю вам все секреты!

– Какие секреты, сэр?

– Первое. Где находится нофелет. Второе. Как прожить на пенсию. Третье. Как не пропасть в дачном сортире. Четвертое. Устройство Союза кинематографистов России. Пятое. Ответ на вопрос: «Как стать Максимом Галкиным». Шестое. Как открыть бутылку пива при помощи зубов. Седьмое. Программа партии «Единая Россия». Восьмое. С каким счетом юношеская сборная инвалидов России по футболу победит взрослую сборную России по футболу. Девятое. Как выжить после лечения в районной больнице. И самая главная тайна. Что такое суверенная демократия.

– Это гениально, сэр! Мы готовы выполнить все ваши просьбы. Мы готовы выслать вам нашу агентессу по e-mail. И готовы обеспечить вам пожизненное обеспечение неограниченным количеством вафель с кремом от подданных Ее Королевского Величества, если вы отвечай на вопрос, который волновать весь свободный мир… Согласны, сэр, сэр, сэр?

– О чем речь?! Задавайте.

– Сэр, сказать, пожалуйста, на Х+Я КОЗЕ БАЯН?

Я задумался. Раскрыть тайну русской идентичности?.. Предать заветы отцов?.. Растоптать святое?.. Ну уж… Я люблю тебя, Россия, дорогая моя Русь… Тем более что тайна эта велика есть. Настолько велика, что мне неизвестна…

И вот когда настоящий английский агент настоящей английской секретной службы задал этот вопрос, в моей голове ворохнулись мысли, которые были не совсем уместны в третьем часу ночи. Когда МОЙ, расшифровка слова «МОЙ»: член, а также:

агрегат,

аппарат,

балда,

благонамеренный,

болт,

гузнотер,

дружок,

дрына,

дурак,

елда,

елдак,

забабаха,

забияка,

запридух,

кляп,

кожаная игла,

колбаса,

колбасина,

конец,

кутак,

лысый,

морковка,

орган,

пачкун,

пенис,

пипка,

плешка,

плешь,

подсердечник,

поскребыш,

поц,

прибор,

скипетр моей страсти (В. Набоков),

солоп,

уд,

хам,

хамлешка,

хрен,

хреновина,

чирышек,

шланг,

шишка,

щекотильник,

щекотун,

щуп,

не нашел себе достойного временного местопребывания в НЕЙ, расшифровка слова «ОНА»:

гребаная,

кобылья,

малосольная,

маринованная,

с ушами,

половые органы женщины,

женский пол,

женский половой орган,

женская половая щель,

vagina,

vulva,

половое отверстие, дырка,

половые губы, клитор,

а также:

активистка,

амфора,

анемон (любви),

анка,

аферистка,

балалайка,

балдырка,

банановка,

барашек,

барокамера,

баруха,

барыня,

бацилла,

баюшка,

безразмерная,

берегиня,

берлога,

бессемянка,

бетономешалка,

бибикалка,

блиндаж,

блядво,

блядёха,

блядина,

блядища,

блядунья,

блядь,

блядюга,

блядюра,

брызгалка,

бугор,

быльмында,

вагина,

вертеп,

вертихвостка,

верхолазка,

вздымалка,

витамин (с),

влагалище,

вместилище,

волшебница,

воронка,

впадина (заветная),

врата (жизни, нефритовые, райские, желанные, темные, нижние, к божественному духу, желаний),

всеблаженная,

вселенная,

вход-и-выход,

выебушка,

вытяжка,

гейша,

гейгерл,

гениталия,

гнездышко,

голощелка,

голубка,

горловина,

горшок (с медом),

госпожа,

гребешок,

губася,

губошлепа,

даваха,

дамка,

деликатница,

деловая,

детоприемник,

дно,

дразнилка,

дрочилка,

дрючка,

дупло,

дырка,

дырявка,

енда,

жаровня,

жуйка,

забрало,

заебушка,

заеба,

зажигалка,

замазудя,

запричудница,

засосница,

затейница,

знайка,

игралка,

инька,

исколупка,

казна,

калёнка,

капкан,

карма-мудра,

карман,

касатка,

киёвница,

клацалка,

клемма,

клумба,

ковырялочка,

колыбель,

компостер,

копанка,

кормилица,

корытце,

кошелка,

кудесница,

кунка,

курва,

курочка (-ряба),

кучерявочка,

ладушка,

лаз,

ларец,

лизунья,

лобок,

ложбина (золотая),

лоно,

лотос (ее мудрости),

лоханка,

лохматка,

ляля,

мадонна,

мальвина,

мальчикоделка,

манда,

манжетка (оргастическая),

манилка,

маралка,

маслобойка,

маха,

машина,

мембрана,

мечталка,

мохнатка,

мудовка,

мужеделка,

надежда (последняя),

наковальня,

нараспашка,

нахуйничек,

недотыкомка,

незабудка,

ненасытница,

непокрытка,

норка,

оазис,

оберблядь,

облепиха,

обручко,

обхват,

охотница,

пазуха,

парашка,

партизанка (Иванова забыла дома автомат),

пасть,

передок,

пещера,

пилотка,

писька,

писячница,

поблядушка,

поганка,

подполье,

полость,

посудина,

похабище,

прелестница,

приемка,

прилежница,

проблядь,

проклятка,

прорубь,

простигосподи,

простодырка,

прошмандовка,

прощайдевственность,

работница,

разговейка,

раскладушка,

расщелина,

розблядь,

рыбка (золотая),

рытвина,

сверхурочница,

святилище,

сексокопилка,

семядоилка,

сжималка,

скважина,

скворечница,

соковыжималка,

спермоотстойник,

старательница,

створка,

сударушка,

сумка,

сучка,

схованка,

сюрпризница,

тайничок,

темнушка,

теснилка,

толкушка,

тоннель,

трахалка,

трещина,

трёпанка,

тычинка,

убежище,

ударница,

улитка,

урна,

усладина,

ущелье,

уябница,

фатера,

фигвам,

форточка,

футляр,

хавырка,

харка,

хлопотунья,

хозяйка,

хоромы,

храм,

хранилище,

цветник,

целка,

центровая,

чавкало,

чаханка,

чебутырица,

чертовка,

чесалка,

чмокалка,

шабалда,

шаваняйка,

шахна,

шваняйка,

шикиль,

шикица,

шкатулка (музыкальная, заветная),

шкирла,

шмонька,

шутница,

щель,

щетка,

эдем,

элемент (пятый),

эта,

эшка,

яйцежарка,

ялдометр,

и еще 873 наименования, ради чего и затевалась вся эта затея с нештатным внебрачным половым СНОШЕНИЕМ, расшифровка слова «СНОШЕНИЕ»: соитие, копуляция,

(половой, копулятивный) акт,

(половое) сношение, действие,

генитальный контакт,

совокупление,

секс,

конъюгация,

слияние,

(половые, интимные) взаимоотношения,

дела (амурные, на любовном фронте),

прелюбодеяние,

обладание,

пихание,

смычка,

трах(анье),

факт(ура),

шворка,

харево,

порево,

пихание,

марьяж,

биатлон,

летка-енка,

предавание себя греху,

любовь под кустом,

игра на гитаре,

трали-вали,

трахти-бедохти[1],

о вечном русском вопросе «НА XUЯ КОЗЕ БАЯН?»…

Очевидно, я задал этот вопрос вслух, потому что Герасим открыл глаза и сказал:

– Есть, Михаил Федорович, некоторые соображения по этому поводу…

– Ну, – заинтересовался я.

– Ну, – поддержал Джим, чтобы показать, что он также не чужд. К стремлениям.

Герасим глотнул джина, поморщился.

– Михаил Федорович, – слегка смущаясь, проговорил он, – а у вас…

– Не надо слов, Герасим, что мы, не люди, что ли…

Я принес из кухни стакан с настоем из валерьянового корня, вызывающим у меня иллюзию успокоения.

– Благодарю вас, Михаил Федорович, вы звучите гордо.

Герасим отхлебнул, на секунду отбыл в горние выси, а потом вернулся к нам с Джимом.

Откуда есть пошло на Руси выражение «На хия козе баян?»

– Вот плывет из варяг в греки корабль с варягами. А капитаном на нем – некий варяжский конунг Рюрик. Плывет себе этот Рюрик и плывет, никого не трогает. По пути починяя всем нуждающимся примус. А кому продает острый меч, чтобы при необходимости башку с широких плеч у татарина отсечь. Было, было у русского человека недоверие к исламу. Но это уже после того, как вещий Олег с иудаизмом в лице хазар покончил. Их села и нивы за буйный набег предал он мечам и пожарам. Агрессоры, однако, были эти иудеи. Ну да ладно… И этот Рюрик продал вещему Олегу коня, в котором таилась Олегова погибель. Чтобы, значит, исконные русские земли, которые русские мирно присоединили к себе, сильно проредив чудь, весь и мордву, под свою варяжскую руку забрать. Потому что велика и обильна русская земля, а управлять ею некому. Есть версия, что Рюрика русские пригласили, но лично я этих русских не встречал и фирменного приглашения на банкет по случаю русско-варяжского совместного предприятия не видел. Так что насчет «править в ней некому» – это типичная либеральная русофобия. А книга некоего Велиария «Щи и лапти» и вовсе клевета. Потому что в те годы русские уже около двух веков хлебали щи полуботинками фабрики «Парижская коммуна», имея прямые торговые связи с парижскими обувными мануфактурами. Так что Рюрик обычный рейдер, который, пользуясь мздоимством шемякинского суда, отначил себе Киевскую Русь. Он и его воины перетрахали населявших ее скифских баб. С раскосыми и жадными до траханья очами. С тех пор у русских стали русые волосы, как у варягов. Отсюда (наверное) и пошло название народа «русские». И вот они плодились и размножались. На брегах Днепра. На правом бреге разводили коз на предмет козьего молока и такой же шерсти. А на левом разводили баяны на предмет музыки. И играли на них. Заслушавшись, козы на правом бреге прекращали доиться и шерститься. И козопроизводители были очень этим недовольны. Потому что на левом все время играли, а на правом козы все время не доились и не шерстились. И вот уже назревала война. Но тут на утлой лодчонке проплывал венецианский купец, которого у себя на родине прозвали Паганини. За любовь к игре на скрипке. И этот Паганини, проплывая между двух брегов Днепра, наяривал на скрипке «Чардаш» мадьярского гусляра Монти. И баянщики с левого брега, заслушавшись, прекратили мытарить баяны, а козы, оглохшие от «играй, мой баян, и скажи всем друзьям», пришли в себя и разом выдали пятилетний план по козьему молоку и шерсти.

Не долго думая, баяны утопили в Днепре. По-серед правого и левого брегов. И купили бесплатно у венецианского купца по кличке Паганини скрипку, утопив Паганини вместе с баянами. И тут произошло непредвиденное. Эти рогатые суки соскучились по баяну и опять прекратили доиться и шерститься. Ну, скрипку, знамо дело, утопили посеред правого и левого брегов и стали ждать какого-нибудь купчишку с баяном. И дождались. На боевом струге плыл вещий Олег (тот или какой новый, мне неведомо) со щитом на предмет приколачивания к воротам Царьграда. И играл на баяне. Очень был музыкальный князь. Жители козьего брега стали упрашивать продать им баян. А Олег был пьяный и надсмеялся над ними: «На хия козе баян?!» Ну козлоделы его и утопили. Посеред двух брегов. Кстати, утопили его тоже на хий. А баян взяли баянщики. И он дал богатое потомство баянов, гармоней и аккордеонов. И соскучившиеся по баянной музыке козы дали столько молока и шерсти, что козовладельцы зае**лись доить и стричь. А вопрос остался в веках, составляя великую тайну нашего народа. И, постораниваясь, уступают ей дорогу другие страны и государства.

Так что, Михаил Федорович, нет ответа на этот вопрос. Так и скажите им.

Такой же ответ вы можете дать в случае, если у господ возникнет интерес к вопросу «На хuя попу гармонь?». Некогда этот вопрос будоражил православную общественность МИ-5, МИ-6, Моссад и прочих разведок мира. Но после участия попов в рок-концертах, в том числе и попов с сомнительной сексуальной ориентацией, этот вопрос отпал.

Более интересным представляется происхождение не часто встречающейся идиомы «по хuю ветер». И учитывая ваш неподдельный интерес к этому мужскому органу, о чем с неудовольствием писали юные рецензентки вашего прошлого произведения, могу внести разъяснения на этот счет.

– Герасим, милый ты мой котяра, по опыту знаю, что юные дамы, падающие в обморок от слово «хuй», опрокидываются на спину при виде оного. Этому слову в русском языке нет адекватного синонима, сколько бы ни билась за это прогрессивно-лицемерная часть общества. Один мой старый дружочек, рафинированный интеллигент, мучительно искал выражение, столь же насыщенное, как и оригинал. И в конце концов нашел его, о чем торжественно и заявил на встрече Старого 1967 года. После пятой рюмки, он встал и, поправив гаврилку на шее, произнес: «Товарищи, я предлагаю выпить за то, что все мы, мужчины и женщины, желаем иметь… – Он сделал паузу. – За настоящий мужской половой…». Ну, вы меня понимаете.

Герасим покатал во рту валерьянку и, сузив и без того узкий зрачок, одобрительно кивнул.

– Вот так вот, – сказал я. – А твои взгляды на генетику идиомы «по хuю ветер» я с удовольствием выслушаю после того, как удовлетворю потребности моего… смотри выше. – И я потянулся к телефону.

Восьмой звонок

В данный момент я собирался звонить одной из представительниц генофонда нации. Зовут ее Марика. Она жена одного бывшего бандюгана из Тамбова. Не то чтобы натурального бандюгана: мускулы – ВО-О-О! А лоб – во. Нет. Менеджера по бандюгановским проблемам. Лоб у него нормальный, и мускулы тоже не оригинальничают. Не любер. Но вот вторичный половой признак… Марика говорила, что раньше он был еще меньше. От природы. Но когда подчиненные другого бандюгановского менеджера, а конкретно конкретные бандюганы его за этот вторичный половой признак подвесили по коммерческим соображениям, то он и вытянулся до «во». До этого его только Нинка из сибирского поселения Могдогочи могла разглядеть. Она белку на родине в глаз била. Ох и красивая чувиха эта Нинка. Никогда не скажешь, что из глуши. Фрак, цилиндр, монокль… У меня такое ощущение, что в ее происхождении поучаствовал кто-то из ссыльных декабристов. В «Метле» ее уважительно звали «Звезда пленительного счастья». Без всяких там сокращений. А то могла в глаз, как белку… А возможно, свой след в Сибири оставил польский шляхтич помола 1861 года. Уж очень вкусно Нинка выпевала «Пся крев! Матка боска Ченстоховска!». За это ее и полюбил Марикин муж. Кстати, его звали Сергей Бандерович. По паспорту, между прочим, звали. Его дед в войну партизанил с оуновцами. И сына своего в сорок четвертом назвали Бандерой в честь сами знаете кого. Вот наш бандюгановский менеджер и был Бандеровичем. Сергеем Бандеровичем. А почему его назвали Сергеем, мне неведомо. Может, в честь Сергея Мироновича Кирова. Но ручаться не могу. Если бы я писал художественное произведение, то тогда бы написал. Мол, фига в кармане Иосифу Виссарионовичу. Но так как это почти документалка, то никаких домыслов. Не Радзинский.

Так вот, полюбил он Звезду пленительного счастья и женился на ней. Она у него стала второй женой. По личному разрешению Рамзана Ахмадовича Кадырова. Как уникальному мусульманину, обрезание которого произошло без физического вмешательства, а исключительно по воле Аллаха, всемилостивого и милосердного. Потому что в середине эры стабильности Сергей Бандерович шестнадцать своих самых распоясанных бандюганов отправил в Чечню к отцу Рамзана Ахмадовича. Как раскаявшихся сепаратистов. Но с доплатой, на которую старший Кадыров подарил младшему зоопарк. А за дополнительную доплату уже федеральным структурам – и право на отстрел всех тех, кого было просто необходимо отстрелять по Конституции и шариату. И еще – по закону гор. А так как гор до хренищи и закон у каждой свой, то каждый отстрелянный или лишившийся жизни другим способом, в зависимости от того, по закону какой горы его этой жизни лишили, был лишен ее на абсолютно законных основаниях, которые можно было предъявить особо занозистым федеральным властям за возмещение морального убытка из полученных федеральных субвенций на основании бюджета Российской Федерации, в которой эти субвенции были предусмотрены вообще, а не в мелких деталях, чтобы не наносить моральный ущерб распределению полномочий в рамках федерализма в рамках Российской Федерации.

Так вот, Сергей Бандерович имел двух жен генофондного предназначения, на которых женился по обычаям ислама, Гражданскому кодексу и обвенчался по православному обычаю. И я, мой любезный читатель, ничего не придумываю. Не вношу в гладкую ткань моего повествования гнилую нить вымысла, столь любимого моим соратником по ремеслу Александром Сергеевичем, только для того, чтобы над ним облиться слезами. Нет. Улетает время, а вместе с ним умирает острота прежних вымыслов. Сколько живу, не помню случая, чтобы кто-нибудь рыдал в подушку над убиенным Ленским. Уже Достоевский это понял. Правда, не сразу, а только после того, как увидел, что грамотное российское народонаселение рыдает над судьбой роди раскольникова, а не над зверски раскуроченными им старухами. Но Достоевский велик не только этим писательским открытием, но и тем, что нашел безотказный способ пустить у читателя слезу. СЛЕЗИНКУ РЕБЕНКА! И остался в веках. За что ему благодарны литераторы всех пошибов. Как только сюжет повествования становится безэмоционально хлипким, тут же вводится мелкий пацанчик, которому в новогоднюю (в наше время – пасхальную) ночь не подарили шоколадного зайца. А мама не поцеловала на ночь. Потому что ей пришло заляпанное мокрой тушью письмо от какой-то бляди, которая оказывалась настоящей матерью этого мелкого пацанчика. Вот мама его и не поцеловала, а вместо шоколадного зайца обозвала выблядком. И, сука такая, не объяснила, что это такое. И лежит он в своей постельке и неумело просит Боженьку о шоколадном зайце и прояснении смысла термина «выблядок». И все! Читательницы рыдают, тиражи растут, блогеры-мужчины звереют.

Так что я ничего не придумываю. Насчет венчания Сергея Бандеровича с двумя женщинами по православному обычаю. То есть в церкви, которую по этим соображениям и воздвиг Сергей Бандерович. А в частности были у нее и другие задачи. Но об этом несколько позже.

Церковь носила название Блаженного Кудеяра, который, судя по исполнению Иосифа Кобзона, был

…разбойный атаман.

Много разбойники пролили

Крови честных христиан!

Много добра понаграбили,

Жили в дремучем лесу,

Сам Кудеяр из-под Киева

Вывез девицу-красу.

А потом чувака что-то тюкнуло, а может, после лихих шестисотых наступили стабильные семисотые, и бросил он своих корешей, бросил беспредельничать и ушел в монастырь. Это чистая правда. Кому как не Кобзону знать нравы русских разбойников. Круче его по части этнографии только Розенбаум. Но Розенбаум специализируется на казаках. Он просто проникся до глубины души. Я так и вижу, как казачий подъесаул Лександра Розенбаум в составе Первой Конной в рамках войны с белополяками пускает в расход семью ребе Менделя-Моше Розенбаума. Но не в этом дело.

И этот малый Кудеяр был душевно близок Сергею Бандеровичу. Только девиц-крас у него было две. И не из-под Киева, а из Москвы – Марика и из сибирского поселения Могдогочи – Нинка. Но красивы обе, как я говорил, были до невозможности. Ну, генофонд же! Сколько можно повторять!..

Все, вы меня сбили. О чем я писал?.. Ах да. О церкви Блаженного Кудеяра. Так вот, как этого Кудеяра сделали блаженным. В Москве, в Синоде, ответственность за беатификацию бывшего разбойника на себя никто не взял. Требовали какую-то фигню. Типа, пострадал за веру, творил чудеса, воскрес чудесным образом. В общем, пытались склонить к мракобесию. Сергей Бандерович ничего документально предъявить не мог. Тогда знакомый менеджер наладил его в уральский городок Сраньгосподенск, где располагалась Сраньгосподенская епархия, страдавшая хроническим безденежьем, которую Сергей Бандерович вылечил. В местном краеведческом музее был срочно обнаружен документ, в котором черным по белому было написано, что монах Анпилогий, в девичестве Кудеяр, являлся исповедником Татьяны, дочери последнего русского императора, и был счастливо расстрелян Юровским вместе со всей семьей последнего русского императора. То есть страстотерпец, мать его. А то что при раскопках костей его не нашли, то их растащили местные пионеры для игры в городки.

Ну а дальше все было делом техники. На аукционе «Кристи» были приобретены доверенности членов Священного Синода на голосование по беатификации, изготовленные бывшим художником-авангардистом Изей Момштейном, после крещения вступившим в братство православных хоругвеносцев и прославившимся свидетельством против самого себя на процессе по оскорблению чувств верующих.

И по этим доверенностям в Сраньгосподенске монах Анпилогий был беатифицирован как блаженный Кудеяр. Потому что имена монахов у нас в стране как-то не очень канают, ну разве что Сергий радонежский котируется, и то как тренер Осляби и Пересвета. А вот имена разбойников у каждого русского человека на слуху. И о них слагают песни и былины. Типа «На передней Стенька Разин…», «И Ленин такой молодой…» и так далее.

Так что возведенный храм по праву носил имя Блаженного Кудеяра. А был этот Храм передвижным. Храмом шапито. Его сдавали в аренду православным кодлам для оформления различных церковных мероприятий: тендеров, аукционов, разделов имущества и прочих актов гражданского состояния между вышеупомянутыми православными кодлами. Чтобы по завершению актов отслужить благодарственный молебен от одних и панихиду для других.

В этом-то храме и произошло групповое венчание Сергея Бандеровича с Марикой и Нинкой. Венчал их батюшка Тихон, настоятель храма при Первой психиатрической больнице имени Алексеева. То есть это он считал себя настоятелем. По правде жизни настоятелем там служил отец Александр Церковников, но батюшка Тихон соответствовал своему имени, забот и печалей никому не доставлял, так что по течению лет даже сам зам по лечебной части Аркадий Липович Шмилович при нечастых встречах целовал ему руку и получал благословение. Что приносило странное удовлетворение обоим участникам церемонии. А так как Сергей Бандерович в бывшие советские времена периодически скрывался в Первой психиатрической больнице имени Алексеева от безбожной советской власти и ее карательных органов, то батюшку Тихона по знакомству и отпустили на обряд венчания. В обмен на партию импортных смирительных рубашек для тридцатого отделения с запахом анаши и пропиткой из аминазина. Так что чувак вырубался и кайфовал, не доставляя никому хлопот криками и обильным пусканием слюны.

Короче, батюшка Тихон обвенчал троих молодых (терминологически), умиленно назвав их Святой Троицей, что очень понравилось присутствовавшим на венчании соратникам и соратницам молодых (терминологически), не подозревавшим о существовании еще одной Святой Троицы.

Но вот использовать славный генофонд для пользы нации не получилось. Потому что носитель мужских хромосом оказался недостаточно физически оснащен, несмотря на процедуру, если вы не забыли, подвешивания. Обратились было к опыту Джоди Фостер и Дианы Арбениной, но оказалось, что Сергей Бандерович оснащен не только недостаточно физически, но и химически. В общем получился полный афронт. Или, как говорят на теоретически оппозиционной радиостанции «Эхо Москвы», «полный Альбац».

Так что позвонил я Марике с благими намерениями – оказать пользу нации, отдав совершенно безвозмездно толику мужских хромосом. Именно это я ей и предложил, позвонив по сохранившемуся номеру (не будем говорить после чего) мобильника. Мне и в голову не могло прийти, что в целях сохранения семейных ценностей Сергей Бандерович мобильник прослушивал. Так что вместо словесного петтинга с Марикой из телефона мне в ухо влетела пуля, да не простая, а со смещенным центром тяжести. Попав в мою голову, она изменила направление и, миновав все нужные мозговые центры, вылетела в другое ухо, выбив из него многолетнюю ушную пробку. Как говорят в народе, «не было бы счастья, да несчастье помогло».

Жаркой ночью в Москве.

И тут Герасим, который до этого спокойно лежал и не подавал о себе никаких сведений, вдруг приподнял голову и, печально склонив ее на лапу, проговорил как бы про себя, а на самом деле явно обращаясь ко мне:

– Вот ведь какие странности происходят на белом свете.

– А ты что, – сунулся я, – какой-нибудь другой свет видел?

– Нет, Михаил Федорович, не видел. Поэтому и задал вопрос о белом свете, а не о каком-либо другом… Вот гляжу я на вас с Джимом и думаю: каким образом судьба связала московского литератора с иноземной птицей? Откуда пошли есть на Руси канарейки?

Откуда есть пошли на Руси канарейки

– Далеко ли, близко, давно или только что, – затянул Герасим, – а стоял на славной реке Дон городишко Мудегорск. И жила в нем семья купца Онисима по прозвищу Скудоумный. А прозван он был так насельниками Мудегорска из-за врожденного у всех мудегорчан чувства юмора. Потому что на самом деле ума он был великого, столь великого, что даже наезжие купцы из Ростова не могли его нагреть. И всяк раз, приезжая к Онисиму в Мудегорск по шерсть, возвращались стрижеными. Поэтому-то мудегорцы и прозвали Онисима Скудоумным, следуя непостижимым законам русского юмора.

Так вот, было у Онисима Скудоумного три сына. И по исстари заведенному на Руси обычаю, скраденному у англичан, старший сын наследовал торговое дело отца. Средний стал попом. А младший, по имени Суеслав, сын Онисимов, – моряком, точнее – речником (по причине отсутствия в Мудегорске моря) на славной реке Дон. То есть разбойником. Грабил отдельные струги купцов ростовских мимоезжих, не брезговал и караванами купецкими ростовскими. Злато-серебро делил со товарищи, пускал на меды вареные, вина заморские да на девиц юных и податливых. А товар награбленный в отцов торговый промысел пускал. Онисим его задешево старшому своему продавал, тот уже по настоящей цене ростовским купцам торговал, а младший сынок тот товар обратно с вольного Дона батюшке возвращал. Средний же брательник ихние дела перед Господом замаливал. За злато-серебро, которое от медов вареных, вин заморских да девиц юных и податливых оставалось.

