Владимирская Анна

Владимирский Петр

Предчувствие смерти

Анна и Петр Владимирские

Предчувствие смерти

Дорогие друзья!

Спасибо вам за то, что остаетесь нашими верными читателями и продолжаете следить за приключениями Веры Алексеевны Лученко. Действительно, истории с ней происходят весьма неординарные: то она вычисляет злодеев в крупном холдинге, то вступает в борьбу с сильными мира сего, то разыскивает пропавшую дочь миллионера…

Наверняка и сейчас вы задумались: какое же очередное «криминальное дело» подстерегает нашу умницу, красавицу и экстрасенса Веру и ее гражданского мужа Андрея? Все правильно, подстерегает, к тому же в прекрасном уголке земли — в Крыму, у моря. Только с ветеринаром Андреем она здесь встречается впервые, потому что книга эта — о самой первой истории, случившейся с Верой Лученко.

Всегда любопытно заглянуть в прошлое, вернуться, так сказать, к истокам. Если привыкаешь к человеку — будь то артист, которого видишь лишь на экране, или персонаж книги, или близкий друг, — хочется знать, как он пришел к своему сегодняшнему дню, откуда в нем такие таланты, что ему пришлось преодолеть, как он нашел свою судьбу. Вот мы и решили рассказать вам о начале Вериных историй, потому что все когда-нибудь с чего-нибудь начинается.

Из этого романа, дорогие читатели, вы узнаете, почему наша героиня ездит в отпуск одна и отчего у нее с мужем натянутые отношения, как появился у нее белый спаниель Пай, который сует свой нос в каждую книгу, залезает всеми лапами в любое расследование. И надо сказать, что без него, без его ушастой помощи людям пришлось бы туго.

Для тех, кто впервые взял в руки нашу книгу, поясним. Героиня романа — психотерапевт Вера Лученко, обычная женщина с необычными способностями. Она лечит человеческие души, у нее потрясающая интуиция, она «предощущает» опасность, как животные предчувствуют катаклизмы. Пользуясь своими уникальными способностями, она помогает пациентам решать их проблемы не только во врачебном кабинете. Вера не сыщик, она не занимается расследованием с позиций, принятых в детективном жанре. Но ведь ни для кого не секрет, что все неприятности и несчастья, которые обрушиваются на людей, — в основном психологического свойства. А это уже как раз по части психотерапевта.

Вера не претендует на роль вершителя судеб, не считает себя матерью Терезой. У нее своя теория; нельзя осчастливить все человечество, но можно — тех, кто обращается к тебе за помощью.

Что вас ждет на страницах этого романа? Все очень просто: отпуск. Даже чрезмерно занятым психотерапевтам следует иногда отдыхать, и где же это лучше всего делать, как не у моря? В отпускной симфонии много солнца, новых знакомств… и неожиданно посетившая ее любовь. Но случается беда: погибает человек. Вера интуитивно чувствует, что чья-то злая воля манипулирует ею и ее близкими. Дальнейшие события подтверждают, что она большая мастерица находить проблемы на свою голову. Распутывая хитросплетение обстоятельств, она наконец добирается до человека, который оказывается совсем не тем, за кого себя выдавал. Закончен отпуск, конец и расследованию. Но что делать с любовью? Только двое могут ответить на этот вопрос…

Мы, авторы, хотели предложить вам, дорогие читатели, и увлекательный сюжет, и достойных сопереживания героев, и собственные размышления о жизни — то, что сами считаем наиболее интересным в литературе. Мы старались слить все линии романа в органичный аккорд, чтобы книга читалась жадно, дразнила и не позволяла себя отложить.

Получилось ли у нас — решать вам.

Анна и Петр Владимирские

Все герои и названия вымышлены. Любое совпадение имени, отчества и фамилии, обстоятельств и описаний, названия фирмы и прочих названий с реально существующими следует признать случайным.

Вылепил бог человека. Все ему сделал как настоящее, еще и кусок глины остался. Спрашивает у человека:

— Что тебе из этого слепить?

Оглядел себя человек: руки-ноги есть, голова тоже на месте. Чего еще надо?

— Слепи мне, — говорит, — счастье. Остальное вроде имеется.

Призадумался бог, стал вспоминать. Много он повидал на своем веку, а счастья так и не видел. Поди знай, как его лепить.

— Вот тебе твое счастье, — сказал бог и протянул человеку нетронутый кусок глины. — Да, да, в этом и состоит счастье — в куске глины, из которого можно что хочешь вылепить.

Человек взял глину, повертел в руках. Покачал головой:

— Да-а… это ты ловко придумал…

Феликс Кривим. Карета прошлого

1. В КРАЮ МАГНОЛИЙ ПЛЕЩЕТ МОРЕ

«Ну сколько можно тянуть, — подумал он. — Нужно стрелять».

Впрочем, надо еще разобраться — подумал это он сам, или кто-то другой ему нашептал. Иногда ему хотелось считать, что это не собственные мысли так громко звучат в ушах, а чужой голос. Он признавал за ним свободу воли и почти уговорил себя, что голос треплется о своем и изредка даже спорит. А иногда с холодной злостью понимал, что нет никакого голоса, просто он начитался книг по психиатрии, забил себе голову терминами наподобие «слуховых галлюцинаций».

Но голос все же звучал. Когда-то он пугался. Теперь, бывало, ждал этого состояния напряжения, когда его внутренняя речь притворялась чужим голосом. Ждал, чтобы поговорить. Про себя, конечно, не вслух. Иначе его приняли бы за сумасшедшего, а он — только тс-с-с! — вполне нормален. Просто много, очень много есть такого, что хочется обсудить с самим собой. В конце концов он привык, как привыкают к звону в ушах. Считал это подтверждением своей необычности. Он не такой, как все. Да, странный, но избранный.

Никто другой не придумал бы такого хитроумного плана.

— Ну что, по рюмочке коньяку за встречу? — спросил второй мужчина. — И тогда уже обсудим…

«Он ничего о тебе не знает, например, что ты не пьешь коньяк, — сказал он сам себе. — Нет, не так. Его это просто не интересует. Ненавижу!»

В кишечнике начались мягкие спазмы, дошли до горла и прекратились.

— Давай, наливай, — ответил он. — Лимону нарежь.

Представил себе этот лимон, и во рту стало кисло. «Как

только повернется спиной…» — подумал он. Или это сказал голос? Не все ли равно?

— Лимон в холодильнике, наверное. Посмотри, — сказал он.

Главное, не видеть лица. И, достав из-под сброшенного на диван плаща приготовленный обрез, разрядил оба ствола в доверчиво подставленную спину.

Даже не досмотрел, как тот падает. Это неинтересно — как он падает, как лежит, как растекается кровь. Он столько раз представлял себе это, что мог и не смотреть. Гораздо важнее сейчас было положить в рот ломтик лимона. Встал, потирая ушибленное прикладом плечо, подошел к холодильнику. «Тот не успел отрезать, отрежу сам». Рот наполнился слюной, в голове прояснилось. Кисловатый запах пороха и острокислый вкус лимона как-то соединились. Все правильно.

Голос молчал, как всегда, когда напряжение отпускало. Что теперь? Забрать все ценное, что осталось в этом доме. Осиротели вы, мученики квартирного вопроса! Ваша главная надежда, ваш маклер уже не позвонит сам и не ответит на беспокойные звонки. Страдайте теперь, доверчивые — те, кто сдал для оформления не копии, а подлинные документы на квартиру. Теперь ни за какие деньги вы их у него не получите. Его больше нет. Нужно было обращаться в солидную фирму. А дураков следует учить.

Ликование захлестнуло его: как он здорово все спланировал! Он просто гений, вот и все! И выстрел прозвучал в удачный момент, когда этот проклятый, грохочущий и визжащий трамвай, повернувший на площадь прямо под окнами, сотряс квартиру. В адском шуме не слышна была гремевшая за стеной у идиотов соседей песня типа «умца-умца». А нижние опять напились с утра до бесчувствия. Вот уж действительно везет.

Некоторое время пришлось потратить на сборы. В сумку полетели: обрез, папки с документами, с мясом отодранный от периферии ноутбук, диски. Может, и не пригодится, но оставлять нельзя. Часы, мобильный телефон. Самое трудное — его карманы. Невозможно не запачкаться в крови… Кровь разлилась повсюду. Надо было взять перчатки… Противно до озноба, но ничего, потом отмыть с мылом, тщательно… Если думать о чем-нибудь постороннем, будет не так страшно. Но все документы необходимо у него забрать, ничего упустить нельзя, самой мелкой бумажечки. А документы во внутренних или нагрудных карманах, в луже. И упал, дурак, неудачно — лицом вниз, ворочай его теперь…

Теперь важное. Кухонным топориком для отбивания мяса он несколько раз ударил по замку входной двери. Хороший замок трудно было изуродовать, но несколько сильных ударов сделали свое дело. Пусть думают, что взломали, ворвались. «Бум, бум» — надрывались за стеной низкие частоты неразборчивой попсы. От этого в висках сильно застучало. Какие-то взвизгивания, шорохи слышались ему, музыка то замедляла свой темп, то ускорялась неимоверно и застывала на самой высокой ноте.

Он выскочил на улицу. Несмотря на утренний час, было темновато и сумрачно. Облака напоминали плотный компресс из ваты и марли на горле больного ангиной. В воздухе кружились снежинки, надоедливые белые мотыльки. Ничего, скоро мотыльки умрут, трамвайные рельсы блестели противным жирным блеском. От этих рельсов хотелось побыстрее уйти, в них таился отвратительный скрежещущий звук, портящий настроение.

Скорее в убежище, запереться на ключ и лечь, зажмуриться.

А завтра — свобода.

***

Вера Алексеевна Лученко, врач-психотерапевт, открыла дверь своим ключом, вошла в дом и рухнула на стул в прихожей. Пару минут посидеть после толкотни в метро, и силы восстановятся. Оля выскочила навстречу, все сразу поняла, торопливо чмокнула маму в щеку и исчезла на кухне. Оттуда послышался ее голос:

— Ма, что ж ты так долго? Мы ужин второй раз греем, а тебя все нет.

«Какое все-таки счастье, когда дома тебя ждут с ужином! Надо собраться с силами и ответить Олененку».

— А ты в окно давно глядела, не видела, какая погода? — произнесла Вера. — Все на монитор своего компьютера смотришь. Ну, может, еще на Кирюшу иногда.

— Ничего она на меня не смотрит, — пожаловался Кирилл, выходя на звук голоса. Олин жених уже знал, что если Вера Алексеевна не проходит в дом сразу, значит, рабочий день прошел напряженно, пациентов было много или тяжелые. — Давайте, мам-Вера, я помогу вам снять пальто.

— Значит, не смотрю на тебя?! — завопила Ольга, стуча тарелками. — Все, развод и девичья фамилия!

— Для начала пожениться бы надо, — сказала Вера, входя на кухню. — Или уже передумали? Ой, красота какая, м-м-м, слюнки текут.

На столе красовались куриные крылья, сваренные с луком и затем прижаренные на сковороде. Гарниром служил салат, приготовленный утром Верой по принципу «что в доме есть, все годится». Сегодня в доме для салата оказались: вареное яйцо, яблоко, лук, морковь, сыр, курага, орешки кешью, лимон. Натереть все на терке, курагу с орехами прокрутить через мясорубку, добавить майонеза с лимоном и есть жадно, захлебываясь от необыкновенного вкуса. Вера была у себя в доме непревзойденным мастером салата.

За окном белыми мошками суетились снежинки, они отчаянно не хотели опускаться на землю, рывками поднимались вверх — но все-таки опускались. Небо затянуло такими густыми тучами, будто дым повалил из сотен фабричных труб.

— И это весна, март месяц, — сказал недовольно Юрий Лученко. Муж старался не пропускать вкусные семейные ужины. В кухне всякий раз становилось тесно от его коренастой фигуры. — Совсем погода взбесилась. Что же летом будет?

— Летом, папуля, мы поженимся с этим типом, — Оля кивнула на Кирилла, — и поедем проводить медовый месяц на юге. Даже если снег укроет толстым слоем весь Крымский полуостров!

Юрий с полным ртом пробурчал что-то вроде «ну да, и жить там будете». Оля не обратила внимания: папуля всегда ворчал на эту тему. Очень ему не хотелось менять свою спокойную, размеренную жизнь на сосуществование с энергичными молодоженами.

У Кирилла порозовели скулы. Ему очень нравилось семейство Лученко, а больше всех, конечно, Оля. Но и своей будущей тещей он восхищался. Когда-то в прошлой жизни, то есть год назад, она спасла его от тяжелейших психологических зажимов. При общении с людьми, особенно с девушками, парень испытывал такую запредельную застенчивость, что у него просто все валилось из рук. До встречи с доктором Лученко он считал себя «человеко-минимумом», сторонился любого общения и был в шаге от социофобии. Но Вера быстро сумела подобрать ключик к внутренним спазмам Кирилловой души. Теперь юношу было просто не узнать. И он привязался к своей теще-докторше. Тем более что с невестой Кирилл сумел найти общий язык именно благодаря Вере Алексеевне. Она — гений психотерапии и просто классная мама. Однако странно, как в ее собственной семье могут существовать какие-то непонятки. Юноше казалось, что у профессионального специалиста «по ремонту и наладке общения», в отличие от него, специалиста по ремонту и наладке компьютерной периферии и локальных сетей, уж никак не может быть напряженностей с близкими.

— В тесноте, да не в обиде, — сказала Вера.

Сказала банальность. Ну и что? После рабочего дня, когда на тебя час за часом, человек за человеком, обрушиваются всевозможные проблемы, не до остроты ума! Какое-то время после работы с доктором Лученко было бесполезно о чем-то говорить — она все равно была не здесь и не слышала.

— А если не уживемся, будем разменивать жилплощадь? — спросил глава семейства, прожевав кусок. — По-моему, у вас и на свадьбу-то денег нет, не говоря уже о поездке.

— Па! — нахмурилась Оля. — Мы это уже сто раз обговорили!

Молодые собирались устроить скромнейшую, с их точки зрения, молодежную гулянку в таверне-баре «Бульдог» на Большой Васильковской, с пивом, музыкой и танцами. Там, перед массивной дубовой дверью с окошечком, посетителей встречал бульдог — скульптура огромных размеров. Это ребятам и понравилось. Передние лапы пес удобно разместил на стилизованных пивных бочках, словно предлагая сделать то же самое всем желающим. А внутри и того лучше: барная стойка похожа на причалившую лодку, возле нее — готовые послужить прибывшим стулья в форме перевернутых пивных бочек. На такую «пивную» свадьбу Кирилл и Оля собирались откладывать из своей зарплаты, которую получали в рекламном агентстве, и надеялись, что ее должно хватить.

— Юра, — обратилась к мужу Вера, — если тебе на что-то не хватает денег, попроси у мамы, как обычно. А детей, будь так любезен, оставь в покое.

Вера чувствовала, что сегодня ей трудно сдерживаться. Погода, что ли, тому виной или усталость от бесконечной череды пациентов… Во время долгих лет Вериной учебы и затем интернатуры денег в семейном бюджете было маловато, это понятно: какие там зарплаты у молодых специалистов… Свекровь помогала, но своеобразным способом — только своему сыну. Когда муж и жена не то чтобы ссорились (поссориться с Верой достаточно трудно), а просто со стороны Юрия наступало очередное недовольство, свекровь брала сына с собой в поход по магазинам и покупала ему костюм, туфли или джинсы. Ну, в общем, все, чего ему хотелось для себя, любимого. Мать и сын совершенно не задумывались о том, что, в сущности, эти односторонние покупки оскорбительны для Веры.

Лученко молча налил себе чаю, захватил кусок бисквита побольше и вышел из кухни.

— Ну и разменяемся, что такого, — сказала Оля, включив маленький кухонный телевизор и переключая каналы. — Это сейчас недолго. Нанимают риэлтора…

— Или маклера, — подхватил Кирилл.

— А лучше обоих, — развеселилась Вера, — и наша четырехкомнатная конура превращается в два дворца.

— Причем на Лазурном берегу, — добавила Ольга, состроив забавную серьезную мордочку, — я от него фанатею. И не на два, а на три дворца или четыре. Каждому.

— Ну, ты монстр! — обрадовался Кирилл. — Мир дворцам, война хижинам!

Настроение за столом улучшилось. Весенний снег куда-то исчез, стало светлее, диктор в телевизоре что-то бубнил. Послышалось слово «риэлтор».

— Сделай громче, заяц, — попросил невесту Кирилл.

— Продолжаем знакомить вас с криминальной хроникой столицы, — сообщил с экрана телевизора некто узколицый и прыщеватый, глядящий исподлобья и напоминающий киношного серийного убийцу-маньяка. — Совершено зверское убийство, человек застрелен у себя в квартире. Свидетели в настоящее время опрашиваются. Как удалось выяснить столичной милиции, это работник сферы недвижимости. Служил ли он в одной из риэлторских контор, или работал как самостоятельный маклер — в интересах следствия не разглашается. Фамилию тоже не называют. Есть версия, что убитый брал аванс на оформление документов и месяцами тянул, не выполняя работу. Имеются заявления обманутых, было заведено уголовное дело. Взгляните на фото. Если вы узнаете этого человека и также стали жертвой обмана с его стороны, позвоните по телефону, который сейчас внизу ваших экранов. Анонимность звонков гарантируется. Мы будем информировать наших зрителей о ходе следствия.

— Ну, вот вам ваши маклеры-шмаклеры! — сказал Кирилл. — В змеиное гнездо по недвижимости только сунься. Ясно же, убил кто-то из обманутых клиентов. Кстати, как вам нравится это вот «анонимность звонков гарантируется»? То есть ты позвонишь, и тебя же в убийстве обвинят…

— Ну, зайчонок, не волнуйся, — сказала Оля, — любой шмаклер сперва пройдет тестирование у нашей гениальной мамы. А она уж его разъяснит до десятого колена, и что человек сам про себя не знает, то мама узнает. Так что бояться нечего. Да, ма?

Вера протянула руку и выключила телевизор.

— Вот что, дети мои, — сказала она. — Если ваше приглашение съездить в Крым остается в силе и вы не передумали — ладно, уговорили. Еду с вами.

— Ура!!! — захлопала в ладоши дочь, толкая своего жениха локтем под ребра. — Теперь отдых будет по кайфу!

— Только едем в Феодосию, это мое условие. Давно хотелось побывать в музее Айвазовского, в литературном доме-музее Грина…

Дети побежали к компьютеру, почитать в Интернете все о Феодосии.

Вера Лученко собиралась провести отпуск без мужа не в первый раз за восемнадцать лет супружеской жизни. Однажды, через несколько лет внешне удачного брака Юрий сказал: «Езжай на Волгу сама, а я хочу в Крым». Тогда Вера была крайне озадачена и ломала голову над тем, что это означает. Может жена надоесть настолько, что муж спит и видит себя, всего такого одинокого, на курорте? А там, как известно, процветают курортные романы… Сейчас отпустишь, а завтра и вообще не увидишь.

Она поделилась тревогой с подругами, и мнения, как говорится, разделились. Даша придерживалась в то время идеи крепкой семьи, где все и всегда делается вместе.

Жалея Веру и не одобряя Юрия, она выразилась кратко: «Не отпускай!» А Лида была уверена, что раздельный отдых должен пойти на пользу семейным отношениям.

— Что ни говори, а двадцать четыре часа вместе — это сложно, — рассуждала Лида.

— Отдых всей семьей — показатель гармонии. А как же общие впечатления, радости, приключения, а лотом и общие воспоминания? — спорила Даша.

Вера возражала: супруги и так много времени проводят по отдельности. Днем на работе, а вечером… Сами знаете, вечером мы гораздо охотнее «общаемся» с телевизором или книгой, чем друг с другом. Так что совместный отпуск — единственное в году время, когда можно побыть вместе.