Но тут как-то задул ветер со степей задонских, завыл с силой нечеловеческой и погнал струг Суеслава, сына Онисимова вниз по Дону-батюшке, выгнал в море Черное, а оттеда, мимо земель турецких басурманских, в воды греческие, итальянские, на просторы моря Средиземного, к острову Гибралтар, что в проливе стоял одноименном. И захватил Суеслав со товарищи в бухте галеон «Кровавая Мэри», намыливавшийся в земли индийские на предмет открытия Америки. И поплыли они в неоткрытую Америку, дабы пограбить что и кто под руку русскую горячую попадется, но заплутали в чистом море и приплыли на остров Мадагаскар. Берег был пуст, и русская разбойничья ватага сошла на него с целью запастись провизией и пресной водой, чтобы приплыть хоть куда-нибудь. Чтобы хоть кого ни то грабануть. А то стыд-позор пред всем честным народом (который пусть и не тут, но все же где-то да существовал), что русский разбойничий галеон за два года (а именно столько понадобилось, чтобы, плывя в Индию для открытия Америки, оказаться на острове Мадагаскар) никого не грабанул. Урон национальному достоинству!

И тут, – прервал рассказ Герасим, – мне бы хотелось напомнить песню барда Юрия Визбора:

Чутко горы спят,

Южный Крест залез на небо,

спустились вниз в долины облака,

осторожней, друг,

ведь никто из нас здесь не был,

в таинственной стране Мадагаскар.

Но наши герои этой песни не знали, потому что родились задолго до Визбора. Поэтому, наевшись пальмовых орехов и опьянев с отвычки (шесть кокосовых орехов по системе грамм-градус соответствуют двум ковшам медов вареных), пали на бреге острова Мадагаскар. Забыв по незнанию слова песни Юрия Визбора «Осторожней, друг, тяжелы и метки стрелы у жителей страны Мадагаскар». И проснулся лишь один Суеслав, сын Онисимов, приглянувшийся дочери мадагаскарского вождя, прекрасной Покахите. Соратников Суеслава, сына Онисимова, к его пробуждению уже съели. А Покахитка усмотрела в Суеславе силу могучую, силу богатырскую. И хошь не хошь, пришлось играть свадьбу. Нажарили свинины, напекли бататов, нарвали бананов, нагнали винища пальмового, разучили свадебный бой барабанный.

Три дня гуляли, три дня пили, три дня наслаждались боем барабанным, а на четвертый Суеслав, сын Онисимов, сбежал от молодой жены, прекрасной Покахиты, от ласк ее немереных на одинокой пироге в океан. Долго ли, коротко ли плыл по нему и доплыл-таки до Индии – цели изначального путешествия своего от острова Гибралтар посреди одноименного пролива, куда его занесло ветрами буйными с Тихого Дона. Там он и остался жить, занялся йогой, основал философию дауншифтинга. Возможно, живет и по сю пору.

И Герасим устало замолчал. Мы с Джимом тоже молчали. Потом Джим робко поднял правую лапку.

– Можно? – спросил он.

– Говори, – согласился я. Кто я такой, чтобы запрещать канарейке говорить. Не для того в стране гласность завели, чтобы канарейкам клювы затыкать.

– Так я что хотел спросить, уважаемый Герасим: я-то откуда появился?

– А-а-а-а, – вернулся из дауншифтинга Герасим, – ты… Видишь ли, милый, пока Суеслав, сын Онисимов, плыл в Индию, он сложил песню. Первозданный текст ее не сохранился, но содержание было приблизительно такое:

«Красавице Анфисе не нравилось, что я разбойник. Она говорила, что у разбойников непостоянная заработная плата. А тринадцатой вообще не дождешься. Она говорила, что разбойники не могут прокормить семью. Она говорила, что разбойники никогда не сидят дома. А для того чтобы поплакать на его могиле, нужно нырять на дно Индийского океана. Анфиса ушла от меня, а я купил себе канарейку и назвал ее Анфисой. И вместо горьких слов она поет мне красивые песни. Так что, если вы работаете разбойником, купите себе канарейку и назовите ее именем своей красотки».

И Герасим опять замолчал. Джим тоже молчал, но смотрел на Герасима выжидающе. Наконец тот поднял голову и сказал:

– Ты, Джим, потомок канарейки Анфисы из песни Суеслава, сына Онисимова.

– А откуда непосредственно я взялся? – заспрошал Джим.

– А об том Михаилу Федоровичу ведомо.

А вот этого-то Михаил Федорович припомнить не мог. Пока. Может, как-нибудь потом…

Девятый звонок

Вот ведь какая незадача: телефонная книжка лопается от номеров, а трахнуть некого. То есть, может, и есть, но нет уверенности. Я знаю, иные готовы дать, да брать не хочется. Или наоборот. Ну просто сил нет никаких. Как увижу имя, так рука, как у юного пионера, сразу поднимается. Мол, к делу борьбы за дело Ленина – Сталина всегда готов… Вот, Юля Медведева. 158-44-45. Ой, хороша… 1… (рука пошла вверх). 5… (вытерла пот со лба) 8… (упали джинсы). Так, собрались разом… 44… Ебт, ей же уже семьдесят четыре! Так, разобрались разом… Подняли джинсы… Нанесли пот на лоб… Рука пошла вниз… Ну откуда в вас столько пошлости!..

Я задумался: а что у нас в стране с литературой происходит?.. К чему это я?.. А, о пошлости речь текла… Чего ни то, наверное, происходит. Вот мы сейчас и выясним. Для этих целей у нас Яндекс существует. Набираем: «современная литература». Вот, пункт третий: раздел современной литературы проекта Bukvaved.ru. Татьяна Николина – «Бабочки в моем животе, или История моей девственности»… Ничего дела происходят. Листанем дальше… Тоже неплохо… Герои пишут друг другу письма по электронной почте. Любовь, Бог, верность, старость, пластическая хирургия, гомосексуальность, виагра, порнография, литература, музыка – ничто не ускользает от их цепкого взгляда… Ни хрена себе литературный компотик… Каково оставаться невинной в век, когда модно еще в школе набираться сексуального опыта? Как расстаться с девственностью так, чтобы не захотелось вернуть время назад? А стоит ли вообще с ней расставаться? И с кем?..

Действительно, проблема на проблеме… Просто не знаю, как быть… Чем помочь несчастным? «Трагедия невинности», «Бог и гомосексуальность», «Виагра и музыка», «Из порнографии в девственность»… Куча проблем… Но самое главное, что герои эти проблемы решают. В позитивном ключе. Всегда тебе дается надежда. Лишилась невинности – не грусти. Ты не одна такая. Всех женщин рано или поздно употребляют в половом смысле… Помимо женской литературы, в этом их главная польза. А уж все остальное из употребления и вытекает. Даже тургеневскую Асю употребили. Я знаю. Она мне рассказывала. Имею основания, что и Бабу-ягу мимохожий Леший обратал в том самом смысле. Мне один Кощей поведал.

Когда приходит старость и проходит любовь… И не помогает пластическая хирургия на пару с виагрой… И порнофильмы смотришь, как фильмы раннего Кроненберга… всегда остаются литература, музыка и пассивный гомосексуализм. Ну и молитва.

В нашей литературоцентричной стране этого никогда не было. Я не говорю о соцреализме. Я насчет золотого века. Вкупе с Серебряным. Тоже те еще ребята были по части пессимизма. Сущая мрака. Катарсис рядом не лежал.

Русская литература апокалиптична. (Ни хрена себе открытие, скажете вы. А это и не открытие. А констатация. Тысячи лет люди констатируют, что дважды два – четыре, и ничего. Никто их по поводу банальности не достает. А тут раз – и все… Антисемиты… Мать их. Поэтому повторяю: русская литература апокалиптична.) Герой русской литературы появляется на свет с единственной целью – побыстрее сдохнуть. В общем, мы живем, чтобы завтра сдохнуть.

Предварительно отравив жизнь себе и окружающей действительности.

Медные всадники топчут Евгениев Онегиных.

Герои нашего времени греховно пользуют, а потом пихают под поезд Анн Карениных.

Доктора Живаго заедают жизнь Копенкина и Розы Люксембург.

Вечный вопрос – кому было хужее: Ане или Марине?

Сережа и Володя гигнули себя сами.

Колю, Аниного мужа, гигнули большевики.

И другая прочая многочисленная литературная русская кодла также не оставляет большого желания жить рефлексирующему рядовому русскому джентльмену. Несмотря на социальный статут. А не рефлексирующий рядовой русский джентльмен – вовсе даже и не рядовой русский джентльмен. Несмотря на социальный статут.

У атлантически-либеральных пидоров литературной направленности, наоборот, напротив, всегда брезжит какой-никакой рассвет. Подмигивает пусть плохонькая, но надежда. Нет, есть и у них выблядки мичиганской тоскливой выделки типа Хемингуэя и Фланнери О’Коннор. Но это мелочь. Одни похороны на четыре свадьбы. Потерянное поколение. Потеряли, ну и… с ним. Никто не ищет его под фонарем. А так – сплошь Шекспиры, Диккенсы, Фолкнеры. Катарсис на катарсисе. Никакие Сартры и Камю не канают. Изредка выплывает какой-нибудь агрессивно-веселый Паланик, но и он не может затоптать счастливо-балдых Керуака с Буковски. А у нас редкая вакхическая песня Емелина тонет в воплях пугачевского бунта Сенчиных. Сплошная валдайская безнадега. Вечно однозвучный колокольчик. Захар Прилепин как симулякр Дмитрия Быкова. (Интересно, я сам понимаю, что написал?.. Но читается жутко литературно.)

Нет, можно, конечно, подобрать себе что-нибудь не шибко заунывное по вкусу. В мои молодые годы книг выходило мало. И мы все читали одно и то же. Сейчас выбор офигенный, и у каждого есть свои гении и бумагомараки, которых – никогда. По-разному. Те, которые читают Пелевина, не возьмут в руки Славникову. Поклонники Сорокина – Дину Рубину. А вот любители Дмитрия Липскерова будут читать Михаила Липскерова. И никогда – Алексея. Потому что он, кровиночка моя, слава богу, не пишет. Он у меня гуманист. Не хочет добавлять соплей в семейное литературное трагедийное порево.

И вот поэтому-то, ребята, нация, мать ее, и загибается. Захлебываясь в собственной всекарамазовской блевотной литературности. Да что говорить, в России даже социалистический реализм не выжил! Кони-звери, чтоб они скисли…

А они наоборот, напротив – нет!

Ну вот, размялся. Реакция на Юлю Медведеву прошла. Можно снова попробовать. 1… (ничего) 5… (дальше) 8-44… ох ты, можно и дотерпеть, пока не приедет. 45! Ура!

– Юль, привет. Это Миша. Какой-какой… Липскеров. Помнишь?.. (Ох, ну и язычок у бабы…) Я тебя не разбудил?.. Не разбудил?.. А какого… ты не спишь в три часа ночи… Не мое собачье дело?.. (Кажется, отношения-то налаживаются.) Как так «не мое»?.. Может быть, скажешь, у нас ничего и не было? (А было?) Ух ты!.. И тебе понравилось?.. Что значит «не хуже, чем у других»?.. А может быть, все-таки лучше?.. Ты чего не спишь-то?.. Не понял… Как ждешь моего звонка?.. А я что, обещал позвонить?.. Угу… И когда?.. Седьмого июня семьдесят второго года? Это сколько же тебе теперь?.. Двадцать четыре?.. Тридцать с лишком лет прошло, а тебе двадцать четыре? И вот ты сейчас сидишь и ждешь моего звонка?.. Как не одна?.. Шестьдесят две?! И всем обещал позвонить?.. А вы что, по одному телефону живете?.. Когда уходил утром, сказал, что вечером позвоню? Понятно. Ну вот, я и звоню. Значит, так, Юль… Как не Юль? А, это Римма?.. Из Подольска? А я был в Подольске?.. Ах, это ты была здесь… Из Подольска… Когда? В семьдесят пятом? А что ты тут делала? Была на экскурсии в Кремле? И тут я? А что я делал в Кремле? Тоже на экскурсии был?! (Офигеть можно. Чего меня в семьдесят пятом в Кремль занесло? Брать я его по пьяни собрался, что ли?) И я тебе кабинет Брежнева обещал показать?.. Ну, и показал?.. Ко-не-е-ечно… Он всегда летом на свежем воздухе работал… Так я сказал?.. Какое «обманывал»?! Царь-пушка была? Так. Царь-колокол был? Так. А от них тропинка в кусты? А что в кустах было?.. Я отломал ветку от дуба и сказал: «Сорок шестой вызывает Самого»?.. И что?.. Как не знаешь?.. Не слышала, что по ветке ответили?.. А потом что было? Я сказал, что Леонид Ильич ждет нас на ближней даче?.. Сказал. В Перхушково?.. Сказал. И чтобы мы ехали в Перхушково?.. А зачем в Перхушково?.. Леонид Ильич сказал, что всю страну знает, а из Подольска никого?.. Это он по дубовой ветке сказал?.. Какой молоток? Он сказал взять с собой молоток?.. Жуть какая-то… О господи… Вспоминаю…

Это же мой старый дружочек Витюля, пианист, так дружбу проверял. Если ты настоящий друг, говорил он, то по первой же просьбе без всяких вопросов берешь молоток и едешь в Перхушково. А если поинтересуешься, что в Перхушкове делать с молотком, то ты уже и не друг вовсе, а просто хороший приятель. И то, если приедешь. А если не приедешь с молотком, то хотя бы с парой бутылок. И чтобы она с подругой была. И тогда, вне зависимости от молотка, ты тоже друг. Вот я этой Римме и сказал, что Леонид Ильич ждет меня с молотком или двумя бутылками и ее с подругой в Перхушкове. В летнем кабинете. Она взяла с собой подружку, и мы рванули в Перхушково. На первом троллейбусе. От Кремля до Перхушкова на первом троллейбусе пятнадцать минут. Витюля тогда в Доме на набережной жил. В тамошнем магазине молотков не было. Так что я пару бутылок «Гавана Клаб» взял. На чувих из Подольска безотказно действует. У нее, юной подольчанки, от «Гаваны Клаб» головка ясная, а ножки подкашиваются. Кубинская специфика. Кубинцы же не могут просто так с девушкой. Они в самый озорной момент должны «Куба, любовь моя» запеть. И каждая кубинская девушка знает, что ей надо при этом закричать: «Муча грациа, Фидель!», собраться и валить. А для этого голова должна быть ясной. Нельзя святые слова по киру петь. Ну, эти из Подольска таких тонкостей-то не знали. Они ж не с Кубы, а с Подольска. И сколько мы с Витюлей ни пели «Куба, любовь моя», так «Муча грациа, Фидель!» и не дождались. Ну не объяснишь девицам из Подольска, что Фидель сбрил бороду, а Леонид Ильич на минуточку отлучился за картошкой.

Пришлось купить в киоске фотографии Евгения Матвеева, надписать их от имени Олега Стриженова и пообещать позвонить им в Подольск.

И вот одна из них и говорила сейчас со мной по телефону. И таких там еще шестьдесят одна. Кому я после этого интимного дела обещал позвонить? Вот и звоню! Только вот что я с шестьюдесятью двумя чувихами делать буду? Мне ж не на пять лет, а на одну ночь. Ах, зачем эта ночь так была хороша… А вот этого я пока не знаю. Насколько она была хороша. Потому что она пока еще не была, а есть. И шестьдесят две чувихи на том конце провода наконец дождались, что я им позвонил. Кого выбрать? И как выбирать, когда я не знаю, кто там. И с какого года и из какого города. Мало ли кому я обещал позвонить?.. О, вот еще одна…

– Позвони мне, позвони,

позвони мне, ради бога.

Через время протяни

голос тихий и глубокий.

Звезды тают над Москвой,

может, я забыла гордость,

Как хочу я слышать голос,

как хочу я слышать голос,

долгожданный голос твой…

Эта-то еще с какого боку? Никогда. Ничего такого. Ни с одной актрисой! А та была еще и не актрисой. Просто училась. В текстильном. И тоже – на том конце провода. Надо же, зараза какая. Спасибо ей, что избавила от подольчанки. Пой, ласточка, пой… И ведь поет:

Без тебя проходят дни,

что со мною, я не знаю,

умоляю – позвони,

позвони мне – заклинаю…

Господи, чувихе-то не шибко. Надо позвонить ей. Конечно ж надо. А как позвонить, если я уже позвонил… Девочка из текстильного…

– Кстати, как тебя зовут? Ну, склероз, склероз… Забывчивость по-русски. Как я мог забыть?.. Да вот так вот и забыл… Какое ВСХВ?.. ВДНХ! Было…

А сейчас вообще там непонятно что… рыночная групповуха: племенной бык Никита (вес яиц нетто 6 килограммов 364 грамма и член почти такой же длины, как у центрового «Лос-Анджелес Лейкерс») трахает последнюю модель «Ламборджини» в триста лошадей. В кредит под шестнадцать процентов годовых. Без паспорта, поручительств и анализа на ВИЧ… Вот тебе и вся ВСХВ. Она же ВДНХ…

– Это ты имеешь в виду, девочка?.. Нет?.. Пятьдесят пятый год?.. Ни фига себе, меня забросило… Прости, пожалуйста, а по какому телефону я звоню? Б 6-24-37?.. Тогда понятно… Конечно же, пятьдесят пятый… Конечно же, ВСХВ… Ты… Света Ямпольская! Из «текстиля»! Мы с тобой на скачках в Доме Коммуны познакомились! «Johnny is the boy for me»… На ноябрьские. «Istanbul-Constantinople». Тогда хорошие ноябрьские стояли. «I love Paris». Теплые. Но на тебе была отцова летная кожанка. Потому что блузка была, а кофточки не было. То есть вообще-то кофточка была, но в ней мать на торжественный вечер пошла. На заводе «Калибр». А тебе – отцова кожанка. Отца не было, а отцова кожанка была. И мы с тобой уже в ночи рванули на ВСХВ. У нас бутылка «Карданахи» была. И я захотел на ВСХВ… Ты захотела?.. Ну конечно же ты… Ты, Светик, ты. Да не спорю я…

Спорить через пятьдесят с лишком лет (или сорок?), кто из нас предложил поехать на ВСХВ… Смешно. Только почему слезы текут?..

На четырнадцатом до «Калужской», на метро до Ботанического, потом на четырнадцатом, но уже троллейбусе, до ВСХВ. Там со стороны Хованского в заборчике дырка была. Мы в нее и просочились. Прямо в яблоневый сад. Темно. Но пару несобранных яблок все-таки нашли. Ну и что, что подгнившие. Под «Карданахи» в самый раз…

И все было хорошо…

И ничего, что звезды подглядывали…

Правда, девочка?..

Завидовали, говоришь?..

Ну конечно же…

Разве может звездам быть так же хорошо, как нам?..

Им же друг до друга вон сколько…

А нам…

Уже и не различишь…

Кто кто…

И кто где…

Я – в тебе…

Ты – во мне…

Ты – это я…

Я – это ты…

Я – это мы… мы… мы…

Мы – это я… я… я…

– Светик…

– Мишка… Спасибо, что позвонил, Мишка…

– Да-да, конечно… Сейчас я вызываю такси и еду… Диктуй адрес…

– Сейчас уже поздно, Мишка… Сейчас уже не пускают… А так вход с девяти до восемнадцати…

И частые телефонные гудки… Надо перезвонить… Какой там телефон?.. Б 6…

Не перезвонишь… И уже без телефона раздался тихий Светкин голос:

– Ты обещал перезвонить. И не перезвонил. И как-то после Нового года я легла спать. И не проснулась.

– Как не проснулась?! Почему не проснулась?!

– Не знаю. Наверное, было незачем. А потом я опять ждала. И вот ты все-таки позвонил. Это хорошо. Очень хорошо. Как тогда. На ВСХВ.

И голос смолк.

Что же это за телефон такой?.. Все время что-то такое вылезает… Вроде бы красное яблоко! С восковым отливом! И черешок почти свежий! И листочек! Будто только что заснул! Ан нет, падла, вон около самого черешка морда паскудная вылезла. Сейчас я тебя… Разломал яблоко, и вот оно… Как в песне: «В румяном яблочке червячочек точится»… Да не один… Прямо выгребная яма в дачном Подмосковье. Ну, что там еще? Или кто. Кому я позвонить обещал…

– Эй, кто там еще на проводе? Кому я еще обещал перезвонить?.. Только не надо так орать! По очереди можете?..

Не могут.

– Значит, так. Разберитесь промеж себя. Кому я обещал позвонить первой?.. В хронологическом порядке… Разбирайтесь. А я пока выпью…

Сплошные загадки жаркой ночью в Москве.

Мы уселись поудобнее, кто где: Джим расположился вниз головой на перекладинке в клетке. Герасим со стаканом валерьянки вальяжно откинулся на спинку дивана. Я же сидел в своем кресле, придвинув к себе телефон. Вдруг кто предложит мне подходящую интимку из моего прошлого? Я в громадном своем самомнении полагал, что слух о том, что Липскеров Михаил Федорович желают восстановить завязавшиеся в далеком прошлом половые отношения, уже прокатился по всей руси великой и кто-нибудь соблазнится броситься навстречу возбудившейся (?) плоти постаревшего жеребца. А пока в предвкушении чьего-либо звонка или в паузе перед собственным я был готов выслушать очередной исторический экскурс Герасима в отечественную историю со специфическим уклоном.

Герасим прикрыл глаза, на нем появилась косоворотка, волосы на голове отросли и спустились на плечи. Стакан с валерьянкой трансформировался в гусли звончатые, перепончатые, они же самогуды. Герасим тронул струны и открыл рот. Из которого слова полились в особом порядке, который используют старые артистки ТЮЗов при исполнении русских народных сказок и которого никогда в природе не существовало. Равно как и самих этих русских народных сказок. А придумывались они специально для новогодних представлений корпорацией эстрадных авторов, которые слушали русские сказки в пересказе своих еврейских бабушек. А для публичного исполнения вводили в них идеологические элементы, дабы оправдать существование строя, который платил им деньги. Суки! И я сука! Три года штопал новогодние представления (елки) для клубов и домов культуры. На моем счету такие шедевры, как «Баба-яга на целине», «Дед Мороз и Гагарин», «Похищение Снегурочки Мистером-Твистером»… Убил бы себя на…!

Кстати, о… Вернемся на грешную землю и послушаем сказ кота Герасима «Откуда на Руси пошло выражение „по хию ветер“. Дабы избежать искажений и нарушения авторского права, передаю сказ в авторской редакции (без моей и редактора Марины Тимониной правки). И вообще хватит ВЫЕБЫВАТЬСЯ. Изображать из себя треснувшую пятьдесят лет назад целку. Заменять буквы в словах точками. Искать дурацкие эвфемизмы, синонимы. Подменять живой язык псевдолитературной похабщиной. Зажмурить глаза и думать, что солнца нет. А оно, ХУЮШКИ, вот оно.

Откуда есть пошло на Руси выражение «по хuю ветер»

Как во городе то было, во Муроме, ой да,

Во селе то было Карачарове, ой да,

В простой крестьянской семье, ой да,

Родился крестьянский сын Илюшенька, ой да!

И всем-то был мальчишка хорош, ой да,

И всем-то был Илюшенька пригож, ой да,

И рос он не по дням и по часам, ой да,

А по секундам и по минутам, ой да, ой да, ой да!

А хуй Илюшеньки – тот вообще рос по милли– и наносекундам, во бля, во бля, во бля!

Знать, богата муромска земля на хуи, ой да,

Ой да, богата на хуи карачаровская, ой да, И к семи годкам, ой да,

Хуй длиной стал до метра, ой да,

А в стоячем положении – до полутора, ой да, ой да, ой да,

А в лежачем положении его никто

и не видывал, во бля, во бля, во бля!

И лежал на печи Илюшенька тридцать лет и три года, ой да,

На спине лежал, ой да,

Хуем вверх лежал, ой да,

И конец его из крыши торчал, ой да,

А когда матушка печь топила, ой да,

Для щей и каши Илюшеньке, ой да, ой да, ой да,

То дым из печи через хуй на волю и выходил, во бля, во бля, во бля!

И вот пришла пора Илюшеньке жениться, ой да,

И стали по свету невесту Илюшеньке поискивать, ой да,

Чтобы хуя его великого не испугалась, ой да,

Да не бежала от страха в земли иноземные, ой да,

А взошла бы на хуй, как на ложе свадебное, ой да,

И семя Илюшеньки в себя приняла, ой да,

Чтобы опал хуина проклятый, ой да,

И встал бы Илюшенька с печи, ой да,

С силой накопленной, немереной, ой да, ой да, ой да!

А то ханы половецкие на Русь пошли, во бля, во бля, во бля!

Первой на хуй взошла Марфа, ой да,

Дочь посадская, пригожая, ой да,

До хуев охочая, ой да,

Шесть раз на Илюшином хуе криком кричала, ой да,

Шесть раз воплем вопила, ой да,

Шесть раз рыком рычала, ой да,

А на седьмой пала с хуя бездыханная, ой да, ой да, ой да,

Без семени Илюшиного, во бля, во бля, во бля!

Герасим замолчал, дав нам с Джимом оценить трагизм ситуации, в которую попала Русь из-за нашествия половецких ханов и сухостоя Ильи Муромца. (Вот вам классический пример роли личности в истории.) Герасим понюхал стакан с валерьянкой, зажмурился, но пить не стал. Работа! А потом опять тронул струны.

Второй на зов пришла Анна, ой да,

Дочь княжеска, уродлива, ой да,

Хуями нетронутая, ой да,

Из-за уродства своего охуенного, ой да!

Но Илюшеньке из-под крыши, ой да,

Видеть не можно, ой да,

Кто по хую его шастает, ой да!