Лида, посмеиваясь над Вериными «домостроевскими» взглядами, заявила, что отдых по отдельности обостряет притупившиеся чувства. Она приводила примеры из жизни общих знакомых, доказывая, что вдалеке друг от друга люди снова загораются страстью. Легкие интрижки брак укрепляют, уверяла она, потому что позволяют женщине почувствовать себя неотразимой и добавляют уверенности в себе. Мужчина тоже чувствует себя свободным и благодарен жене за предоставленную свободу. И все довольны.

— Ты прикинь, — доказывала Лида, — жена неделю спорит с супругом по поводу того, куда поехать. Он — типичный горожанин, поклонник ежеминутных развлечений. Она наоборот, устала от постоянного общения, городского шума и хотела бы поехать в глухое местечко. Что бы они ни выбрали — один останется недовольным. Что делать в таком случае?

— Искать компромисс! — сказала Вера. — Можно поехать в Пицунду, в Ялту, в Сочи, да куда угодно, а потом еще на неделю — в тихую деревню в Карпаты. Долговременные отношения невозможны без компромисса. Чуть где-то уступить, подвинуть себя ради другого…

Однако компромисс компромиссом, а Вера с тех самых пор отдыхала без мужа.

«И вообще, — уверяла себя Вера Алексеевна Лученко, дипломированный специалист. — Пора немного расслабиться. Скорее на юг, вон из этого города с его убийствами. Там будет хорошо; никаких равнодушных мужей, никаких пациентов, никакого криминала — только солнце и отдых. И к тому же в краю магнолий, как верно подмечено в песне, плещет море».

2. ЭТО ВОЛШЕБНОЕ СЛОВО «ОТПУСК»

Через несколько месяцев поезд Киев — Феодосия не спеша набирал ход, плавно удаляясь от киевского вокзала. Он медленно выползал из города в пригород, словно гусеница. Выполз — и весело застучал на стыках, оставляя за собой скучные перроны с киосками.

В купе расположилась семья: мать, дочь, зять и собака. Мать семейства, женщина тридцати с «копейками» лет (вы ни за что не дали бы ей больше двадцати семи), в этот момент пыталась развлечься видом из окна. Железнодорожные пейзажи мелькали в ее глазах, и те становились то фиалковыми, то серо-голубыми. Над изменчивыми глазами темнели брови в стиле одной актрисы, которая снималась в «Голубой лагуне» и запомнилась именно бровями, широкими и прямыми, как дорога. Вера любила дорогу. Сквозняк слегка шевелил вьющиеся золотисто-каштановые волосы, подбородок она непринужденно подпирала рукой женственной формы.

Ее юная дочь Ольга, симпатичная девушка с зелеными кошачьими глазами и россыпью веснушек на слегка вздернутом носике, сидела напротив матери. Олины брови были слабым отражением материнских. Нежное лицо смутно походило на Верино, но в атлетической стройной фигуре угадывались другие формы: юное поколение предпочитает спортзал библиотеке. Ростом Оля была выше матери и по-детски очень этим гордилась. Накануне, собираясь в дорогу, она задергала всех домочадцев бесконечными вопросами:

— Господи, мне же нечего надеть! Что же брать? То, что не мнется или что легко гладится?

— Только самое необходимое, — отвечала ей мать.

— А что у меня самое-самое? Белая футболка, рубашка с длинным рукавом?! Брюки, нет, лучше джинсы… Юбка, нет, лучше шорты… Платье?..

— Зачем тебе платье?

— Тогда топик, типа маечки! А еще оранжевый свитер, на случай вечера или холода, пара удобных… Ну, короче, кроссовок, пара вечерних туфель…

— Куда ты там собираешься ходить в вечерних туфлях? — спросил Кирилл, новоиспеченный зять,

— Ну, мало ли? Ладно. Еще купальник.

— Лучше два, — предложила Вера.

— Один раздельный, другой цельный? — уточнила Оля, и добавила: — А еще пластмассовые шлепки и очки от солнца.

Вера продолжала, набравшись терпения, руководить процессом:

— Не забудь что-то от солнца на голову, и вообще продумай, чтобы все вещи по возможности хорошо друг с другом комбинировались. И пусть их будет немного, а не то Кирюша надорвется.

— Да я не надрываюсь никогда, — заявил Кирилл, но на него никто не обратил внимания.

— Ма, что не забыть из косметики: помада с защитным фактором, крем с ним же, лосьон после солнца…

— Короче, «дама сдавала в багаж: большой чемодан, саквояж, корзину, картину, картонку и маленькую собачонку», — издевался Кирилл.

Ольга впервые собиралась в дорогу не только как дочь, но и как жена. Она вот уже три дня как сменила статус невесты на надежное, хоть и странно непривычное слово «супруга». Муж Кирилл по-хозяйски обнимал молодую жену за плечи. Рядом с Олей, несмотря на ее спортивную фигурку, юноша смотрелся атлетом, роста в нем было около двух метров — не случайно он играл в институтской баскетбольной команде. Дополняли облик Кирилла темно-русая челка, очки в тонкой невесомой круглой оправе и светло-серые северные глаза.

На коленях Веры Алексеевны устроился Пай, кокер-спаниель необыкновенного окраса — весь белый, лунного оттенка, и лишь длинные шелковые уши имели цвет топленого молока. Пай с тем же любопытством, что и люди, смотрел в окно большими карими глазами в обрамлении белых пушистых ресниц. Эти глаза делали его похожим на принца из «Тысячи и одной ночи». Конечно же. Пай был общим любимцем, знал это и беззастенчиво пользовался, залезая к маме Вере на колени при всяком удобном случае.

— Ну, конечно, — проворчала Оля, ревниво глядя на Пая. — Ма, слышишь? Этот наглый пес тебя опять замуровал. Сгони его на пол.

— Ты же знаешь, — ответила Вера, поглаживая выпуклый песий лобик с серебристой звездочкой, — ему легче уступить, чем объяснить, почему это неудобно.

— Может, вообще не надо было его брать с собой?

Пай удивленно наклонил голову набок.

— Еще чего, — нахмурилась Вера. — Полноправного члена семейства не брать? Как это? Ты вспомни вообще, откуда он у нас взялся!

Пай благодарно лизнул ей руку.

— Вот именно, откуда? — хитро подначил Кирилл и тут же получил от Оли локтем под ребра.

Когда Оле исполнялось восемнадцать лет, накануне дня рождения она заявила: «Хочу собаку!» Бабушка начала стонать и сетовать, что «от собаки одна грязь», Олин папа, не вступая ни в какие группировки, поддерживал постоянный нейтралитет. Он на минуту оторвался от чтения, чтобы отрезать: «Делайте, что хотите». Тогда Кирилл подвел итоги голосования: «Трое за собаку, один воздержался и один голос против. Значит, собаке — быть!»

Вера спросила дочь:

— А лужицы вытирать будешь? Вставать к щенку ночью, когда он заскулит, будешь? И выводить по утрам?

— Ну конечно, ма!

— Ну-ка, глянь доктору в глаза, — скомандовала Вера. — Врешь ты все. Сама ты еще щенок.

— И за тобой тоже нужно лужицы вытирать, — вставил Кирилл.

— Ну ма! — возмутилась Оля.

— Ладно, уговорила, — сдалась Вера. Ей тоже давно хотелось завести собаку.

В радостном предвкушении они поехали на птичий рынок. Долго ходили вдоль рядов. У продавцов в руках, корзинах, в рюкзаках и сумках копошилось живое, пушистое, щеночное. Ольга с Кириллом в умилении остановились возле семейства шарпеев. Велюровые шарпейчики, со своей особенной складчатой шкуркой, словно слегка им великоватой, были обаятельны и больше других пород напоминали игрушечных плюшевых медвежат. Оля заныла:

— Мам, давай купим шарпея!

Но Вера была неумолима.

— Ты ведь хотела спаниеля? Значит, ищем именно его.

— Вон, смотрите… — Кирилл с высоты своих двух метров углядел человека в дальнем ряду рынка. На руках у него сидел длинноухий щенок с уморительной шоколадной мордочкой.

— Ура! Хочу этого! — завопила Ольга. Дeйcтвитeльнo, равнодушно смотреть на щенка спаниеля было невозможно. Он распространял вокруг себя волну умиления мощностью в десяток баллов. Но и тут доктор Лученко не проявила излишней поспешности. Она поинтересовалась у продавца, неопределенного возраста мужчины:

— Это кто, мальчик или девочка?

— Девочка, — с улыбкой ответил торговец.

— Ну пусть будет девочка! — умоляюще сложила ладони дочка.

— А мальчик у вас есть? — Вера шла к намеченной цели, не меняя своих решений.

Еще накануне она позвонила одному знакомому и получила несколько дельных практических советов на тему того, как правильно покупать собаку. Продавец покопался в своей обширной сумке и достал щенка снежно-белого окраса, с ушками цвета топленого молока. Большие карие глаза, словно две крупные вишни, обрамляли пушистые длинные ресницы. Ольга протянула к нему руки, взяла щенка, прижала его к щеке и, как завороженная, прошептала: «Мой! Моя собачка!»

— О! Правда, это то, что мы искали? — радостно спросил Кирилл, протянув к щенку руку и погладив белый лобик с рисунком серебристой звездочки из нежного пушка.

— Правда, — облегченно вздохнула Вера. Ей щенок тоже понравился, но она решила все же следовать советам своего знакомого. — Скажите, а как он писает?

— Очень хорошо! — бойко отрапортовал тот.

И, словно в доказательство его слов, щенок, прямо в Олиных руках, выпустил длинную желтую струю. Все рассмеялись. Вера спросила:

— Сколько?

— Пятьдесят баксов.

— Сорок.

— Это ж рынок, уступи, друг, — встрял Кирилл, а Вера быстро добавила, глядя в недовольную физиономию продавца:

— Я вам помогу избавиться от застарелого гайморита.

— С чего вы взяли?.. — спросил мужчина ошарашенно и немного отстранился, при этом его брови поползли к короткому ежику волос.

— Это очевидно, — деловито отмахнулась Лученко. — Смотрите на мою руку! — Она держала свою ладонь перед лицом заводчика. — Что вы чувствуете?

— Не знаю…

— Подождите… А так?

— Тепло… Очень тепло и приятно. Господи! Я носом могу дышать! Надо же! — Отчуждение сменилось облегчением, он смотрел на Веру с недоверием и благодарностью.

— У вас сейчас на несколько часов наступит улучшение, подсушились носовые пазухи и прошла головная боль. Но это лишь временное облегчение, гайморит нужно лечить настойчиво и терпеливо. Сразу он не лечится. И вы правильно не соглашаетесь делать прокол, в вашем случае он только повредит.

— А как вы узнали про прокол? — Продавец спаниелей вытаращился на Веру, как ребенок на фокусника.

— Если вы по-настоящему хотите избавиться от гайморита, то каждый день по нескольку раз дышите паром зеленой петрушки. Круто заварите и дышите. Недели через две, если будете регулярно это делать, гайморит вас оставит в покое.

— Но как… — продолжал попытки что-то выяснить продавец.

— Я доктор, — коротко объяснила Вера.

— Доктор… Хотите, я вам подберу щенка с самой лучшей родословной и бесплатно? Вы не представляете, как я замучился с этими постоянными головными болями и вечно забитым носом. Вы просто меня воскресили! Я же теперь дышу как нормальный человек. Спасибо вам! Ну что, возьмете элитного щенка? Припас для знакомых, но лучше отдам вам.

— Нет, нам не нужна родословная, нам нужен друг, и мы его уже нашли. А что касается бесплатного, то бесплатный сыр только в мышеловке. Вы просто уступите нам, и будем квиты.

— Договорились, берите за сорок, — согласился благодарный собачник.

Когда они трамваем возвращались домой с птичьего рынка, Кирилл тихонько спросил у будущей тещи:

— А для чего нужно было, чтоб щенок пописал?

— Если у него здоровые почки, он должен хорошо справлять свои естественные надобности, это был своеобразный тест на здоровую урологию. Тем более на дворе зима. Могли застудить щенка, — терпеливо объяснила Вера Алексеевна.

А Оля, бережно державшая щеночка под теплой курткой, сказала;

— Заметь, ма, он уже не спрашивает, как ты делаешь эти фокусы. Привыкает к моей гениальной маме. Правда, Кирюша, по сравнению с мамой Дэвид Копперфилд отдыхает?

— Доча, ты меня слишком рекламируешь.

— А я как раз хотел в очередной раз спросить у мамы Веры, как она это делает. Просто для разгону начал про щенка, — смутился Кирилл.

Вера, довольная покупкой и радостным румянцем на Олиных щеках, рассмеялась.

— Ну, раз ты такой тактичный, объясню. У продавца так называемое «аденоидное» лицо: приоткрытый рот, припухшие крылья носа, на переносице глубокие морщины от постоянных головных болей, кроме того, говорит он в нос. Так что все признаки гайморита налицо, и никакого фокуса тут нет. Вот посидите в кабинете с мое, понаблюдайте больных-страждущих, тоже будете фокус-никами.

— Нет уж, спасибо, мы лучше на компьютере. А про то, что ему предлагали сделать прокол, как вы узнали?

— Ну, врачи-отоларингологи очень часто предлагают при гайморите сделать прокол. Эта средневековая пыточная процедура дает временное улучшение, обеспечивая отток всей той гадости, что скапливается в носовых и лобных пазухах. Но стоит человеку простыть, и у него все начинается по новой.

— Прикинь! У меня в детстве тоже был гайморит, и мама не позволила сделать мне прокол, помнишь, мамця?

— Я не верю в такие инквизиторские методы. А верю в простую народную медицину. Олю я тогда петрушкой вылечила, вот и ему посоветовала.

— Смотрите, — прервала их Оля, — он угрелся и заснул! Какой хоро-о-оший!

Так в семье Лученко появился щенок — еще один ребенок. Конечно, Оля уже через несколько дней заныла, как тяжело ей вставать ночью, когда щенок скулит. Как неохота ей тащиться в клинику, чтобы делать ему прививки. И особенно тяжко вставать рано утром. Вера, зная свою сплюшу-дочь, была к этому готова, к тому же ей было интересно гулять со щенком и наблюдать за его забавными повадками. Вот только подобрать ему имя оказалось немыслимо трудным делом. Тишка, Джек — банально, Робби, как хотела его назвать Оля, фанатка Робби Уильямса, — слишком претенциозно. Даже Вера не могла остановиться ни на одном варианте. Вариант Кирилла — Обжора — всерьез не воспринимался.

Пока его называли Малыш. Но вскоре имя нашлось само собой. Вера испекла яблочный пирог лля посиделок с двумя своими закадычными подружками. Примерно за час до их прихода она вынула из плиты дымящийся ароматом противень и отправилась в свою комнату переодеться. А дверь на кухню закрыть забыла. Когда пришли подружки — Даша Сотникова, директор рекламного агентства, и Лида Завьялова, актриса одного из ведущих театров города, — всем троим нашлось о чем поговорить, и о пироге Вера некоторое время вообще не вспоминала. А когда поднялась идти за угощением, какой-то странный звук привлек ее внимание. Звук был такой, словно рухнул мешок картошки. «Что бы это могло быть?» — гадала Вера по пути на кухню.

— Боженьки мои! — только и смогла воскликнуть она, всплеснув руками.

Яблочный пирог был почти съеден. На противне осталась жалкая треть. Недалеко от стола с виноватым видом сидел щенок абсолютно круглой формы. Он только что свалился с табуретки, на которой стоял задними лапами, поедая оставленное на столе вкусненькое. Шарообразное тельце при виде хозяйки весело замотало хвостиком.

На вопль Веры сбежались подружки и домочадцы.

— Что случилось? — спросила Даша, но, увидев остатки пирога и виноватую мордочку щенка, поняла все без объяснений и засмеялась. Подруги поддержали ее, некоторое время всем было ужасно весело. Но потом Даша подняла маленького обжору на руки и с тревогой спросила Веру:

— Посмотри, как он разъелся. Это ему не повредит? Ведь он же щенок, а не взрослая собака. Верунь! Как бы заворота кишок не было!

— Ма! Нужно вызвать ветеринара, а то он что-то грустный! — Ольга озабоченно трогала щенка в Дашиных руках.

— Обожрался и хочет спать, — констатировала свекровь Веры недовольно, стреляя по сторонам маленькими глазками, и добавила: — Его нужно как следует выпороть, как нашкодившего кота! А то, понимаешь, повадился пироги жрать!

Зинаида Григорьевна была такого роста, когда неясно, то ли она маломерок, то ли лилипутка, — какая-то карликовая свекровь. Вере она казалась зашитой в дерюжку почтовой посылкой, где чернильным карандашом нацарапаны адрес и фамилия с инициалами. Скорее всего, ничего по-настоящему ценного в этой посылке нет, просто адрес указан неправильный или что-то с инициалами не так. Кто-то что-то перепутал. Вот она и пылится на почте; квадратная, дерюжная, кондовая. Да и недовольна постоянно… Но Вера ухитрялась и с ней не ссориться.

— Скажете тоже! — вступилась за щенка Лида, поглаживая пальцем его толстенькое брюшко. — Ну, съел он пирог, так нам же только польза от этого. Сохраним фигуры!

— Не получится малыша наказать, как нашкодившего кота, потому что он не кот, а собака. Правда, Зинаида Григорьевна? Мы никого пороть не будем, — подвела черту Вера, — потому что тех, кого любят, не порют, а наоборот, им все прощают. А насчет ветеринара… Нужно понаблюдать за нашим юным пациентом. Пока что он хочет спать. Ну что, пьем чай? С остатками пирога. А поскольку его маловато, то можно булку намазать черничным джемом.

Вскоре все сидели в кухне за большим овальным столом, разговор вился вокруг темы «животные и люди». Тут Оля заявила:

— Послушайте! А я придумала, как мы назовем нашего щенка!

— Давно пора, а то он у вас все «малыш» и «малыш». У собаки должно быть яркое, красивое имя. Как у актера-премьера! Чтоб позвать его на улице — и все обернулись. — Лида подмигнула Ольге.

— Не томи, Олененок. Что ты там придумала? — Вера посмотрела на спящего сном праведника маленького шкодника.

— Его нужно назвать Пай — это по-английски значит «пирожок».

— А что, креативно, — поддержала девушку Даша-рекламистка. — Звучно: «Пай», и подразумевается любовь к пирогам. Есть намек на характер.

— В его имени есть открытый гласный звук «а», его удобно произносить, и это хорошо! Мне нравится Пай, — сказала Лида.

— А мне нравится, потому что у битлов есть песенка Honey Pie — «хани пай», медовый пирожок, по-моему, прикольно, — вставил свое слово Кирилл.

— И в этом есть какая-то стильность, вполне рекламное имя — Пай, ни у кого такого не встречала, — любуясь белым клубочком, добавила Даша.

В разговор вмешался Верин муж, ради чаепития прервавший обычный диванный отдых с неизменной книгой в руках. Он повернул к Даше крупную голову с жиденькими русыми волосами и намеком на лысину и заметил:

— Не догоняю, какая стильность может быть в таком имени. Робби было бы лучше. Вы, рекламисты, придумываете вечно черт знает что на пустом месте и дурите людей. Пай — это пошловато. У меня ассоциации со словом «паек», инвалидские магазины с пайками, гречка, шпроты…

Юрию не дали договорить.

— Верунь! Ну почему ты вышла замуж за человека с полным отсутствием фантазии? — Лида, роскошная голубоглазая блондинка с длинными мелированными волосами и внушительным бюстом, смотрела на Юру с сожалением. Потом перевела взгляд на Веру и спросила: — Тебе-то нравится имя?

— Знаете, девочки, по-моему, «пирожок» — это что-то сдобное, вкусное, пахнущее детством. Кстати, и Юрка тоже прав. — Вера постаралась сгладить неловкость, возникшую, когда в разговор вмешался ее муж. — Пайки для ветеранов времен нашего детства и юности тоже немножко скрашивали тогдашнюю жизнь. Так что Пай — очень подходящее имя.

Вот с тех пор Пай и занял свое прочное место в стае под названием «семья». Теперь он ехал на юг впервые в жизни, в купе ему было немного тревожно, но ужасно интересно. Иногда он становился на задние лапы и смотрел в окно на проносящиеся деревья.

— Кстати, об удобстве. — Кирилл прервал затянувшиеся воспоминания о появлении собаки. — Меня напрягает такая тема: нам сейчас так по кайфу втроем, а вот подсядет какой-нибудь хмырь и будет храпеть всю ночь.

— Кирюша! Не гони пургу! — откликнулась Оля.

Будто услышав Кирилла, в приоткрытую дверь заглянула проводница и сказала:

— Так, двадцать второе место свободно. — И переложила какие-то бумажки в своей папке с кармашками, откуда торчали билеты пассажиров.

— Милочка! — Вера так бодро вскочила, что Пай слетел на пол и удивленно встряхнулся. — Я давно мечтаю о такой прическе, идемте, вы мне все расскажете о своем парикмахере. А какой краской вы пользовались, «Сине-максом»? Не может быть!..

Вера увлекла проводницу в конец вагона, не переставая говорить. Молодые люди рассмеялись, потом с заговорщическим видом переглянулись и принялись целоваться.

Через десять минут в купе вернулась Вера.

— Ф-фух! — шумно выдохнула она. — Наше место останется свободным. Наведение транса путем забалтывания. В крайнем случае денег дадим. А теперь давайте наконец немного отдохнем. Кстати, объявляется мораторий на ваш сленг. Я устала от всего городского, и от молодежного разговорника на уровне пещерного человека — тоже. Изъясняйтесь нормальным языком, дети мои!

— Ма! Это геноцид с твоей стороны! Ты нас гнобишь! — нахмурила гладкий лоб Ольга.

— А тогда нечего было ехать вместе в отпуск. Вы же сами меня в свой медовый месяц затащили. Знаете небось, что устрою вам уютное гнездышко…

— Никто тебя не тащил! Подумаешь, предложили отдыхать вместе. Тебе ведь тоже нужно оздоровиться, хоть ты и доктор.

— Вот и чудно, я как доктор рекомендую пациентам во время отпуска изъясняться языком Александра Сергеевича Пушкина. Это очень вас оздоровит. Если есть возражения, не поздно кой-кому выйти на станции Хацапетовка.

— Возражений нет, — примирительно развел руками зять.

Пыльный город остался позади, свежая зелень полей и перелесков приятно радовала глаз.

— Ма, отгадай с трех попыток, чего мне хочется, — Ольга с хитрым видом посмотрела на мать.

— Тут и угадывать нечего. Ты хочешь того же, чего все хотят в поезде — есть. Только организуй все сама.

Оля с демонстративным вздохом стала доставать из кулька с продуктами бумажную скатерть, салфетки и пластмассовые тарелки с вилками.

— Кирюша! Ты видишь, как неинтересно быть дочерью психотерапевта? Ты только подумала, а она уже все про тебя знает.

— Ничего подобного, это твое счастье, что у тебя мам-Вера, иначе я бы на тебе ни за что не женился.

— Что?! Мама! Я его сейчас убью!

— Тихо! Тихо! Дай хоть объяснить, что я хотел сказать, а уж потом будешь убивать.

— Последнее слово суд разрешает, валяй!

— Значит так. Мам-Вера молодая и красивая. То есть, когда у нас будут дети, ты тоже будешь молодая и красивая и тебя не разнесет в толстую бабищу. Не зря же говорят: «Хочешь жениться — посмотри на будущую тещу, твоя жена когда-нибудь станет такой же!» Ну как, будешь убивать или погодишь?

— Погожу пока.

— Тогда прошу к столу!

Они весело пообедали, запив еду обязательным железнодорожным чаем — его очень вовремя принесла улыбающаяся проводница. Кирилл слегка подначивал Ольгу, но при этом было видно, что они влюблены и совершенно счастливы. Вера думала, глядя на парочку: «Ведь я еще не старуха, но они могут скоро сделать меня бабушкой… Ну и на здоровье, буду баба Вера. Не получается у меня любовь к мужчине, стану любить детей и внуков».

Стрелка показателя настроения начала падать вниз. Чтобы переключить мысли, Вера выскользнула в коридор, посмотреть расписание движения поезда. Пай выскочил следом за ней и вертелся у ног, мешая всем проходившим по узкому коридорчику. Запасливая Вера достала блокнот, любимую ручку и принялась переписывать все большие двадцатиминутные остановки — чтоб можно было выгулять Пая, не боясь отстать от поезда. Затем Вера долго глядела в окно, а верный Пай стоял рядом на задних лапах, опираясь передними о стекло. Ему тоже было любопытно рассматривать мелькавшие пейзажи. Эта картинка забавляла пассажиров вагона.

Из купе выглянула Оля. Русые волосы, собранные в хвост, делали ее похожей на грациозную фарфоровую балеринку, какие стояли рядом со слониками на серванте в гостиной у Олиной бабушки. Дочь позвала;

— Ма! Что ты так долго? Вернись в компанию.

Верина тоска куда-то улетучилась, на душе стало легко. На женщину вдруг снизошла уверенность, что любовь, на которой она уже мысленно поставила крест, вполне может поджидать ее на очередном полустанке — вот таком, вечернем, с красным небом, обещающим отпускные радости. Она вместе с Паем вошла в купе.

Ночью подъехали к большой узловой станции Джан-кой. Вера проворно вскочила, надела на Пая ошейник и прицепила к нему рулеточный поводок. Они ходили по платформе, на удивление оживленной, несмотря на такой поздний час. Пай тянул Веру к каждому столбу, чтобы задрать лапу. Чувствовался специфический запах вокзала и рельс, смазки и жареных чебуреков. Мимо бегали разносчики всевозможных продуктов. Смутно различимые в полумраке торговки предлагали купить помидоры, арбузы, виноград, яблоки, груши, семечки, воду. Вера вначале не обращала внимания на их выкрики, поскольку держала поводок, а песик тянул ее достаточно сильно, иногда приходилось удерживать его обеими руками. Но когда ей сунули прямо под нос желтую душистую дыню, она не устояла и купила.

Подойдя к вагону, Вера поняла, что вернуться в него будет непросто. Обе руки были заняты. Но тут, словно по волшебству, из темного вагона выпрыгнул мужчина, аккуратно подхватил Пая одной рукой под грудь, другой — под задние ноги и поставил на железный пол тамбура. Это случилось так быстро, что Вера не успела ничего сказать. Затем он взял Веру за руку, занятую дыней, и сказал: «Давайте, я не съем, честное слово!» Вера покорно отдала дыню, и сильная рука ловко подняла ее в вагон.

— Вы заводчик? — спросила Вера внезапного помощника, худощавого парня. — Вы так правильно взяли Пая, как будто всю жизнь занимаетесь собаками.

— Я ветеринар, — ответил парень.

— А, тогда понятно. Спасибо вам большое.

— Не за что, пустяки.

Поезд медленно тронулся, и Вера собралась уже было войти в свое купе, но Пай вовсе не намеревался ложиться спать. Он крутился у ног темноволосого мужчины, тыкался мордочкой в его руки, дружелюбно помахивая хвостом. Вера укоризненно покачала головой.

— Не стыдно тебе? Ты ведешь себя кое-как. Разве ты Пай-мальчик? Ты просто балованная собака.

— Зачем ругать хорошего Пая? — спокойно произнес ветеринар. — Он же знает, что всем нравится, вот и не хочет со мной расставаться. Вы можете идти спать сколько вашей душе угодно, а мы, мужчины, пошепчемся тут

о своем, о мужском, почешем друг дружке за ушками… Кстати, хочу сделать вам комплимент: вы очень хорошая хозяйка, Паю повезло.

— Почему это?

— Потому что, во-первых, не каждый хозяин знает, как правильно брать собаку, чтобы не растянуть ей сухожилия. А вы знаете: заметили ведь, как я взял. И во-вторых, далеко не всякий хозяин будет выводить своего питомца на прогулку среди ночи. Тем более из поезда. Тем более — хрупкая девушка.

Вера ничего не успела ответить, так как в этот момент проснулась Оля. Высунув в коридор заспанную мордашку, она спросила:

— Ма! Мы что, уже приехали?

— Нет, спи, зайка. Нам еще ехать и ехать.

И, обращаясь к услужливому ветеринару, на чьем лице читался немой вопрос, Вера Алексеевна с усмешкой произнесла:

— У «хрупкой девушки» замужняя дочь, так что мы с Паем все же пойдем спать, спокойной ночи. — Оставив попутчика в безмолвном удивлении, она закрыла дверь купе.

Однако «спокойная ночь» не торопилась наступать. Сначала Пай мешал хозяйке заснуть — то норовил залезть под одеяло, то спрыгивал с узкого вагонного лежбища на пол и беспокойно цокал когтями, невидимый в темноте. Затем, когда он наконец сладко заснул в ногах у Веры, ее стали раздражать мелькающий свет фонарных столбов и резкие дерганья поезда. Вскоре Вера поняла, что все время думает о ветеринаре, и разозлилась еще больше. Зачем он лезет в ее мысли? Ну, смуглый, с аккуратными темными усами и сильными руками, ну и что? Вера вспомнила его шею, видневшуюся в вырезе воротничка клетчатой рубахи, и ее внезапно охватила волна желания. Она так давно не была близка с мужчиной, что стоило только увидеть вот этого, смуглого — и на тебе… Ей стало неловко от всех этих мыслей и чувств. «А еще мать семейства. Не стыдно? Ну-ка, давай спать», — приказала она себе. И действительно, через пять минут уснула.

В это время Андрей Двинятин, тридцати трех лет от роду, ветеринар по профессии и по призванию, думал о «даме с собачкой». Мысли его не имели конкретного характера. Поэтому можно смело сказать, что это были даже вовсе не мысли, а скорее чувства, то есть субстанция, не поддающаяся логике. Именно это обстоятельство сильно его раздражало. Он ворочался с боку на бок и мысленно сам себе задавал вопросы: «В чем дело? Почему я, взрослый, видавший виды мужчина, не могу уснуть, словно школьник? Может, виноват развод? Ну да, весь год вел полуспартанский образ жизни, и тут вдруг отпуск. А само ощущение юга настраивает на определенный лад. Мой армейский друг, ефрейтор Иван Жаровня — кстати, интересно будет посмотреть, как он устроился в Феодосии, — так вот, он любит называть вещи своими именами. И по такому случаю он сказал бы: “Наблюдается спермотоксикоз!” Эх, друг Ваня, сказал бы я ему. Не видал ты ее фиалковых глаз! Не слыхал ее голоса! Впрочем, может, всему виной южная ночь? Может, это мне в полумраке показалось? А утром и голос, и глаза окажутся обыкновенными, как у всех».

— Пассажиры! Чаю кто желает? — внезапно послышался оклик проводницы.

Андрей все же задремал. Поднялся он бодрым и выспавшимся, хотя спал не больше часа. День за окном вставал по-настоящему южный: красочный, громкий и горячий. Море еще не показалось, но его присутствие уже ощущалось во всем пейзаже. Настроение образовывалось небудничное, приподнятое.

Набросив на шею полотенце, он отправился в конец вагона. Проходя мимо купе, в котором исчезла ночная «дама с собачкой», не удержался и глянул в открытую дверь. Там готовились пить чай, хозяйничала дочь, сама дама сидела спиной к двери и смотрела в окно. Пай мгновенно среагировал на знакомого. Он радостно завилял хвостом, спрыгнул с полки, где сидел рядом с хозяйкой, и стал тыкаться влажным черным носом в руки. Андрей не стал упускать такой удобный момент.

— Привет, Пай! Как дела, старина? Не забыл нашей встречи на лунном перроне?

— Он не забыл, — с улыбкой обернулась к попутчику Вера, — Только, если точнее, встреча случилась не на «лунном перроне», а в темном вагонном тамбуре. И вообще, доброе утро.

— Утро доброе, вы правы, — подтвердил незадачливый романтик, стараясь украдкой рассмотреть свою ночную знакомую.

Голос оказался такой же, как ему послышалось ночью, — глубокий, нежный и вместе с тем уверенный. Результат осмотра ему тоже очень понравился: глаза действительно фиалковые, пронзительные, нос прямой, чувственные губы, и еще каштановые волосы, маленькие ухоженные руки. Андрей ощущал исходящие от хозяйки спаниеля уверенность и спокойствие. Такую же спокойную уверенность, тот же взгляд он замечал в собаках крупных пород: взгляд существа, не знающего, что такое поражение в схватке.

Однако пора было отправляться по своим делам. Тут Кирилл проявил мужскую солидарность:

— Кто друг Пая, тот и наш друг. Давайте познакомимся — Кирилл. Моя жена Ольга, моя теща Вера Алексеевна. А вас как звать?

— Андрей.

— А давайте, Андрей, вместе чаю попьем! — предложил Кирилл, держа в руке четвертую тарелку и вопросительно глядя на нового знакомого.

Ветеринар на секунду замешкался. Он почему-то решил, что Вера Алексеевна — какая-нибудь современная бизнес-леди. Ему приходилось видеть таких, богатых и уверенных, в своей маленькой приемной. Многие из них думали, что деньги и влиятельные знакомства сами по себе гарантируют их домашнему любимцу счастливую жизнь. И страшно удивлялись, узнав, что для полноценного существования и кошкам, и собакам нужны только правильное питание, движение, внимание и, главное, любовь. А чрезмерно занятые дамочки мало с ними общаются, кормят слишком обильно, дают «неправильные» кости, и любимцы болеют и рано погибают… Правда, хозяйка Пая с ним обращается как будто правильно, за это ей плюс. Но от нее и всей ее семьи веет достатком, сытостью и спокойной уверенностью «хозяев жизни», и одеты ярко, по-отпускному. А кто он такой, Андрей? простой, не очень много зарабатывающий ветеринар, от которого всегда пахнет специфическими лекарствами, и руки его постоянно в царапинах. И чувствует он себя неловко рядом с «крутыми» и обеспеченными.

— С удовольствием, — ответил Андрей, все же принимая предложение, но решив остаться независимым. — Я только схожу за своими припасами.

— Да зачем, у нас всего навалом. — Кирилл жестом хозяина показал несколько коробок, стоявших на полке рядом с ним. — Хватит на прокорм маленькой армии.

— У меня там есть всякие лакомства в дорогу. Я все-таки принесу. — Попутчик скрылся, притворив за собой дверь.

— Мам-Вера! Я что-то сделал не так? — озабоченно спросил Кирилл.

— Все хорошо, с чего ты взял? — Вера пожала плечом.

— Ну, вы сидите, молчите. Может, вам не понравилась моя идея пригласить его…

— Да нет же. Что за странные опасения? Кирюша, мы ведь знакомы с тобой не первый день, ты знаешь, если мне что-то или кто-то не нравится, я тут же говорю об этом.

— Кир, мама права. Если бы ей не понравился наш новый знакомый, она бы его тут же выставила. Это правда. Значит, понравился! — Сказав это, Оля с самым невинным видом посмотрела на мать.

— Ну и что? — улыбаясь, но с легкой досадой произнесла Вера. — Мы с тобой сто раз обсуждали, уже и Кирюша в курсе, что мне может понравиться кто угодно и я — тоже кому угодно. Мы с твоим папой уже давно просто друзья. Кстати, как и с тобой и твоим мужем. И на правах друзей давайте уважать маленькие слабости друг друга.

— Ма, чего ты, он мне тоже понравился, — поспешила сгладить неловкость Оля.

— А Я твоя большая слабость! Ага! — добавил высоченный Кирилл и улыбнулся молодой жене.

В дверь купе постучали. Получив разрешение войти, на пороге появился виновник случившейся сейчас лег-кой пикировки. Он держал в одной руке плитку шоколада, а в другой — банку растворимого кофе.

— Я подумал, лучший чай — это кофе. А вы, — замявшись, мужчина взглянул на Веру, — как вы думаете?

— Кофе утром, да это просто волшебно! — сказала Вера. На душе у нее сделалось вдруг очень хорошо.

— Знаете, я умею готовить очень вкусный кофе, с пенкой. Попробуете, пальчики оближете.

— Вот здорово, мы именно такой кофе любим! — воскликнула Оля. — А знаете, какие нужны ингредиенты для приготовления кофе с пенкой?

— Случайно знаю, — весело прищурился Андрей, — как раз хотел вам сообщить.

Он размешивал кофе и сахар в стаканах с подстаканниками, взятых у проводницы. Краем глаза гость чувствовал взгляд женщины, от этого сердце колотилось сильнее. Магия какая-то, что ли, он ведь уже не юноша, чтоб так волноваться! Однако хотелось быть ловким, неотразимым, хотелось находиться рядом с ней долго и любоваться, слушать ее завораживающий голос. Ну и пусть она богачка, в конце концов, в поезде и на курорте все равны.

Вера наблюдала за его руками и думала о том, как они ей нравятся. Мужские руки, ловкие, все умеющие. И еще

о том, что отпуск хорошо начинается. А там будь что будет… Психотерапевт внутри нее зашевелился: «Ты просто давно не видела умелых мужчин». «Да», — ответила Вера. «Кого ты видишь на приеме, — продолжал психотерапевт, — и кого дома?» «Да», — ответила Вера. «Ну что ты все дакаешь», — продолжал ворчать специалист, но все тише и тише. А потом и вовсе смолк. Вера оглядела нового знакомого, отмечая быстрые уверенные движения. Только вошел в чужое пространство — и уже освоился, протягивает руку и берет все, что нужно, не глядя. Но не хамоват, улыбка полусмущенная прячется в усы, и глазами будто извиняется. Не мальчик, за тридцать будет, однако не расплывшийся, фигура юношеская. И одет без претензий: синие потертые джинсы, кроссовки, клетчатая рубаха. Ни на запястьях, ни на шее украшений нет совсем никаких. Это ей понравилось.

— Так какие же два таинственных ингредиента нужны для вашего кофе, о которых я не знаю? — спросила Вера, очнувшись.

— Терпение и любовь.

— Любовь к кому именно? — встрял Кирилл, стоявший во время приготовления завтрака в коридоре. И тут же получил сердитый взгляд своей молодой жены.

Однако их новый знакомый не растерялся.

— Любовь может в таких случаях возникнуть только к такой вот любопытной мордочке, которая сует свой нос в стаканы, кульки и коробки. — И свободной рукой он погладил Пая, глядя при этом на его хозяйку.

— Мордочка просто тоже хочет есть, — заявила хозяйка. — Оля, дай ему немного мяса с овсяными хлопьями. Ведь именно так советуют ветеринары, да, Андрей?

— Хрестоматийная еда, — кивнул тот.

Андрей сумел растереть кофе до состояния пастообразной массы, затем залил кипятком. Получилось очень вкусно, но он сказал, что настоящий кофе из зерен, приготовленный в медной джезве, намного вкуснее.

Под кофе полагалось беседовать.

— Андрей, можно на «ты»? — спросила Ольга, слегка кокетничая перед новым знакомым и испытующе поглядывая на мужа.

— Без вопросов, — ответил тот, — меня только фельдшера в клинике называют Андрей Владимирович.

— Интересно быть ветеринаром? — продолжала спрашивать девушка. — Знаешь, я в детстве мечтала быть врачом. Потом ходила в биологический кружок на Печерске, одно время хотела лечить животных.

— А я всегда хотел быть тем, кем в результате стал. С детства таскал в дом всякую живность. То выхаживал покусанную собаками кошку, то подбитого камнем голубя. Мои родители сперва ворчали. Особенно мама. Говорила, что я квартиру в филиал зоопарка превратил. А потом, в старших классах, когда я стал ходить в кружок во Дворец пионеров, привыкли. После армии сразу поступил на ветеринарный в Академию.