И услышав на хуе своем могутном, ой да,

Движение нетерпеливое, вращательное, ой да,

Сделал движение встречное, напористое, ой да,

И слетела Анна с хуя на хуй в неизвестном направлении, ой да, ой да, ой да,

Без семени Илюшиного, во бля, во бля, во бля!

А ханы половецкие все ближе, ой да,

Все настырнее, ой да,

«Алла, алла» кричат, ой да,

«Пиздец, пиздец» вопят, ой да,

«Сдавайся, рус Иван» зовут, ой да,

Землю русскую пожечь, пограбить хотят, ой да, ой да, ой да!

И некому больше на хуй Илюшин слазить, ой да,

Смерти неминучей страшатся, ой да!

Только Машенька, дочь крестьянская, ой да,

Землю русскую спасать решилась, ой да,

На Илюшин хуй взойти решилась, ой да!

Девица милая, ой да,

Девица красная, ой да,

Девица непорочная, ой да,

Добралась до вершины, ой да,

Под небо синее, ой да,

Под облака белые, ой да,

И чтоб девственность свою сберечь, ой да,

Невинность соблюсти, ой да,

Честь девичью до венца с Илюшенькой сохранить, ой да, ой, ой да!

Прихватила хуище губками алыми, ой да,

Куснула зубками своими сахарными, ой да,

Язычком остреньким уздечку потревожила, ой да!

И кончил Илюшенька враз, ой да,

И семя Илюшино накрыло ханов половецких, ой да,

И утопли они в семени с войском своим, во бля, во бля, во бля!

А хуина Илюшин опал, ой да,

И развалил избу на хуй, ой да,

И сыграли свадьбу они с Машенькой, ой да,

И лишил он Машеньку девственности, ой да!

И детки у них пошли, ой да,

Илья Ильич Обломов пошел, ой да,

Владимир Ильич Ленин пошел, ой да,

Леонид Ильич Брежнев пошел, ой да,

До хуя Ильичей пошло, во бля, во бля, во бля!

Герасим замолчал, хлебнул валерьянки, в последний раз перебрал струны гуслей звончатых, перепончатых, они же самогуды, и закончил прозой:

– А в тех местах, где в Илюшином семени утопли ханы половецкие, льны родятся богатые…

Мы с Джимом помолчали немного. (Поэзия требует осмысления.) А потом я спросил робко:

– Герасим, а какое отношение к былине имеет выражение «по хую ветер»?

Герасим помолчал задумчиво, вернул себе прежний облик, а потом так же задумчиво спросил:

– А разве, Михаил Федорович, это имеет какое-нибудь значение?

Мы с Джимом подумали, отрицательно покачали головами и глянули в окно. Во внешний мир.

Так, кажется, этот арбатский заглодыш на время куда-то свалил – глотнуть чего или передохнуть. А может, его кто свалил? Я склоняюсь к мысли, что это токарь-универсал Семен Петрович Кузичев. Он, токарь-универсал, крайне строгих правил. Он очень не любит песню «Ах, Арбат…». По ночам. Когда у Анны Васильевны не болит голова. Когда дети наконец спят. Когда нет критических дней. Когда я подсчитала, сегодня можно. Слава богу, ты трезвый. А то в прошлом месяце после именин я до утра под тобой издергалась, что радикулит.

И когда все совпало и тебе обломилось – на тебе: «Ах, Арбат…»

Эта песня тебя сшибает на самой вершине. Когда твой Агрессор, Адепт, Алмазный Скипетр, Бык, Верный Слуга, Вершина Ян, Генерал, Герой, Горный Утес, Гриб Бессмертия, Дипломат, Драгоценность, Дротик Любви, Единорог, Жезл, Змея, Инструмент, Искатель Наслаждений, Копье, Малиновая Птица (или Птица-малиновка), Мальчик, Могучий Воин, Монах, Нефритовая Вершина, Нефритовая Флейта, Нефритовый Скипетр, Нефритовый Ствол, Нефритовый Стебель, Нефритовый Стержень, Орудие Любви, Оруженосец, Пагода Ян, Паж, Первооткрыватель, Петушок, Позитивная Вершина, Посол, Стрела Любви, Тигр, Флейта, Хобот, Черепаха готов излить в Анемон Любви, Благоухающую Мышь, Вершину Пурпурного Гриба, Внутреннее Сердце, Внутренний Поток, Внутреннюю Террасу, Врата Жизни, Горнило Страсти, Горшочек с Медом, Грот Белого Тигра, Грот Наслеждений, Долину Радости, Дом Наслаждений, Драгоценную Оправу, Драгоценные Врата, Драгоценный Камень, Драгоценный Тигель, Жемчужину, Зерновидную Пещеру, Золотую Борозду, Золотую Щель, Золотые Врата, Киноварную Пещеру, Киноварную Расщелину, Колокол, Красную Жемчужину, Красный Мяч, Лиру, Лотос ее Мудрости, Маленькую Девочку, Мускусное Изголовье, Нефритовую Палату, Нефритовые Врата, Нефритовый чертог, Персик, Пещеру, Поле Райских Наслаждений, Престол Наслаждения, Пурпурную Палату, Раковину, Раскрывшуюся Дыню, Сердцевину Пиона, Сердце Цветка, Сокровищницу, Таинственную Долину, Таинственную Комнату, Таинственные Врата, Таинственный Тигель, Тайная Полость, Тайный Кабинет, Темные Врата, Узел, Устрицу, Феникс, Цветок, Цветок Лотоса, Чистую Лилию, Чувствительную пещеру… (Убил бы этих тантристов! Рассчитываю, что токарь-универсал Семен Петрович Кузичев это и сделал.)

…И наконец излил Жидкий Огонь, Загадочную Реку Жизни, Символ Возмужания, Сладчайший Плод, Возрождение Себя, Порождения Горячего Жеребца, Исцелителя Язвы и прочие красивости, которые я больше не могу придумывать. А чего мне за него мучаться? Он же токарь-универсал, а не какой-нибудь там царь Ваджпарамутья. Кончил и кончил. Завтра, между прочим, рабочий день.

Десятый звонок

Наступила тишина. Продолжим поиски своего Анемона Любви… (смотри выше). Вот очень миленький телефон. Телефон один, а… сколько же их там скопилось: Инна, Альберта, Фрида, Стеша, Натали, Никки и еще пять штук… Будем разбираться. На-би-ра-ем.

– Изабелла Франкмасоновна слушает…

Так, попал. Это же завотделом по маркетингу казино (разумеется, бывшего) «Кокос». Я им когда-то писал для кабака игровое шоу «Великолепная фишка». Изабелла Франкмасоновна лично пила из меня кровь. Миллионы крутились, а она вместо десяти штук наликом три из них предлагала бартером: Инна, Альберта, Фрида… Я ей говорил: «Милейшая Изабелла Франкмасоновна, как вы себе это представляете? Вместо живых полезных долларов я приношу жене Оле Инну, Альберту, Фриду. Оля, конечно, вполне современная женщина, мы когда-то вместе в Союз правых сил вступили, но прагматичная. Она женщина эпохи рыночных отношений. Она сочтет эту сделку неоптимальной. Потому что пользоваться Инной, Альбертой, Фридой можно только одну ночь. А при моих возможностях и общей с ней спальне выжать из них добавленную стоимость в размере трех штук баксов в натуральном измерении за ночь будет крайне нереально. Да и последующие расходы на медицинское обслуживание еще больше снижают привлекательность сделки в таком виде…»

Так как Изабелла Франкмасоновна была женщиной в принципе понимающей, но сильно бизнесменистой, то она согласилась заплатить всю сумму наличными, но вместо роялти предложила себя с поквартальной выплатой. «Некоторые акционеры „Кокоса“ из Администрации Президента получают дивиденды именно таким способом. Остаются очень довольны. Подумайте». Я подумал и согласился. Пусть это будет моей заначкой от Оли. Тем более, не надо бояться, что она где-то ее найдет. И не нужно будет вспоминать, куда я ее засунул.

– Милейшая Изабелла Франкмасоновна, вы себе не представляете, как я рад вас слышать!

Я уж думал, что вы либо в Калининграде, либо в Приморье, либо в Алтайском крае, либо где-то… не помню где… А вы вот тут рядом, на расстоянии прямого выстрела.

– Ну и шутки у вас, Михаил Федорович. Впрочем, в юморе вы всегда были экстремалом. Вашу репризу с падающими штанами у нас до сих пор вспоминают.

– Подождите, милейшая Изабелла Франкмасоновна, этой шутке больше двухсот лет. Впервые штаны упали у коверного Фредди в цирке Астлея в 1784 году. На нем была коротенькая курточка, шаровары, колпак, накладной нос. Он скакал на лошади и жонглировал пятью булавами. На пятом круге дрессировщик сэр Энтони Хопкинс шамбриером случайно сбил с него шаровары. А в те времена трусы еще не были изобретены. Так что это реприза не моя. Вы что-то перепутали.

– Михаил Федорович, как я могла перепутать. Мы столько на ней заработали!

И я начал смутно что-то припоминать. За мою длинную-длинную жизнь столько было придумано, что всего и не упомнишь. Доходило до курьеза. Звонит мне как-то мой детский редактор Оля и просит приехать, чтобы получить авторские экземпляры книжечки сказок по моим мультфильмам. Сидим мы в издательстве, выпиваем у моих взрослых редакторов. То есть они выпивают, а я сижу. Светская беседа, мягкий неназойливый юмор с налетом эротики. Я открываю книжку и читаю: «В одном лесу жила (а где ж ей еще жить) заячья семья. Мама и три зайчонка. Папа, конечно же, тоже был, но где именно он был, неизвестно. Скорее всего, он удалился по каким-то своим мужским делам. Ведь зайцы так похожи на кроликов». Смешно. Спрашиваю, кто писал. Детская Оля забывает проглотить виски и открывает рот. Виски проливается ей на джинсы. Она закашливается. (Видно, часть виски пролилась-таки в ее горло, но без ее воли. Вот она и закашливается.) «Михаил Федорович, – говорит Оля, возмещая пролитое на джинсы виски, – вы что?..»

И я понимаю, что это написал я, своею собственной рукой. Только не помню ничего. Ни текста, ни когда я это писал. И самое главное, не помню, получал ли я за этот текст деньги… Так что со спущенными штанами… Восстановим череп по живой голове… Ура!!! Вспомнил!

Значит, такая была игра. Придумана. Мною. В кабаке казино «Кокос». Проходила она в несколько этапов-конкурсов. Первый конкурс: в центре зала стоит офигенный фужер. С каждого столика посетитель вливает в нее какой-нибудь напиток: водку, вино, коньяк, виски, колу. А потом посетители ставят по сто баксов: сколько градусов в этом пойле. Выносят алкометр и измеряют градусность. И тот, кто был более близок к измеренной градусности, получал половину башлей. За вычетом дохода казино и подоходного налога. Вторая половина шла на выигрыш последнего, десятого этапа игры.

Были и другие конкурсы:

Сколько мигалок проедет мимо «Кокоса» за десять минут.

Сколько пачек презервативов находится в карманах посетителей (по-честному).

Сколько перстней на пальцах посетителей и т. д.

И посетители ставят. Ставят. И ставят. С каждым конкурсом ставка увеличивается на сотку. И тот, который оказывался ближе к истине, получал половину башлей, поставленных на конкретный конкурс. А вторая половина шла в фонд последнего, десятого этапа игры. И в этой половине, скопившейся за девять этапов, набиралось до квинты тонн баксов. Десятый конкурс был задуман мною по-хитрому. Десять посетителей соглашались играть в него по-темному. Стриптиз. Конкурс заключался в том, чтобы угадать, у кого из играющих быстрее упадут штаны, трусы, юбки. Первоначальная ставка – тысяча баксов. Вы можете спросить: а какой смысл в игре для стриптизеров-любителей? Отвечаю. Стриптизеры тоже могли делать ставки на кого угодно. Таким образом, игра могла то ускоряться, то замедляться, то вообще останавливаться. Но стриптизеры ни в коем случае не должны были пытаться надеть штаны, трусы, юбки и внимательно следили друг за другом. Сюрплясс для десяти. Уравнение с десятью переменными. Была и еще одна фишка в этом конкурсе. Ставки могли делаться в течение всей игры.

Игра длилась 64 ч 32 м 16 с. Поначалу в нее оказались вовлечены посетители кабака. Потом в перерыве между скачками на ипподроме графства Гемпшир и дерби в Далласе подтянулись лошадники. Через шесть часов опустели покерные столы. Еще через 2 ч 20 м заскучали крупье рулетки. И наконец, под утро из VIP-зала пришли игроки в буру.

А утром приехало CNN.

Через час играло Восточное побережье Штатов.

Еще через четыре включилась Калифорния. «Юнайтед Артистс» и «Коламбия Пикчерс» прекратили съемки.

Анджелина Джоли и Бред Питт снова сошлись, чтобы объединить капиталы. Также Анджелина поставила на кон половину приемных детей. Чтобы как-то искупить этот грех, вторую половину приемных детей отдали в Благотворительный фонд Уильяма Баффета, который загнал их Фонду Билла Гейтса, за спиной которого стоял Фонд Сороса.

И уже Гейтс вложил вырученные деньги в таиландскую, новозеландскую и индийскую валюту.

Сорос спал. А проснувшись, спросонок обрушил курс таиландского бата, новозеландского доллара, индийской рупии и кучи других сомнительных валют. И только рубль устоял. Трудно не устоять, когда ты лежишь. Но наши ребята сыграли на повышение. Или на понижение. Кто их разберет. И через час грянул дефолт.

Канал «Аль Джазира» показал съемку в горах Восточного Пакистана, где Бен Ладен сделал символический выстрел из гранатомета по гнезду разврата – казино «Кокос». Что интересно, через секунду CNN показало прямое попадание ракеты в машину ФСБ, в которой пересчитывали какие-то башли. Первый канал сообщил, что машину ФСБ подорвала чеченская смертница. Которая, естественно, погибла при взрыве. А жаль. По фотографии видно, что клевая телка. Даже мертвая. Но живая она – так себе. Канал РЕН показал ее, отъезжающую от «Кокоса» на милицейском «Мерседесе» и прицельно стреляющую из АКМ по машине Госнаркоконтроля, которая торпедировала джип ФСО, заглянувший на огонек.

В общем, господа, мы с Изабеллой Франскмасоновной заварили крутую гулянку.

На момент падения штанов в кассе казино и сейфах русского банка в Тринидаде и Табаго лежало порядка шестнадцати с половиной миллиардов долларов в валюте США, шесть миллиардов фунтов, а также франки, марки, лиры общей стоимостью в рублях… Много… Не считая рухнувшей азиатской валюты, которую продали на вес тому же Соросу. Тот опять был спросонок, не знал, что с ней делать, и свалил в подвалах башен-близнецов. Банкноты подгнили и в сентябре 2001 года самовозгорелись. Вот так вот все и произошло.

А у нас последние трусы упали под Новый 2000 год. Борис Николаевич спокойно вздохнул и посоветовал Путину беречь Россию. С Нютки, Мисс Минет, которая выиграла заезд (потому что трусы снимать вовсе не умела. Это не ее специализация. Вот она и выиграла), содрали офигенный подоходный налог, на который Чубайс реформировал РАО ЕЭС.

Нютку сибирский игрок в буру увез в Надым, где она открыла первую в Сибири Академию буры и минета.

Мою игру больше не проводили. Потому что она перевернула сложившийся миропорядок. Казино круто наварило. А я, старый мудаковатый еврей, получил в качестве роялти Изабеллу Франкмасоновну. Поквартально. Но как-то не пользовался. А вот сейчас… жаркой ночью в Москве очень даже может пойти.

– Если бы вы знали, милейшая Изабелла Франкмасоновна, как я счастлив вас слышать.

Говорит, что тоже рада.

– А не хотится ль вам, милейшая Изабелла Франкмасоновна, пройтиться там, где мельница вертится, липездричество сияет и фонтаны шпындыряют, а в лесу соловей запузыривает?

– Что, Михаил Федорович, еб…ться интересуетесь? (Опять точки. Самоцензура, бля!)

Я даже засмущался. Ну как можно так в лоб? Мир полон изящных заменителей. С одним я недавно столкнулся. Юная, миловидная девушка-колумнист, с бьющей наотмашь невинностью зафуговала в своей колонке такую фразу: «Мужчины спешат овладеть новой вещью высокого вагинального качества, по большому дисконту расплатившись „Визой-голд“ за старую. Иные следуют высокотехнологичным методикам убеждения и получают даром, но в итоге платят больше собственным авторитетом и гендерным брендом, как опозорившийся счастливый обладатель секонд-хэнда, затесавшийся на понимающую во всем вечеринку». Это я понимаю. А то «еб…ться интересутесь»!.. Ишь ты… Хамство какое…

– Да! Интересуюсь! За вами, между прочим, роялти за пятьдесят шесть кварталов.

– Обижаете, Михаил Федорович. Вы что, думаете, я забыла?

– Я ничего не думаю. Мне сейчас не до мыслей, у меня идет процесс обратной сублимации. Перегонка творческой энергии в сексуальную. Я сейчас могу хуем повесть написать. «Тамань», к примеру. Так что, милейшая Изабелла Франкмасоновна, я вас жду.

– Как скажешь, Аурелио! Вы хотите роялти сразу получить или в рассрочку?

Ну что за сучка. Все время одно и то же. Ну никак не может, чтобы не наколоть!

– Конечно сразу, милейшая Изабелла Франкмасоновна! Сразу же по приезде!

– Ну зачем же горячиться, Михаил Федорович? У меня нет никаких проблем. Подсчитайте, сколько я вам должна.

– Да все проще простого. Пятьдесят шесть кварталов по два раза. Умножаем… Сто двенадцать! Ничего себе… это уже не «Тамань». Это полное собрание сочинений Бальзака. Плюс «Ругон-Маккары»… Да мне не в жизнь столько не наеб…ть. (Опять!)

– Изабелла Франкмасоновна, я передумал. Я, пожалуй, в рассрочку. Скажем, сегодня полквартала, через месяц… (А на хрена мне через месяц?) Ладно, остальной долг я вам списываю.

– Как вам сказать, Михаил Федорович… Вы, люди артистические, у вас сегодня на уме одно, а завтра – два. Я к вам пришлю человечка с договором о списании долга за роялти, причитающиеся Липскерову Михаилу Федоровичу, «в дальнейшем именуемому Автором, в размере сто двенадцать минус один у.е. Один у.е. приравнивается к одному половому акту. За половой акт считать вхождение полового члена Автора в эрегированном состоянии (члена, а не Автора) в вагинальную область должника с совершением не менее восьмидесяти фрикций с обязательной эякуляцией. Таким образом, к списанию предлагается сто одинадцать у.е. (Сто одиннадцать половых актов. Или восемь тысяч восемьсот восемьдесят фрикций. С обязательными ста одиннадцатью зафиксированными фактами эякуляции). При нарушении хотя бы одного положения договора договор считается недействительным и должник имеет право на возмещение долга в любое удобное для него время». А потом, Михаил Федорович, я подъеду и отдам вам один у.е.

Во влетел. А чего делать? Впрочем, что я теряю? Ну, подпишу договор, приедет Изабелла Франкмасоновна, и я получу свое у.е. То, об чем ломаю голову половину ночи. Правда, Франкмасоновне уже тогда было где-то под… Под сколько?.. Сейчас уже не помню… Но под много… Значит, сейчас ей под еще больше… Не думаю, что именно об этом я мечтал в начале жаркой ночи в Москве.

В это время раздался звонок в дверь.

Так, втянули живот, расправили плечи. Моя маленькая бейба…

Действительно маленькая…

– Метр пятьдесят два, – ловит бейба мысль в моих невысказанных, но сильно красноречивых глазах.

И старая.

– Шестьдесят четыре, – ловит старая вторую мысль в моих невысказанных, но красноречивых глазах. – Ну что, Михаил Федорович, начнем, что ли? Где тут у нас ложе любви? – И она подняла юбку.

Ну не может быть на одной женской ноге столько вен!..

– А как насчет выпить, Изабелла Франкмасоновна? – тоскливо предложил я.

– Выпивка в договор не входит, – решительно ответила она и сняла юбку.

Мне поплохело всюду, где только может поплохеть. Потом она сняла блузку. Оказывается, может поплохеть даже там, где поплохеть не может по определению. Лифчиков она, как современная женщина, не носила. Каждая грудь могла выдержать вес пяти-шести аборигенов снегов Килиманджаро. Но в них была еще одна прелесть – они заслоняли живот.

– Так, – сказала готовая Изабелла Франкмасоновна. – По договору я вам должна один у.е.

Один у.е. приравнивается к одному половому акту. За половой акт считать вхождение полового члена Автора в эрегированном состоянии (члена, а не Автора) в вагинальную область должника с совершением не менее восьмидесяти фрикций с обязательной эякуляцией. Я правильно помню?

– Да вроде.

– «Вроде» не проходит. Это юридический документ. Заверенный нотариальной конторой «Гогенцоллерн, Принцип и партнеры». Ясно?

– Ясно.

– Значит, пройдемся по тексту. Вагинальная область на месте. Половой член тоже, я надеюсь, никуда не делся… А впрочем, предъявите… Да, свидетельствую, что это член. В эрегированном состоянии… Скажите, Михаил Федорович, как на духу, вы сами считаете состояние вашего члена эрегированным?

– Как вам сказать…

– Не надо подробностей. Меня интересует, сумеете ли вы обеспечить выполнение договора, а именно введение этого чибрышка, именуемого членом, в указанное в договоре место.

– Совершить не менее восьмидесяти фрикций…

– С последующей эякуляцией…

– Короче, вы подтверждаете, что не в состоянии выполнить условия договора?

– А как?

– Вы намекаете на орально-генитальный контакт?

– Намекаю.

– Об этом надо было думать раньше. Подпишите здесь.

Я расписался. Наконец-то эта стерва уйдет, и я опять начну блуждать по телефонной сети в поисках радости.

Изабелла Франкмасоновна оделась и сделала краткий звонок по мобильнику. Не сказав, впрочем, ни одного слова. В дверь позвонили. Я открыл. На пороге стояли мужик в старомодном не нашем мундире и каске с шишаком. И молодой парень в накидке и шляпе, надвинутой на глаза. Они представились:

– Фердинанд. Эрцгерцог.

– Принцип. Студент.

Из-за их спин высунулось что-то шустрое и пояснило:

– Нотариальная контора «Гогенцоллерн, Принцип и партнеры».

Однако… Весело жаркой ночью в Москве.

Одинадцатый звонок

Летит-жужжит комар. Всюду эта одинокая скотина сопровождает меня. И зимой, и осенью, и летом. Единственный комар в округе – мой. Остальные люди могут не волноваться. Как бы они привлекательно ни пахли, как бы ни была сладка их кровь и сексуальна кожа, все равно комар в толпе обязательно найдет меня, всадит свой хоботок и отсосет по полной программе. Говорят, что этим занимаются исключительно комариные самки. Любят меня бабы. Но, должен вам заметить, это не всегда удобно. Однажды, много возрастов назад, такой же жаркой ночью, но в подмосковной дачной расслабленности я склонял к адюльтеру одну даму, относящуюся к этому достаточно благосклонно. Во всяком случае, подтверждений этому хватало. Когда я целовал ее руку, она начинала дышать как чайник. Когда я, как бы случайно, на пять – десять минут брал в горсть ее правую грудь, она закрывала глаза и открывала левую. И когда обе мои руки были заняты грудями, она, как бы не замечая этого, без моей помощи сняла трусы. Кто до трусов снял с нее джинсы, сказать не могу. Может быть, я, может быть, она, не помню. Во всяком случае, джинсы оказались сняты. Иначе было бы непонятно, как при надетых джинсах возможно снять трусы. Я же не иллюзионист Арутюн Адоян, который снимал со зрителя рубашку, не снимая пиджака. А потом, под рев зрительного зала, комкал рубашку в руках, а когда разворачивал ее, то она превращалась в красный флаг. Арутюн размахивал бывшей рубашкой и орал на армянском «Миру – мир». Обезрубашенный зритель чувствовал себя топлес несколько неловко и неуверенно просил рубашку назад. Адоян хлопал себя по лбу: как же я мог забыть, лез в карман пиджака зрителя, доставал оттуда плошку с золотой рыбкой, которую и превращал в рубашку зрителя, выплеснув воду из плошки на весь первый ряд. Дашнак хуев. Мокрый зритель делал вид, что доволен. Потом он превращал пустую плошку в серп и молот, бил одним по другому, летели искры, и Адоян исчезал. Мой папа называл это «путать блядство с политикой».

Так что, когда дачная дама сняла трусы, джинсов на ней точно не было. А может быть, трусов тоже не было. Нет, я помню, что она что-то снимала. Возможно, это были мои джинсы. И трусы тоже были мои. Не в трусы же меня ужалила эта сука. А в голую правую ягодицу. Ягодица подпрыгнула. Дама, всхлипнув, тоже подпрыгнула. Я, не отрываясь от основного занятия, освободил правую руку от левой груди и хлопнул себя по правой ягодице. Она от неожиданности опустилась. Дама опять всхлипнула. Я поменял руки и груди и стал уже левой рукой чесать укушенную правую ягодицу. На скрежет прилетели еще несколько комариных самок и впились уже в обе мои ягодицы. И как я ни гонял их обеими руками, они уворачивались, а затем вновь бросались в атаку, меняя свою диспозицию, и наносили колющие удары без какой-нибудь упорядоченности. Позже голландцы назвали это тотальным футболом. Движения моих ягодиц приняли хаотический характер. И должен заметить, что движения дачной дамы были вполне синхронны с ними. У меня даже возникло предположение, что дачная дама состояла в каком-то сговоре с комарами. А учитывая мое научное знание, что эти комары были самками, это предположение окрепло. Ведь всем известно, что женщины всегда найдут общий язык. Да, теперь, анализируя прошлое, уверен, что сговор точно был. Потому что, когда после всего я натянул на себя джинсы, ни одна комариная самка не ужалила меня в голую жопу.