— Так мы с тобой в один кружок ходили?

— Только в разное время, — улыбнулся Андрей. Он, не прерывая разговора, продолжал трепать Пая за ушами. Похоже, им обоим это нравилось,

— А бывают интересные случаи? — Кирилл поправил очки на переносице.

— Мне кажется, каждый случай интересен. Особенно если удается помочь. Но когда ты бессилен и животное гибнет, конечно, трудно.

— Расскажи какую-нибудь историю, пожалуйста! — попросила Ольга.

Молчавшая до этого момента Вера присоединилась к дочери:

— Действительно, Андрей, расскажите что-то из вашей практики. Только, чур, не грустное!

Андрей не стал ломаться, не заставил упрашивать себя, а лишь на минуту задумался и, поглаживая Пая, начал:

— Вот была такая история, совсем недавно. Вызвали меня к длинношерстной таксе Джуне. Мы с ней старые знакомые, я принимал роды у ее мамы, делал прививки.

Маленькая собачка, шустрая как змейка. Тут мне звонят: отказывается гулять, грустно лежит под креслом. Когда я пришел, Джунка на секунду забыла про свою болезнь и прыгнула ко мне, чтобы лизнуть в лицо, но тут же с жалобным воплем снова спряталась под кресло. Хозяева таксы чуть не плачут. Провожу первичный осмотр. Все в порядке. Аппетит у собаки нормальный? Да, говорят. Глаза блестят, нос мокрый и холодный. Даже лежа под креслом и глядя на меня, весело барабанит хвостом. Значит, угнетенности и страха, характерных для постоянных болей, нет. Только почему же она не хочет гулять, никак не пойму? Сынишка хозяев смотрит испуганными глазами, все ждут чуда, а я перебираю в уме всевозможные причины. Наконец хозяин Джуны достает ее из-под кресла и, поглаживая, говорит: «Мы готовы на любые расходы, если нужна операция. Только спасите нашу Джунку!» Его жена, вытирая слезы, признается: «Мы тут вчера не могли до вас дозвониться, так пригласили дежурную по городу “ветеринарку”. Ой! Они говорят, что у Джуноч-ки с почками плохо!» — и женщина разрыдалась. Я действительно был за городом, вызывали на роды к сиамской кошке. Беру собачку, кладу к себе на колени, глажу ее шелковистую спинку и вдруг отчетливо чувствую, как в момент, когда я прикасаюсь к спине рядом с копчиком, такса слегка вздрагивает. Нет, думаю, тут не почки. Тут, похоже, сместился позвоночный диск, У такс это бывает. Ну, помял чуть-чуть, порастягивал, промассировал, и знаете… Этот момент больше всего люблю в своей профессии: такса обернулась на меня, посмотрела так, словно сказала: «Спасибо!» Прыгнула с дивана на пол, потом снова на диван, на кресло. Словом, опять шоколадной змейкой принялась метаться по квартире. Спина ее перестала беспокоить. И сразу — к двери: гулять, дескать, выводите. Какое это счастливое чувство! Я весь день ходил как именинник. Не часто это случается, чтобы вот так, сразу поставить верный диагноз. Ведь хвостатые и ушастые тебе не расскажут, где у них болит… Само собой^ посоветовал хозяевам некоторые профилактические Средства, есть такая жидкость специальная, прогреваюшая. Не знаю, интересно ли вам, но после таких вот случаев как-то особенно чувствуешь, что занимаешься правильным делом. Своим.

— Да, — вздохнула Оля, — жаль, что я не стала врачом, лечила бы людей так же, как ты животных.

— А люди вообще очень похожи на животных, — сказал Кирилл. — Вот Олюня похожа на зайца.

Оля заявила, что заяц сейчас загрызет своего мужа, и оскалила передние зубы, действительно очень похожие на резцы грызуна. Кирилл, чтобы переменить разговор, решил: самое время поделиться сведениями о Феодосии, почерпнутыми из Интернета. Оказывается, еще две с половиной тысячи лет назад греки из Милета метнулись диким кабанчиком и основали в прикольном месте селение. А потом греческие купцы вкинули бабло, чтобы построить здесь колонию-факторию. Они назвали ее Феодосией, что означает в переводе с греческого «Богом данная». Однако купцы, видать, задрали всех, и в конце XIII века Феодосия стала владением итальянского города Генуи. Генуэзцы назвали ее Кафой, превратили в прикольную крепость и обвели стенами, рвами и башнями. И все было чики-чики, пока турки не захватили город в XV веке…

Мать семейства, объявившая мораторий на молодежный сленг, не вмешивалась, понимая: детям хочется покрасоваться перед новым знакомым. А Кирилл, которого все время перебивала и дополняла его молодая жена, уже чувствовал, что утомляет слушателей этой осовремененной историей про основание города, и не знал, где поставить точку. К его облегчению, поезд как-то незаметно оказался в Богом данной.

— Ой! Мы приехали на пляж! — воскликнула Оля, выглянув в окно.

— Действительно! Я такого еще не видел. Поезд прибывает прямо на пляж. Тут тебе море и галька. Круто! — подал голос Кирилл.

Горожане уставились в окно с жадностью, будто никогда не видели моря. А оно широко, до самого горизонта затопило все окна поезда с левой стороны, обещая прохладу и удовольствие. Море начиналось сразу за мощеной набережной и полосой гальки. Проплывали пляжи, уже с утра заполненные голыми телами отдыхающих, проплывали заросли южной зелени, крыши огнедышащих шашлычных. В ноздри ударил запах жареного мяса, рыбы, моря и нагретого камня. С правой стороны вставали ряды невысоких южных домов, изредка прорезаемые бетонными высотками санаториев. Немедленно захотелось выскочить вон, подбежать к морю и окунуться в зеленоватую воду с головой, а затем броситься на топчан и вонзить зубы в шашлык.

— Ребята! Мы же совсем не готовы к высадке на крымскую почву! — всполошилась Вера, глядя на свои просторные льняные штаны и футболку. — Мужчины, в коридор! — скомандовала она. — Нам нужно переодеться.

Поезд медленно двигался вдоль набережной, до вокзала оставалось минут десять. Весь вагон торопливо засуетился, забегали с охапками казенного белья полуодетые люди. Затем настало время сбора сумок, и, как всегда, вынутое из них вчера никак не хотело помещаться сегодня. Приходилось запихивать что-то в полиэтиленовые пакеты. Поезд наконец в последний раз дернулся и замер, проводницы со скрипом и лязгом открыли проходы на волю изнемогшим в дороге пассажирам, и они вывалились

В горячий крымский воздух, наполненный морским дыханием и солнечным светом.

Спустя короткое время наши герои тоже вышли на перрон феодосийского вокзала, примыкавшего к пляжу и морскому порту. Кирилл, одетый в майку, шорты и кроссовки, был весь обвешан сумками. На Оле красовались оборванные до колен джинсы, малиновый топик и красная бандана.

Вера решила выгулять свой любимый летний сарафан. Его размытые тона и нежный рисунок голубого, зеленого, бежевого и розового оттенков — все это придавало необыкновенную легкость ее облику. Ткань походила на луг, над которым мелькают бабочки, кстати, вышитые хозяйкой этого воздушного туалета. А сам наряд был выкроен так, что одно плечо оставалось оголенным… Оно притягивало взгляд Андрея такой нежностью, беззащитностью и мягкостью, что ему пришлось сдерживать нестерпимое желание погладить это плечико. Вера с лукавой улыбкой посмотрела на ветеринара, глаза ее говорили: «Любуйся, но не трогай!»

Она вообще одевалась со вкусом. Даже на курорте отказывалась ходить в чем попало, по принципу «лишь бы было удобно». За весь рабочий год доктору так надоел белый врачебный халат, что теперь ей решительно хотелось носить что-то летнее, совершенно легкомысленное, самое нарядное и элегантное.

Она направилась наперерез потоку пассажиров, в ту сторону, куда указывала висящая на белой стене низенького вокзала табличка со стрелкой и надписью «Камера хранения». Вся компания потянулась за ней.

— Вы теперь куда? — спросил Андрей, любуясь ее ладной фигурой.

— Избавимся от тяжелых вещей и будем искать удобную квартиру. А вы? — Вера задала вопрос отчасти из вежливости, отчасти желая знать, хочет ли Андрей продолжения поездного знакомства.

— У меня здесь друзья, армейский товарищ с женой. Так что я, считайте, пристроен. Может, поедем к ним? Они подскажут, у кого из соседей можно остановиться.

Тут в разговор вмещалась Ольга:

— Спасибо, нам не нужно. Мама всегда сама выбирает место жительства. Не бойтесь, мы не пропадем.

Солнце припекало, пора было идти. Вера с удивлением поняла, как сильно ей хочется опять увидеться с новым знакомым. С еще большим удивлением она почувствовала раздражение: и на саму себя, и, главное — на Андрея, до сих пор не намекнувшего, что он хочет продолжить знакомство.

— Ну, до свидания, — решительно сказала она. — Счастливо отдохнуть.

— Простите… А мы еще увидимся? — спросил Андрей, забавно смущаясь. — Надеюсь, вы не подумаете, что я навязываюсь…

Вера с облегчением улыбнулась.

— Не подумаю. Отчего же не увидеться?

Андрей обрадованно предложил:

— Пока вы устроитесь, пока продукты закупите… Давайте вечером на пляже, часов в шесть.

— Договорились. Только не сегодня, а завтра. Нам нужно время на акклиматизацию и отдых. Все-таки почти сутки в поезде. А где? Пляж здесь большой, несколько километров.

— Давайте тогда здесь, у памятника Ленину, на привокзальной площади. А потом вместе пройдемся по набережной и выберем место на пляже, чтобы купаться в вечернем море.

— Договорились. Значит, завтра в восемь.

На этом они расстались.

«Ну вот, наконец отдохну от всех и от всего, — думала Вера Лученко. — Никаких пациентов, никаких расследований и психологических загадок. Никаких детективных историй! Только отдых, только море, только фрукты и, может быть… немного флирта?»

«Первый отпуск с мужем, — думала Ольга. — Боже, я замужняя женщина, самой не верится! Хочу, чтоб этот отпуск был незабываемым, хочу новых впечатлений! Хочу, чтоб мой Кирюша ходил со мной по пляжу и все мне завидовали».

«Первый раз в жизни в Крыму, — думал Кирилл. — Первый раз вижу южное море. Хорошо, что мы сюда приехали! Здесь даже воздух особый. Какой-то головокружительный».

«Приятные ребята, хоть и из другого социапьного слоя, — думал Андрей. — Теперь будет временная компания для пляжа. А как насчет легкого курортного романа, если Вера захочет? Правда, она замужем, да и зачем я ей нужен? Надо бросить об этом думать. Лучше жить беззаботно, без всяких обязательств».

«Интересно, куда это мы приехали? — с любопытством оглядывался Пай. — Все кругом такое непривычное и пахнет по-новому! Но не буду отвлекаться, мое дело — охранять стаю и следить за ее правильным питанием…»

Если бы они знали, что их ждет во время отпуска, — кто знает, какие мысли пришли бы им в голову…

3. НЕРЖАВЕЮЩАЯ МУЖСКАЯ ДРУЖБА

Андрей решил первым делом сходить на море, окунуться. От вокзала пройти до начала набережной — и вот она, бирюзовая прохлада. Он плавал и нырял до полного изнеможения, потом отдыхал на волнах. Уставший, слегка оглохший от ныряния, выбрался на берег. Лег на топчан, уже не чувствуя себя с непривычки в крымской жаре, как цыпленок в микроволновой печи.

Оглянулся — и будто впервые увидел, как много вокруг женских обнаженных тел.

В суете городской жизни обнаженные или полуобнаженные женские фигуры, заселившие телеэкраны и щиты вдоль дорог, особого эротического настроения у Андрея не вызывали. Реклама с ее многократным повторением делает желанное обыденным и тайное — привычным. Тела повсюду изображается так много, что никакого сексуального вызова в этом оголении нет и в помине. Но здесь, на южном берегу, у отдыхающего ветеринара словно заново открылись глаза. Повсюду круглились груди, тут и там колыхались упругие бедра, бесстыдно манили пупки. А даже если ничего не колыхалось и не выпирало, то угадывалось.

Что же стряслось? Как случилось, что все вокруг Андрея превратилось в сплошную сексуальную провокацию? Наверняка в этом можно было обвинить естественную природную причину — жару. Она как-то примиряла с окружающим нагло-обнаженным миром. Парад наготы, голые ноги, руки, ягодицы, животы, глубочайшие декольте и открытые груди заставляли мысли приобретать далеко не целомудренное направление…

Вскоре Андрей сошел с мягкого расплавленного асфальта улицы на пыльную дорожку частного сектора. Он глазел по сторонам, заслоняясь ладонью от яркого солнца и любуясь окрестностями сквозь жаркое марево. Старая часть Феодосии каким-то непостижимым образом осталась в средневековье. Виднелись остатки массивных оборонительных стен и башен, древний мост через ров, каменные толстые стены карантина, построенного в позапрошлом веке, мечеть с остатками минарета. А вот возвышается половина угловой стены башни, которая когда-то была замком и арсеналом, в ней хранились оружие и боеприпасы на случай войны. Сегодня башня увита диким виноградом, и вид у нее настолько мирный, что возле нее то и дело фотографируются.

Дома вырастали так, словно были частью этой земли, а сама Феодосия живописно прилепилась к песчаным пригоркам. Другие небольшие курортные городки Крымского полуострова, исхоженного Двинятиным еще в юности, жались к таким же пригоркам или к отвесным скалам. Уютно светились за заборами стены из песчаника, ярко побеленные к лету. Многие маленькие домишки и особняки были покрыты красной черепицей, отчего возникало ощущение, что ты попал в сказку Андерсена.

Аппетит разыгрался от плаванья, ходьбы и запахов. Ели всюду, за каждым забором, причем, судя по запахам, ели вкусно. Еще бы, заметил сам себе приезжий, на юге и самого понятия «кухня» практически нет: обедают на улице, в многочисленных маленьких двориках, в тенистых беседках, увитых виноградом, — везде, где удобно и не очень. Едят с утра до вечера. Тут же курят, разговаривают и пьют чай, обливаясь потом и отмахиваясь веточками от комаров.

Присутствие моря изголодавшийся горожанин ощущал даже здесь, в глубине сухого курортного муравейника. Спешили на пляж группки полуодетых отдыхающих, некоторые семьи уже возвращались на обед. А вот дядька идет явно с рынка, сгибаясь под тяжестью огромных арбузов. Дети брызгаются водой из шланга, прикрепленного к уличной колонке.

Андрей подошел к калитке с нужным номером. Небольшой участок вмещал не только дом, но и густой фруктовый сад, за зеленым кружевом угадывались сложные нагромождения всевозможных сарайчиков и чуланов. Солнце жгло со всем жаром юга, однако там, за забором, было спасение от зноя. По воздуху распространялся острый тягучий аромат приготовляемого кофе, он смешивался с ароматами туи, персика и теплого морского бриза — запахами, неведомыми жителю задушенного пылью мегаполиса. Андрей постоял, внюхиваясь чуткими ноздрями. Он предвкушал встречу со старыми друзьями и улыбался.

— Извините, что беспокою, мы отстали от поезда, не найдется чего-нибудь съесть, выпить проезжему человеку?! — притворно жалостливым голосом запричитал гость.

— Иди грядки вскопай, вот на обед и заработаешь! — прогрохотало из-за забора.

— Мы к тяжелой работе не привыкшие, у нас от нее ручки болят! — продолжал юродствовать Андрей.

Над зеленой живой изгородью появилась лохматая голова Ивана. Увидев друга, он заорал во всю мощь своего командирского голоса:

— Галя! Ты посмотри, кто к нам приехал! Андрюха! Вот это подарок! — Выбежал из калитки и кинулся обнимать армейского товарища.

— Тише! Тише! Переполошишь всю округу! Задавишь меня на радостях! — отбивался тот.

— Андрюша! Вот радость-то! Наконец пожаловал! — Тут Галя подошла и тоже обняла Андрея. — Ну, проходи, не стой на улице!

Сквозь густой сад они прошли к дому. Хозяин совершенно не разделял минималистских взглядов современников. Пусть все повально увлекаются японцами, их провозглашением пустоты и покоя как принципов жизни. А вот Иван строил свою жизнь совсем по другому принципу: крупный, коренастый, очень обстоятельный и энергичный человек, он не любил пустоты как пространства и не понимал покоя как состояния души. Ивана было много, он заполнял собой, своей плотной фигурой и мощным голосом, любое, самое просторное помещение. Увлекался то одним, то другим делом, с таким характером и образом жизни ему следовало бы иметь целый выводок детей и многочисленную родню. Однако судьба распорядилась иначе. Жена Галина детей иметь не могла, родственники жили кто где, а среди многочисленных знакомых настоящий друг был только один, да и тот жил аж в Киеве, и звали его Андрей Двинятин.

Вскоре они сидели за обильным столом. Здесь были свиные биточки, запеченные в кляре, картошка, политая чесночным соусом, баклажаны, фаршированные брынзой

И зеленью помидоры. Наконец, присутствовала и главная гордость хозяйки — малосольные пупырчатые огурчики, от них шел такой укропный дух, что даже совсем непьющий человек не выдержал бы, потянулся за чаркой. Под хорошую закуску и выпивка была царская: семейная персиковая водка, секрет ее Галина сумела сохранить в глубочайшей тайне, несмотря на природную болтливость. Голова после «персиковки» была ясная, зато ноги не слушались и заплетались.

После обеда друзья закурили и решили, несмотря на нетвердую поступь, пройтись по «райскому саду», как выразился Андрей. Сад был гордостью Ивана и его единственным компромиссом с японцами.

Трудно найти горожанина, который бы хоть раз в жизни не отдыхал на даче, в саду или просто в селе у родственников. У большинства есть либо дача, либо домик в деревне. С нее кормились в безмятежные прежние годы, продолжают кормиться и сегодня. Однако смотреть на дачников сугубо утилитарно, как на людей, запасающихся продуктами на год, впрок, с мешками картофеля и этажами консервации, — значит, не понимать чувств людей, с таким желанием работающих на земле. Уж Иван-то их понимал!

Кроме наслаждения от сорванной с грядки морковки или петрушки, от потной физической работы на своем участке, он, как ни странно, получал огромную радость от вещей совсем не практических. Например, от того, что дикий виноград красиво обвил веранду — и там теперь тенисто и уютно. От того, что альпийская горка вся разноцветная, яркая, а душистый табачок так хорошо благоухает по вечерам. Вот и выходит, что красота — абсолютно практическая вещь.

Иван любил свой сад той самой выстраданной любовью городского жителя, которая подчас напоминает манию. Очутившись на благодатной крымской земле, он всерьез увлекся ландшафтным садоводством. Ему захотелось сочетать в своем саду пользу с красотой, и он решил воспользоваться опытом японских садоводов. Предметом его особого внимания и бурной радости была композиция, состоящая из расположенных друг за другом маленьких прудов и крохотных островков. «Это море и острова», — решил садовод. «А вот это — клочья тумана», — заявил он, добавляя в картину поэтической гармонии асимметричные насыпи из камней, привезенных с Карадага. Так он по-своему применил японский принцип расположения камней, песка, растений, деревьев и любых элементов сада под названием «Там, где они уместны».

Расположение других камней и белого песка тоже получило специальные названия: «Свора вздремнувших собак» и «Группа испуганных кабанов, разбегающихся в разные стороны». Кроме чисто эстетических фрагментов, в саду было очень много того, что составляло пищу для тела. Росло, цвело и плодоносило решительно все, что бы он ни воткнул в землю.

Андрей должным образом отреагировал на гордость своего друга.

— Ай да Ваня! Какой у тебя сад красивый, просто мировой сад.

— Нам с Галкой от тетки-покойницы достался этот садик, он и был хороший, но слегка запущенный. А мы его, видишь, сделали благодатным, тобто окультурили! — Ивану было явно приятно признание друга. Он весь аж светился.

— От какой тетки-покойницы? У тебя, насколько я помню, теток не было, это Галины?

— Ну да, ты же не в курсе. Их было три сестры, любопытная семейка. Теща моя, Светлана Павловна, к счастью, осталась жить в Екатеринбурге, от такой тещи чем дальше, тем лучше. Да что ты смеешься!.. Вот Галка тебе лучше о тетках расскажет, она это любит. Другая тетка, Екатерина, живет здесь, с нами. Сейчас она на вокзал пошла, сдает квартирку курортникам. И была еще третья тетка. Этот сад и весь участок — ее собственность, тети Любы Эске. Она погибла не так давно… Газовая плита взорвалась, чи шо. Хороший был человек. И муж, вдовец ее, Кадмий Феофанов — вот такой мужик! Художник. Другой бы мог пожадничать, ведь все им пополам принадлежало. А он и с садом помог, и дом подремонтировать. Тетю Катю все время уговаривает, чтобы она у него в Коктебеле жила, но ей больше нравится у нас. Там ветер на нервы действует, да и до квартиры ей тут ближе. Живет в летней кухоньке себе незаметно, иногда в своей квартире на Карла Либкнехта ночует… Ну ладно, я тебя совсем заболтал.

— Да что ты, мы ж с весны не виделись. А у вас здесь действительно благодать. Море, солнце, фрукты-ягоды. Живи, радуйся! Ты вообще, считай, программу-минимум выполнил.

— Тобто?

— Ну, что от мужчины требуется: построил дом, посадил сад… — Тут Андрей осекся, понимая, что сказанул лишнее. «Персиковка» завладела его языком.

— Только сына не народил, — грустно закончил мысль друга Иван.

— Еще родишь, не скисай, Вань, — нарочито бодро сказал Андрей и похлопал друга по могучему плечу.

— Ты помнишь, как весной мы были с Галей у тебя в гостях? — как-то сразу протрезвев, спросил Жаровня.

— Конечно, помню.

— Так вот. Мы тогда с Галюней все гинекологии города обошли. Всех профессоров на ноги подняли. У всех светил медицины проконсультировались. Диагноз один — не может моя Галочка родить. Не дал Господь. Вот беда какая! — Жаровня смотрел на своего друга влажными глазами. — Мы тебе тогда не стали говорить, думали, поедем по бабкам, ну, знахаркам. Может, неофициальная медицина поможет. Но от тех тоже толку не было, напустили только туману. А кто почестнее, сказали: возьмите из детдома. Но мне же еще не полтинник, я хочу своего, родного. А уж как Галка хочет!

Андрею опять стало неловко.

— Мальчики, уже вечереет, прохлада с моря, шли бы в дом! — послышался Галин приятно окающий говор.

Иван быстро вытер лицо, и вместе с Андреем они направились к ярко освещенному крыльцу.

Дом Ивана и Галины был недавно отремонтирован. Как известно, ремонт — дело серьезное и трудоемкое. Кто-то другой наверняка оббегал бы все магазины и рынки, лихорадочно выбирая обои или плитку, а потом долго и мучительно торговался с прорабом. Но супруги Жаровня так долго мечтали о собственном доме, что не стали обращаться за помощью к специалистам. Они сами создали свое гнездо. Сами нарисовали, как сумели, проект будущего жилья, не оставив от прежнего домика ничего, кроме внешних стен. Когда основной труд был проделан, стены красовались свежими обоями, а пол блестел заново настеленным паркетом.

Экскурсию по жилищу Иван сопровождал шумными комментариями и широкими взмахами сильных рук. При этом он умудрялся ничего не смахнуть на пол. Чтобы сделать ремонт, сообщил Жаровня, они с Галей залезли в долги, то есть задолжали Феофанову большую сумму. Но ничего, у Ивана свое небольшое кафе, даст Бог, будут и деньги. А Кадмий — знаменитый художник, картины его пользуются в Европе большим спросом, он выставляется в каких-то галереях. Только в этом году еще не выставлялся, видать, печалится по брату. Ну да, у него ж брат был, твой земляк, Андрюха, киевлянин. Погиб весной… А еще до этого художник-родственник помог защитить кафе от местной шпаны.

— Да, здорово ты устроился, я тебе это сразу сказал.

Однако разговоры разговорами, а пора и отдохнуть. Гостю постелили в маленькой комнате, которую хозяева называли почему-то горницей. Она была полна предметов, знакомых Андрею по собственному детству: старый книжный шкаф с такими родными корешками Стругацких, гитара на гвозде, секретер с кучей всяких мелочей. Засыпая, он кожей чувствовал ласку дома своих друзей — так ребенком ощущаешь доброту бабушки, которая кормит и рассказывает сказки…

Он уснул. Темные, почти черные густые волосы и усы делали Андрея слегка похожим на героев Дюма. Одной начитанной девице он напоминал Атоса из «Трех мушкетеров», может быть, своим рыцарством… Однако ему было далековато до желчного пессимизма графа. Если уж продолжать сравнения с четырьмя мушкетерами, которые есть не что иное, как четыре разновидности темперамента, то в Двинятине было всего понемногу: жизнелюбие Портоса, достоинство Атоса, нервная чуткость Арамиса и порывистость д’Артаньяна.

Как и полагается нормальному мужчине, Андрей относился к себе с изрядной долей скептицизма. И у него время от времени возникали к себе некоторые претензии. к тридцати трем он успел найти свое дело, совместить заработок на кусок хлеба с любимой профессией; жениться, родить дочь Марусю, развестись; отдать квартиру в престижном районе жене с дочкой, а себе купить в пригороде небольшой полуразвалившийся дом и достроить к нему второй этаж; на участке посадить кусты смородины и несколько вишен. Таким образом, долг перед природой он практически выполнил.

Но Андрей был из тех мужичков, которых хлебом не корми, только дай испытать себя на прочность. Освоив ветеринарию и имея хорошую клиентуру, он ни с того ни с сего бросил работать в ветклинике и уехал стажироваться в Англию. Этот шаг вовсе не был выгоднее, чем карьера преуспевающего частного врача. В Йоркшире ветеринар не отдыхал в пабах, а занимался самой черной и непрестижной работой, принимая тяжелые отелы у британских буренок и леча копытную гниль у лошадей. Он проработал два года в английской глубинке помощником ветеринара, многое узнал и получил бесценный опыт. А потом вернулся домой и начал все с нуля; создал собственную клинику, не хуже тех, которые потрясли его воображение в Великобритании.

Личная жизнь складывалась не так успешно, как профессиональная. Женился он рано, в двадцать лет, сразу после возвращения из армии. Наташа внешне полностью соответствовала его представлениям о женской красоте: стройная высокая блондинка с голубыми, в меру наивными глазами, этакая Барби с параметрами девяносто-шестьдесят-девяносто. Родив дочку, главную радость и гордость отца, она решила, что может отдохнуть, и не работала ни одного дня. Несколько раз начинала учиться в разных вузах, ходила на курсы, но вскоре бросала учебу. То виноваты были преподаватели, несправедливо занижавшие ей оценки, то группа, где она училась, по непонятным причинам вдруг настраивалась против нее, то курсы оказывались недостаточно престижными и не отвечали ее высоким требованиям.

Тогда молодая жена решила всю свою нерастраченную энергию направить на поле битвы под названием «семья». В какой-то момент Наталья полностью перехватила бразды правления семейным очагом. Это у нее получилось легко: Андрей был круглосуточно занят на работе. Он вкалывал днем и ночью, не отказывался от самых дальних и маловыгодных вызовов, лишь бы заработать для любимых девчонок. Конфликт произошел, что называется, на ровном месте. Наталья в очередной раз заявила, что главное для ее благоверного — не семья, а работа. И что он, неблагодарный, даже не замечает, как много она, бедняжка, делает для него. Андрей оправдывался, что любовь он выражает не словами, а поступками. Терпеливо пытался объяснить, что только очень любящий мужчина для очень любимой женщины будет забивать гвозди, вешать полки, чинить водопроводный кран и выносить мусорное ведро. Если он все это делает, следовательно, в его любви можно не сомневаться.

Наталья с настойчивостью бензопилы продолжала пилить Андрея за реальные и вымышленные прегрешения — ей хотелось утвердить свое превосходство и занять лидерское место. Может, неопытная женщина не знала, что воздействие на мужчину — дело достаточно тонкое и деликатное. Или характер не позволял применять другие методы… Ведь если муж не полная флегма, доверившая свою уздечку женским рукам, то не следует слишком давить.

— Мужчин надо перевоспитывать, — сказала ей однажды подруга. — Они, если любят, все сделают, чтобы не потерять.

— Но если он заартачится? — сомневалась Наталья.

— Пустяки. Мужики склонны к великодушию. Каждую уступку жене они записывают в мысленный список: вот какой я хороший. И потом радуются…

Но жена встретила неожиданное сопротивление. Андрей не был ни флегматиком, ни тем более «тряпкой», как порой в раздражении называла его Наташа. Поэтому он, неожиданно для нее, но абсолютно естественно для себя самого уехал в страну овсянки и Шерлока Холмса. Исправно присылал деньги на содержание жены и ребенка, но нисколько не интересовался мнением Натальи по поводу своего поступка.

После возвращения он не заметил в жене никаких существенных изменений. Теперь она устраивала лесопилку уже за все подряд. Корила, что он зарабатывает мень-ше, чем до стажировки. Андрей потерпел какое-то время ради дочки, подумал, да и развелся.

Так что он был теперь совершенно свободным мужчиной с определенным жизненным опытом. И точно знал, что ему никогда не понравится дама ленивая, мелочная, без собственной наполненной и интересной жизни — в общем, знал, чего не хочет. А чего он хотел, не мог четко сформулировать. Просто верил, что та, которая ему нужна, когда-нибудь появится.

4. КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС РЕШАЕТСЯ ПРОСТО

Если бы кто-нибудь попросил Веру Алексеевну Лученко написать советы курортникам, допустим, как лучше всего устраиваться на квартиру в незнакомом городе, — она бы, скорее всего, пожала плечами. И ответила бы в том смысле, что сама не знает, как это лучше сделать. На самом же деле у нее по этой части был некий особый дар.

После того как вся компания рассталась на вокзале и ветеринар отправился к армейскому другу, Верино семейство осталось на перроне. На дворе стояла середина августа, то есть самый сезон, и к курортникам то и дело подходили местные квартировладельцы, чтобы предложить свои услуги. Некоторые просто стояли и нараспев гнусавили: «Ква-а-артира, ква-артира у моря». Новичок Кирилл кидался к каждому как к последнему прибежищу. Он выслушивал, расспрашивал, выяснял цену, затем подходил к Ольге и теще, чтобы обрадовать — нашел! Но слышал такой ответ:

— Нам туда не надо.

Причем никто не удосуживался ему даже объяснить, почему, собственно, этот вариант не подходит. В конце концов Кирилл надулся.

— Кирюша, котик! Не обижайся ты на нас! — повисла на нем Оля. И тут же добавила, понижая голос: — Понимаешь, у нашей мамы есть такая способность: она точно знает, куда нужно идти, а куда ни в коем Случае нельзя.

— Это как же?

— Ты у меня такой дотошный, просто прелесть! Ну как тебе объяснить? Вот, например, ты можешь определить, играя в шахматы со слабым партнером, на каком примерно ходу ты у него выиграешь?

— Скорее, могу определить исход партии.

— Ну вот! А мама точно так же может определить, на какую квартиру нужно соглашаться, а где жить будет плохо, неудобно, некомфортно.

— Если уж ты сравниваешь эту способность мамы и шахматы, то я как шахматист вижу на доске все фигуры, знаю, как они могут ходить. В конце концов, в шахматах, как в любой другой игре, существуют правила. А здесь? Какие-то бабульки, сдающие квартиры курортникам. Они друг на друга похожи, словно китайцы. Квартиры мы, стоя на перроне вокзала, не видим, и условий, какие они нам могут предоставить, не знаем. Это, скорее, уравнение со всеми на свете неизвестными, а не шахматная партия.

В этот момент к дочке с зятем подошла Вера. Она отводила в сторонку Пая, чтоб он после долгой поездки мог отметить все ближайшие кустики.

— О чем речь?

— О том, где мы будем жить, — ответил Кирилл, поглядывая на тещу со смешанным чувством ожидания чуда и недоверия.

Вера кивнула головой:

— Вон стоит пожилая дама в очках с сильными диоптриями, Давайте подойдем к ней.

Они приблизились к женщине в очках с толстыми стеклами, из-за них смотрели выцветшие рассеянные глаза. Дама спросила:

— Вам нужна квартира?

— Да, мы хотели бы снять отдельную квартиру, в центре, недалеко от моря.

— Моя как раз рядом, здесь, за углом.

— У нас собака… Вы как относитесь к братьям нашим меньшим?

— Какой красавец! Это мальчик? А как его зовут?

— Пай.

— Я люблю собак. Кошек не люблю. Вернее, я к ним равнодушна. А собаки, они мне нравятся даже больше людей. Они так преданны!

— А сколько вы берете?

— Десять долларов с человека в сутки, — сказала женщина. — А вы на сколько дней к нам?

— На пару недель, — сказала Вера, — но, пожалуй, для нас это немного дороговато.

— А… — хотел было встрять Кирилл, но Оля дернула его за локоть.

Дама с толстыми стеклами в очках сказала:

— Знаете что? У вас дети такие славные и молоденькие, как школьники, так что сойдут за одного человека. Двадцать долларов в сутки за всех, подойдет? — Она внезапно лукаво улыбнулась и добавила: — Включая собачку.

— Ну, если «включая собачку», то мы согласны! — обрадовалась Вера, а Ольга за спиной квартирной хозяйки показала Кириллу большой палец.

— Так что отдыхайте сколько угодно. Прошу за мной. — Почтенная дама поправила толстую оправу и неспешной походкой, с прямой спиной, направилась в сторону зеленого сквера, где облокотился о каменную изгородь бронзовый Пушкин.

На такую цену примерно и рассчитывали наши курортники. Вера посмотрела на своих детей и удовлетворенно резюмировала:

— Пошли.

— Откуда мам-Вера знает, что нам у старухи будет хорошо? — прошептал Кирилл на ухо Ольге.

И тут же получил отповедь от дамы в очках.

— Никакая я не старуха. Мне всего семьдесят четыре года, к вашему сведению. И потом, молодой человек, я хоть плохо вижу, но слух у меня — отменный.

— Получил! — улыбнулась Вера.

— Извините, — прошептал, густо краснея, Кирилл.

«Никакая не старуха» повела приезжих сквозь водоворот кипящей жизни — приморский бульвар. Здесь, как и в каждом приморском городе, проходило главное южное дефиле: днем распаренное и разнеженное солнцем, скорее полураздетое, чем полуодетое, деловито спешащее на пляж и с пляжа; вечером — неторопливо фланирующее, демонстрирующее наряды. Суетясь и хлопоча, как группы чаек, это многоязыкое, по-курортному яркое, загорелое, веселое и беспокойное течение медленно плыло по набережной вдоль моря. Вера шла по улице, вспоминая своего любимого Грина: «Интернациональный, разноязычный город этот определенно напоминает бродягу, решившего наконец погрузиться в дебри оседлости», и его же глазами смотрела на «город акварельных тонов». Феодосия и впрямь просилась на кончик кисти: красно-коралловые черепичные крыши, островки изумрудной зелени, серый пористый камень старинных крепостей, кусочки синего моря, переходящего в небо, кобальтовые тени среди охры старых двухэтажных домиков, живописные трещины стен, дворы с босоногой грязной ребятней, пестрая толпа.

Они действительно очень быстро пришли к дому сталинской постройки с толстыми, добротными стенами.

Поднявшись на невысокое крыльцо, отдыхающие очутились на площадке перед деревянной дверью. Имелся и выход во двор, там стояли две лавочки. Хозяйка квартиры открыла дверь в уютную, очень чистую и на редкость прохладную комнату. На стене висела картина с изображением пеликана. Веранда, застекленная и затененная белыми занавесочками, заросла диким виноградом, и от этого даже в жаркий день в квартире было прохладно.

Осмотрев комнату и веранду, кухню и удобства, Вера убедилась, что квартира вполне подходит для отдыха.

— Как хорошо! — сказал Кирилл, оглядываясь по сторонам.

— Вот видишь, я же тебе говорила, — со значением посмотрела на него Ольга.

— Давайте знакомиться, — предложила Вера, представляя своих домашних и себя.

Пожилая женщина протянула Вере сухую твердую ладонь:

— Екатерина Павловна Эске. Я…

— Учительница музыки на пенсии?

Хозяйка заморгала.

— Да, а как вы догадались?..

Вера уже досадовала, что не удержалась и ляпнула. Надо сосредоточиться, а то этот теплый курортный воздух совсем ее расслабил.

— Вы сказали, что у вас слух хороший, я и предположила… Ну что ж, Екатерина Павловна, нам у вас нравится. Свой отпуск мы проведем у вас.

— Очень рада. Устраивайтесь. Не буду вам мешать. Единственное, чего у меня здесь нет, это телефона. А так — все удобства.

— От телефона я дома устаю, даже мобильный в отпуск не взяла, решила отдохнуть от него, — успокоила хозяйку квартиры Вера.

— Да? Я вас понимаю. Сейчас все с трубками ходят, покоя нет от них… В таком случае от соседки Вали сможете позвонить, если что. Листок с ее номером тут, на холодильнике. Я-то живу у племянницы и ее мужа. Вот их телефон, вверху, а этот — свояка моего, мужа покойной сестры. Я у него часто бываю, и он скажет, если вы позвоните. Это в Коктебеле. Знаете такое место?

— Конечно, там отдыхал весь цвет литературы. А мы никогда не бывали. Это далеко от Феодосии? — заинтересовалась Вера.

— Двадцать с небольшим километров.

— Ничего себе! — присвистнул Кирилл.

— Это не страшно, если соберетесь, Кадмий вас привезет. Он постоянно разъезжает по делам, как-то договоримся. Вот ключ. Еще один у моей племянницы Гали, больше ключей нет. Так что никто вас здесь беспокоить не будет.

— Я хотела спросить, Екатерина Павловна, — обратилась к хозяйке Вера, — эта картина с пеликаном, такая ярко-энергетическая…

— Вы абсолютно правы, уважаемая. Это метафора. Пеликан — символ настоящего Учителя, с большой буквы. Вы знаете легенду? — Старушка со значением посмотрела на Веру через толстые стекла очков.

— Нет, не знаю. Было бы очень интересно узнать, расскажите.

— Эту легенду мне еще моя бабушка рассказывала. Да вы присядьте, располагайтесь. Ну вот, однажды призвал к себе Господь всех тварей земных — зверей и птиц, и рыб, и насекомых всяких. И спросил их: «Что вы можете сделать для ваших детей?» Лев сказал: «Я научу их охотиться!» Орел сказал: «Я научу их парить над землей!» Змея сказала; «Я научу их мудрости!» А Пеликан сказал: «Я отдам им свое сердце». Он разорвал свою грудь, вынул сердце и отдал его птенцам, и сердце стало их пищей. И тогда

Господь сказал: «Пеликан, ты будешь вечно символом Учителя. Потому что только настоящий Учитель отдает свое сердце ученикам». Ну, поскольку я учительница, то на один из моих дней рождений свояк-художник, который был тогда еще совсем юношей, нарисовал эту аллегорию.

— Красивая легенда! — сказала Вера, и ее дочь с зятем тоже с большим интересом стали рассматривать полотно.

— Ма, Кирюш! Посмотрите на этот гобелен! — указала Ольга на противоположную стену.