Вот и сейчас надо разобраться, кто жужжит в моей комнате: самка или самец? Как это определить? Снять джинсы? Глупо подманивать самку голыми ягодицами. А если это самец? Он может заподозрить меня в ориентации на комариных самцов. Как-то неудобно. Он, может быть, поговорить прилетел, а я сразу штаны снимать. Нет, это не дело. Я налил себе, плеснул на тыльную сторону ладони. Выпил сам, протянул тыльную сторону комару неведомой гендерной принадлежности. Комар выпустил жало… прикоснулся к тыльной стороне руки… Самец! Потом он зевнул, прилег, закрыл глаза, свесил набок жало и захрапел. Я перенес его на диван. Когда диван мне понадобится для, я просто подвину комара к стенке. А чего? Не гнать же забалдевшего человека на улицу? Там воробьи, голуби… Выпил – сиди дома.

Так что от комара я на некоторое время освободился. Теперь хорошо бы… (а вот и ассоциативный ряд образовался) найти ту дачную даму, которая так органично нашла общий язык или не знаю что с комариными самками, а потом… потом разбудить комара… Он кликнет телок… Я – с дамой… комариные телки меня в… и полный синхрон! А то самому мне двигаться… Одышка! Хотя можно было бы использовать позу наездника… так любимую американским кинематографом, особенно арт-хаусом. Влюбленная парочка лихорадочно скидывает с себя одежду, потом она вспрыгивает на него, коленями пришпоривает и начинается… родео. Ну, в общем, вы видели. И не какие-нибудь восемь секунд реального родео, а полторы-две минуты экранного времени! Что, учитывая условность кинематографа, равняется месяцам шести. А шесть месяцев спустя она падает на него и радостно улыбается. Я, конечно, понимаю: ковбойские традиции и все такое прочее – но шесть месяцев! А у нее ведь еще работа есть, семья, дети, муж, которому тоже должно что-то перепадать, поход в супермаркет, посещение общества по благоустройству Западного Манхэттена и еще до хренища всего… Вот почему у них такая развитая экономика. Потому что в Америке баба всегда сверху!

А у нас приличия ради повздыхает, докурит сигарету (повышение акцизов, таможенных пошлин, как не докурить?), аккуратно развесит трусики на спинке кровати и ляжет. И пока ты ей не скажешь: «Милая, ты не смогла бы раздвинуть ноги?», так и будет лежать неподвижно, как будто оргазм приходит сам собой негаданно-нежданно. А когда слегка раздвинет, чтобы они не свешивались с боков журнального столика – не на семейном же ложе, это же измена! – то через секунду спросит: «Ты скоро? А то у меня ведь еще работа, семья, муж, которому фиг уже что-нибудь, поход в „Ашан“, родительское собрание по благоустройству кабинета биологии. И только постарайся в меня не кончать». Вот потому-то у нас и экономика такая херовая. Что ничего не делается до конца.

Так, на чем мы остановились? Точнее, я остановился. Насчет вас, я не знаю, что вы там делаете в параллель с чтением моей книжки: обедаете, едете в метро, гладите собаку или гоняете с обеденного стола линяющего кота. Не знаю. А я остановился на том, чтобы найти ту дачную даму, которая много возрастов назад подо мной в команде с комариным девичником сверху много-много радости детишкам принесла. Так, ищем ее телефон. Не находим. Потому что не знаем, где искать. Ни имени, ни фамилии, ни шифра – ничего… Помню, я ее называл… Называл… Ох, ебт!!! Нет, это не имя. Да и чего я буду ее искать? Если жива, так красиво ли будить даму много возрастов вперед в… Кстати, который сейчас час? Так, часы стоят. А на кухне?.. Странно… Остается телефон. Как там по телефону время узнавать? Так, глотнем. На какую букву у нас время? Не помню… Обратимся за помощью к народу. Который, как раз под окном образовался и, сообразуясь с обстоятельствами жизни, во весь голос орет:

– «Тикают, тикают, тикают, тикают ночи и дни…»

– Эй, мужик, на какую букву слово «время»?

– На «в». «И тихую, тихую, тихую, тихую жизнь мне пророчат они».

Из окна третьего этажа дома напротив раздался выстрел. И я его понимаю. Ну не подходит этот саундтрек к видео неустановленного майора, как три медсестры английского дога к жизни в коллективе приучают. Ну не идет Булат Шалвович под это дело! Дог плакать начинает. А плачущий дог в кинематографе – это, доложу я вам, погуще плачущего большевика. Это глаза ребенка, сосущего материнскую грудь в Республике Кот-д’Ивуар. Запрещенный прием. Так-то вот. Но буква «в» у меня есть.

Листаем книжку. Буква «В». Время. 100. Набираем 100. Гудок. Гудок. Гудок.

– Ну и какая тебе разница, который теперь час?

Вот тебе раз!

– Видите ли… Да не твое собачье дело, какая мне разница, одна дает, другая дразнится… Я по части времени звоню. Я хочу узнать, который сейчас час. Я имею право узнать время по телефону, который предназначен для узнавания времени!

– Ты еще Конституцию вспомни. Или Всеобщую Декларацию прав человека…

– Ну, вспомнил. А при чем…

– Молодец. Где-нибудь там или сям, записано о праве человека узнавать время по телефону?

Я обалдел. Действительно, нигде об этом праве ни слова. Может быть, конечно, в каких-нибудь инструкциях для служебного пользования КГБ (или ФСК, дело в те времена происходило) и был какой-нибудь параграф, по какому телефону звонить насчет времени в Москве, а по какому – в месте пребывания агента, но в Конституции… Или во Всеобщей Декларации прав человека… Такого точно нет. Так что надо тихонько положить трубку и искать другую возможность для определения точного времени. Потому что… Недаром 5 декабря 1965 года я вышел на Пушку со Сталинской Конституцией под мышкой по случаю Синявского и Даниэля. Чтобы Конституцию соблюдали. Дух и букву. И я не мусульманин какой умеренный, чтобы смотреть телевизор, когда в Коране о телевизоре ни слова. Вот насчет четырех жен так это пожалуйста. В этом отношении я ортодокс. Ваххабит, одним словом. Правда, все в разное время. Так что кладем трубочку…

– Мужик, а тебе вообще-то зачем время знать?

– Ну как-то же человек должен ощущать себя во времени и пространстве. В пространстве все понятно. Вот я, вот моя квартира из четырех комнат, вот спящий комар на диване. Вокруг улица Остоженка. Вокруг которой Москва. Вокруг Москвы по географии Россия. Есть еще, правда, Москва, вокруг которой штат Айдахо… Но ни одного телефона в этой айдаховской Москве в моей телефонной книжке нет. А посему ее и не существует. Как и всей Америки. Потому что во всей громадной Америке со всей ее державной мощью, сногсшибательной однополярностью и американской мечтой трахнуть-то и некого! Харрасмент! И на хрен нам, ребята, такая Америка. Когда ты протягиваешь инвалидной негритянке руку, чтобы она выползла из автобуса «Атланта – Нью-Йорк»… Как будто ее в Нью-Йорке ждут не дождутся. Как будто в Нью-йорке своих инвалидных негритянок не хватает. Как будто здесь, в Нью-йорке, все для нее халявным арахисовым маслом намазано. Прут и прут. Как будто Нью-Йорк резиновый. Скоро в городе белого лица не увидишь. Сплошь черножопые! Хотя жопы у них, говорят, нормального розового цвета. То есть вроде как и люди. Но на поверхности города этого же не видно. Одни лица. Сплошь черные. И желтые. А если и белые, то непременно евреи!

Так вот, только я протягиваю руку инвалидной негритянке из автобуса «Атланта – Нью-Йорк», как она хватает меня своей рукой, в которой нет костыля, и волочет в суд. Харрасмент! Как будто я ей не руку, а, у меня слов нету, сунул. В суде только один белый. Адвокат. И тот Аль Пачино. Так что пошла на (на что – у меня слов нету) эта Америка.

Я остановился, чтобы передохнуть и глотнуть. А что еще делать в России, когда недоволен Америкой? Которая в принципе меня не ебет. (О, вырулил наконец на Дао исконной русской литературы.) Меня Россия ебет. Причем во все дырки. А трубка помолчала. (Русский телефон. Понимает: если человек с тоски-печали выпил, потому что, кроме как выпить, с тоской-печалью в России больше делать нечего, надо ему дать время этот процесс пережить. Пока не воспрянет.)

– Так, – сказала трубка, когда, по ее мнению, я воспрял, – с пространством мы разобрались, а вот насчет времени полной ясности нет. Зачем оно тебе вообще?

– Вообще мне время незачем. Время как чистое знание, как составляющая часть пространственно-временного континиума меня не колышет. А вот когда я выпил портвейн «Хирса» со своим, скажем, наро-фоминским корешем Володей, скажем, в Наро-Фоминске, – это всенепременно.

Двадцать два года, три месяца, шесть дней прошло. Где этот Володя и кто он такой, кроме того что мой кореш, я понятия не имею, а вот в котором часу это было, меня до сих пор мучает. И почему этот вопрос для меня важнее, чем время полета Гагарина, я не знаю. Нас таких в стране много. У которых вроде все есть, а зацепиться, кроме времени, не за что. И чем дальше живешь во времени, тем быстрее оно сокращается. От десятков оставшихся лет, до просто годков, а то и месяцев, дней. Часов… В три часа двадцать семь минут пополуночи… Рассвет… Вот мне точное время и нужно. Чтобы, когда спросят, точно ответить: скажем, в три часа двадцать семь минут пополуночи. Понял?

– Вообще-то я «поняла». Женщина мы. Тебе ж ведь женщина была нужна?

– Хеть! Конечно, женщина! Но не телефонная, а дачная. Вон у меня и комар наготове спит. Чтобы синхрон был! Чтобы полет! Вспышка на Солнце по центру ночи! Снегирь в послеполуденную жару! Два стакана водки без водки! (Вот, бля, литературная нищета алкаша. Всю жизнь мучиться дилеммой: выпить, чтобы потом трахнуть, или трахнуть, чтобы потом выпить… Ну давай, выдои из своего протухшего мозга хоть еще одну приличную метафору…) О! Телесное кватроченто!!! Нет, еще не все потеряно. Или графоманство? Не мне судить. Вот какая женщина мне нужна! Поняла?

– Чего ж тут не понять. Поговорить тебе, мужик, надо. А не пилиться, как говорит твой киевский дружочек Дод Черкасский. Так что, мужик, ты говори, говори, говори… А насчет точного времени… Времена нынче переменчивые…

– Нет, ты мне скажи…

– Ну, как хочешь, мужик. Я тебе душевный разговор предлагала. Пожалуйста. Точное время – три часа ровно!

И гудки, гудки, гудки…

И тоска, тоска, тоска…

И в этой тоске – только я, канарейка Джим и мой друг говорящий кот Герасим.

Но тут проснулся комар. Протер глаза, облизал сухие губы и жалобно глянул. Как будто я не понимаю. Как будто вся жизнь не прошла в утренних пересохших губах. Я протянул ему тыльную сторону правой ладони. Лапки у него тряслись, ослабевшее жало не могло проткнуть кожу. Я пошел в комнату жены, нашел иголку и проткнул кожу. Поначалу комара вырвало. Что мы тоже понять можем. Потом он снова глотнул, преодолел рвотный позыв, глубоко вздохнул и засандалил уже по-человечески. Затем вытер пот со лба, широко улыбнулся и с песней «Пожизненный срок» из репертуара группы «Воровайки» вылетел на улицу. Этот комар точно выпивал, чтобы трахнуться, а не наоборот.

Человечно жаркой ночью в Москве.

– Этот комар – женщина, – произнес Герасим.

– Откуда ты знаешь? – спросил я без особого интереса. Потому что кого еб$т (нельзя подряд: ебет, ебет, ебет… Немножко тайны не помешает) половая принадлежность пьяного комара.

Герасим глотнул и крякнул от удовольствия:

– А вот и знаю. Вы ж сами говорили, что кусают только самки. А вот когда…

Герасим склонил буйну головушку на могутную грудь и затянул, прикрыв тяжелыми веками глаза зоркие, волоокие…

Откуда есть пошли на Руси пьющие комары

– Инда произошло это в те года мои далекие, в те года вешние, кады будущая нация русская в лесах хоронилась, по оврагам укрывалася, да в ямах лесных пряталась. От ворога жестокого, ворога беспощадного. Из степей пришедшего на конях мелких, лохматых да приземистых. С раскосыми и жадными очами. Что у людей, что у лошадей. На земли русские жадные; на рухлядь беличью, соболью да горностаевую раскосые, на меда пчелиные, на пивко жигулевское охочие. А особливо на девок русских падкие. Потому как свои девки ворогам подостопиздели, и жарили вороги их без радости, без сладкого томления в яйцах, без помутнения зачаточного разума. Да и были они мелки, малогруды, но крупножопы без соразмерности. И пахло от них конским потом. Так пахло, что некоторые вороги путались и вместо девок жарили коней. Что, согласитесь, Михаил Федорович, даже для дикого ворога не очень вместно.

«А русская девотчка биль хорош, грудь имель забористый, ноги бъелий и длинный, попка аккуратний, живот мягкий, как ковыль-трава, губы сладкий, как чапчак, козинак, баранак, как рахат и лукум».

И брал ворог девок русских, как для внутреннего употребления, так и для внешней торговли. В страны дальние, заморские. Для борделей римских, карфагенских, вавилонских.

В те поры люди русские жили с комарами мирно. Комар в крови человеческой нужды не имел. Питался травами, листиками, цветочками лесными, как и сейчас. В отсутствие человека. Вот вы, Михаил Федорович, по молодости лет в геологах обретались.

– Обретался, – согласился я.

– И никогда не задумывались, чем до вашего появления в тайге густой, дремучей питались комары. Ежели людей там отродясь не бывало, а дикого зверя в тайге густой, дремучей на каждого комара не напасешься.

– Действительно, – удивился я своей нелюбознательности. Да и не только своей, а всего геологического сообщества.

– Вот то-то и оно. Вот оно и то-то. То-то вот и оно. Жил комар с русским человеком в мире. Друг друга не трогали. Кусать-давить не пыталися. Конечно, особой дружбы меж ними быть не могло, но при встрече здоровкались. По-простому, кивком, а по более близкому знакомству – и земным поклоном. Вот так-то обстояли дела промеж русского человека и русского же комара. Каждому хватало своего. Не то что нонешние времена. Когда не только русский комар русского человека, а русский человек русского же человека куснуть норовит. А потом и раздавить. Перекрестя живот крестом православным, как оно на Святой Руси принято. Вот и вся святость. Ну да, батюшка Михаил Федорович, не об том слово держу, а об том, как озверение на комаров пришло.

В сельце Купавне крестьянствовал себе Панфил, сын Доброславов, с женкой Любавой. Ладно жили, детей малых растили. И с комарами жили мирно, по-добрососедски. А чё воевать-то? Когда земля велика и обильна и всякой твари пропитание дает. А с главным ихним, комаром Пахомом, чаи по вечерам распивали, о видах на урожай толковали, о детях, само собой. Все как испокон веку меж комаром и русским человеком было заведено.

И одним погожим летним вечером, когда Панфил с Пахомом находились в погребе на предмет пивка попить, налетела на сельцо Купавна орда и кого из жителей порубила, а кого в полон увела. В том числе и Любаву, женку Панфилову, и детей его малых. Имени коих в летописях не сохранилось.

И пригорюнился тогда Панфил, смирну голову повесил. Как семью свою вызволять, как ворогу отомстить, размышляет. А Пахом вокруг его летает, те или иные утешения предлагает. Но Панфил не слышит. Закаменел весь. И тогда Пахом в отчаянии в лоб Панфила и ужалил. Да кровушки, помимо воли своей, глотнул. И озарение на него нашло. Да об чем, Михаил Федорович, мне вам рассказывать. Сами, чай, знаете, как после первой озарение находит. Бодрость в уме несравненная. Жажда открытий чудных. А у Панфила лоб зачесался. И об том вы, Михаил Федорович, понятие имеете. Приобрели, по России шляючись. А в наше время для укуса комариного далеко ехать нет нужды. Населил комар кварталы московские в связи с общей тенденцией переселения сельского населения в город. И жрет население московское почем зря. Так что и нет у многих москвичей нужды в летнее время выезжать на природу. Потому как природа – вот она, у вас в подвале обретается.

А лоб у Панфила, меж тем, чешется, и чесотка на глаз перекинуться грозит. А глаз уже не почешешь. Опасность выковыривания имеет место быть.

Так вот, озаренный Пахом и предложил чешущемуся Панфилу боевой план. Пахом собирает стаю своих единоплеменников, отрывает их от трав, листиков, цветочков и предлагает им кровушкой человеческой насладиться. Да заодно землю праотцев от ворога освободить. Стая поначалу воспротивилась этим вампирьим замашкам. Особливо Агриппина, женка Пахомова. И так, мол, каждый день пивком насандаливается, а с кровопивцем сладу вообще не будет. И тогда Пахом дал клятвенный обет, что больше кровушку пить не будет. Да и пивко… тоже… как-нибудь… по праздникам…

И все мужики комариные дали бабам своим комариным клятвенный обет кровушкой не насандаливаться. А пивко… тоже… как-нибудь… по праздникам.

И вся стая комариная бросилась в догон за ворогом. И пожалила узкоглазых во лбы их узкие, так что и лбов не стало видно, а глаза и вовсе закрылись. И порубили поганые сослепу себя вусмерть. И освободили комары Любаву и детей малых, имени коих история не сохранила. А бабы комариные, крови насосавшиеся, в восторг пришли от эйфории, и что после этого было, в истории не сохранилось.

С тех пор века прокатились по земле-матушке, но самки комариные, как человека почуют, так присосаться к нему норовят. А мужики, наоборот, клятвенный обет сохраняют. Потому что, Михаил Федорович, да вы и сами это знаете: мужик завязать с этим делом может. А баба – увы и ах. Бабий алкоголизм – это полный пиздец.

Так что, ваш комар – баба.

И Герасим замолчал. Печально замолчал. Видно было, что в его прошлой жизни случилась какая-то личная трагедия. От которой он по сю пору оправиться не может. Видно, бабий алкоголизм и к кошкам отношение имеет.

Двенадцатый звонок

Улетел мой дружочек комар. Улетел на поиски приключений. Для продолжения рода. Или просто так, погулять. Чего-чего, а комариных телок (или самцов?) в округе предостаточно. Которые, насосавшись какой-нибудь попутной крови, жаждут любви со слегка подвыпившим комаром (комарихой? совсем запутался). Они обычно собираются около ночного ларька, где человеки каждую ночь по велению души и сердца бьют друг другу морды, поставляя телкам живую кровь. Так что клиента они ждут под кайфом. Я как-то в ночи поговорил с ними. Занимательные чувихи, должен вам сказать. Из разных мест России прилетели завоевывать пруды, фонтаны, реки первопрестольной, не имея за душой ничего, кроме жажды любви и успеха. И в мечтах у каждой – молодой прекрасный комар на белом человеке. Мало кому повезло. Одначе у нашего ларька порхает легенда, как какая-то юная комариная девчушка из самых что ни на есть глухих мценских болот в первый же день, не успев оглядеться, оказалась в объятиях слегка потасканного комара смешанных кровей, приближенного к телу хозяина школы бальных танцев в Курсовом переулке Соломона Марковича Кляра. Я вам уже говорил о месте Соломона Марковича Кляра в истеблишменте Остоженки. Так что для нашей еще нецелованной и несосавшей героини комар, хоть и не чистокровный, оказался хорошей партией. Он ввел юную телку в круг, приучил к крови условных девственниц, а она через положенное природой время отложила яйца, которые вместе с детьми Соломона Марковича отправились в Англию. Одни – в Оксфорд, другие – на живописные берега Темзы, главной водной артерии Туманного Альбиона. Других комаров посмотреть, себя показать. Да и образование приличное получить. Не Итон, конечно. Ну да нам не в палате лордов летать. Потому что в России из образования остались одни реформы. Я не так давно их видел, комариных отпрысков мценской парвеню, – на живописных берегах главной водной артерии Туманного Альбиона, а реформы – в гробу, в белых тапочках. Как я оказался на берегах главной водной артерии Туманного Альбиона, решительно не помню. То ли с джина, то ли с виски в ресторане «Теремок» славного города Ельца, откуда, как оказалось, всего литр двести до Темзы. Ну, комары там в порядке. По местным экологическим закидонам бить их нельзя. Даже антикварным черным дроздам запрещено их клевать. Чтобы не нарушить баланс. Нет, своих, английских комаров херачь невозбранно, а вот иммигрантов… Политкорректность, толерантность, мультикультурализм. Короче говоря, черных дроздов в Англии почти не осталось. Поумирали без привычной пищи. А русские комары обнаглели до невозможности. Хуже их только комары с Западного берега Иордана.

Вот такую вот политическую сатиру я вам организовал. Я в этом не виноват. Виноват славный город Елец. С его виски местного производства. Если, господа, извивы судьбы забросят вас в славный город Елец, убедительно прошу не пить виски Елецкого ликеро-водочного завода. Я надеюсь, что вы, как русские люди, любящие и ценящие даже повседневные образцы русской словесности, почувствуете чудовищную несообразность словосочетания «виски Елецкого ликеро-водочного завода». И вам не придется обращаться за помощью в российское посольство, чтобы вас по еще ненародившемуся e-mail отправили на родину в бронированном вагоне вместе с Владимиром Ульяновым, чтобы в ночь с 25 на 26 октября… В результате чего на Елецком ликеро-водочном заводе стали гнать виски. Водка-то там приличная. Водка-то там хорошая. Что еще могу о ней сказать?.. Нормальная водка. Сакральный предмет для России. А я в России рожден. Чужеродные алкоголи на меня превратно действуют. Сами видели, куда меня виски занесло. Очень опасаюсь как-нибудь невзначай оказаться в Дорогобуже. Там при реконструкции дома культуры местную пальму перегнали в пальмовое вино. И в настоящее время тамошний руководитель изокружка художник-концептуалист Гриша Моргенштенберг размахивает майкой на берегу острова Тристан-д-Акунья, пытаясь привлечь парусник с пятнадцатилетним капитаном.

Ну а остальные комариные телки, кучкующиеся у ночного ларька, были, между нами, обыкновенными блядями из лимиты. Которые за каплю крови готовы были на все, отчего вся Москва тех лет была переполнена беспризорными комарами.

Так что мой опохмелившийся комар (комариха?), возможно, и летел туда, где можно без труда достать себе и женщин, и… женщин.

А я остался дома. Идея вытащить из телефонной трубки себя двадцати – тридцати – сорокалетней давности овладела массами и не давала покоя. Я схватил записную книжку, но она выпала из моих уже прилично выпивших рук и легла на пол, бесстыдно распахнувшись. И из нее выпал пожелтевший листок с одним дважды подчеркнутым словом «Барышня»…

Я подтянул голенища сапог, застегнул воротничок гимнастерки и крутанул ручку телефона…

– Але, барышня, ты меня слышите?.. Это Смольный?.. Я тудое как раз и телефонирую. Але, Смольный?.. У вас из девок кто-нибудь остался? Ты и осталась?.. Зовут-то тебя как? Барышня?.. Правильно… Так у меня и записано: «Барышня»… Как насчет того-этого в смысле туда-сюда?.. Какая революция?.. Социалистическая?.. Что за название!.. Без энтузиазма… Я понимаю, что тебе так сказали… Мол, где все?.. А ты: все на социалистическую революцию побегли… Рабочие, крестьяне… А солдаты что, не побегли?.. Ага, те же рабочие и крестьяне, только в солдатской форме… А Вова, Йося, Яша где?.. Ага… Здесь, в Смольном… Чтобы оповестить нацию о социалистической революции?.. Короче, вся мишпуха на месте… Так, значит, передай им, что не социалистическая революция, а Великая Октябрьская социалистическая революция… И пусть не спорят. Я как-никак в рекламе секу. Я в девяносто втором бельгийские презервативы на рынок продвигал. Так что так Вовке и передай. А рабочие, крестьяне и солдаты в Зимний побежали?.. Конечно… Там же женский батальон… Такие же рабочие, крестьяне и солдаты… Да-да-да, слышал уже… только в солдатской форме. А что, в Смольном уже девок не осталось?.. Ясен коленкор… Уже одни бабы… Ну и что, что дворянки… Социалистическая революция – она на то и социалистическая, что перед ней все равны… И рабочие, и крестьянки, и дворянки… У всех ноги в стороны идут… А из наших кто ни то поблизости имеется?.. На Второй съезд Советов пошли? Да, передай там с кем-нибудь Вове… Да не все ли равно с кем… Только Зиновьев?.. Не, Зиновьева не надо. Он Вове в шалаше остопиздел. Ага, значит, с Надькой передай: «Не народ, а большевики»… Непонятно?.. Дай Надьку… Надь, значит, передай Вовке замену в тексте. Не «о которой твердил народ», а «о которой так долго горили большевики». Поняла? Да нет же, я тебе говорю… Народ – это уже чересчур… Мы ж не Геббельсы какие. Так что беги… Барышня, а кто еще из бывших девок имеется в наличии? Неподалеку?.. Угу. Передай-ка ей трубочку… Инеска, ты чё щас делаешь?.. Да слышал я уже о вашей е???ной революции… (Нет, лучше наоборот: ебаной ре???люции.) Да ничего не случится… Пока съезд, пока выпьют-закусят… Что значит Вова не пьет… Ты мне мозги-то не пудри… Я сам ему из Берлина два ящика «Клинского» в бронированном вагоне пригнал. А у ходоков из Саратова перед расстрелом фунтов десять воблы экспроприировали. Так что скоро все в зюзю. Вдребадан, вдребезги, в дугу, вдупель, в дым, в дымину, в сосиску, в стельку, в хлам, в хламину, до зеленого змия, до полного опьянения, до положения риз, до потери памяти, до потери сознания, допьяна, до чертиков, как сапожник, мертвецки, начисто, окончательно, полностью, совершенно, совсем, целиком и полностью. Потому как Великая Октябрьская социалистическая революция.