Вера и Кирилл взглянули на коврик, такие в советские времена имелись во многих семьях. На нем был изображен ручей в лесу. К ручью вышел напиться олень. У него на голове торчало примерно в три раза больше рогов, чем у реального животного.

— По-моему, это тот самый олень, из фильма о Мюнхгаузене, — сказала Вера.

— Ты хочешь сказать, что это не рога, а вишневое дерево?

— Ну, мы с вами будем считать, что у него там выросло вишневое дерево и скоро оно зацветет.

— Да, вот еще что, можно вас на минуточку? — Старушка Эске поманила Веру за собой на кухню. Я не хотела бы излишне утомлять вас своим присутствием. Молодые не любят пожилых. Но вы позволите мне как-нибудь скоротать с вами вечер? Знаете, иногда бывает немного одиноко…

— Екатерина Павловна, конечно, какой разговор, приходите. Только как вы назад будете добираться?

— А у меня здесь соседки одинокие, не беспокойтесь. Переночевать всегда найдется где, а вот поговорить со свежим человеком так хочется! Так вы не возражаете? Не удивляетесь, чего это старуха к вам пристала?

— Во-первых, мы еще на вокзале договорились, что никакая вы не старуха, а просто дама зрелого возраста.

И во-вторых, у меня такая работа, ко мне многие пристают на тему поговорить.

— А вы кто, простите? — Эске с интересом посмотрела на Веру.

— Я врач-психотерапевт.

Лученко сказала об этом, чтобы успокоить пожилую женщину, и тут же усомнилась: а надо ли было? Еще расскажет кому, и придется вместо отдыха работать. Катя, массажистка Вериной клиники, во время отпуска постоянно «нарывалась» на работу. Муж и сын ее упрекали: мол, когда же отдыхать? Ну не могла она отказать людям в помощи, да и деньги никогда не бывают лишними. Но сделать двум-трем курортникам пятнадцатиминутный массаж — это одно, а если придется вести долгие психотерапевтические беседы?..

Верины мысли прервала хозяйка квартиры:

— Как хорошо, голубушка, что вы ко мне поселились, вас мне сам Господь послал! Впрочем, вы устали с дороги, вам нужно отдохнуть, поспать, мы после поговорим. После. Только у меня к вам один крохотный вопрос. Можно?

— Конечно.

— Если один и тот же человек вам кажется то самим собой, то кем-то другим? Это мания или какое-то психическое расстройство?

— Вы должны рассказать поподробнее, иначе не разобраться. — Вера смотрела на старушку с сочувствием.

— Знаете, я уже в том возрасте, когда, как сейчас говорят, «срывает крышу». И мне хотелось бы знать, все ли у меня в порядке с головой, чтобы не обременять своих близких. А если мне это не кажется, то я уж и не знаю, что происходит…

— Так сразу не скажешь, Екатерина Павловна. Давайте завтра обо всем поговорим.

— Да, простите! Извините мою назойливость. Завтра, конечно, все завтра! Вы переночуйте, и если понравится, завтра заплатите за половину срока. Я всегда беру только за половину, мало ли что.

— Это разумно, — сказала Вера, — договорились.

С тем Екатерина Павловна удалилась, оставив курортников одних. Вера вызвалась ее проводить до угла улицы. «Заодно покажете, в какую сторону идти на рынок», — сказала она, и старушка охотно согласилась.

Вернулась мать семейства в глубокой задумчивости. Молодожены при ее появлении едва оторвались друг от друга. Порозовевшая от поцелуев Оля поспешила спросить:

— Ма! А она даже аванса не взяла, почему?

— Потому, что она в людях разбирается и видит, что мы не шаромыжники, не темные личности, а семья, приятная во всех отношениях.

— Это да. Мы классные! — промурлыкала Оля, блаженно растягиваясь на низкой лежанке, занимавшей половину веранды. К ней прыгнул Пай, они затеяли возню.

— А кто этот Кадмий? Странное имя какое-то, — спросил Кирилл,

— Просто ее родственник. Вообще, кадмий — это желтая краска. Я в детстве рисовала акварелью, помню, там была такая. Он художник.

— Мамуль, а что у нас на обед? А то у меня зверский аппетит просыпается! — Оля вышла на кухню, где уже возилась с продуктами Вера.

— Мы сейчас быстренько доедим то, что взяли из дома, а потом бегом на рынок, а то опоздаем. И останемся до завтра только на печенье и кофе.

Пока они подъедали оставшиеся от завтрака помидоры, яйца и запивали все это чаем с бутербродами, намазанными маслом и черничным джемом, Кирилл решил утолить не только голод, но и любопытство.

— Мам-Вера! Объясните мне все ж таки, почему вы выбрали эту старушенцию? Действительно, квартира — просто супер для нашего отдыха. Но вы даже бровью не повели на всех остальных, кто на вокзале предлагал жилье. Мне любопытно, почему?

— Кирюша, — сказала его молодая жена, — ты мне напоминаешь Ватсона, который всю дорогу расспрашивает Холмса, «отчего» да «почему». А когда Холмс ему объяснит, то Ватсон говорит: «Как все просто!» Мам, не рассказывай ему. Пусть это будет для него нашей маленькой женской тайной. — Оля лукаво смотрела на мужа.

— Ну почему же. Кирюша вполне заслуживает рассказа, если ему интересно. Значит, так. Первой на перроне ты кинулся к женщине в красной косынке, с полным ртом золотых зубов. Так?

— Точно. Так вы видели? А что вы имеете против золотых зубов?

— Сами по себе ни зубы, ни другие части тела значения не имеют, а вот их сочетания… Смотри: обилие золота, кольца на руках, массивные перстни, браслет, часы тоже золотые. Много косметики, слишком яркая для ее возраста помада, синие тени, брови очень жирно нарисованы, при этом какая-то общая неряшливость в одежде. Руки с обилием драгметаллов, но с грязью под ногтями — это как-то… К тому же у нее бегающий взгляд, словно она не уверена в себе или часто врет. Скорее всего, у нее очень плохие условия, какая-нибудь летняя кухня с туалетом во дворе, а то, что у нее грязно, захламлено все, это даже не обсуждается. Не может грязнуля содержать свое жилище в чистоте и порядке.

— Ну, допустим. А вторая, молодая, та, у которой длинные темные волосы? Она мне показалась ничего.

— Ага, значит, молодая тебе понравилась! Как щас тресну по башке! — Оля, сжав маленькие кулачки, воинственно приблизилась к Кириллу.

— Сдаюсь! Она уродина, страшненькая, молью побитая, вся в прыщах и плесени, — запричитал молодой супруг.

Ольга с Верой прыснули. А юная жена уселась к мужу на колени и обратилась к матери:

— Ма! А правда, мы с Кирюшей — классная пара?

— Как выражается одна моя знакомая девушка, просто отпадная.

— Олюнь, не отвлекай маму от основной мысли. Так почему не подошла нам та, черноволосая?

— Ну, по реакции твоей жены ты уже понял, что могли возникнуть кой-какие разногласия. А проводить отпуск, разбирая ваши отношения и каждый день видеть пьесу Шекспира «Отелло», где в роли мавра выступает моя дочь, мне вовсе не хотелось.

— Ага. Понято. Хорошо, а третья, та женщина, у которой в руках была табличка «квартира у моря». Почему она не подошла нам?

— У женщины с табличкой сейчас вовсю идет стройка либо ремонт. Дышать краской, мелом, пачкаться о свежую побелку? Отдыхать посреди стройки — благодарю покорно! Я не для этого ехала с вами на Южный берег Крыма.

— Но как вы об этом узнали, на ней же не написано?!

— Конечно же, написано. Просто ты читать не умеешь.

— Вы хотите сказать, что у нее на носу мел, а на руках клей для обоев? Так я этого не заметил.

— Милый Кирюша! Она действительно чистенькая, даже на босоножках нет следов ремонта, более того, они тщательно протерты. Но зато на самой табличке, с обратной стороны, свежий след от смешивания краски. Они

Красили стены и выбирали тон, скорее всего, для гостиной, так как остановились на персиковом. А табличку использовали как удобную картонку, где с одной стороны можно смешивать цвета, а на другой ее стороне написать «квартира у моря».

— И вы все это заметили в считанные секунды?! Пока я с ними разговаривал?

— Ты говорил с каждой примерно по три-четыре минуты, этого времени вполне достаточно для первого впечатления. А первое впечатление меня не подводит.

— Но возможно, что вы ошиблись?

— Возможно. Я ведь не волшебница. Могу ошибиться.

— А какова вероятность ошибки?

— Кира! Оставь маму в покое, задрал уже. Она никогда не ошибается!

— И все-таки? — любопытный Кирилл не отставал. — Если взять за основу двадцать ситуаций, каков процент возможной ошибки?

— Речь идет о житейских, так сказать, бытовых сценах? А не о врачебных диагнозах?

— Да, о сценках из жизни.

— Думаю, из двадцати один раз могу промахнуться. При условии, если очень устала и рассредоточена. Все. Психологический практикум закончен. На рынок, дети мои. А то у Пая мяса уже совсем не осталось.

«Напрасно я не дала старушке выговориться, — думала Вера, хотя на самом деле успела поболтать с ней пару минут, пока провожала. — Отдых отдыхом, но не зря же я еще на вокзале заметила ее беспокойство. Ох, не нравятся мне мои мысли и предчувствия! Куда же от себя-то самой деваться?»

Вера частенько опасалась своих предчувствий. Ее интуиция имела странное свойство — видеть развитие событий во времени. Например, встречает доктор Лученко

СВОЮ бывшую одноклассницу: внешне вполне успешную, в дорогом костюме, с бриллиантовым колечком на пальце, с идеальной укладкой модной стрижки. Разговаривают они около десяти минут. Из рассказа знакомой Вера узнает, что дела у той пошли в гору, она создала фирму, имеет все, о чем можно мечтать, — квартиру, две машины, загородный дом, дети учатся за границей, муж работает вместе с ней. Всем этим одноклассница вполне заслуженно гордится. Пока она продолжает рассказывать о своих успехах, Вера вспоминает ее той девочкой, какой она была в школе, какие-то черточки характера, какие-то проявления в разных ситуациях. Сегодняшний рассказ и сегодняшние наблюдения соединяются с прошлым, и происходит «щелчок»: Вера уже точно знает, что будет с одноклассницей в ближайшее время.

И сразу же начинает томиться тоской и состраданием, усугубляемыми веселым щебетанием собеседницы. Возможно, так же страдали великие прорицательницы прошлого, Кассандра и Сивилла; так, наверняка мучаясь, предупреждала о грядущих напастях Ванга, Конечно, с ними Вера никогда себя не отождествляла. И из своего дара не извлекала никакой пользы, скорее, наоборот. Но и ей порой приходилось делать выбор: сказать или не сказать? Если сказать, то ведь ей не поверят, сочтут злобной завистницей. Не сказать — значит, не подготовить человека к черной полосе, которая вот-вот должна наступить в его жизни. Поступая иногда по обстоятельствам, чаще по наитию, Вера все же не была до конца удовлетворена.

Вот и во время разговора с пенсионеркой она испытывала противоречивые чувства: попросить Эске сразу же поделиться проблемами, таким образом пытаясь предвидеть грядущие события, или пустить ситуацию на самотек. Сказать: «Я в отпуске», не вмешиваться, не мешать обстоятельствам складываться самим по себе? В таких случаях у Веры была присказка-цитата из любимого фильма «Золушка»: «А розы вырастут сами!» — и пусть судьба действует по собственному усмотрению…

Однако нужно было многое успеть. После ухода квартирной хозяйки Вера быстро собралась и отправилась на рынок вместе с Паем. Кирилл получил задание забрать сумки из камеры хранения. Он вернулся через десять минут: здесь действительно все было близко. Молодые начали лениво распаковывать вещи.

Тут в дверь постучали. Ольга открыла, думая, что старушка что-то забыла. Но на пороге стояла совсем незнакомая рыжеволосая женщина в тесных джинсах и такой же белой футболке.

— Здравствуйте, извиняюсь… Я тоже отдыхающая. Снимаю соседнюю квартиру. Вот, решила познакомиться. — Она, слегка растягивая слова, сверкала любопытными карими глазками, цветом и формой похожими на маслины. Крупные губы ее были накрашены ярко-красной помадой.

— Входите, что ж мы на пороге будем разговаривать, — пригласила ее Оля в комнату.

— Меня зовут Алла! А вас? — Гостья внимательно рассматривала вещи, которые Ольга с Кириллом вытаскивали из спортивных сумок.

— Ольга, Кирилл.

— А где ваша третья? И собачку не вижу. Я вас еще на вокзале приметила.

— Они на рынок ушли.

— Значит, вы втроем отдыхаете! — констатировала очевидное Алла.

— Ага! — поддакнула Оля.

— А я одна, — вздохнула соседка. — Хотя что это за отдых! А у вас, я гляжу, компания! Один парень и две девушки! Это я понимаю, отдых! — Она завистливо вздохнула, прошлась по комнате, стараясь выпятить грудь и покачивая бедрами.

Кирилл, оторвавшись от сумок, распрямился во весь свой высокий рост и, иронично подмигнув жене, так, чтобы не заметила гостья, сказал:

— Ну да! Мы в одном институте учимся. Вот, решили вместе провести каникулы!

— Лямур де Труа, так сказать! В смысле, любовь втроем! — с откровенным любопытством промурлыкала Алла. — Я и гляжу, вы такие дружные, что-то вроде шведской семьи, да? Ее маслиновые глазки совсем залоснились.

— Именно! — оторвалась от сумок Ольга. Подыгрывая Кириллу, она добавила: — Вы такая проницательная, прямо глаз-алмаз. Увидели нас и сразу все поняли — кто, чего, с кем и почему!

— А я и дома так. Кого увижу — сразу смекаю, кто к кому идет, зачем и в какую квартиру, — гордо поделилась Алла. Она уселась в кресло и закинула одну крепкую полную ногу за другую.

— А вы откудова будете? — Ольга нарочно перешла на просторечье. Ее забавляла эта игра.

— Я с Йошкар-Олы, это теперь заграница. Знаете такой город?

— Не-а. Не знаю. Кирюша, ты такой город знаешь?

— Знаю. Далековато. — Кирилл продолжал складывать вещи на полки одежного шкафа.

— Там есть химкомбинат, я работаю на нем инжене-ром-химиком. А вы на кого учитеся?

Кирилл уже было открыл рот, чтобы чего-нибудь отчебучить, но тут дверь распахнулась и появилась Вера с Паем.

— О! У нас гости, — приветствовала она рыжую незнакомку.

— А Я уже с вашими однокурсниками познакомила-ся! — улыбнулась гостья.

— Не волнуйтеся, Веруня, мы уже вещи разложили! — ерничала Ольга, показывая за спиной Аллы страшные рожи.

Кирилл взял у Веры Алексеевны пакет с продуктами и отнес его на кухню. Вера, не очень понимая, что за спектакль затеяли дети, с интересом ждала продолжения.

— Это Алла из Йошкар-Олы. Она снимает комнату в нашем доме, прямо напротив, и зашла познакомиться. — Кирилл серьезно смотрел на Веру. — И сразу поняла, что все мы учимся вместе.

— И еще она сразу догадалась, что у нас шведская семья, — с самым невинным видом, но при этом смеясь глазами, объявила Ольга.

— Какая у нас семья? — удивилась Вера, не включаясь в игру.

— Уж какая есть! — притворно вздохнул Кирилл.

— Что вы тушуетеся? — опять сверкнула золотым зубом гостья. — Дело молодое! Эх! Если б не наделала глупостей по молодости, не народила бы детей — тоже сейчас отдыхала бы компанией!

— Что ты, Вера, тушуешься? — Тут уж Ольга не выдержала и, ухватившись за мать, зашлась хохотом.

— Так. — Вера наконец поняла смысл происходящего. — Вы, Алла, не обращайте внимания на моих детей. Их хлебом не корми, дай поприкалываться.

— Вы хотите сказать… — Гостья оторопело переводила взгляд с Веры на Ольгу и на Кирилла.

— Я хочу сказать, что они мои дочь и зять. А я их мама и теща.

— Ничего подобного. Никакая не теща, а мама и еще раз мама, — уточнил Кирилл.

Когда изумление Аллы прошло, она тоже повеселилась и как-то незаметно напросилась на чай. Во время чаепития она все удивлялась, что надо же, Вера даже старше ее, а выглядит как подружка своих детей. Через пять минут совместной трапезы основные вехи биографии гостьи были обнародованы. Алла подробно рассказала о себе, муже, детях и некоторых своих знакомых. Еще она с завистью смотрела на Верин пестрый модный сарафан с бабочками и цветами. А когда Вера переоделась в легкий домашний халатик, он тоже не избежал оценивающего взгляда соседки-отдыхающей. Перед уходом Алла, стоя в коридоре у зеркала и сравнивая себя с Верой, заметила:

— Мы с тобой, Веруня, — за чаем она легко перешла с соседями на «ты», — вроде одного роста, и цвет волос похож, только я крашуся, а ты вроде натуральная. И старше ты меня, и дети у тебя уже взрослые. А выглядишь как девчонка! В чем секрет? Может, жизнь у тебя легкая?

— Вот это уж вряд ли. — Вера открыла дверь для назойливой гостьи, желая поскорей остаться со своей семьей.

— Я еще к тебе загляну! Ты не против? А то пошли вместе на пляж, попляжимся?

— Мы только приехали, еще много дел, — отмахнулась от нее Вера, подумав про себя: «Спасибо большое, я твоим обществом уже сыта».

5. ОНА ТОЛЬКО ЧТО БЫЛА ЖИВАЯ

«Такая тихая южная ночь, спал бы и спал. Но подушка горячая, как ее ни поверни. И тишина. Не могу к ней привыкнуть. Сна нет. Только глаза закроешь, как начинается мелькание, со всех сторон тянутся руки, хватают и куда-то швыряют, падаешь и падаешь, и так без конца. От страха что-то ворочается и дергается в животе».

Он сел в темноте, понимая, что заснуть не удастся.

«Ну вот, опять проблемы. От кого угодно этого можно было ожидать, только не от нее. Так все спокойно было, так хорошо… Все получилось. А теперь? Неужели она заставит кого-нибудь задуматься? Как некстати. Неуютно, страшно. Не хочется, чтобы это закончилось».

«Она давно всем надоедала своими разговорами о “голосах”. Просто никто ее всерьез не воспринимал: ну подумаешь, всякое может прийти в голову пожилому человеку. Только посмеивались над ней все, да и ты тоже».

«Да, потому что знаю, что такое голоса. Никто больше не имеет права… Хотя рано или поздно это бы произошло. Она упрямая, достала бы всех своими рассказами. И что тогда, все твои усилия псу под хвост? Прощай, спокойная вымечтанная жизнь? Комфорт, на который ты имеешь больше прав, чем кто-нибудь другой? Ты знаешь, что нужно делать».

«Нет, не могу. Жалко ее».

«Можешь. Ту, другую, ты тоже жалел. Но недолго. Стоило ей бросить на тебя один косой взгляд — и все».

«Там все иначе. Она была слишком опасна, долго ей возле меня прожить не удалось бы. И потом, ее следовало наказать за ее выбор. И я наказал».

«Ну что ж, твоя совесть выдержит еще одну необходимость наказать».

«Скорее, избавить от страданий старения. Да, да… Пусть не мучается. Она это заслужила».

«Вот и отлично. Она любит на рассвете поплавать, это все знают. И все знают, что самых хороших пловцов иногда хватают судороги. Вот тебе и несчастный случай».

Руки больше не тянулись и не хватали. Исчезли и мелькающие перед глазами картинки, которые не успеваешь разглядеть и только вздрагиваешь. Наступил покой.