Так что ты бери «Роллс-Ройс» – и ко мне на Остоженку. Нет, Надьку не бери. Я ж не вождь мирового пролетариата, чтобы одновременно двух дворянок шворить. Гилю скажи, я велел… Едешь? Ну хорошо. Трубочку барышне передай… Барышня, ты наш разговор слышала?.. Так вот, ты его забудь… А то с фронта дивизия генерала князя Болт-Замудонцова на Херсон драпает. Так я, в случае чего, ежели ты хоть одним словечком про Инесску Вове!.. всю дивизию через Питер пущу. И, ты знаешь, маршрут через твою аппаратную проложу. Ты меня поняла, детка? Да. Да. Да… Конечно, вся власть – Советам. А кому же еще?

За что мы в августе девяносто первого «Белый дом» защищали… Отбой…

Ну вот, сейчас Инеска подъедет, все и образуется в интимном плане. Она в этом деле – чистый Савинков. Я налил себе еще джина, глотнул… Помню, была у меня одна террористка… И не только у меня…

В 1962 году я тихо-мирно выполнял план по государственной геологической съемке масшатба 1:200 000 острова Итуруп, одного из островов Курильской гряды, которые костью торчат сразу из горл (ов?) Японии и России. И выполнял я план вот уже четыре месяца. А по части бабцов в этой кости дело было плохо. То есть не то чтобы плохо, а вообще никак. Ну, мы уставали, так что как-то обходились. Полюции особо не терзали, потому что силов на этот процесс не оставалось. Конечно, размышлял я, что вот если сейчас… откуда-нибудь с неба… что-нибудь… то тут поллюция и образовывалась. Среди бела дня. На склоне вулкана Атсанупури, на котором ты висишь, чтобы не упасть на другой склон в ста метрах книзу. А тут – поллюция. Ну не… твою мать! Так что я старался не думать.

Однажды на остров прибыл пароход. И с этого парохода на плашкоуте (это такая баржа, на которой по пьяни сорок девять суток болтались в океане четверо отважных советских солдат, имея в качестве пропитания четыре кожаных ремня и восемь сапог. Об этом в советском народе была сложена сага: «Зиганшин-буги, Зигнашин-рок, Зиганшин ест второй сапог…») сгрузилась чувишка не местного происхождения, а вылитая «свой брат-геолог». В глазах у ней горел огонь странствий. Мол, «ты уехала в дальние страны, я ушел на разведку в тайгу». В общем, держись, геолог, крепись, геолог.

Мы ее встретили, потому что и оказались на берегу для того, чтобы ее встретить. Ей нужно было подальше к северу, на берег Охотского моря, где ее рабочие колотили скалу на предмет образцов на предмет возраста этой скалы. (Сколько лет прошло с тех пор, а я так и не понимаю, на хрена геологам нужно знать возраст какой-нибудь скалы или камушка на берегу реки. В молодости спорили, и я в том числе, сколько миллионов лет обрыву, с которого ты наебнул-ся. До драк доходило. Из-за какой-нибудь вшивой сотни миллионов кровь лилась рекой. Одна супружеская пара даже развелась. Не поделили возраст Енисея.)

А я как раз собирался в маршрут в ту часть берега Охотского моря. Идти мы должны были на следующий день. А вечером после ужина как-то так случилось, что встретились два одиночества. Секунды на три. Но крику было… Как мы красиво кричали! Какое там адажио из Лебединого озера…

Рабочий Меджек Чарыев поседел. Он вспомнил ашхабадское землетрясение. Медведя, который жрал нащу помойку, хватанул приступ медвежьей болезни. (Помойку пришлось переносить на двести метров – у поварихи Вальки случилась астма, и она от этого стала задыхаться.) Рабочий по кличке Куба отодрал подшипник, сохранившийся со времен японского владычества. Местный МИГ-19, отрабатывавший полет в условиях ночного времени, спикировал на всплывшую подышать свежим морским воздухом атомную подводную лодку. Лодка затонула. Экипаж спасла браконьерствующая под покровом ночи шхуна «Сагу Мару», после чего утопила обратно, потому что командир подлодки стал орать, что русские не сдаются. Ну, не сдаются и не сдаются, вот и утопили. Всех. Хотя экипаж ничего такого патриотического не орал. А летчику посмертно объявили выговор. Кабина МИГа оказалась с ног до головы забрызгана его мозгами. (Правда, после анализа ДНК выяснилось, что это была сперма.)

«И странные дикие звуки всю ночь раздавалися там…» Это дикая геологиня терроризировала начальника партии Васю Петрищева, геолога Санечку Шапкина, старшего техника-геолога Володю Голованя, техника Володю Тумали, редкой национальности ульч, и повариху Вальку, у которой после этого и началась астма. (Через многие годы один медицинский мнс защитил кандидатскую на тему «Влияние лесбийских отношений на дыхательные пути поварих геологических партий».)

А в маршрут я с этой бандиткой не пошел.

Так что с женским терроризмом я был знаком не понаслышке.

И вот я сижу около окна и жду, когда приедет Инеска. Чтобы в физиологическом отношении сгладить мое одиночество. И тут вижу, идет Сюля. И идет в сторону, обратную той, в которую он уходил от Зинки, когда застал ее с Пончиком. А уходил он, хочу вам напомнить, к Симке из монастыря с запасами водки в фирменном полиэтиленовом пакете «Мальборо». И возвращается, заметьте, тоже с фирменным полиэтиленовым пакетом «Мальборо». Значит, думаю я, вскорости должны появиться Штопор и Консервный Нож, которым водки у Симки не обломилось, потому что водка – вот она, вся тут, в фирменном полиэтиленовом пакете «Мальборо». А раз Штопор и Консервный Нож должны появиться, то они и появились. Со стороны Остоженки. На паре гнедых. Причем Штопор выглядел немного странно. На нем была фуражка с двухглавым орлом, погоны подпоручика и перевязь для сабли. Саблей он со свистом размахивал у себя над головой. И было непонятно, кто свистит: сабля или Штопор. Оказалось, что свистел Консервный Нож. Свистел так, что у меня заложило уши. И у Сюли, как я понял, тоже. Потому что он зажал уши руками, выпустив фирменный полиэтиленовый пакет «Мальборо» с кочующей от Зинки к Симке и обратно водкой. И этот фирменный полиэтиленовый пакет «Мальборо» на полном скаку подхватил Консервный Нож и победно поднял его над головой, живо напомнив мне Гойко Митича со скальпом всадника без головы. В глазах Штопора и Консервного Ножа появилось счастье. Счастье всего трудового народа, которому обломилось-таки от ликующих, праздно болтающих шакалов на горле трудового народа, пригретых на груди пролетариата подколодных змей первоначального накопления капитала, трахающих наши сокровенные мечты, растоптавших в прах надежду, которую мы с таким трудом завоевали на фронтах, вырвали в кровопролитных боях у паразитов на теле классовой борьбы с декретом о мире, равенстве всех и вся перед законом, шариатом, обычаями кровной мести, а продажные футбольные судьи – это вам что, хер собачий? цены растут как на дрожжах, а кроме дрожжей ничего и нет, а если у тебя никакой завязки с самогонным аппаратом, то хоть в гроб ложись, не опохмелившись, вот до чего довели демократы. Такого себе даже коммунисты не позволяли.

Когда освободили Одессу, в Оперном театре устроили концерт мастеров эстрады. И был там такой Ванька Байда, работавший борьбу нанайских мальчиков. И вот в пылу борьбы этот сложенный вдвое долбоеб вскочил на рояль «Стейнвей» и продолжил свои бесчинства уже на нем. На рояле! Фирмы «Стейнвей»! Сука такая! (Хотя он, может, и не знал, что такое рояль.) Из первого ряда встал еврей, единственный сохранившийся от немцев еврей в городе Одессе, и сказал единственной сохранившейся от немцев в городе Одессе еврейке: «Циля, пойдем. Такого даже немцы себе не позволяли».

Так вот, даже коммунисты не допускали, чтобы по ночному городу на паре гнедых шастали два оглоеда в поисках водки. О чем это говорит? А говорит это, мой любезный читатель, соблаговоливший почесть вниманием нехитрые сюжеты моего повествования, о том, что в Москве самого начала девяностых пару гнедых, а то и тройку борзых темно-карих лошадей было достать легче, чем пару водки.

И вот Штопор и Консервный Нож были счастливы. Щас они… А потом… Но об этом они подумать не успели, так как в переулок, похотливо урча, въехал «Роллс-Ройс» с Инеской. И остановился перед моим подъездом. И Инеска вышла из «Роллс-Ройса», чтобы в него (в подъезд) войти, подняться ко мне и дать мне наконец стакан воды по большевистской теории стакана воды имени Коллонтай. Но войти в подъезд Инеска не смогла, так как перед ним крутились на паре гнедых счастливые Штопор и Консервный Нож. И не обращали никакого внимания ни на гудки Гиля, ни на увещевающие тексты Инески, почерпнутые ею в пивных Люцерна, Парижа, Лондона, где они с Вовой коротали мрачные годы эмиграции. И во время одного коротания даже прозевали революцию 1905 года. Ну, естественно, Радек и Троцкий, который уже и тогда был политической проституткой, дело провалили. И еще долгих двенадцать лет Вова и Инеска были вынуждены скитаться по пивным Европы. А тут еще Надька со своими претензиями на тело вождя мирового пролетариата.

В общем, Инеска поливала джигитов как положено. Уже пара гнедых покраснела от стыда (с них потом Петров-Водкин писал свое «Купание красного коня». И идея голых мальчиков родилась тоже от заплутавших во времени голых Штопора и Консервного Ножа. Да, я вам не сказал, почему они были голыми. А не сказал потому, что сам не знаю), а надыбавшие водку мужики все никак не могли успокоиться. Вот что делает с человеком русская боль и мечта. Когда она в дефиците. А когда она не в дефиците, еще хуже. И не было у Инески никакой возможности донести до меня свой стакан. И тогда она решилась на крайний шаг. Прочитала им текст, который сочинила Вове для его бенефиса на Финляндском вокзале и который он прочитал, стоя на перевернутой мусорной урне. (Это уже позже народная молва превратила урну в броневик.) От этих слов Штопор и Консервный Нож отпустили фирменный полиэтиленовый пакет с водкой, который Сюля нес от Симки к Зинке, и поскакали брать Кремль. Где и нашли покой у Кремлевской стены. (Я их потом встречал в Кащенко. А пара гнедых… Что «пара гнедых»… На одной гнедой сидит Юрий Долгорукий, на втором – Георгий Константинович Жуков.)

Сюля взял свой фирменный полиэтиленовый пакет фирмы «Мальборо» и попилил к Зинке, а Инеска шагнула к моему подъезду, чтобы уже наконец… а то полночи прошло, а я по-прежнему… как бы это помягче выразиться, чтобы отдельные нервически настроенные читательницы не покраснели. Короче говоря, скоро утро, а я еще… не выпил свой стакан (а то и два) воды. Но тут к Инеске подлетел молодой конь Климент Ефремович и протянул ей пакет. Инеска вскрыла его, после чего села в «Роллс-Ройс». Гиль завел мотор, и они свалили. Молодой конь Климент Ефремович ускакал за ними. А я смотрел им вслед, пребывая в некотором неведении, из-за чего я в очередной раз за эту ночь… Ну, вы понимаете… Отошел от окна, сел в кресло, налил… С полки серванта керамический вятский крокодил Гена, подаренный мне Эдиком Успенским, растягивая меха гармошки, объявил голосом Левитана:

– С большим размахом проходит в актовом зале Смольного института банкет по случаю завершения социалистической революции…

И Инескин голос поправил:

– Великой Октябрьской социалистической…

Славно жаркой ночью в Москве.

И вот сижу я в своей комнате, отхожу от очередного звонка и подумываю, не прекратить ли эту затею и тихо-мирно напиться, благо есть чего, что не так уж слабо по тем временам, когда в карманах были только ветер да снег. А утром проснуться и, как в старые добрые времена, выйти на остоженские просторы с тем, чтобы найти человека не для плотских утех (да такие ли уж они утехи в моем-то возрасте), а для душевного разговора о будущем России, в котором каждый гражданин поутру сможет найти себе собеседника, а то и двух, с которыми его не только связывало бы вековечное желание русского человека опохмелиться соборно, но и с которыми можно было бы обсудить будущее будущей россии. А потом и морду побить друг другу, не считая это за грех. Чтобы никто после стакана не мчался к фрезерному станку, на продовольственную базу отгружать мороженых кур для столовой номер шесть (вечерний ресторан) или выкапывать зарытый вчера телефонный кабель. Потому что зарыт он был согласно ГОСТу, действие которого закончилось в сорок восьмом году, но оказался единственным сохранившимся после пожара в районном отделении МТС, который случился из-за того, что электропроводку в нем протянули согласно ГОСТу от сорок шестого года о прокладке водопроводных труб, потому что другого ГОСТа в райотделе Мосэнерго, до которого еще не дотянулась рука Чубайса, не оказалось. А прокладывать эти атрибуты цивилизации не по ГОСТам, а по уму никому и в голову не пришло. Так вот, этот телефонный кабель был зарыт на уровне третьего этажа дома № 13 (такой был ГОСТ до сорок восьмого года), в результате чего два первых этажа дома № 13 тоже оказались зарыты, что составило некоторые неудобства для жильцов первых двух этажей. А одна комната в квартире на первом этаже была для служебного пользования дворником Сергеем Уключниковым, иногородним студентом физмата МГУ, русским по национальности. (Я почему уточнил национальность дворника Сергея Уключникова. Вы можете мне не верить, но в те годы дворники в Москве были русскими, что несколько портило облик Москвы как города коммунистического содержания, но придавало ему некую спокойственность. Вид человека, стоящего у стены дома, упершись подбородком в рукоятку лопаты и часами сосредоточенно смотревшего на молодую жену, стучащую по льду скребком, чтобы, не дай бог, не нанести льду какого-нибудь увечья, вселял уверенность, что «а больше Рима не бывати») Так вот, этот Сергей Уключников оказался напрочь засыпанным в своей служебной квартире, в которую не проникал дневной свет. Он спал, и жена его спала, и лопата, и лед. И уверенность в том, что больше Рима не бывати, дала трещину. Как в старых домах в местах точечной застройки. Тускнели златые колокола поредевших сорока сороков. Поникли ветви тополей в двориках Зачатьевских переулков, почувствовали неуют вороны, голуби перестали гадить на головы спешащим на работу гражданам России. Потому что граждане, почувствовавшие вороний неуют, перестали спешить, и у голубей пропал интерес гадить по почти неподвижным целям. И я, как старый артиллерист, их понимал. Вдохновение уходило. Срать на неподвижные затылки – простое ремесло. А настоящий голубь, как и старый артиллерист, – художник. И он, точно попав на еле выглядывающий из-под шлема нос мчавшегося мотоциклиста, радостно восклицает: «Ай да сизый, ай да сукин сын!» И вот все это было отнято устаревшим ГОСТом. Так что перестройка в стране началась с единственной целью – откопать дворника Сергея Уключникова. Ну а остановиться уже не смогли. Потому что национальная идея – до основанья, а затем… Ввязаться в драку всем миром, и уж потом…

Оставшиеся в живых Сергей Уключников с женой, все толковища восьмидесятых – девяностых проспавшие в служебной комнате из-за засыпанности телефонного кабеля по устаревшему ГОСТу и проснувшиеся в ковше экскаватора с тремя народившимися детьми, с ног до головы обделанные голубями, что придавало им некоторое сходство с головой Карла Маркса, никак не могли понять, что делает кодла таджиков с лопатами на их территории. А когда поняли, то решили утечь на Запад вместе с другими мозгами. Но у них мозгов не хватило из-за незавершенности образования на физмате МГУ. (Засыпаны они были! С кабелем! Из-за ГОСТа.) Так что сейчас они пашут в Силиконовой долине дворниками и живут в трехкомнатном трейлере. Дети изредка их навещают – работы много, да и русский язык они помнят плохо. На хера им в Массачусетском университете русский язык? А родители практически не секут в английском. На хера дворникам в Силиконовой долине английский?

Вот из-за всего этого найти на Остоженке человека для вдохновенной человеческой опохмелки крайне затруднительно.

Но у нас-то с вами, господа, речь идет не о сегодняшней Остоженке, где меня сегодня нет. Как и на Большом Каретном, и на Петровском бульваре, и на Втором Колобовском, то есть, почитай, нет совсем («нет совсем» – это для понимающих. Для тех, кто худо-бедно сечет в метафизике). А речь идет об ОСТОЖЕНКЕ начала девяностых. Так что надыбать двоих джентльменов без определенных трудовых задач для совместного времяпрепровождения было вполне возможно. Поэтому побоку неформальный коитус, займемся замотивированным пьянством. Пьянство в россии всегда замотивировано. Русскому человеку это объяснять не надо, у него это в подкорке сидит. Нерусские это знают. Они эту мотивацию специально нам в подкорку загнали, чтобы уничтожить конкурента. Несколько раз они эти дела упустили, и вот нате вам – Ломоносов проклюнулся, периодическая система элементов чуваку приснилась (правда, ему же и рецепт водки приснился, но это будем считать выбросом из теории вероятностей), собака Павлова, еще что-то офигенно полезное. А потом кто-то ИЗ НИХ СПЕЦИАЛЬНО оставил без присмотра винные склады, и пожалуйста – Ленин, Троцкий, Сталин. И так все время, стоит кому-то здесь недоглядеть… ОНИ нам – спирт «Рояль», мы – из танка по «Белому дому». Только преодолели дефолт, ОНИ нам – паленую водку на радостях через Северную Осетию. И не только водку. Вон давеча содержатель стаканов папа Юра паленым денатуратом траванулся. Вот так вот однажды просыпаемся с бодуна, а у нас президент – гэбист. (Это ж надо так нации нажраться!) Ну, они нам на опохмелку налили, и бац – сериал «Секс в большом городе», Борис Грызлов и суверенная демократия. Тут уж мы сами стали кирять от безысходки. И ОНИ нас под непреходящее похмелье стали бить прямо по площадям – собрание стран – членов АСЕАН на Дальнем Востоке, Универсиада в Казани, Олимпиада в Сочи, чемпионат мира по футболу повсюду! И хана, чуваки! Так вся Россия под распил пойдет! Я уж не говорю о том, что мы все станем футбольными фанатами. И вся распиленная Россия станет громадной Манежной площадью!

Вот что ОНИ, суки, с нами делают!

Нет, исходя из этих соображений, сегодняшней жаркой ночью в Москве примитивно напиваться не след. А то я… и те, кто со мною завтра… Мы «Русский марш» в Тель-Авиве проведем. (И разгоним на поц ихний жидовский гей-парад.) Так что немного выпивки и, как написал мой покойный дружочек Андрюша Кучаев, «Трах нон-стоп». Но только я утвердился в этой мысли и потянулся к записной книжке, чтобы вытянуть из нее что-нибудь из области телесного низа, как раздался телефонный звонок.

Тринадцатый звонок

Это значит, что кто-то мне звонит, кому-то я позарез нужен. Знать, есть еще в стране потребность в старых, битых временем интеллигентах средней руки с обаянием пожилого кастрированного кота. В середине жаркой ночи в Москве. И точно, звонил мой старый дружочек по эстраде, конферансье Дмитрий Кульбицкий по фамилии Кегельбан, интеллигент невысокого пошиба с обаянием пожилого стерилизованного кобеля. Росту в нем 152–153 сантиметра. В ширину – чуть поменьше. А с волосами совсем лажа. Не то чтобы их совсем не было, а на голове. Провинциальные чувихи не ждали от него никакого подвоха. Шли себе поутру на какую-нибудь работу или учебу, а может быть, просто в магазин за пельменями. И натыкались на Кегельбана, курящего посредине тротуара около гостиницы. Он их не замечал, они его не замечали… Только через час, стоя посредине тротуара, сосредоточенно пытались понять, с какой целью они пили вино, находясь в движении на гостиничной койке под животом мелкого человека по фамилии Кегельбан. И всю жизнь они будут думать, какая связь между походом на работу, учебу или в магазин за пельменями и совокуплением с пожилым кастрированным кобелем.

Вот таким человеком был мой дружочек – конферансье Дмитрий Кульбицкий по фамилии Кегельбан.

– У тебя есть пятьдесят долларов? – спросил он.

– Есть.

– А двадцать рублей?

– Есть.

– Странно, – заметил Кегельбан. – Когда это у тебя было сразу и пятьдесят долларов, и двадцать рублей?

– Идиот, я три года в завязке. Мог я за три года непосильным трудом сценариста-мультипликатора отложить на черный день пятьдесят долларов и двадцать рублей?

– Мог. Значит, рядом с твоим домом находится потрясающая чувиха! Ноги – от плеч. Руки – оттуда же. Маракасы, жопа – все на месте. Колхознице Веры Мухиной нечего делать. Масик зовут. (У него всех чувих Масиками звали, чтобы путаницы не было.) Дашь ей пятьдесят баксов и двадцать рублей на тачку до меня. Понял?

– Насчет двадцати рублей на тачку понял, а баксы на что?

– Баксы на дело. Сам понимаешь.

– Ну…

– Все, спасибо, отец. За мной не задержится, – и Кегельбан повесил трубку.

Через минуту под моими окнами раздался истошный крик. Женский. Я высунул голову, чтобы держать район под контролем. Район в лице Жука и Каблука пытался с неафишируемыми целями затащить во двор девицу, которая неразборчиво, но гневно кричала: «А ну, убери руки, козлы вонючие! А то живо яйца оторву!» Ну типичная колхозница Веры Мухиной.

– Это вы Масик будете? – спросил я.

– Ну я, – ответила она, приступая к отрыву яиц у Каблука. – А ты кто?

– Пятьдесят баксов и двадцать рублей.

– Тогда я к вам.

– Господа! – крикнул я. – Эта дама ко мне.

Раздался вопль Жука. Через три секунды колхозница Масик стояла в дверях моей квартиры.

– Проходите, – сказал я.

– Некогда. Мне еще в Выхино к господину Кегельбану ехать. А утром на работу. Поняли?

Чего ж тут не понять. Едет чувиха, чтобы за пятьдесят баксов моему дружочку оказать услугу определенного свойства… Свойства… Определенного… Мать твою… Я ж уже две трети ночи этого самого добиваюсь! А тут… Что, у меня лишнего полтинника баксов нету?!

– Детка, – с обаянием пожилого кастрированного кота предложил я, – а почему бы вам ненадолго не задержаться у меня? За дополнительные пятьдесят баксов.

Колхозница посмотрела на меня не шибко понимающим взглядом.

– Я ошибся, Масик. Сто баксов.

И тут я начал понимать:, происходит что-то непонятное. Она смотрела на меня как на какого-то червяка. Столько презрения я не видел даже в глазах Зои Космодемьянской перед повешением.

– Так… это что?.. Ты меня трахнуть, что ли, хочешь?

– Ну да. За сто, нет – сто пятьдесят баксов.

– Так ты что, меня за шлюху принял?!

– Ну, Димке ж за пятьдесят ты… ну, не знаю что…

– Ты не понял! Это я ему плачу пятьдесят баксов. Потому что по любви. С других он по стольнику берет.

– Так он же в долг…

– Это я у тебя – в долг! Когда захочешь развязать, позвони…

И она вышла. Но тут же вернулась:

– Слушай тебе лишние яйца не нужны?

И ушла уже окончательно, швырнув на пол свежую мошонку. Я сел за стол, налил джину, выпил и стал размышлять о великой силе женской любви. С улицы раздался жалобный голос:

– Федорыч, мои яйца у тебя?

Я выкинул Каблуку то, что он называл яйцами. Таджик Мурад (из первых гастарбайтеров) сгреб их метлой в водосток. Порядок должен быть.

Не скучно жаркой ночью в Москве.

Мы с Герасимом выпили каждый свое. Канарейка Джим нашел конопляное зернышко и забалдел.

– А знаете ли вы, Михаил Федорович, откуда есть пошли на Руси гастарбайтеры? – спросил как бы невзначай Герасим.

– Чего тут не знать?.. Это как два пальца о бином Ньютона. Из обитателей бывших солнечных республик Средней Азии, а ныне – солнечных диктатур все той же Средней Азии.

– А вот и нет, Михаил Федорович. Многомного раньше, из тьмы веков. Когда еще не было великой россии, да и русь существовала только в будущем. А были только леса. Леса, леса, леса… И лишь изредка, через неделю-другую конного пути, открывались путнику серые избы да кривобокие деревянные языческие идолы. А некоторые из деревень были сожжены дотла, и на вытоптанных огородах валялись скелеты с торчащими из междуреберья стрелами…

Откуда есть пошли на Руси гастарбайтеры

Давно это было. Так давно, что, можно сказать, не было вообще. Леса тогда стояли густые. Разве что порою волк, сердитый волк, тропою пробежит. В жутких количествах. Зайцев, правда, было немеряно. Потому как мерить их никому в голову не приходило. Не было в те поры в тех местах людей, арифметике обученных. А грамоты вообще никто не ведал. Не родились еще на нашу голову Кирилл и Мефодий. Водились в лесах также лешие, кикиморы, прочая нечисть, а по рекам водяные шастали невозбранно. С русалками путались безбрачно. Потому как те были не против. А что еще делать в древние времена в лесу? Молодым водяным и молодым русалкам. Не грибы же собирать. Вот вы, Михаил Федорович, когда по младости лет с младою супружницей своей в лес по грибы ходили, много ль грибов приносили? То-то и оно. Вот русалки и рожали беспрестанно. Ну и лешие тоже своего не упускали. Ежели какая русалка на пляже под солнышком растелешится, как тут мимо пройдешь? Никак. А так как русалки растелешенные обреталась всегда, то почти беспрестанно ходили на сносях. То от водяных, то от леших, то от прочей нечисти.

Отсюда и племена пошли по нашей земле разные. От леших с русалками – древляне, от водяных с русалками – смугляне, от кикимор с русалками – молдаване, а еще были вятичи. Кто их наплодил, нам не ведомо, а называли их так по месту проживания в районе будущего города Кирова. Ну и угличи, курвичи и абрамычи (это не старая хохма, а СУТЬ). Абрамычи родом были из хазар и молились Яхве, а не как все приличные люди – Перуну, Даждьбогу Воде, Вию, Волху, Деннице, Джеване, Диве, Дию, Доле, Желе, Квасуру, Коляде, Корочуну, Ко руне, Купале, Ладе, Лелю и Полелю, Летнице, Лиху, Макоше, Морене, Недоле, Овсеню, Погоде, Подаге, Позвизду, Полкану, Порвате, Поревиту, Поренучу, Припегале, Прие, Проне, Роду, Сварогу, Светлоноше, Светулуше, Свобе, Святибору, Симарглу, Стрибогу, Сытиврату, Тригл аву, Трояну, Усладе, Хорсу, Цеце, Чуду Морскому, Чернобогу или Велесу, Щуру, Яриле и Ящеру.

– Запомнили? – спросил Герасим, отхлебывая валерьянки.

– А как же?! – с возмущением воскликнули мы с Джимом.

– Так что, как видите, в те времена верить можно было в кого угодно, а не в Яхве, как это делали неразумные абрамычи. Вот почему иудаизм на нашей земле не прижился. Чего нельзя сказать об абрамычах. Они, как это ни неприятно думать нонешним патриотически настропаленным людям славянского происхождения, жили на этой земле задолго до русских. И после погрома, учиненного вещим Олегом, сохранились в небольшом количестве. Но достаточном, чтобы сваливать на них бури, град, мор, засуху, наводнения, гипотетические извержения гипотететических вулканов путем подмешивания в ихний хлеб кровь языческих младенцев.

Но в конце концов из-за обилия богов среди местного населения начались разброд и шатания. Кажинный славянин считал своего бога главным, и меж ними начались первые в истории религиозные войны. Они же гражданские. А так как богов было до и больше, то это была гулянка «все против всех». (В последующие времена наш народ взял эту формулу на вооружение.) И понадобилось внешнее вмешательство, чтобы прекратить этот религиозный беспредел. Собрали всех славян на вече (стрелка) в специально сооруженном для этих целей городище, которое назвали Новгородом, потому как городище было новым. А назвать его Новгородищем было бы манией величия из-за его малости. С другой стороны, назвать Новгородком было обидно – такое вселенское толковище – и в поселке городского типа… Западло!

И на этом вече порешили позвать славян с Балтики, чтобы порядок в религиозном кавардаке навести. А то земля наша велика и обильна, а Бога в ней нету. То есть выше крыши. А когда выше крыши, то, почитай, и вовсе нет. А эти славяне с Балтики носили прозвание «русь» и молились Чуду Морскому, что хотя бы территориально было оправданно. А во главе их стоял конунг (князь) Кий. Этот князь первым делом переименовал Новгород в Киев, а всех местных – в русских. И насрать он хотел на межплеменные различия. Да и с богами он поступил как-то нехорошо. Сказал, что нет бога, кроме Чуда Морского, и он, Кий, пророк его. И всех богов славянских, а именно: Перуна, Даждьбога Вия, Волха, Денницу, Джеванцу, Диву, Дия, Долю, Желю, Квасура, Коляду, Корочу-на, Коруну, Купалу, Ладу, Леля и Полеля, Летницу, Лихо, Макошу, Морену, Недолю, Овсеня, Погоду, Подагу, Позвизда, Полкана, Порвату, Поревита, Поренуча, Припегалуц, Прию, Проню, Рода, Сварога, Светлоношу, Светулушу, Свобу, Святибора, Симаргла, Стрибога, Сытиврата, Триглава, Трояна, Усладу, Хорса, Цеце, Черно-бога или Велеса, Щура и Ящера пустили по Днепру.

И осталось одно Чудо Морское. А какой Чудо Морское – бог, когда в Киеве, бывшем Новгороде, моря отродясь не видывали? Тогда славяне Чудо Морское и Кия в придачу тоже пустили по Днепру. На ладье, которую по старинному славянскому (а теперь русскому) обычаю подожгли стрелами. И больше их никто не видел.

А русские (бывшие славяне) опять остались без Бога. И опять то тут, то там стали поклоняться прежним богам: Перуну, Даждьбогу, Воде, Вию, Волху, Деннице, Джеване, Диве, Дию, Доле, Желе, Квасуру, Коляде, Корочуну, Коруне, Купале, Ладе, Лелю и Полелю, Летнице, Лиху, Макоше, Морене, Недоле, Овсеню, Погоде, Подаге, Позвизду, Полкану, Порвате, Поревиту, Поренучу, Припегале, Прие, Проне, Роду, Сварогу, Светлоноше, Светулуше, Свобе, Святибору, Симарглу, Стрибогу, Сытиврату, Триглаву, Трояну, Усладе, Хорсу, Цеце, Чернобогу или Велесу, Щуру, Яриле и Ящеру.

А Чудо Морское вычеркнули. Как не оправдавшее.

Но тут опять начались религиозные войны.

И тогда вспомнили парня по имени Андрей, который лет восемьсот назад шлялся по лесам с проповедью единого Бога. Но не Яхве, а другого, имени которого никто не помнил. И князь Владимир, жуткий бабник, который от этой работы жутко устал, узнал, что неведомый единый Бог выступал за моногамию. И тогда вспомнили имя Бога и всем миром приняли христианство. Вот такие дела, Михаил Федорович…

Герасим замолчал, печально склонившись над стаканом.

– Можно спросить? – поднял в клетке крыло Джим.

– Да, – поддержал Джима я.

– Спрашивайте, – устало согласился Герасим.

– А при чем здесь гастарбайтеры? – спросил Джим.

– Да, – поддержал я.

– А при том, что Андрей прибыл с Востока. И его со словами «понаехали тут» распяли на кресте. Так что он по всем параметрам был на руси первым гастарбайтером.

Четырнадцатый звонок

Ну и что дальше? Кого выдернуть из прошлого, чтобы получить услуги плотского свойства в настоящем? Жаркой ночью в Москве… А в общем, уже стало чуток прохладнее. Оно и к лучшему. Потеть не придется. Хотя есть некоторая сладость, когда, изнеженно-утомленный, соскальзываешь с тела, как в далеком детстве с горки на санках. Как Ленин. Потому что когда он был маленький с кудрявой головой, то тоже ездил в саночках по горке ледяной. Так что, скатившись с чувихи, можешь считать себя Володей Ульяновым в Симбирске. И все у тебя еще впереди. И казнь Саши, и «Союз борьбы за освобождение рабочего класса», и гигиенические походы в парижские бордели, и «Фоли-Бержер» где так сладостно смотреть канкан после навешанных в «Имериализме и эмпириокритицизме» пиздюлей Маху и Авенариусу. (А мы в институтах мучились с этой хреновиной.) Ну и там же, конечно, Монтегюс. Куплетист. Владимир Ильич как-то написал в дневнике, что в «Фоли-Бержере» слушал Монтегюса. Из чего советские артисты эстрады сделали вывод, что Ленин очень любил эстраду, и упоминали об этом каждый раз, когда их клеймили в прессе за мелкотравчатость, мелкодырчатость и мелкопупырчатость. Очень уважала слово «Ленин» эстрадная шпана. И еще «Аппассионату», которую Ленин тоже очень любил. Как в пивной где переберет, так сразу орет: «Аппассионату давай!» – и сует в рояль мелкие деньги. У каждого уважающего себя артиста эстрады музыкального жанра была в репертуаре «Аппассионата». И как у НЕГО юбилей, то по всей стране – «Аппассионата». На рояле, скрипке, виолончели, гуслях, саксофоне, а музыкальные эксцентрики братья Гобой-Масаль-ские отщелкивали «Аппассионату» на зубных коронках. Зритель охуевал! И выбили себе, рвачи эдакие, по рублю с полтиной амортизации за каждый концерт. И заработали себе этим пощелкиванием на Вовином имени кооперативную квартиру в районе метро «Аэропорт».

Так о чем я? В прохладную погоду с бабцом получше, чем в жару. И кого мы сейчас будем того-этого… Пытаться… Вот что это такое? Соловьевка. А, это клиника неврозов, где я несколько раз приходил в себя. И когда я там был во второй раз, отделением ниже, в женской сексопатологии, лежала чувиха по имени Марина. Мать двоих детей, а она от этого самого, кроме радости материнства, ничего. И ей кто-то сообщил, что в производстве детей есть еще и дополнительные радости. Причем, что особенно заманчиво, эти радости можно поиметь и без детей! Во как народ устраивается! И наладили ее в эту самую Соловьевку. Ну и там мы с ней случайно в жизни встретились и потому так рано разошлись. Но между двумя этими процессами мы с Мариной гуляли по парку и, как два больных человека, не обремененных по этой причине ложной стыдливостью… (Да, я об этом уже писал, но не все читали мою книгу «Белая горячка». Я лежал в Соловьевке под прикрытием «слабой эрекции без дополнительной стимуляции эрогенных зон». Так в тот раз именовалось предделириумное состояние.) Так вот, мы с ней гуляли и обсуждали, как мне… и как ей… Однажды забрели в некрополь при Донском монастыре. И вот там-то произошла странная вещь. Около могилы действительного статского советника Эраста Трофимовича Пшездуева (1772–1854) я увидел в ее глазах что-то необычное, а у меня, без малейших на то причин, появилось офигенное количество зон, и все эрогенные. Жутчайшая жуть. Но для Марины это стало путем к выздоровлению. Хоть какой-то намек на «оду к радости».

Ввечеру, точнее, ближе к ночи, мы тише тихого выбрались из своих отделений и пошли к монастырю. Там по наитию, мимо могил истории Государства Российского, направились к могиле Эраста Трофимовича Пшездуева (1772–1854), которая каким-то неведомым образом вызвала дневной гормональный взрыв в наших телах. Вот она, эта могила. Каменная плита на могиле, каменная плита у изголовья. Витиеватая, в духе Тредиаковского решетка. Мягкая, колышащаяся без ветра трава. И скамейка, зовущая присесть на нее для выражения вечной скорби. Но не для скорби пришли мы сюда с Мариной. Ой, не для скорби… Какая, на фиг, скорбь. Когда уже рука к руке. Губа к губе. Тело к телу. А тела-то… голые! Когда?.. Каким образом?.. А вот так вот! Мистическое влияние покойного с 1854 года действительного статского советника Пшездуева Эраста Трофимовича.

Что же это за малый такой был, который даму без какого бы то ни было чувственного влечения побудил, незаметно для самой себя, сорвать одежды и с торжествующим воплем вскинуть длинные ноги в победном V в темную ночь.

Чтобы внутренний женский космос соединился с внешним. Чтобы звериное слилось с человеческим. Чтобы плоть одна быть есть. Чтобы возблагодарить первородный грех. И не чувствовать в нем греха. А только любовь, любовь и еще раз любовь. На мягкой, колышащейся без ветра траве. Ох, как бесконечно хорошо… Scalinata lunga, lunga, lunga… И вот в разгар этой поэзии раздался отвратительно прозаический скрип. Наши тела враз ослабли, и мы скатились с горы в одном шаге от вершины.

А скрипела каменная плита на могиле Эраста Трофимовича Пшездуева. Скончавшегося в 1854 году. Вот сука, столько лет лежать, чтобы через… (был 1978 год) через сто двадцать четыре года мирного сна вдруг пробудиться и сорвать такое мероприятие. Пробуждение женщины… И вот уже мы сидим на скамеечке, одетые до противного. Пусто у меня в джинсах, пусто в Марининых глазах, и длинные ноги, только что бившие на восход и на закат, согнуты в сдвинутых коленях и твердо стоят в застывшей траве. А чего ей не застыть, когда ветра-то нет. А каменная плита, между тем, отодвинулась, и из РАЗВЕРСТОЙ могилы выбрался скелет. По всей видимости, принадлежащий Эрасту Трофимовичу Пшездуеву. А кому еще, если на каменной плите в изголовье написано: Пшездуев Эраст Трофимович.

А оказывается, есть еще кому. Потому что вслед за первым скелетом вылез второй. И этот второй скелет принадлежал женщине. Не спрашивайте меня, как я отличаю женский скелет от мужского. Потому что я их не отличаю. Просто делаю логический вывод, что если в одной могиле лежат два скелета, то один из них мужской, а второй – женский. Конечно, есть вероятность… Но это вряд ли. За всю мою достаточно долгую жизнь мне ни разу не приходилось слышать о гомосексуальных контактах среди трупов.

И вот эти два скелета сели в обнимку напротив нас, на краю могилы, свесив в нее достаточно костлявые ноги. И смотрели на нас. А мы с Мариной смотрели на них. С некоторой злобой смотрели. И с нескрываемой завистью. Конечно, у них-то все в порядке. Иначе бы они хрен вылезли. Или… Черт, а может быть, мы их прервали. Может быть, они смотрели на нас тоже с некоторой злобой. И с нескрываемой завистью. В пустых дырках из-под глаз не разберешь. По-моему, Марина тоже заметила некую двойственность положения и даже забыла прикурить сигарету, которую я ей дал. И к лучшему, потому что она сунула ее в зубы не тем концом. Я тоже сунул сигарету другим концом, но прикурил. Долго мужской скелет колотил меня по спине, пока я не прокашлялся. А женский ехидно посмеивался. И Маринке тоже вдруг стало смешно, пока я не дал ей прикурить. И вот представьте себе картинку. Ночь, кладбище, у пустой могилы на скамейке кашляют молодые мужчина и женщина, а два скелета колотят их по спине. Фильмы о зомби отдыхают. А потом мы разговорились. У скелетов была странная судьба.

Когда-то, лет сто семьдесят назад, они страстно любили друг друга в имении родителей Эраста Трофимовича Пшездуева в Псковской губернии. Трофим Семенович Пшездуев хоть и ушел в отставку корнетом, но рода был старинного, пришедшего на Русь, когда она еще и Русью не была и стала называться ею с приходом варяжского племени русь во главе с конунгом Кием. Но не в этом дело. Строг старый варяг был до чрезвычайности и, хотя по бедности своей быть приближенным ко двору не мог, держал себя и свое семейство в бережении старых традиций и к новомодным либеральным веяниям, пришедшим из Франции после победы над Буонапарте, относился категорически неодобрительно. А посему, когда Эраст Трофимович, набравшись по петербургским салонам свободных нравов, привел к нему для благословения гувернантку своего младшего брата, тут же сына своего Эраста наследства лишил (чисто формально, потому что его не было), а гувернантку из имения изгнал. В связи с чем младший брат Эраста Эрнест, лишившийся присмотра, ушел в разбойники к Дубровскому. Эраст же, лишенный наследства (формального), уехал в Москву, где окончил университет по юридической части. Был знаком с графом Толстым, ходил в вольнодумцах, не женился, памятуя о своей первой любви к гувернантке (и более того, не…!), дорос до чина действительного статского советника, путался с декабристами, петрашевцами, западниками, славянофилами и скончался, случайно заколовшись, при ковырянии в зубах кончиком шпаги, украденной после гражданской казни своего давнего знакомца Федора Михайловича, на обеде у князя Ковердейлова.

А гувернантка, лишенная любви Эраста, отвергала все притязания на свою руку и сохранила девственность до глубоких седин. Несмотря на то что, проживаючи в Москве, была подвержена множеству соблазнов, преодолела их и скончалась в преклонном возрасте, упав с мостков Останкинского пруда. И благополучно была похоронена на близлежащем Хованском кладбище. Там и сейчас в северной части погоста, подвергшегося за десятилетия многочисленным изменениям, сохранился небольшой каменный крест с надписью «Упокой Господь твою бедную душу, Лизонька». И никто не знал, кто поставил этот крест. Кроме Эраста Трофимовича, который все годы следил за своей несвершившейся любовью, но не могший жениться на ней без благословения батюшки по причине традиций, задолбавших Россию. Потому что, как говаривал Н. А. Бердяев, «нет такой пакости, которая бы не оправдывалась традицией».

На этом скелет Эраста Трофимовича закончил свой печальный рассказ. Он рассказывал его уже во второй раз. В первый он поведал эту историю некоему литератору по фамилии Карамзин, который свел ее к примитивному соблазнению бедной богатым, что являлось полной чушью, так как не было ни богатства, ни соблазнения. И «Бедная Лиза» стала первой шинелью, из которой все мы и вышли.

Ну не можем мы сидеть спокойно! Обязательно нужно куда-то выйти. Вот у нас и не живая жизнь получается, а тупая, однообразная хрестоматия.

Печальную эстафету несостоявшейся любви приняла бедная Лизонька, через многая лета почувствовавшая томление между костями малого и большого бедренного таза. Конечно, на Хованском кладбище ее домогались скелеты разного происхождения и состояния. Был один бывший граф по имени Пьер, который особливо желал близкого с ней сближения и уже договорился было о венчании в кладбищенском храме со старцем Зосимой, но Лизонька понимала, что он любил в ней не самостоятельный скелет Лизоньки, и впрямь достойный всяческой любви, а смутные воспоминания о покойнице жене Наташе, схороненной невесть где, и ревность свою к некоему князю Андрею, павшему на поле Бородина, о коем Лизонька ничего не знала, и некогда обесчестившему Наташу князю Куракину. Так что Лизонькин скелет в браке отказал, и в лишении девичества в грехе тоже. Была, правда, затаенная любовь к каторжанскому скелету Митеньки, и к старшему брату Митенькиного скелета скелету Ивана, и младшему – скелету Алешеньки. Этот был до того хорош, до того хорош, прямо косточка к косточке. А нрава был самого что ни на есть тихого. Но! Ах, это вечное русское «но». Алешенька незадолго до своей кончины принял постриг и тихо скончался в скиту под Вологдой. Труп Алешеньки так благоухал, что даже волки не трогали его. И только когда он совсем истлел, растащили его кости на память. А оставшиеся две косточки, малую и большую берцовые, одна к одной, нашел и схоронил на Хованском кладбище его брат Иван. Но вступить в брак с костями схимника Лизоньке вера ее православная не позволяла.

Митенька долгие годы страдал по скелету девицы Грушеньки, которую и скелетом-то никогда не знал, но думал, что он так же хорош, как и его хозяйка, и мечтал когда-нибудь пойти с клюкой по русским погостам с целью обрести Грушеньку и прикрыть венцом ее многочисленные грехи. А Иван был атеистом, уехал в аглицкие земли, где свел знакомство с социалистами, вернулся в Россию и после покушения на жандармского полковника Брей-Калмыкова был заключен в Бутырку, где и преставился. И был похоронен на Хованском кладбище в общей могиле. С ворами, душегубами и революционерами вперемежку. Но отличался от них благородством, статью и всегда начищенными костями. И вполне мог бы составить Лизоньке партию, но ей даже в страшном сне было трудно представить, как она на Страшном суде предстанет перед Господом нашим Иисусом Христом рука об руку со скелетом атеиста.

И много еще было скелетов, которые – кто с вожделением, а кто и с искренней любовью – поглядывали на Лизонькин скелет во время ежегодного кладбищенского приема под Ивана Купалу. Ей приходилось поднимать бокал в компании Обломова и друга его Штольца. Неуемный был немец, а Обломов, напротив, был весь из себя созерцателен, что свойственно истинно русскому скелету, и в созерцании своем частенько забывал выпить свой бокал, что за него проделывал неуемный Штольц. Смущенные взгляды бросали на Лизоньку глазницы Самгина, а семеро повешенных просто не давали ей шагу ступить, одновременно бросаясь перед ней на колена. Семикратный стук отпугивал Лизонькин скелет. Казалось бы, за много лет можно и привыкнуть, ан нет. Крайне трудно, господа, привыкнуть, когда перед тобой лежит груда костей, по-простонародному скандалящая из-за собственности на ту или иную кость. И каждый год ее спасал Грядущий Хам. Очень милый был господин, но так как он был лишь Грядущим, то неизвестно, каким бы он стал во плоти. И так как его скелет весьма смахивал на скелет Демьяна Бедного, то Лизонька вежливо благодарила Грядущего Хама и от дальнейших ухаживаний уклонялась. И еще много, много участников русской истории увивалось за Лизонькиным скелетом, но она, как и при жизни, хранила верность своему Эрасту. Не действительному статскому советнику Эрасту Трофимовичу Пшездуеву, а юному Эрасту, ея несостоявшемуся спутнику в горе и радости.

Я полагаю (не утверждаю, а полагаю), что мы как-то выживаем лишь потому, что видим близких наших в их лучшие годы и дни и таким образом сами возвращаемся в свои лучшие годы и дни. В такие минуты в нас вспыхивает какая-то веселая радость, и мы насилуем свою шестидесятилетнюю жену на кухонном столе во время разборки холодца. И иногда, иногда! И у нее вспыхивает ответная веселая радость, и тогда, ребята… Таких холодцов вы никогда не едали.

И вот однажды, перед рассветом Ивана Купалы, в скелете Лизоньки вспыхнула такая вот веселая ярость. Она не вернулась в свою могилу, а, ведомая каким-то женским инстинктом, пошла через всю Москву, через революции, Гражданскую войну, ужасы репрессий, Великую Отечественную и прочие жизненные страдания нашей с ней Родины к своему Эрасту. Много раз ее могли убить, но, как сказал один босяк по фамилии Сатин, дважды человека убить нельзя. Вот она и шла. И шла. К Донскому монастырю. На углу крематория заменжевалась было, но повстречала скелет дяди Степы, который, как мусор старой школы, знал что к чему и прямиком отвел ее к могиле Эраста Трофимовича Пшездуева.

Эраст как чувствовал ее приход. Заранее сдвинул могильную плиту, так что ей осталось сделать лишь шаг, чтобы очутиться в его объятиях. И наконец произошло то, что должно было произойти около двух веков назад. Конечно, были кое-какие проблемы с плотской стороной вопроса из-за несохранившейся в связи с течением времени плоти, но они как-то устроились. Об этом можно было судить по радостному оскалу их зубов. Обожанию, с которым их пустые глазницы смотрели друг на друга. Трепету костей его правой руки, гладящей ее коленную чашечку. Хоть и невенчанные, они наконец стали одной плотью (с известными оговорками). И закрыла их могильная плита. Некоторое время она подрагивала, а потом успокоилась. Наверное, навеки. До Страшного суда.

А мы с Мариной невесть каким чудом оказались голыми. Тот случай, когда глаза не видят, а руки делают. А потом процесс делания распространяется на весь организм. И все, что окружает тебя, тоже пашет на общее благо. А для мужчины это великое благо – избавление женщины от фригидности. Открытие мира. Чтобы чувиха в изнеможенной радости простонала: «Как прекрасен этот мир, посмотри…» Почему я употребляю эти слова, а не какие-либо другие из высокой поэзии? Типа: «А-у-а-о-э-э-а-у!!! Хва-а-а-а-а-а-а-атит!.. Еще-о-о-о-о-о-о-о!.. Ой! Ой! Ой!.. Что ж это такое?!» – и завершающее: «У-а-а-а-ах!» Потому что, друзья (и не только друзья) мои женщины, вы их знаете и сами, а друзья мои мужчины не раз слышали. И потому что оргазм, вербально выраженный словосочетанием «Как прекрасен этот мир, посмотри…», мне встретился тогда первый раз в жизни.

Все-таки есть в советской песне какая-то половая раскрепощенность. Какая-то чувственная лиричность. Какое-то романтическое блядство. Напрасно утверждают отдельные русофобы, что плотская жизнь в россии была крайне примитизированна. Ложь, ложь и еще раз ложь, батенька, измышления буржуазных импотентов. «Увезу тебя я в тундру» – это что, примитивизм?.. К такой-то матери для одного-двух пистонов?.. Чтобы, значит, сначала девушку заморозить, а потом согреть!

«Под крылом самолета о чем-то…» Не в лоб, не напрямую, а мягко, изящно, неназойливо… Но всем понятно, о чем базарит это зеленое море тайги.

«Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…» И мама, милая моя мама помнила, что я делал с девчонками чужими. В отгороженном шкафом углу нашей комнаты.

«Встают рассветы над планетами…» Это вообще гимн оплодотворению.

«Вставай, проклятьем заклейменный…» Хотя нет, это интернациональный призыв к поголовной эрекции. Который только в нашей стране был реализован во всей полноте.

И наконец, «Идут хозяева земли, идет рабочий класс». Мол, придем, всех зае… Политический факинг.

Ну, я немного отвлекся. Так вот, Марина в изнеможенной радости простонала: «Как прекрасен это мир, посмотри…» И чтобы это увидеть, я оглянулся – и увидел… Марина-то это видела раньше. Ее лицо вверх смотрело и в стороны, а мое – вниз. Так что увидеть я мог, только привстав и оглянувшись… Ой, мами, ой, мами, мами, блю… Ничегошеньки не видел в жизни мой бывший приятель, а ныне народный артист России Михаил Ножкин, когда писал песню «А на кладбище все спокойненько». На Донском кладбище покой только снился. Не знаю кому, правда. Потому что все население кладбища совокуплялось со страшной силой. Кто – выбравшись на поверхность, а кто – даже не удосужившись подняться над могильной тишиной, сотрясал плиты из-под земли. Никогда не видел столько оживших скелетов, связанных одной целью. Разных размеров. Целых и плохо сохранившихся. Мужских и женских. Мужских и мужских. И даже прах, захороненный в урнах, каким-то мистическим образом участвовал во всеобщем совокуплении. И не было в этом никакой порнухи, а была лишь радость жизни даже после смерти.

И мы с Мариной снова вторглись друг в друга. Пока неведомо откуда прилетевший петух, запыхавшись, не прокричал три раза и Донское кладбище не угомонилось.

На следующий день Марина выписалась из Соловьевки. Прощаясь, она передала мне конверт. В нем была сторублевка, записка со словами: «Спасибо, доктор». И номер телефона. По которому я сейчас и звонил. Ответил женский голос.

– Марина? – спросил я.

– Нет, – ответил женский голос. – А вы кто?

Я назвался.

– А… – проговорил женский голос. – Мама о вас много рассказывала. Она на кладбище.

Вот тебе раз…

– Примите мои соболезнования, – с внезапно навалившейся тоской сказал я.

– Нет, вы не так поняли. Она проводит там сеанс сексотерапии. Правда, смешно?

– Обхохочешься, – сказал я с облегчением и повесил трубку.