***

С чем сравнить первое утро в Крыму? Все пять чувств трепещут и перестраиваются. Особенный праздник у обоняния. Нос будто прочистили, он начинает слышать, чуять, внюхиваться в запахи, вся душа испытывает сладостное томление. Разве можно обычным носом учуять одновременно аромат моря и умопомрачительный запах торговой палатки с узбекскими продолговатыми тяжелыми дынями? И сквозь этот дынный, почти эротический густой дух расслышать наступательную ноту кофе по-восточному из открытых кофеен! Дивный мир запахов первым поражает северное обоняние, берет скучного горожанина в сладкий южный плен, да так, что только равнодушный или уж вовсе ненормальный может уехать отсюда без горького сожаления.

Мир запахов Вера воспринимала как некое особое пространство. Была уверена: именно запахи особенно тонко связаны с человеческим телом, с работой интуиции, памяти и воображения. Запах — это некий подвижный пограничный слой между человеческой душой и внешней средой. И хотя отец психоанализа дедушка Фрейд считал, что чувствительность к запахам — атавизм, симптом заторможенности в психическом развитии, но помилуйте, не во всем же соглашаться с мировым светилом! «Нос, — любила говорить доктор Лученко своим практикантам, — попросту говоря, старше зрения. Когда мы с вами были амебами и лениво плавали в первобытном море, глаз у нас, сами понимаете, еще не было. Мельчайшие молекулы разных веществ и существ, попадая в то, что заменяло нам нос, сообщали информацию о съедобности или несъедобности наших собратьев и обо всем новом и важном для нашей жизни».

Но вот к древнему обонянию подключается зрение. Краски юга так полноценны, богаты и насыщенны, точно каждый цвет родился только здесь и сейчас. Синее небо, бирюзовое море, жгучий желтый песок, нежнорозовые креветки… Что-то случается с обыкновенным человеческим глазом. Он перестает вдруг видеть только серенькое или черненькое, как видел у себя дома, в городе, он начинает различать весь спектр.

Насладив нос и глаз, Крым принимается прочищать ухо. Он вливает в полуглухие городские ушные раковины курортников неведомые звуки. Они теперь слышат всхлипы волн, вскрики чаек, басы пароходов. Даже приевшаяся попса становится музыкой, что уж говорить о настоящей музыке! Здесь даже какая-нибудь обычная гитарная импровизация Пако де Лусии, льющаяся из открытых дверей гостиничной веранды, кажется почти божественной гармонией. Пожалуй, Моцарта или Шопена в Крыму лучше не слушать. Душа может не выдержать такого блаженства.

Все эти мысли мелькали в голове, словно пестрые бабочки, пока мать семейства готовила завтрак для себя и ребят, стараясь отодвинуть необходимость будить их и звать к столу. Пусть поспят подольше.

Затем начался первый курортный день с радостными сборами на пляж, прогулкой по набережной, поисками удобного места и, наконец, первым восторгом погружения в морскую прохладу, переходящим в неспешное ленивое блаженство под тентом, на топчанах.

Вера разглядывала пляжников и пляжниц и впервые в этом году открывала такой понятный мир телесной наготы. На морском пляже царила мода на человека обнаженного. Тонкие полоски ткани, прикрывающие все, что надо прикрывать у мужчин и женщин, фактически больше обнажали, чем прятали. Вера посмотрела на Ольгу материнским глазом. Вместо ожидаемого бикини она увидела минус-бикини: четыре треугольничка лимонной кислотной расцветки, два на бюстгальтере, два на трусиках. После намокания эти миниатюрные треугольники становились почти прозрачными. Вера вздохнула. Впрочем, оглядевшись по сторонам, она поняла, что все раздеты точно так же. Самое смешное, что даже толстяки и толстушки были открыты в той же степени, что и худосочные и дистрофичные. «Да здравствует тело!» — мысленно проскандировала Вера, критически оглядывая свой слишком закрытый, как ей теперь казалось, купальник.

Слегка очумевшие от солнца, киевляне вернулись домой перекусить. Обед плавно перешел в послеобеденный отдых. Дети, не очень-то церемонясь, сразу уединились в своей комнате, Вера прилегла было с книгой, но тут же провалилась в душный полуобморочный сон. Мозг, утомленный обилием впечатлений, просто отключил сознание. Но и во сне Вера радовалась долгожданному югу, покою и морю. Море шумело в снах, накатывало брызжущим валом и с плеском откатывалось.

Вот уже скоро восемь на часах. Южный день никак не хотел признать свое окончание и назваться вечером; он все шумел, волновался и непривычной жарой обволакивал приезжих. Наскоро выпили по стакану сока — кофе Вера запретила из-за жары — переоделись и отправились в условленное место на привокзальную площадь. Оказалось, Андрей взял с собой на море друзей, Ивана и Галину. Так что на вечернее купание собралась компания из шести человек, не считая собаки.

Все быстро перезнакомились между собой. И пока шли по набережной к пляжу, благо было недалеко, Иван выступал в качестве гида, показывая попутчикам Андрея наиболее удобные места на пляже. Несмотря на утреннее купание, киевляне вновь успели утомиться от крымской жары, ведь от нее никуда не спрячешься. Окунуться в море хотелось поскорее. Не выбирая долго, сбросили с себя одежду и с визгом, ором и лаем кинулись в морскую прохладу. Иван и Галина раздевались степенно, как местные жители, без дикого нетерпения приезжих.

Наплававшись и наигравшись с Паем, который все норовил схватить Веру и Ольгу за купальник и вытащить из воды, компания вывалилась на берег. Промокая себя полотенцем, Вера блаженно вздохнула, обращаясь к феодосийцам:

— Вы даже не понимаете, как хорошо жить у моря!

— Тобто как это «не понимаем»? — хитро прищурился Жаровня. Он все посматривал на знакомую своего друга оценивающе и пару минут назад уже успел потихоньку показать Андрею, что одобряет его выбор.

— Ну, если и понимаете, то привыкли к этой красоте. — Вера растянулась на топчане, подстелив полотенце. — Вижу, вы уже курить хотите, мы с Галей вас, ребята, отпускаем, чтоб не дымили тут.

— Ну! Как догадалась?! — шумно удивился Иван, доставая пачку сигарет, а Андрей тихонько рассмеялся. Он с удовольствием разглядывал Веру, стараясь только не пялиться слишком открыто.

— Вы знаете, Вера, — включилась в разговор Галина, — не так уж мы и привыкли. После Екатеринбурга здесь замечательно живется.

— О, так вы с Урала! У меня в Екатеринбурге много знакомых. А сюда как попали? Если не секрет, конечно,

— Какой там секрет, — махнула рукой Галя. Вера ей понравилась, и она охотно болтала, пока мужчины курили в сторонке. — В Феодосию мы с Иваном переехали совсем недавно, пять лет назад. Ой, знаете, как мы любим все выращивать! Может, потому нам в Крыму так хорошо. Даже в уральском климате мы умудрялись разводить маленькие садики-огородики, высаживали их возле нашего многоквартирного дома. Такие маленькие зеленые оазисы, для души и для радости глаз. Соседи сперва крутили пальцем у виска, а потом многие приходили любоваться на наши островки зелени. У всех-то дворы заасфальтированы, и свободные места занимают гаражи, а тут мы со своей зеленью… А здесь жили две мои тетки. Там, на Урале, у нас не складывалось, и они нас сюда переманили. Я не жалею, здесь хорошо, зимой вот только с работой тяжело. Но тепло и сытно, тем более участочек свой, а у Ивана маленькая кафешечка. Мама осталась на Севере, это и хорошо, — Галя оглянyлacь на мужа украдкой, — мы не очень ладим. Да и с братом тоже… Хотя он ни при чем… Жаль вот только, что одна тетушка моя умерла, царство ей небесное. Зато участок мы получили благодаря ей. Осталась теперь только тетя Катя, Екатерина Павловна.

Лежавшие на соседнем топчане в обнимку Оля и Кирилл повернули растрепанные головы. Кирилл сказал:

— А мы знаем одну Екатерину Павловну. Мы вчера у нее квартиру сняли, на улице Карла Либкнехта, в самом центре.

— Ой! Это же моя тетя и есть, — обрадовалась Галина, — ну надо же, какое совпадение! Ваня, иди сюда!

Жаровня приблизился к компании, так же шумно порадовался за киевлян и объявил, что лучшего места они во всей Феодосии найти не могли.

— Вот такая тетка! — кричал он, размахивая могучими руками. — Будете у нее в квартире как у Христа за пазухой! А то давайте к нам! Накормим своим, домашним, вон вы какие тощие, горожане, аж синие!

— Зато худые, на одном топчане помещаемся, — отшучивалась Оля, — и экономия опять же, пропитания нам нужно впятеро меньше!

Под возникший смех и галдеж Вера, в свою очередь, разглядывала Андрея. Он казался худощавым по сравнению с армейским другом, в его стройном теле не было ни капли жира. Мышцы рельефно прорисовывались при каждом движении, но в меру, и вообще в нем всего было в меру: не слишком высок или мал, не болтлив и в то же время не молчун. Обращала на себя внимание необыкновенная координация его движений. Каждый жест был абсолютно точен и экономен. Такое Вере не часто приходилось видеть, и она смотрела на него во все глаза.

Андрей заметил этот взгляд и превратился, как многие мужчины в такие минуты, в мальчишку — этакого Тома Сойера, который ходил на руках и выкидывал всякие коленца перед девочкой Бекки Тэтчер.

— Иван, а давай-ка разомнемся, по старой памяти. А? — спросил он.

Иван обрадовался.

— О! Конечно, давай! Я тут совсем заржавел.

Они отошли в сторонку, в свободное от топчанов и пляжников место. Жаровня страшно выпучил глаза, рыкнул и понесся на Двинятина. Когда они сблизились, Андрей, казалось, просто шагнул в сторону, но Иван покатился по песку. Никто, и Вера в том числе, не заметили никакого движения. Поднимая тучу песка, Иван вскочил и вновь налетел на Андрея.

Оля с Кириллом, смешно приоткрыв рты, смотрели на потасовку. Мать семейства на секунду заволновалась, но лишь на секунду. В глазах друзей было мальчишеское бесшабашное веселье, и больше ничего. Она обратилась к жене Ивана:

— Ребята служили в воздушно-десантных войсках?

— Точно, — подтвердила Галина.

А «цирковое представление» продолжалось. Вокруг столпились пляжники, в основном молодежь, и возгласами «вау!» и «упс!» выражали свое отношение к происходящему. Мокрый от пота, Иван продолжал наскакивать на Андрея, тот неуловимыми и точными движениями валил его на песок. Казалось, он играет, зная заранее каждый шаг противника и успевая раньше. Это было удивительно: мощный, широкий, мускулистый Иван ничего не мог поделать с поджарым противником, он страшно рычал и кричал, подбадривая себя, но все было тщетно. Наконец Жаровня длинной волосатой рукой изловчился зацепить Андрея за ногу, потом подхватил его на плечи, причем схваченный противник лишь расхохотался. Иван легко, будто ноша ничего не весила, с воплем понесся к воде, и оба рухнули в зеленую волну.

Вскоре довольный и мокрый Андрей, промокая полотенцем лицо и усы, осторожно присел на краешек топчана, где отдыхала Вера. Кирилл хотел было выразить свой восторг и попросить показать приемчик, но Оля eго незаметно ущипнула, и парень только кашлянул.

— Вера, — сказал Андрей, — я о вас совсем ничего не знаю, а хотелось бы узнать побольше. Это не будет слишком нагло с моей стороны?

Вера лукаво покачала головой.

— Вовсе нет. Мне ведь тоже о вас почти ничего не известно. Ну вот, стало ясно сейчас, что вы мастер айкидо.

Андрей удовлетворенно улыбнулся, но при этом сумел как-то смущенно пожать плечом — дескать, какой там мастер, так, балуюсь слегка. Вера продолжала:

— И мне тоже хотелось бы узнать о вас что-то, кроме армейских навыков, нынешней профессии и любви к животным. — Она кивнула на своего любимца. Пай, весь перемазанный в песке, мирно дремал под Вериным топчаном.

— Спрашивайте, отвечаем.

— Ну, для начала, как ваша фамилия?

— Двинятин. Андрей Владимирович. Теперь ваша очередь. Чем вы занимаетесь в мирной жизни?

— Я врач, психотерапевт. Работаю в клинике.

— Раз вы врач, то мы с вами почти коллеги, — лукаво заметил Андрей. В его словах явственно звучала радость: «дама с собачкой» оказалась не запредельно крутой деловой женщиной, а практически ровней ему. Оставалось надеяться, что у них с Верой обнаружится еще что-нибудь общее. — Представляю, как вы устаете от человеческих проблем! Обещаю, что не буду к вам приставать ни с какими вопросами по вашей профессиональной части.

— Приставать ко мне бесполезно, я сейчас никакая не доктор, а купальщица и загоральщица, — кокетничала Вера, с удовольствием ощущая себя действительно просто женщиной. Она прекрасно поняла, для кого была затеяна демонстрация ловкости.

Под эту легкую болтовню незаметно, но красиво, по-крымски ярко начался закат. Народ на пляже не убывал, все спасались от жары в море, не обращая никакого внимания на сумерки. На потемневшей воде танцевали огни морского порта, и уже намечалась бликами расплескавшаяся оранжевая краска заходящего солнца. То и дело слышались крики разносчиков всяческой снеди. К шуму южного города, как к постоянному фону, ухо начало привыкать. Фон складывался из возгласов «Ма-а-роженое в вафельных стаканчиках!», негромких интимных предложений «Креветки, первая свежесть, экологически чистые рачки», криков мамаш «Ты куда, маленький мерзавец?! Уже синий весь!», шума прокатных водных мотоциклов, грохота песни из ближайшего ресторанчика, ритмичного шороха волн по крупной гальке и разговоров, разговоров, разговоров…

Разговоры Веру умиротворяли, она время от времени кивала то Оле, то Ивану — они спорили, кажется, о непостоянстве крымской погоды. Андрей больше помалкивал, теребил свои усы, Галя пила воду из пластмассовой бутылки. Становилось темнее, но не прохладнее. Мимо прошел еще один живописный торговец, он разносил пахлаву. Провожая его взглядом, Вера заметила невдалеке сидящего на топчане рядом с полной женщиной парня. Вгляделась, подняла бровь.

— Николай, — негромко сказала Вера.

Парень завертел головой.

— Логвин, — добавила она.

Парень уставился на Веру, не узнавая. И тут полная немолодая женщина, тоже взглянувшая на Веру, вскочила.

— Родная моя! — закричала она, подбегая и тяжело увязая в песке. — Матушка! Спасительница!

Подбежав, плюхнулась у топчана на колени и зарыдала, сотрясаясь всем своим крупным телом. И компания, и все окружающие с веселым любопытством наблюдали, как смущенная Вера пытается поднять тяжелую тетку, как бегает вокруг и басовито лает белый спаниель. Женщина кое-как успокоилась и дала себя усадить рядом с Верой на топчан, но тут же громко завопила узнанному доктором сыну Николаю, чтоб он немедленно подошел и бил земные поклоны, в суматохе подошедшего сына не было слышно: Вера уговаривала женщину успокоиться, мол, все это пустяки, та благодарила без конца и вновь начинала плакать. «Точно как вы говорили, ну все правда! Целых полгода я ждала, как вы велели, и он вернулся!» — всхлипывала она. Вера уже раскаивалась, что позвала Николая, и старалась успокоить женщину. «Я очень рада, что у вас с сыном все в порядке», — повторяла она.

Николай, неловко кланяясь, увел свою темпераментную маму в сторону выхода с пляжа. Вера, улыбаясь, помахала им рукой. Галя, Андрей и Иван тут же потребовали от доктора объяснений, когда и как она спасла жизнь маме с сыном.

— Да никого я не спасла, — с досадой отмахнулась Вера, — история обыкновенная и банальнейшая.

— Не верим! — громко бушевал Жаровня.

Его жена просила не кричать на весь пляж, в то же время с любопытством поглядывая на Веру и ожидая какой-нибудь невероятной истории. Андрей присоединился к общим просьбам, даже Оля с Кириллом пересели поближе.

— Ну, давай, ма, не томи, — сказала Оля. — Пусть все знают, какая ты у меня волшебница.

И Вера рассказала, как несколько лет назад была в Москве по приглашению своего коллеги и учителя, известного в мире психотерапевтов специалиста, врача и создателя собственной клиники. Он проводил что-то вроде конференции, но чисто практической: все приглашенные ему ассистировали. В одной из палат лежала женщина в состоянии депрессии. Случай хоть и не безнадежный, депрессия не эндогенная (то есть вызванная не внутренними разладами в организме, пояснила рассказчица, а внешними причинами), но тяжелая и затяжная. В один не очень большой отрезок времени женщина получила несколько ударов судьбы: потеряла работу, узнала, что ей изменяет муж, и выгнала его. Но главное, она перестала получать письма от сына. Взрослый самостоятельный парень, не найдя себе применения в городе после армии, завербовался в войска ООН, прошел все подготовки и уехал. Тут как раз началась война в Эфиопии, два письма пришли оттуда. А после очередного конфликта с соседней маленькой страной письма прекратились. Их не было уже несколько месяцев. Женщина обращалась к военным, ей не отвечали. Она решила, что сын погиб, неудачно пыталась покончить с собой и теперь находилась в клинике под строгим постоянным надзором. Тупое пассивное подчинение, отсутствие интереса к жизни, аппетита, отсюда замедленность и кое-какие нарушения физиологического свойства, похудела на пятнадцать килограмм…

В таких случаях, объяснила Вера, нужно только время, оно лечит, но, к сожалению, часто не успевает, слишком медлит. Тогда на помощь приходит химия, антидепрессанты. В один из обходов Вера присела возле пациентки. Стараясь нащупать ниточку доверительного контакта, попросила показать фото сына. И потом, сама не зная почему, вдруг сказала: «Ваш Коля жив. Просто не может сейчас написать. Он и сам переживает, что не может, понимает, как вы волнуетесь. А вы обязаны ждать и твердо — понимаете, твердо! — знать, что он жив, что вы ему нужны, что не имеете права вот так взять и оставить его одного. Да, вам больно, у вас невыносимая психическая боль, это от нее вы пытались спастись, уйти в небытие. Но вы думайте не о ней, а о том, как было бы больно Коле, если бы он вас лишился. Намного больнее, чем вам! Вы же этого не допустите? Ради него вы обязаны все вытерпеть и жить».

Неожиданным утверждением, что сын жив, Вере удалось слегка вывести пациентку из состояния заторможенности. Она теперь охотнее шла на контакты, только все время держала в руке фотографию сына, смотрела на нее и повторяла: «Живой». Видно, крепко поверила.

— Потом я вернулась домой и забыла об этом, — сказала Вера. — Хватало других пациентов и более тяжелых случаев. А сейчас посмотрела вокруг и узнала ее сына, стало любопытно, окликнула. Вот и все.

— Ничего себе «вот и все»! — выдохнул Жаровня без всякой паузы, не давая слушателям хоть немного задержаться мыслями на рассказе и осознать. — Теперь понятно, чего она устроила тут такие танцы!

— Действительно, Вера, — с каким-то почтительным ужасом сказала Галина, — как же вы узнали, что сын живой? Вы что, по фотографии можете все о человеке узнать? Вы предсказательница? Ясновидящая?!

Вмешался Андрей.

— Не налетайте на человека. Психотерапевт в отпуске.

Кирилл и Оля гордо улыбались, будто психотерапевт принадлежал лично им. Андрей же счел возможным попросить:

— И все-таки ужасно интересно узнать, как у вас это получилось. Расскажете?

Вера уже некоторое время чувствовала легкий дискомфорт и тревогу. Обычно, если что-то грозило людям из ее внутреннего круга — близким родственникам или любимым подругам, — организм сигнализировал головной болью, сжатием сосудов, слабостью. Но сейчас тревога была едва ощутимой, дети находились рядом, и Вера отнесла свое состояние на счет слишком большой порции крымского солнца. Значит, надо отвлекаться разговорами.