Пятнадцатый звонок

Так, ситуация достаточно забавная. Если очаровательный молодой человек шестидесяти пяти лет желает познакомиться с веселой девушкой без предрассудков для совместного времяпрепровождения и не может таковое желание исполнить, это означает, что на дворе не девяностые годы, а пятьдесят третий – пятьдесят четвертый. И веселое времяпрепровождение молодого человека шестидесяти пяти лет с веселой девушкой будет состоять в танцах под баян в Парке культуры и отдыха имени Горького. Что меня сегодняшнего мало устраивает. Ну не люблю я танцы под баян жаркой ночью в Москве! К тому же нет у меня твердой уверенности, что в Парке культуры и отдыха имени Горького меня с нетерпением ожидает баянист.

Нет, ну как накликал… В переулке под моим окном, который некоторое время не подавал признаков жизни, вдруг разразился протяжный баянный взрыд, перешедший в одинокий голос человека: «Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской…» Голос показался чем-то знаком. А выглянув в окно, я понял, что знаю и владельца голоса. Это был упоминавшийся на страницах этого пропитанного невразумительной старческой похотью произведения владелец школы бальных танцев «Вам говорят» в Курсовом Соломон Маркович Кляр. Он возвращался из столовой (она же вечерний ресторан) в свое заведение, будучи сильно подшофе. Почему я сделал вывод, что он был сильно подшофе, а не слегка или в меру? А потому. Не может быть «слегка или в меру подшофе» еврей, бредущий по-вдоль Савельевского переулка под песню «Вдоль по Питерской, по Тверской-Ямской». И это еще ничего. Где в середине ночи средне-выпивший среднестатистический владелец школы бальных танцев «Вам говорят» может надыбать баян?! Только сильно пьяный. Практически в дупель. Иначе это нонсенс, оксюморон, нихт натюрлих. А по-пьяному – норма. Как она ни на есть норма.

В пятьдесят восьмом году один малый, возвращаясь с мальчишника перед своей собственной свадьбой, в 4.30 утра утратил память на улице Стромынка, недалеко от студенческого общежития, откуда и вышел с мальчишника по случаю собственной свадьбы. В 4.31 утра память обрел в трамвае маршрута 26 на улице Шаболовка. В коридоре шестого этажа другого студенческого общежития Дом Коммуны, где проживала его невеста, так как приехала в Москву из города Житомир. И в чем же тут странность, спросите вы меня? А вот в чем. В это время суток трамваи в Москве не ходят!!! Более того, по Шаболовке в пятьдесят восьмом к Дому Коммуны ходили трамваи 14-го и 39-го маршрутов! А 26-й шел от Калужской и дальше по прямой к Кащенко! Вот.

А баян у еврея, владельца школы бальных танцев «Вам говорят», – это погуще заплутавшего трамвая будет. А еще и «Вдоль по Питерской!»… Так что не спорьте со мной. Если я говорю «сильно подшофе» – значит, сильно. То есть Соломон Маркович Кляр стал практически русским.

И вот он шел вниз по Савельевскому переулку в направлении Курсового, чтобы обрести покой в покоях школы бальных танцев «Вам говорят». Временный. Чтобы к утру, отдохнув и приобретя товарный вид, дать первый урок бального танца «Па-де-патинер» окрестным уркаганам, стремящимся обрести внешний лоск к надвигающемуся гламуру. Вместе с «Па-де-патине-рам» они обучались не сморкаться в занавеску, не писать в коридоре, тайнам гомосексуализма, а также подвергались обработке стилиста с районным именем. В общем, проходили учебные курсы по вхождению в российскую элиту. И довольно успешно. Настолько, что на одном из них, Вите Глуповатом, женился замглаваря армянской этнической группировки Вазген Мамиконян, курирующий ЖКХ района Хамовники. Но Витя, будучи от природы абсолютным мудаком (не зря у него погоняло было Глуповатый), своего счастья не понял и в первую брачную ночь в недолгой борьбе сам оттрахал своего мужа. Назревала межэтническая стрелка. Хорошо, что Вазген Мамиконян был человек неглупый (не зря у него погоняло было Микоян), по недолгому размышлению, из мужа Вити Глуповатого стал его женой. И тем самым сохранил мир в области ЖКХ района Хамовники.

Так, о чем я говорил? Соломон Маркович Кляр (подробности опускаем) целеустремился к своей школе (подробности опускаем) под звуки песни «Вдоль по Питерской» в аранжировке для баяна и еврея. А я наблюдал за этим из окна своей квартиры на пятом этаже, в которой, несмотря на закат жаркой ночи в Москве, не то что блуд, а даже примитивный петтинг не ночевал. И я крикнул из своего окна:

– Соломон Маркович!

Соломон Маркович упал на землю, перекатился на бок и дал из баяна очередь по окнам моего дома. (марьячес из «Отчаянного» Родригеса плакали от зависти.) Сказывалась выучка. Последний раз, когда его так окликали, ему под Чимкентом прострелил ногу узбекский наркодилер Гянджа, в быту опер Гянджинского ОВД Сулим Диальбекиров. Потом-то они подружились, но Соломону Марковичу пришлось (подробности опускаем) уйти из… (вы меня понимаете?) и он на компенсацию за ранение от МВД России (какие это, на huj – сбился на лицемерие – деньги?), МВД Узбекистана (какие это, на huj – опять сбился на лицемерие – деньги?) и лично Гянджи (вот это деньги!) и отгрохал в Курсовом переулке школу бальных танцев Соломона Кляра «Вам говорят». (Извините за подробности, но красоту слога, которую я от себя как от литератора требую с утра до ночи, требует также к священной жертве и Аполлон. По-моему, красиво завернул. Почти как заворот кишок. А это уже эстрадное прошлое из меня выплеснулось. Куда от него денешься? Так что я репризу насчет заворота кишок оставляю. Вдруг прочтет какая-нибудь моя зрительница из какого-нибудь Канска времен шестидесятых и всплакнет. Вспомнив, как ее трахали по очереди басист, барабанщик и пианист. А иногда и без очереди. Хотела-то она только басиста. Но Канск – что с него возьмешь? Номера в гостинице были только на четверых – так что куда денешься? А четвертым в номере был я, но меня не было. А был я… Подробности опускаем.)

– Это я, Соломон Маркович. Я, Михаил Федорович. Мультик. У меня к вам дело.

Соломон Маркович встал с мостовой, на всякий случай дал еще одну очередь из баяна и спросил:

– Что вы не спите, Михаил Федорович?

– Ночь дана для любовных утех, ночью спать – непростительный грех…

Соломон Маркович растянул баян, но по нетрезвому состоянию души не перевел его с музыки пуль (красиво) на музыку музыки (а это уже изыск). Пролетела пуля – и ага. Арбатский заебеныш как-то очень не вовремя вывернулся из-за «Парикмахерской» на углу Остоженки и Савельевского. Пулей его вышибло обратно на Остоженку. И что с ним было в дальнейшем, я не знаю. И знать не хочу. Потому что Соломон Маркович перестроил баян на музыкальный лад, что баяну было более привычно, и дальше мы пели уже втроем – я, Соломон Маркович и проснувшийся токарь-универсал Семен Петрович Кузичев:

– Ночью звезды горят, ночью ласки дарят, ночью все о любви говорят.

Дальше токарь скрылся в окне и оттуда послышалось:

– Карма чресел моих, распахни врата Шивы, впусти в Замок Кали Одинокого Путника, стисни его Берегами Ущелья своего и ороси Раскаленный Факел Водами Реки своей… Да не ноги раздвигай, дура. «А» скажи…

Соломон Маркович деловито спросил:

– Насколько я понимаю, Михаил Федорович, вы нуждаетесь в даме?

– Ну, не обязательно в даме. Лишь бы женского пола.

– Вам поговорить или как?

И тут я задумался. Действительно, что мне: поговорить или как?.. С одной стороны, «как», а с другой – как «как» без поговорить? Кто вы, мол, такая. Какими судьбами в нашем районе (городе, стране… бывает разное: мой приятель милицейский лейтенант Габриашвили бежавший от антикоррупционного террора Саакашвили как-то поутру по портвешку у Папы юры после второго стакана сегодня брали салон по кружевным интересам так одна кружевница была черного цвета с пером в голове и в кимоно с биатлонистом Уле Бьорндаленом в качестве татуировки под кимоно но отстреливался сука).

Так что без предварительного разговора у меня может и не возникнуть «как». Кому ж понравится, когда ты снимаешь кимоно, а тебе по уже готовым яйцам пять выстрелов из положения «стоя». И у тебя уже все что есть в положении «лежа». (Хорошая реприза.)

– Поговорить, а потом «как». В смысле, как получится.

– Скольки штук?

– Одну.

– И поговорить, и «как» – одну?! Два в одном? Это решительно невозможно. Женщина не шампунь. Берите двоих. Пока вы Люси «как», Софи вам будет рассказывать о войне между гвельфами и гибеллинами, о засекреченных интимных протоколах пакта Молотова – Риббентропа и о решении теоремы Ферма методом двоичной каббалы доктора Либенштейна.

– Это какой же Либенштейн?.. Знавал я одного Либенштейна в кожном диспансере, он мне хлористый кальций колол по части экземы, только он был Либензон.

– Так это он, Михаил Федорович, и есть. Вообще-то он математик, окончивший ешибот в Иерусалиме и эмигрировавший в россию.

– Как это может быть?

– Принципы… Одинарная каббала в Израиле – еще туда-сюда, а вот двоичная считается трефной. Так что в России он политический беженец. По религиозным соображениям.

– А при чем кожный диспансер?

– Как «при чем»? Какому агенту Моссада придет в голову искать политического беженца по религиозным соображениям в кожном диспансере?

– Действительно, – согласился я, потрясенный способами маскировки еврейских политических беженцев по религиозным соображениям.

– А двоичная каббала, – продолжал Соломон Маркович, – это его теневой бизнес. Все – черным налом. Решение теоремы Ферма, определение неопределенностей Фуко, схождение расходимости параллельных эллипсов в лентах Мебиуса второго порядка.

– А войну между гвельфами и гибеллинами вам кто поставляет?

– Один специалист по Данте. Очень талантливый пожилой человек, но дорогой. Ему приходится академическую надбавку платить.

– А интимные подробности пакта Молотова-Риббентропа кто поставляет?

– Правнук интимной подробности.

– Как это может быть???

– Пока не знаю, Михаил Федорович, но вот скоро уйдет в запас один генерал из Первого Управления, тогда милости просим к нам. Заодно и потанцуете. У меня же, – тонко улыбнулся он, – школа бальных танцев Соломона Кляра «Вам говорят». Если вы не забыли.

И, ожидая ответа, Соломон Маркович растянул меха баяна. Окрестности вздрогнули от «Едет миленький сам на троечке…»

– Так, и сколько мне все это будет стоить? – спросил я, заинтригованный возможностью узнать методы решения теоремы Ферма методом двоичной каббалы, перипетии войны между гвельфами и гиббелинами и сексуальной подоплекой раздела Польши и присоединения Прибалтики к СССР при параллельном решении моего полового вопроса. Чем-то мне это все напоминало изучение иностранных языков во сне.

– Восемьсот пятьдесят долларов за двоих. Акция – две по цене одной. А так – тысяча шестьсот.

– Что-то, Соломон Маркович, дороговато.

– А на какие шиши, позвольте вас спросить, Михаил Федорович, содержать российскую науку?

– Нету у меня таких денег на российскую науку, Соломон Маркович…

– Ну что ж тут поделаешь, Михаил Федорович, берите тогда Люси для «как». Триста долларов за час.

– Это что ж у вас за цены такие, Соломон Маркович? Всюду стольник.

– Эксклюзивный товар, Михаил Федорович. Девственница в третьем поколении. Имеет медаль «Девственница-героиня». Сертификат качества вот. Шесть подписей… В том числе и Виктора Ефимовича из пятнадцатого дома.

– Это какого Виктора Ефимовича? Который пять лет назад восьмерик огреб за педофилию?

– Он самый. В этом деле авторитетнее его специалиста нет. Его на Люси и повязали.

– Так как же он подписал, если ему еще три года сидеть?

– Так он, Михаил Федорович, за хорошее поведение по УДО вышел.

– А остальные пять кто?

– Очень достойные люди. Все – за хорошее поведение.

Я задумался. Действительно, когда еще… А Соломон Маркович опять затянул:

– Я на горку шла, тяжело несла, уморилась, уморилась, уморилася…

Да, вы, наверное, забыли, что наши переговоры с Соломоном Марковичем носили двухуровневый характер. Он – с мостовой Савельевского переулка, а я – из окна на пять этажей выше. Поэтому я бы даже с большой натяжкой не смог назвать их конфиденциальными. Учитывая современные реалии, гласность полностью овладела Савельевским переулком и частью Остоженки. На звуки свежего голоса из окна напротив высунулось неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева. Оторвался от русифицированной версии «Камасутры» токарь-универсал Семен Петрович Кузичев. Выполз из-за «Парикмахерской» недострелянный арбатский загноиш. Сделали паузу в своих бесконечных абстинентных шатаниях Штопор и Консервный Нож. Остановились на пути от Зинки в неведомое обнявшиеся Сюля и Пончик. С полиэтиленоваым пакетом с водкой. А что им делать с Зинкой, когда все уже сделано? А водочка – вот она, в полиэтиленовом пакете. Нетерпеливо ждущая своего потребителя. А с потребителями водки у нас в стране проблем нет. С водкой бывают. А с потребителями – нет. Я-то вот уже сколько… а водка – всегда. Вдруг ко мне невзначай Веничка Ерофеев заглянет? Или Володя Высоцкий мимо с песней? А у меня уже все. Не стыдно. Чать, не в Саудовской Аравии живем. Так что Сюля с Пончиком ничего не потеряли. А Зинка… Что – Зинка? Она одна, а их двое. Они ж не музыканты какие, чтобы бабу вдвоем пользовать. А уж с водкой в наших местах они беспременно кого-никого женского да отыщут. Если захотят. Но это вряд ли. После Зинки.

И вот все столпились на мостовой Савельевского переулка, ожидая развития событий, направленных на удовлетворение потребностей моего тела и духа в исполнении Люси и Софи. Гармония – очень нужная в нашей стране вещь. А то я вот что заметил. Как-то, лет пять назад, смотрел я телевизор. Там одна молодая интеллектуалка от «Па-де-де» долбила двух чувих бальзаковского плюс-минус пять лет возраста тезисами о повышенной, прямо-таки патологической духовности русского народа. А пять лет за развратные действия с малолетними – это просто кочка на пути к вершинам духовности. Я из этой передачи понял, что как кто-то начинает долбить о вершинах духовности, значит, есть проблемы с низинами телесности.

Так что я уже начал склоняться к синтезу Люси и Софи, понимая, что второй такой возможности у меня не будет. Только вот с башлями как?.. Нету их в реальности.

– Соломон Маркович, – крикнул я вниз, – а в долг никак?..

Соломон Маркович Кляр с густым шипением сдвинул мехи баяна и крикнул мне вверх:

– Вы знаете, Михаил Федорович, как я вас уважаю. И Фира, моя жена, вас уважает, а детишки мои, Миша и Федя, названные в честь вас – Миша в честь имени, Федя в честь отчества, просто без ума от вашего мультика. Как это там у вас… Бык бросается на руки Волку. Тот ему…

– Сынок!!! – хором крикнул Савельевский переулок.

– А Бык ему…

– Папаня!!! – откликнулся хор.

– Ну вот, а то все…

– Мама, мама, – завершил хор.

Я купался в славе. Но после слов Соломона Марковича: «А в долг, Михаил Федорович, займитесь мастурбацией», вынырнул из нее.

Соломон Маркович растянул мехи баяна и хотел было запеть, но из окна напротив неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева громко и спокойно, очень спокойно, бесконечно спокойно (вот ужас-то) сказало:

– Значит, игнорируем социальную ответственность бизнеса. Не помогаем развитию искусства, любимого детьми и взрослыми. Посредством Люси и Софи. Завтра жди проверки налоговой, пожарной, санитарной, эпидемиологической служб и антитеррористического центра. Так что, гражданин Кляр, завтра твои девицы будут обучать бальным танцам сто двадцать восемь официальных лиц на безвозмездной основе. И еще за недосмотр по Чимкенту ответишь. А ты, Федорыч, перемогнись до завтра. Будешь понятым.

И неустановленное лицо ментовского (а может, и не ментовского) майора (а может, и не майора) скрылось в окне. Через секунду в Савельевский переулок въехал танк Т-90 с надписью «ДПС» и забрал Соломона Марковича для выяснения обстоятельств и недопущения воспрепятствования следственным действиям.

На некоторое время в Савельевском переулке образовалось затишье. А потом Сюля снизу спросил:

– Страдаешь, Федорыч?

– Да есть немного…

– А то мы с Пончиком к тебе Зинку пришлем… Она к тебе всегда с большим уважением…

– Да что вы, ребята, – всполошился я, – перебьюсь как-нибудь. А то вам самим мало…

– Зинки никогда не мало, – веско сказал Пончик и обратился к Сюле: – А может, вернемся?..

Сюля кивнул, и поручик Голицын с корнетом Оболенским… А чего там… Полиэтиленовая сумка с водкой – вот она, родимая, тут. Стакан-другой… глядишь – Зинок уже две. И нет никаких моральных сомнений типа «мы ж не музыканты какие».

Я шлепнулся в кресло. Снизу под баян донеслось: «Мама, мама, это я дежурю…»

Вот загноиш! Притырил бесхозный баян.

Не соскучишься жарким летом в Москве.

Ну и что дальше? Кого мы будем использовать в качестве заменителя резиновой женщины?

– А собственно говоря, Михаил Федорович, – подал голос задремайший было Герасим, но уловивший во сне ход течения моей мысли и придавший ей оформленное состояние, – а почему нужно использовать суррогат резиновой женщины?.. Вместо настоящей, живой, теплой резиновой женщины. Где-то у вас должен быть телефон магазина интимных услуг…

– А почему он у меня должен быть? – удивился я.

– Ну как почему? Вспомните. Три года назад…

– Вспомнил!.. Как не вспомнить…

У приятельницы моей, редактора моего ненаглядного, заслуженной динамистки российского кинематографа, был года три назад день рождения. Собственно говоря, у нее и два года назад был день рождения. И год назад. У нее вообще каждый год бывает день рождения. Такое вот устройство организма. Много лет я мучился в поисках подарка. Хотелось чего-то необычного. И вот однажды, как я уже говорил, года три назад, я покупал в аптеке «Софрино» на Кропоткинской (ныне Пречистенке)… не помню чего. Если половина жизни у тебя проходит в покупках лекарств, то ты вправе забыть о покупке одного отдельно взятого лекарства. Возвращаясь домой, я наткнулся на магазин для взрослых «Интим». Как я мог на него наткнуться, если он находился в прямо противоположной стороне от моего дома, не знаю. Но вот ведь наткнулся! Судьба! И, подчиняясь внезапно вспыхнувшей интуиции, зашел в него и увидел каучуковый фаллос, двадцать пять сантиметров длиной и шесть-семь сантиметров в обхвате, на подставке. Он выглядел как живой. Словно просился куда-то. В какие-то неведомые дали и глубины человеческого естества. И я его купил. Взяв у девушки-продавщицы телефон заведения, если возникнет какая-либо надобность.

Когда я собрался идти на день рождения, позвонил мой дружочек Санек и попросил от его имени купить редактору-динамистке цветы. Зная, что денег за цветы я от него не дождусь, потому что не известно, когда мы встретимся, я купил один цветок. И у меня возникла гениальная идея. Из ботинка я добыл гвоздь и…

…Я позвонил в дверь моей подружке. Она открыла. В одной руке я держал цветок, а в другой – каучуковый фаллос.

– От Санька, – сказал я, – цветок. А от меня – хуй! (Оцените игру слов.)

Затем вставил в проткнутую гвоздем из ботинка уретру цветок и добавил:

– А все вместе – ваза!

С тех пор ваза стала украшением ее праздничного стола.

А на следующий год в том же магазине «Интим» я ей купил кружевное белье. Так что свое семидесятилетие она встретила во всеоружии. Что не помешало ей продинамить всех присутствующих.

А вот и телефон этого интим-салона.

Шестнадцатый звонок

Мне ответила та же самая девушка:

– А-а-а, это тот старый фетишист, который купил кружевное белье, чтобы дрочить на него каучуковым фаллосом?

У девушек из интим-салонов профессиональная память на безлошадных кобелей.

– Такси за мой счет, – сказал я ей, – блондинку лет тридцати, шантретку 90-60-120 и Барби в одежде школьницы.

– Шантреток таких параметров в настоящий момент нет. Поставщики подводят. Могу предложить модель рыжего окраса.

– Пожалуй, соглашусь на рыжий окрас. – И я пропел: – Люблю я девок рыжих, нахальных и бесстыжих. Ах, рыжая девчонка игривее котенка!

– Извините, игривых котят ожидаем в следующем квартале.

– А Барби?..

– Насчет Барби советую обратиться в магазин для детей. Мы не хотим иметь дело с УК РФ. А для ролевых игр могу предложить хлыст, намордник и «Педигри».

– Ладно, – согласился я, – тогда блондинку и шантретку. И хлыст на всякий случай. А на намордник и «Педигри» у меня башлей не хватит. И обязательно инструкцию по применению. Чтобы не было передоза.

Переулок мой подзатих. Токарь-универсал Семен Петрович Кузичев прекратил свои тантрические забавы, неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева надело чехол на отравленный зонтик для Чубайса, арбатский заблевыш разминался перед очередным куплетом, Сюля и Пончик согласились не кромешить из-за Зинки друг друга: куда уж, и так живого места не осталось. Только тихо брел в сторону набережной индифферентный рыжий кот. Куда торопиться – чать, не март месяц.

А я сижу. Жду. Во. Цоканье каблучков по переулку. Несут мне мою блондинку, тащат шантретку 90-60-120. С хлыстиком и намордником.

Савельевский переулок встретил продавщицу с удовлетворением. Ну вот, наконец-то человек обретет покой. Благорастворение на воздусях и во человецех благоволение. Резиновых, правда, но от живой бабы не отличишь. Если в темноте. И очки снять. А на свету и в очках кто ж мне даст? Лично я бы не дал… Да и не выпустили еще резиновых Липскеровых Михаил Федорычей. Хотя если с каучуковым фаллосом… Сантиметров двадцать пять в длину и пять-шесть в толщину… Э-э-э-эх… У меня нога тоньше.

Открываю дверь. Стоит девушка-продавщица. И мужик. Здоровый такой мужик, размеристый. С двумя пакетами.

– Наина, – говорит девушка.

– Фрол, – говорит парень. Размеристый.

– А зачем нам Фрол? Нам Фрол не нужен! – говорю я с интонациями Семена Фарады из фильма, не помню названия.

– А Фрол у нас инструктор, – поясняет Наина. – Вы же девственник?

– Ну, как вам сказать…

– Да нет, те не в счет. Я имею в виду нашу продукцию.

– А-а-а-а, это да. А есть разница?

– Огромная. Женщина натуральная непредсказуема. Она может быть холодной, как свиная отбивная из морозильника. Может ни с того ни с сего начать орать. Еще до того как разделась.

И ей наплевать, что ребенок в соседней комнате только заснул, а у соседа из квартиры напротив с утра лекция по теоретической механике. Она может кончить, когда вы только начали, и она отворачивается и засыпает, потому что ей завтра на работу. И ее не интересует, как вы поедете на работу, если треск ваших тестикул привлекает внимание всего троллейбуса. И она может начать, когда вы уже кончили, и не даст вам заснуть, рассуждая о вселенском эгоизме мужчин. И это еще ничего. В пылу недовольства она забудется и бросит вам упрек, что у Сергея Мордасовича это было не в пример дольше. Живая женщина капризна. Она может требовать постоянного кунилингуса и в то же самое время отказать вам в законном орально-генитальном. В позе всадника она поворачивается к вам спиной, потому что так у нее пепельница под рукой. И ваши ноги ей нравятся больше вашего лица. И наконец, она может в финальный момент потребовать не кончать в нее. Как будто поблизости есть еще одна женщина, которая только и ждет, чтобы в нее кончили.

И Наина временно замолчала, чтобы закурить.

Я был в ужасе. Я не мог понять, как я до сих пор жил с этими ужасными непредсказуемыми живыми женщинами…

– Здесь все совершенно по-другому, – продолжила Наина, выпустив клуб дыма, напоминающий опухшую мошонку. – Эти девочки – сбывшаяся мечта каждого мужчины. Это последние модели фирмы «Джапан Секс Коммюнике-бейшн». Девиз фирмы: «Ваша эрекция – наша забота». Сейчас Фрол продемонстрирует наши модели в действии. Фрол, приступайте к сборке.

Фрол уже распаковал модели. Передо мной лежали две резиновые груды. Из одной торчали платиновые волосы, из другой – рыжие. Фрол достал из коробок (я говорил что-нибудь про коробки?.. Так вот, эмбрионы резиновых чувих были упакованы в две коробки) две какие-то хреновины и подсоединил их к вентилям, торчащим из резины. Нажал кнопки… Мать твою!..

Раздалось шипение двух не вовремя разбуженных змей. Резиновые груды взбухли и через две минуты превратились в двух абсолютно голых чувих: блондинку и рыжую. Все как я просил. Только у рыжей размер на глазок явно не соответствовал заказанным параметрам. 90–60 были, а вот 120… Это я насчет грудей. Это были не 120. Это просто какой-то нулевой размер! Кто это создавал? Какой-то извращенец! За что держаться в позе № 124? За блондинкины? Как? Если она у меня сзади… Давайте, Фрол… Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш… И у этой рыжей лахудры выросли соски. На плоской груди – два соска. Длинных!.. Как раз 120… Ничего не попишешь… Все по накладной. Куда мне это девать?.. Кому сбагрить? Идея! Подарю-ка я этот фигурный безразмерный презерватив моей подружке-динамистке. А ей-то зачем мужикоподобная баба с двумя наглыми сосками?.. Стоп. А может быть, она потому динамистка, что ей не мужчины нужны… А вот такое… Мужикоподобное… Да каучуковый фаллос у нее уже есть… Похоже, этот вопрос я решил. И внес кой-какой креатив в бытие одиноких лесбиянок. Потом надо будет что-то придумать для одиноких педерастов. Хотя чего придумывать? Когда все уже практически готово. Сдуть соски и бедра. А в «туда» вставить каучуковый фаллос. Только обратной стороной… Получится штуковина двойного назначения! Сначала подкачать, потом сдуть. Готовый бисексуал! Резиновый Мик Джаггер.

– Беру, – решительно сказал я.

– Подождите, мужчина. Сейчас Фрол подключит к ней звук и загрузит музыкальное и текстовое сопровождение.

– Зачем?

– А поговорить… Вы можете подобрать себе любой женский характер, смоделировать любую ситуацию, подобрать тембр. При подключении к сети переменного тока можно использовать двигательные функции партнерши. При падении напряжения в сети переменного тока установлен резонансный регулятор, чтобы вам не пришлось менять ритм движения. А то, знаете ли, у людей вашего возраста при резкой смене ритма может возникнуть мерцательная аритмия. Поэтому вам предлагается дополнительный гаджет в виде медицинской страховки. Но рисков для здоровья можно избежать при установке батарей типа DURACELL AAAAA 150 1200V. Сто восемьдесят четыре часа непрерывной работы. Это еще и неплохой способ суицида под названием «Сладкая смерть».

– Это еще что такое?

– Внутри партнерши работает контур. Во время соития он находится в неработающей фазе. А во время оргазма семенной поток этот контур замыкает, и на ваш пенис поступает разряд электрического тока в указанные 1200V. И ваши родственники получают модель в наследство. Но у нас есть дополнительная услуга. Они могут вернуть модель в салон, предварительно оплатив модели моральный ущерб. При нашем салоне существует адвокатская фирма «Солонович и партнеры», которая возьмет на себя все заботы о вашем наследстве. Чтобы избежать криминала.

– Какого криминала? – тихо спросил я, ошеломленный проблемами, свалившимися на меня из-за невинного желания совокупления.

– Черные риэлторы, споры из-за усыновления будущего ребенка…

– От кого ребенка?!

– От модели.

– Она же резиновая!!!

– Конечно. А от кого, по-вашему, происходят резиновые утята, слоники, пищащие цыплята, соски, шапочки для купания…

Я молчал, говоря нашим с вами языком, охуевший. Это же надо: с резиновой чувихой проблем больше, чем с кожаной (не считая внутренностей, которые, впрочем, тоже кожаные). Я потряс головой и решил продолжить изучение возможностей резиновой блондинки.

– Так, госпожа Наина, а как включить голосовые функции модели? Чтобы, так сказать, проверить ее интеллектуальные способности.

– Пожалуйста, мужчина, диапазон у нее широкий. В зависимости от потребностей клиента. Какую бы женщину вам хотелось иметь сейчас?

– Всех.

– Господин Фрол, включите клиенту примеры возможного голосового сопровождения коитуса.

Господин Фрол взял правое ухо блондинки и повернул его немного направо: блондинка открыла глаза, посмотрела вокруг:

– Мужчина, вы что, я не такая.

Ошарашенный, я ответил ошарашенно:

– Очень хорошо, и я не такой…

– Тогда мы с вами поладим. А то некоторые, как увидят обнаженную женщину, так сразу в трусы…

Фрол опять крутанул ухо. Блондинка сурово глянула на меня:

– Ну ты что, мужик, еще в трусах? Давай скоренько, а то мне завтра с утра в управление.

Еще один поворот уха.

– Вы не подумайте, вы у меня второй…

– А первый кто? – заинтересованно спросил я.

– Да разве всех упомнишь…

– Господин Фрол, – сказал я инструктору, – вы крутите потихоньку, чтобы я ознакомился со всем репертуаром.

Фрол стал потихоньку крутить ухо. Из блондинки понеслось:

– Вы меня не бросите?..

– Вообще-то я из МГИМО…

– Ну, мужчина, у вас и аппарат!!! Вы случайно не негр?..

– А-а-а-а! Вы не туда попали!!! Нет-нет, не вынимайте…

– Ну, хватит уже, мужчина… Вы здесь не один.

– Сэр, леди Гуинмор просила заменить ее сегодняшней ночью. Во-первых, у нее мигрень, а во-вторых, сэр Брэдброк.

– Скажите… а-а-а-а… как… у-у-у-у… вас… ой-ой-ой… зовут? А-а-а-а-а-а-а…

– Миленький ты мой, возьми меня с собой…

– Граф, вы мене делаете больно… Не прекращайте…

– Я что-то никак не пойму: это моя нога или ваша?

– Орал, орал, и только орал, а то я не завтракала.

– Моше, у тебя от обжорства глаза заплыли. И он еще будет удивляться, почему я рожаю китайцев…

– Мне с вами было хорошо…

– Я даже не знаю, как сказать…

– Чувак, ты супер…

– Мне теперь на два дня хватит…

– Пожалуй, это я тебе должна заплатить…

– Пожалуй, хватит… – остановил я господина Фрола. – И большая у нее программа?

– Как у букридера средней мощности. От «Илиады» до «Григория Лепса».

– Это меня устраивает. Теперь можно продать библиотеку и МРЗ-плеер. Так, теперь насущный вопрос: как осуществлять с ней именно ЭТО? Какие возможности?

– А, – кивнула Наина, – сейчас мы с господином Фролом вам это продемонстрируем.

Я никогда не видел, чтобы люди так быстро раздевались… Господа, я никогда ничего подобного не видел. За несколько минут я узнал больше, чем от порноколлекции DVD рядового женского монастыря. Я не успевал поворачивать голову. Господин Фрол, как пелось скончавшейся группой «Мальчишник», имел ее сидя, имел ее лежа, и на голове он имел ее тоже. И все это при звуковой поддержке резиновой блондинки, ухо которой господин Фрол перекрутил на сто восемьдесят градусов.

– Ой, да не одна во поле…

– Прибавочная стоимость растет…

– Шибче, коренной…

– Помята девичья краса…

– Пастух очутился на полных грудях…

– Пьяная вишня, полный бокал…

– Hello, Dolly…

– Алеша, ша…

– Остались от козлика…

– Три веселых гуся…

И так далее: бум, трах, шварк, тум-бала-бала-ба-ла… Я попытался выключить звук, но, очевидно, крутанул ухо в обратную сторону. Еб! Блондинка затряслась, задергалась, из нее, как из ведра, посыпались оргазмы под песни советских композиторов и запись речи Вышинского на процессе тридцать восьмого года. Между прочим, оргазмы сыпались и из Наины, и из инструктирующеего меня на ней господина Фрола. И прекратить этот поток сексуальной энергии не было никакой возможности. К тому же очнулся рыжий гермафродит и смотрел на меня плотски. Поэтому в окно я выкинул его первого. Блондинка полетела следом. Наина с господином Фролом выбросились в окно сами. А хлыстик я выкинул вслед за ними.

Через минуту я выглянул в окно. Музыкальной блондинки на асфальте не было. А звуки неслись из окна токаря-универсала Семена Петровича Кузичева. Он в интересах будущих поколений обогащал «Камасутру». Рыжего гермафродита в квартире напротив допрашивал неустановленный мент Сергей Михайлович Шепелев. А об чем допрашивал – то дело секретное. Трахающиеся Наина и господин Фрол пришибли арбатского охвостыша и втроем завернули за угол «Парикмахерской». А хлыстиком Сюля и Пончик охаживали Зинку, когда она пыталась обаять то ли Штопора, то ли Консервного Ножа.

Но самое интересное, господа, что за все эти разнообразные шоу я не заплатил ни копейки. Не успел!

Бесплатно все! Жаркой ночью в Москве.

Рассвет уж близится, а секса нет как нет. А может быть, опять позвонить. Лерику. А вдруг… Вроде не так давно мы с ней, ну мало ли что, я ж сценарий писал, я ж, блядь, творческий человек! Она ж тоже творческий человек, должна ж, блядь, понять! Нет, она не блядь, это фигура речи у русского человека любой национальности. Ничего не значащая. Как «еб твою мать». Когда я был студентом, после военных лагерей мы хором распевали почерпнутую у старослужащих песню, сейчас уже позабытую. Во всяком случае, потом я ни разу ее не слышал в кругу друзей и знакомых.

Есть русское слово такое, его неудобно сказать.

Быть может, быть может, оно неприлично,

но здорово, еб твою мать.

Это пелось всем коллективом. А потом каждый куплет исполнялся индивидуально. Мужской голос затягивал (раздумчиво, повествовательно, неоглядно широко):

Возьмем, например, мужичонку,

вот выйдет он в поле пахать,

а там закричит на усталую клячу:

«Пошла же…»

И хор воодушевленно подхватывает: «Еби твою мать». Между прочим, с этой песней всю Европу зерном заваливали. (А позжие песни типа:

Налетай, налетай, наступили сроки,

урожай наш урожай, урожай высокий, —

это, значит, голод скоро. Петь надо громче, чтобы заглушить урчание в животе.)

Второй куплет обычно запевала Ирка. Ее отец, наш профессор промышленной геологии, этой песне ее и научил, после того как пришел с войны и до того, как его взяли за низкопоклонство перед Западом. Так что Ирка знала ее с шести лет. И когда отца по недоразумению не расстреляли, она, семнадцатилетняя чувиха, встретила его куплетом:

Вот немцы в лесу партизанку поймали

и начали зверски пытать,

но нежные девичьи губы шептали…

– Ну же, папа!..

И папа обеззубленным ртом (цинга, мать ее) радостно подхватил: «Не выдам, еби вашу мать!» Так что этот куплет Ирка всегда и начинала. А уж «еби вашу мать!» мы орали с энтузиазмом строителей коммунизма (которых я, правда, за всю свою жизнь так и не встретил. Оно и понятно. Я-то тут, а они где-то там… В голубых городах. Под крылом самолета. Приезжай ко мне на БАМ, я тебе на рельсах дам… Болтаются, как дерьмо в проруби, за мечтами да за запахом тайги. Когда уж тут коммунизм строить!). Ну да ладно. Это все было потом. А тогда третий куплет мы пели всем курсом:

Напрасно атомной бомбой

враги нас хотят запугать,

шестнадцать союзных республик ответят:

«Не выйдет, еби вашу мать!!!»

Я так и видел, как все золотые бабы вокруг фонтана «Дружба народов» на ВДНХ орут: «Не выйдет, еби вашу мать!», и на душе теплело и поднималось горячее чувство ненависти к поджигателям. Дайте мне одного… нет, лучше одну… поджигательницу (она же – борец за мир)… В пятьдесят седьмом на фестивале… Синтия ее звали… После бала на площади Коммуны, который я охранял неведомо от кого, в скверике на Селезневке под «Карданахи» я ответил в ее лице американскому империализму: «Не выйдет, еби вашу мать». А в третий раз она уже сама кричала: «Не выйходет, еби ваша мать». И позже американский ребятеночек Майкл в городке Уинслет штата Огайо засыпал под колыбельную:

Вот немцы, беби, в лесу, беби,

партизанку, беби, поймать,

но нежни липс оф герл уиспа,

ноу гоу аут, беби, фак ю маза…

Так, о чем я думал до того, как неудержимый поток старческой памяти блуждал между хоровым пением в военных лагерях и половой дружбой между народами? Между борьбой за мир и гипотетическом Майклом, засыпающим под звуки колыбельной «Фак ю маза»? Что неоспоримо свидетельствует о всесветной неохватной мощи вопля русской души «Еб вашу мать» и его несомненной интернационализации… Так о чем я думал?..

А думал я о Лерике, которую я, сучонок, оставил, когда у нее… А я, сучонок, творил!.. Художник слова, блядь… (Кстати, в конце 2010-го замечу, что молодые чувихи в Фейсбуке пишут слово «блядь» через «т». Вопиющая безграмотность. Есть же правила проверки. Возьми одно-кореннвые слова «блядун», «блядища» и все станет ясно. Не скажешь же «блятун», «блятища»… Язык восстанет!) Да и разговор наш как-то прервался… Нехорошо… Надо позвонить… Какая бы она ни была сейчас, а все равно… Хоть сейчас… Как же я с ней познакомился?..

Мы как-то выпивали в редакции. Ближе к вечеру. (Ближе к утру я обычно выпивал в кукольном объединении «Союзмультфильма».) Все было нормально. И тут вошла Лера, которую я за-раньше встречал в редакции, но как-то не обращал внимания. Не то что она – нет! Как раз наоборот, все на месте. И ноги, и попка, и грудь… Не… вполне… А тут я на лицо глянул. А раньше-то мне зачем… Ой, ребята, лицо!.. Какое лицо!.. Я таких лиц… Словом, лицо… Ну… одно на тысячу… Не то чтобы я девятьсот девяносто девять… и вот тысячное!.. Нет… это я вам скажу… Ну, в общем… Нет, это не то слово!.. Аленушка у пруда… с персиками… за прялкой… Короче, сплошной Модильяни… И вот, значит, Вова меня с ней знакомит, а я уже – все. Можно сказать, не человек. Когда тебе живой Модильяни… Чтобы не сказать – Ренуар. И вот мы уже пьем водочку, а у меня язык… как бы вам сказать… нету, в общем, у меня языка. Вот только что был… Во рту… А сейчас одни зубы… А поверх зубов – глаза… И на нее смотрят. И ее глаза на меня смотрят. И вот мы уже идем по улице. Я и Лерик.

А потом мы с ней… Не помню где, не помню как… А потом я ушел из дома. И она ушла из дома. А потом у нее что-то началось, а я сценарий ваял… О велосипедистке… По-моему, я уже об этом писал… Короче говоря, она переехала к маме, а я обещал позвонить… По-моему, об этом я тоже писал…

И вот, вспомнил: осталась мне от нее канарейка Джим. Вон он висит в клетке. Надыбал где-то зерно каннабиса и балдеет.

Герасим лежит как-то индифферентно, даже валерьянка его не радует. И никаких поучительных историй, в смысле, откуда что есть быть и куда и зачем пошло, от него уже часа два не слышно. Потому что утренняя предвариловка не располагает к задушевной сказке. Братья Гримм и Братец Кролик по утру не хиляют. А гимн Советского Союза отменили. Да и радиоточки у меня отродясь не бывало. А башли за нее берут регулярно. И каждый гражданин России платит за гимн Советского Союза. Правда, вскорости Сергей Владимирович новый текст отваяют. Напакостят русскому народу перед запоздалой кончиной. Одна радость: сколько лет прошло с нового текста, а я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь его пел. Вру. Один раз. В сортире Лужников дело было, после матча Россия – Острова Зеленого Мыса. Некий ветеран, очень похожий на Троцкого, обнаружив, что во время матча кто-то спиздил писсуары, с восторгом сказал: «Ну, пала, Союз, ну, пала, хранимая, пала, Богом, родная страна», и неожиданно для своего возраста пустил струю аж до статуи Ленина. Не думаю, что это был осознанный политический протест. Думаю, что это на радостях от ничьей предстательная железа активизировалась.

Так что живу я без гимна и радиоточки. И вот уже на улице сильный рассвет, вся ночь прошла без ненормативного коитуса, без нерегламентированного государством совокупления и без украденного поцелуя в нетрадиционные для поцелуев места…

Семнадцатый звонок

Вдруг записная книжка сама зашелестела и открылась на букву «О». Там был только один телефон: 224-51-33 и имя «Оля». Решительно не помню, кто это… Набирать или не набирать…

– Набирайте, Михаил Федорович, – кивнул Герасим.

А Джим выскочил из клетки и правой лапкой крутанул 224-51-33. Занято. Ничего себе, в шесть утра у чувихи занято… Еще раз… Опять занято… Ничего себе, чувиха в шесть утра базлает хрен знает с кем, а тут корова не доена, жена не ебана… Фигурально выражаясь. И хрен вообще знает, кто эта Оля…

– А вы, Михаил Федорович, вспомните год одна тысяча девятьсот семьдесят второй… – из-под усов предложил Герасим.

– Ну, дальше…

– Редакция. Где вы выпивали во второй половине дня.

– Ты о Лерике, что ли, говоришь?..

– Нет, Михаил Федорович, это было раньше. До Лерика.

И я вспомнил. И понял, почему занят телефон у этой Оли…

…Ближе к вечеру. (Ближе к утру я обычно выпивал в кукольном объединении «Союзмультфильма».) Все было нормально. И тут вошла Оля, которую я зараньше встречал в редакции, но как-то не обращал внимания. Не то что она – нет! Как раз наоборот, все на месте. И ноги, и попка, и грудь… Не… вполне… А тут я на лицо глянул. А раньше-то мне зачем… Ой, ребята, лицо!.. Какое лицо!.. Я таких лиц… Словом, лицо… Ну, одно на тысячу… Не то чтобы я девятьсот девяносто девять… и вот тысячное!.. Нет… это я вам скажу… Ну, в общем… Нет, это не то слово!.. Аленушка у пруда… с персиками… за прялкой… Короче, сплошной Модильяни… И вот, значит, Вова меня с ней знакомит, а я уже – все. Можно сказать, не человек. Когда тебе живой Модильяни… Чтобы не сказать – Ренуар. И вот мы уже пьем водочку, а у меня язык… как бы вам сказать… нету, в общем, у меня языка. Вот только что был… Во рту… А сейчас одни зубы… А поверх зубов – глаза… И на нее смотрят. И ее глаза на меня смотрят.

И вот мы уже идем по улице. Я и Оля. (По-моему, я об этом уже писал… Но о ком-то другом. Ну да ладно.) А потом мы едем в троллейбусе, и я обнаруживаю, что курева у меня нету, да и денег на него тоже нету. И вот я стою у кабины водителя (хорошая профессия – водитель троллейбуса) и громким голосом говорю:

– Товарищи, господа хорошие, вот стоит перед вами в меру интеллигентный джентльмен, страдающий острой материальной недостаточностью. Так что на сигареты нету ни гроша, ни копейки, ни пенса. А впереди, господа хорошие, длинная-длинная ночь. С самой прекрасной девушкой этого троллейбуса. И вы сами понимаете, кто, конечно, понимает, что без сигарет всю ночь, понятно, невозможно. Вы ж понимаете, что не перекурить это дело… Ну, понятно…

Троллейбус улыбается. Я иду по проходу, и каждый пассажир дает мне по одной-две сигареты-папиросы. А Оля то краснеет, то смеется… И я чувствую, что все у меня с ней будет хорошо. И не только сегодня, но и потом… А что в середине там… Лерик или еще кто, еще… Так это дело мужское, незатейливое… Ну, Оля, конечно от этого будет страдать. А я буду страдать от того, что она страдает. Но сделать с собой ничего не смогу. В общем, сплошные страдания. А как в России без страдания? В России без страдания и радость не в радость…

Я сажусь рядом с Олей. И тут троллейбус останавливается. Из кабины выходит водитель, здоровенный кобель с очень, ну просто очень серьезным лицом, подходит к нам и спрашивает:

– Мужик, а у тебя выпить есть что?

А я молчу, потому что выпить у меня нет что. И водитель это понимает! Он возвращается в кабину и приносит бутылку ликера «Шартрез».

– Бери, мужик. «Шартрез». Сладкий. Его без закуски можно. А то где ты во дворике или еще где загрызть найдешь. Хотя за Зачатьевским монастырем во дворе у Курсового, 12 вот такая вот заячья капуста растет. Я там комнату снимал, помню… Так что в случае чего… – И он ушел в кабину.

Хорошая профессия – водитель троллейбуса.

И все сложилось. Вот почему телефон занят. Я ж к себе домой по своему телефону звонил. 224-51-33. И Оля – это моя жена. Которая на даче. И теща там. И все. И ребенок у нас родился. Это к нему я от Лерика возвращался. А то как же ребенок без отца? А то что у Лерика – того-этого самого… Так чего ж тут поделаешь? Не она первая, не она последняя. Ох, скольким я обещал потом позвонить и не позвонил. Только за сегодняшнюю ночь штук пять набралось. Или шесть. А по стране… Хорошо погулял. Есть что вспомнить. А есть что забыть. Это природа. А природа, она разная. Один всю жизнь с одной, ему хорошо. А другой медсестру по пути из реанимации в морг за задницу держит и крышку гроба без помощи рук поднимает. Потому что – природа. А против природы не попрешь. Вот я и не пру.

Скоро Оля приедет с дачи. Ко мне. Любит! Попеременно. То дачу, то меня. А ночь эту проклятую – забыть и растереть. Как не было ее. Как и этой записной книжки нет. И имен нет. Не было Лерика, Светика, пасхальной чувишки, Дани, Таньки-пионервожатой, девиц из Подольска, которые небось до сих пор вспоминают, как они с Брежневым… Да и прочих нет. Ни-ко-го нет.

И вот записная книжка летит в окно. Распахивается в рапиде и листочки, неровно планируя, падают на мостовую и тротуар Савельевского (ныне Пожарского) переулка будущей Золотой мили славного города Москвы. И из каждой странички при приземлении вылетают чувишки и в беспорядке заполняют пространство от Остоженки до Курсового переулка. Господи, сколько же их! И все кричат снизу:

– Ты обещал перезвонить…

– Я жду…

– Сколько можно…

– Ми-илый…

– Позвони, Мишка…

– Ты все забыл?..

– А тебя все нет и нет…

– А меня уже нет…

– И меня…

– На Приморском бульваре…

– Код Питера 812…

– А в Нелидово со мной никто…

– В Цахкадзоре сейчас лето…

– Ты летом обещал…

– И не позвонил…

– Сережка уже старше тебя тогда…

– А ты и не знал…

И десятки криков…

И девицы, и женщины, и девочки…

Одни, как тогда…

А другие…

Жуть…

Во, время летит…

Ой, не красит…

Надо, надо ко всем спуститься… Извините, если что не так… Память виновата… Ну, забыл… С кем не бывает… И потом… Я же всех забыл… Не кого-то там одну… А всех…

Родовая забывчивость…

– Герасим, помоги мне спуститься. Надо доставить дамам радость. Сколько лет ждали. Томились в ожидании, можно сказать.

– Конечно, Михаил Федорович, конечно. Вот и Джим поможет. А то вы всю темную ноченьку выпивали-с… А ножки у вас и без того слабенькие… Только-только дойти…

– Да-да, конечно… А куда дойти-то?

– А до телефона.

– Так вот же он, на столе…

– А этот, Михаил Федорович, как бы не работает…

– Как не работает?! Всю ночь работал, а сейчас не работает?

– А сейчас не ночь, а утро. И люди вас ожидают. Кому вы перезвонить обещались.

Герасим вырвал провод из розетки. Потом они с Джимом взяли меня под руки и повели вниз. Не спрашивайте, как кот и канарейка могут вести вниз пожилого мэна ниже средней трезвости. Вели и вели. И довели.

Солнце было на небе…

Видно, не до конца оно свалило на Запад…

И по тротуарам стояли женщины, девушки, девицы…

От самой Остоженки до Курсового переулка…

И при виде меня зааплодировали…

Заслужил на старости лет…

Только радости в лицах я не углядел…

Не было радости в лицах…

Ни тут, у истоков Савельвского переулка…

Ни по течению его вниз…

Ни у впадения его в Курсовой…

А там женщины, девушки, девицы закончились…

Там стояла виселица. Виселица как виселица. Что, вы виселиц никогда не видели? Только без веревки. А виселица без веревки – она неполноценная. Она даже и не виселица вовсе. Ну где вы видели виселицу без веревки? Так что, ребята, погодим пока. А вы аплодируйте, аплодируйте. Мне это приятно. Я ж как-никак артист…

А они-то как раз и перестали…

А чего аплодировать, когда не ясно, как со мной…

Веревочки-то нету…

Нетути…

Стало быть, еще поживем…

А вот и не поживем…

Джим взлетел и сел на перекладину виселицы. Герасим достал из подмышки телефон и конец провода бросил Джиму. Тот ловко, как будто канарейки каждый день этим делом занимаются, как будто у них это в крови, привязал конец телефонного провода к перекладине. Герасим помог мне подняться на табуретку, обмотал конец провода с телефоном вокруг моей шеи и протянул мне трубку:

– Последний звонок, Михаил Федорович.

Я взял трубку. Оглядел женские ряды, старческие, женские, девичьи лица, смотревшие на меня с враждебной надеждой. А потом отдал трубку Герасиму. Он пожал плечами и поднял лапу, чтобы выбить табуретку из-под моих ног.

– Секунду, – сказал я.

Я поднял обе руки, призывая всех к тишине. Потом достал из кармана большой носовой платок, показал его зрителям с обеих сторон, демонстрируя, что в нем ничего нет, а затем оглушительно высморкался. Четыре минуты семнадцать секунд. Потом показал зрителям, что в платке ничего нет, и застыл. Первым расхохотался Герасим. Потом Джим. Потом Светик. Потом Дани. Потом Лерик… А потом уже хохотал весь Савельевский переулок. От впадения в Курсовой и до истоков у Остоженки.

Хохотали все!

Я раскланялся и оттолкнул табуретку…

Эпилог

Хорошо жарким летним вечером в Москве в начале, середине и конце прекрасных лихих девяностых. Все твои, а именно – единокровная жена, уехали на дачу. Любит! Дети расползлись по женам, мать единокровной жены тоже уехала на дачу. Любит. А я на дачу не поехал. Не люблю. Пить я не пью. А чего еще там делать? Лучше лягу спать, а завтра утром – за работу, работу, работу… А сейчас – спать, спать, спать… Только как спать, если на моем законном диване развалился неизвестный мне, совершенно посторонний, задумчивый котяра… А в клетке верещит какая-то канарейка…

Примечания

1

Хочу обратить внимание на количественное несовпадение синонимов мужского и женского этого самого, что говорит о превалирующем в русском человеке женского начала. Почему его и сношают значительно чаще, чем это делает он.

Content

Михаил Липскеров.
Жаркой ночью в Москве…

Пролог

Первый звонок

Второй звонок

Третий звонок

Четвертый звонок

Звонок наугад

Шестой звонок

Седьмой звонок

Восьмой звонок

Девятый звонок

Десятый звонок

Одинадцатый звонок

Двенадцатый звонок

Тринадцатый звонок

Четырнадцатый звонок

Пятнадцатый звонок

Шестнадцатый звонок

Семнадцатый звонок

Эпилог

Примечания