— Ну, если народ просит…

Стараясь не произносить специальных слов, Вера рассказала, что некоторые ученые, в том числе и лично она, уверены, что у человека не пять чувств, а гораздо больше. Только он не знает о них. Потому что они замкнуты на подсознание, а сознанию доступны лишь пять. Отсюда всякие фокусы с телепатией, сны, в которьгх делаются открытия, предсказания и прочее. Есть еще и разная степень чувствительности на эти слабые сигналы из подсознания в сознание, у кого-то эта степень высока, у кого-то отсутствует вовсе.

А главное, у нас в мозгу постоянно включено нечто вроде компьютера, перебирающего варианты. Только гораздо тоньше и мощнее. Один психотерапевт и писатель назвал его «механизм вероятностного прогнозирования».

— Вот вам, Ваня и Андрей, наверняка приходилось в армии спать в разных условиях. В том числе, предположим, и на полигоне, где стреляют из пушек. Очередь вашего подразделения еще не подошла, и вы прикорнули. Пушки стреляют, ваш мозговой компьютер прогнозирует, что они будут стрелять и дальше, и вы спите. Но вот стрельба окончилась, и вы просыпаетесь — прошу заметить! — от тишины. Компьютер снова выдвигает прогноз: все в порядке, потому что тишина длится некоторое время, и вы снова задремываете. Опять начинается стрельба, и вы на этот раз просыпаетесь уже от нее.

Так вот, этот механизм, включенный постоянно, регистрирует все сигналы подсознания, всю информацию из внешнего мира, все мимолетно полученные впечатления — и перерабатывает на основании всего вашего накопленного опыта. То есть, как компьютер, в секунду перебирает миллионы вариантов событий, которые могут случиться.

Прогнозирует вероятности, одним словом. Прогнозов этих накапливаются миллионы, они постоянно уточняются и редактируются, отбрасываются старые и возникают новые. Вот вам и объяснение всяческих чудес. По крайней мере, у интуиции именно отсюда ноги растут.

— Ну, а в моем случае достоверно могу сказать только одно, — подытожила Вера, — мне очень хотелось профессионально состояться. Я изо всех сил напрягалась, чтобы соответствовать своему учителю, и напряжение обострило работу «генератора гипотез». На фотографии я увидела волевое, умное лицо. Такого бойца погубить или взять в плен сложно — это раз. Мы знаем случаи, когда даже официально погибший оказывался живым, тем более спешить с выводами о судьбе пропавшего нельзя — это два. Сейчас уже не помню, но могла смотреть по телевизору новости, где сообщалось об очень малом числе потерь среди личного состава «голубых беретов» — это три.

Вера решила промолчать о том, что она тогда просто почувствовала по фотографии: парень жив, и все.

— Сейчас-то я вам рассказываю уже осознанно, — продолжила она, — а тогда все сработало за долю секунды. Плюс все то, что я не смогу объяснить словами ни сейчас, ни потом. Вот и сказала пациентке, что ее сын жив. Никто из других врачей этот рискованный ключик не использовал.

После наступившей тишины прорезался Иван:

— Тобто у каждого из нас есть этот… Генератор? А чего ж тогда не все мы кудесники и волшебники? Не-е, что-то вы от нас, грешных, скрыли.

— Дружище, — ответил за Веру Андрей, — у нас этот компьютер слабенький, а у Веры Алексеевны — мощный.

— Точно, — тут же встрял Кирилл, компьютерная душа. — У мам-Веры процессор с тактовой частотой такой, что ого-го.

— Все равно Ваня прав, — сказала Галя, — получается, что чудес не бывает.

Вера прищурилась.

— Это когда все подробно объяснишь, то становится неинтересно. Сами напросились, вот и получайте. А вообще, как специалист вам говорю: в глубинах человеческой психики скрыто тайн и чудес больше, чем во всей Вселенной.

Наступила пауза, друзья Андрея задумались, а сам он во все глаза смотрел на Веру. Потом решился сказать:

— Но тут не одно чудо, ребята, а целых два. Смотрите, Вера, вы видели фотографию парня несколько лет назад. Обычно люди не всегда похожи на свои фотки. Потом, как вы сами сказали, было много разного, и вы об этом случае забыли. И вот теперь вы парня не только узнали, но вспомнили имя и фамилию. К тому же в сумерках. К тому же издалека. Кто из нас, скажите, так смог бы?

Супруги Жаровня встрепенулись и снова уставились на Веру.

Тут Оля вступила в разговор:

— Подумаешь, это еще что! Мама может вспомнить человека, которого видела среди сотни других, в метро на встречном эскалаторе, причем год назад. Если не верите, я вам расскажу такой случай. Ма, можно? Я заканчивала школу, и на выпускной вечер хотелось сшить что-нибудь эдакое, необыкновенное. Мама у меня шьет, но мы решили вместе сходить к одной театральной художнице, чтобы посоветоваться. Мамина пациентка ее рекомендовала, мы тогда впервые пришли. Бабулька улетная просто! У нее муж какой-то важный чиновник, и он часто уходил из дому, когда у его жены были гости. Чтобы не светиться лишний раз, стеснялся, что ли. А эта художница своего мужа от уважения называла всю дорогу по имени-отчеству: Сергей Львович то, Сергей Львович се, просто задрала совсем. Вот мы с мамой попрощались и выходим от художницы… А-а, я забыла сказать, уже потом мне мама призналась, что она разглядела на каминной полке маленькую фотографию в рамочке, там была хозяйка дома с усатым мужчиной. Так вот, на выходе, уже на первом этаже, в темном подъезде навстречу нам по лестнице поднимается дядька, причем свет ему в спину, а нам в лицо, то есть его видно так слабенько, на контражуре. Тут мама говорит: «Добрый вечер, Сергей Львович». Дядька аж шарахнулся в сторону от неожиданности — незнакомые люди с ним здороваются по имени-отчеству! А потом ка-ак дунет вверх по лестнице, даже про лифт забыл!

Вся компания развеселилась, причем Оля-рассказчица хохотала громче всех. А Веру вновь охватило беспричинное беспокойство. Она поежилась, словно от зимнего холода, хотя жарко было, как в оранжерее тропических растений. Никто из ее спутников ничего не заметил, она опять поспешила отогнать от себя неприятное ощущение. Набросила на плечи тонкий шелковый пиджак и глубоко вдохнула свежий морской воздух.

Меж тем южная ночь была невероятно хороша. Полная луна светила так мощно, звезды сверкали таким бриллиантовым сиянием, а сине-черное бархатное небо висело так близко, что казалось, будто весь этот благословенный уголок Земли создан для радости.

Но это только казалось. Резким диссонансом ночную идиллию прервал вой милицейских сирен, крики курортников внезапно прорезали трепетную тишину. Машина с мигалками промчалась вдоль набережной и остановилась недалеко от того места, где расположились наши отдыхающие. Толпа людей, привлеченная чем-то происходящим у кромки берега рядом с волнорезом, несмотря на позднее время, все прибывала.

Жаровня поспешно поднялся и, увлекая за собой жену, торопливо пробормотал:

— Надо сходить, глянуть! Галя, давай скорее.

Кирилл вопросительно глянул на Ольгу:

— Хочешь, посмотрим, чего народ сбежался?

И они вчетвером быстрым шагом отправились смотреть, что переполошило отдыхающих настолько, что понадобилось вызывать милицию. Вера и Андрей остались сидеть вместе с Паем на разогретом за жаркий день песке. Они какое-то время молчали тем нетягостным молчанием людей, которым приятно находиться рядом и при этом совсем не обязательно разговаривать.

— Знаете, с вашими способностями надо работать… — скорее констатировал, чем спросил Двинятин.

— Знаю, во внутренних органах. Мой знакомый, полковник милиции, то же самое говорит.

Со скользкой темы знакомых Андрей решил свернуть на сегодняшние события.

— Вы остались, не пошли со всеми смотреть, что случилось. Вы нелюбопытны?

— Я нелюбопытна, а любознательна и терпелива. Согласитесь, любопытство и любознательность разные понятия, правда?

— Согласен. А терпение?

— Терпения нужно совсем немного, сейчас примчится моя дочь с Кирюшей, они сообщат все новости. Но не ждите ничего интересного, в столпотворении с участием милиции я не вижу ничего хорошего, скорее наоборот. Никогда не засматриваюсь ни на какие происшествия.

— Это понятно, я тоже. Нам с вами происшествий на работе хватает.

Верин собеседник, объединив их в одной фразе, решил объединить и их руки. Он чуть прикоснулся к ее руке. «Смело», — подумала Вера, но в этом прикосновении

было столько забавной для взрослого мужчины робости, что руку не отняла.

Андрей чуть вздохнул и тихо произнес:

— Какой это ужас, товарищи…

Помолчали. Вера продолжила текст:

— Какая разлука с душой…

— Что? — удивился он, — Вы тоже читали Светлова?

— Представьте, я еще иногда и читаю, — сказала она. — В том числе и хорошую поэзию. А вот то, что вы знакомы со стихами Светлова, это удивительно. Сейчас мало кто помнит их. Ну что, продолжим?

И, не дожидаясь ответа, она продекламировала:

Какой это ужас, товарищи,

Какая разлука с душой.

Когда ты, как маленький, свалишься,

А ты уже очень большой.

Неужто все переиначивать,

Когда, беспощадно мила,

Тебя, по-охотничьи зрячего…

Вера замолчала. Но Андрей не произнес последнюю строчку: «Слепая любовь повела». Возможно, для этого слова еще не настало время? И правильно, решила Вера, некуда торопиться. И сказала:

— Что-то мне как-то зябко, и вообще не по себе.

— А что такое? Вот, набросьте мою ветровку, согреетесь. А хотите, уйдем отсюда?

— Дождемся наших.

Тут они увидели в свете фонарей, как к ним спешит Кирилл, за ним едва поспевает Ольга. В отдалении медленно шли Иван с Галиной, она плакала, закрывая лицо руками. Андрей вскочил на ноги, быстрым шагом направился к друзьям.

Кирилл воскликнул:

— Мам-Вера! Там утонула наша квартирная хозяйка!

— Екатерина Павловна?!

— Да. Представляешь, Галина ее узнала!

— Бедная Галя, такой удар, — произнесла Вера автоматически.

«Ну вот, — подумала она. — Что-то началось. Или закончилось? Во всяком случае, меня уже не знобит».

— Мама! Как же такое могло случиться?

У Оли дрожали губы. Вера обняла ее и прошептала на ухо что-то утешительное. Кирилл, стоявший рядом, начал собирать разложенные на песке вещи, Вера остановила его, ошарашила командой «Стоять здесь, никуда ни шагу» и быстро вклинилась в собравшуюся толпу.

Лученко отстранила чьи-то преграждающие руки, произнесла властно «Пропустите, я врач!» и подошла. Как всегда в минуты концентрации, она ощущала страх и любопытство собравшихся, слышала любое сказанное слово и спиной, не глядя, видела каждого, чувствовала любое движение. В то же время она внимательно смотрела туда, где в свете фар милицейского дежурного автомобиля лежало на гальке тело женщины. К тому моменту, когда один из приехавших милиционеров отреагировал и сказал: «Врач не нужен, сейчас наш подъедет», а второй в двадцатый раз повторил: «Граждане, расходитесь, нечего тут стоять», Вера уже успела рассмотреть все, что ей хотелось. Она повернулась и прошагала по хрустящей гальке к своим.

Галя горько плакала.

— Нас просят проехать в милицию, на опознание, мы заберем свои вещи. — Расстроенный Иван принялся собирать и запихивать в сумку пляжную подстилку, резиновую шапку Галины, другие мелочи.

— Иван, Галя, мужайтесь. Хотите, поеду с вами? Ведь мы общались с вашей тетей вчера, то есть совсем недавно.

— Они сказали, чтоб вы шли домой, к вам подъедут утром. Извините, нам пора.

Огорченный Андрей попрощался и ушел с друзьями. Вера взяла Пая на поводок и заторопилась домой. Они щли по набережной, затем через переезд у вокзала, мимо шашлычных и южных кафе, мимо музея Айвазовского. Несмотря на полночь, было много народу на улицах, и песни, перебивая друг друга, неслись со всех сторон. Город ожил после дневного пекла. Но в сознании не умещалось, что посреди всей этой кипящей жизни плавал в воде труп Екатерины Павловны.

Вера была не меньше других расстроена смертью симпатичной пожилой женщины, однако держала себя в руках и контролировала происходящее. Она не отрывала взгляда от дочери, а та смотрела перед собой так, будто ничего не видела.

Дома Вера немедленно отправила детей спать. Взяла детектив, купленный еще на вокзале в Киеве, и прилегла.

Она прекрасно понимала, что будет дальше, и спать не собиралась. Пай залез на кровать, привалился к Вериным ногам своим жарким боком и немедленно заснул. Вот кто счастливец, никаких у него проблем и огорчений…

Минут через сорок в дверь постучал и заглянул Кирилл.

— Мам-Вера, Оля никак не успокоится…

— Иду.

Вера потянулась и отложила книгу. Песик, умаявшись за день, даже не пошевелился и продолжал спать. Набросив халат и не надевая тапок (деревянный пол приятно холодил ступни), она вышла в прохладу веранды. Оля с заплаканным лицом встала с расшатанного стульчика, прильнула к матери.

— Ма, ведь она только что была живая! — всхлипывая, с трудом проговорила Оля. — И такая смешная со своими круглыми очками! А теперь ее нет. Я не понимаю, как это?!

— Ну, успокойся Олененок. — Мать ласково погладила ее по голове и плечам. — Пойдем-ка со мной.

Вот и опять, как всегда, нужно собраться. Нельзя попереживать самой, нет на это времени и возможности, нужно помогать, говорить, говорить. Приводить в чувство. Ну что ж, если не можешь быть счастливой, быть нужной — тоже неплохо.

Они зашли в кухню, включили свет.

— Так, — скомандовала Вера, — Кирилл, задерни шторы, чтобы комары не налетели. Теперь наточи нож и тонко порежь мясо. Я пока приготовлю кляр. Начало второго ночи, самое время состряпать и поесть отбивные! Аты, дочь моя, сидя на вот этом стульчике у раковины, чисти и мой картошку. И слушай меня.

Вера ловко взбивала вилкой в фарфоровой чашке смесь из яйца, муки и воды. И продолжала говорить, пока дети покорно выполняли все ее распоряжения.

— Ну так вот. Смерть всегда страшна, а внезапная — еще больше. Вот только что был человек, ты его еще видишь и слышишь в своем воображении, а его уже нет. Оборвалась ниточка. Тоненькая, правда, так как познакомиться по-настоящему вы еще не успели. А представляешь, сколько нитей — даже не нитей, а канатов — рвется, когда внезапно умирает близкий кому-то человек? Сколько его друзей, знакомых, сотрудников, родственников и соседей почувствуют то, что ощущаешь сейчас ты? Только многократно сильнее. Так что я тебя отлично понимаю, Олюша.

— Ты же доктор, ты привыкла, — сказала Оля почти спокойно. Чистка картошки ее почему-то приводила в чувство.

— К смерти привыкнуть нельзя, и никакие доктора, никакие даже вроде равнодушные к ней санитары не привыкают. Они просто переключаются, и все. Но мы сейчас не о том. к смерти вообще лучше всего относиться без страха, а со спокойствием исследователя. Страхи относятся к сумеркам, значит, надо что? — надо включить внутри себя свет. То есть знание. Тогда сумерки исчезают. Мудрее всего относиться к смерти так: к чужой — с достаточной долей сочувствия и сопереживания, но без страха. А страх появляется, так как смерть другого напоминает о своей, которая тоже когда-нибудь… Но смерть так же нужна для жизни, как и сама жизнь, и хотя все ее боятся и отдаляют как только могут, жизнь всякой особи, хочешь не хочешь, оказывается более или менее растянутым самоубийством ради вечности рода. Мудрец сказал: «Не боль страшна, а ее ожидание, и не смерть, а лишь мысль о ней. Мудрый не ждет, ибо ждет всегда». И бояться перестаешь, если понимаешь и все это, и то, что страх — это боль психики, не более того.

Отбивные с картошкой уже весело трещали на сковороде, и на душе становилось парадоксально хорошо, и хотелось есть, и может быть, еще чаю. А Вера продолжала:

— Был у меня пациент, несколько лет проживший в паническом ожидании смерти. По-научному называется танатофобия. Молодой парень, между прочим. Перенес сложнейшую операцию на сердце, по каким показаниям — этого вам знать не нужно, С тех пор вел себя, как та самая пуганая ворона, которая не то что куста — всего на свете боится. Началось с кардиофобии. Малейшее сердцебиение — и все: дурнота, головокружение, страх смерти. Сам себя записал в инвалиды, не мог в одиночку ездить в транспорте, особенно в метро. В лифте тоже, это уже называется боязнью замкнутого пространства — клаустрофобией. Я с ним столько промучилась — убеждала всячески, гипнотизировала, пичкала формулировками словесных самовнушений, уговаривала дружить со своим сердцем, доверять ему, полюбить его, как ребенка, и простить ему все его страхи. Но он был очень зажат. Не выпускал из рук мобильный телефон, время от времени норовил лечь в какую-нибудь клинику под надзор врачей. Там ему терпеливо объясняли, что с сердцем у него все в порядке… Однажды на Новый год что-то случилось в его доме с отоплением. А живет он в здании, где в бойлерную попасть можно только на лифте. Холодно, неуютно, дом почти пуст — все к родственникам разъехались или шумно празднуют, до невменяемости. Обратиться не к кому. Он так замерз, что решился все же, дрожа, спуститься лифтом на три этажа в бойлерную. Пьяный в стельку работник обложил его матом и впал в спячку. Мой пациент почувствовал учащенное сердцебиение и бегом в лифт, наверх, домой. Тут гаснет свет, лифт останавливается! Он за мобильный, на кнопочки нажимать, уже ничего не соображая от ужаса и головокружения… Тут садятся аккумуляторы — он, дурачок, не подзарядил телефон. Все. Кранты! Паника! И что же вы думаете? Он, болезный, просидел так целых полчаса, то есть вечность для него, пока не включился свет и не открылись двери лифта. Но почему-то не умер… Пришел в клинику с охапкой цветов: «Вера Алексеевна, я выздоровел!» Как, что?! Рассказал эту историю. Оказывается, в тот критический момент он решил: раз я так боюсь смерти, надо что-то придумать, чтоб не умирать. И стал разговаривать со своим сердцем действительно как с живым существом. Вот и все. Потом он бойлерщику бутылку водки принес, тот был страшно удивлен и ничего не понял. А мой пациент заявил, что неприятности и враги — наши лучшие тренеры. Оказывается, они учат нас сопротивляемости, закаляют. Вот так-то. А гипноз не помогал.

Оля и Кирилл развеселились. Оля сказала:

— Ага, мамуля, не всех можно загипнотизировать! Вот меня точно нельзя!

А Кирилл спросил:

— Мам-Вера, а «мудрый ждет всегда» — это к вам относится?

— Нет, это не про меня, я человек, всего лишь кое-что знающий благодаря профессии. В отношении к смерти, так же как и к боли, к страданию, действуют обычные человеческие защиты.

— Какие?

— Переключение, вытеснение. Тогда о смерти не думаешь, даже если есть основания. К примеру, работа. Музыка. Любовь. Память и размышления. Природа. Книги. Мысли о смерти не «преодолеваются», не прячутся в какой-то там дрожащий закоулок мозга, а присутствуют в жизни с таким постоянством, что перестают пугать. Драпируются другими, более важными мыслями, повседневной работой. Не особыми усилиями, а дозреванием. И под занавес — практическое пожелание: мысли о вечном — мыслями, проблемы — проблемами, а жизнь — жизнью. Так что сейчас и душе, и телу я как дипломированный доктор прописываю вкусную еду.

И все семейство, включая проснувшуюся собаку, налегло на отбивные.

Так закончился второй день отпуска доктора Лученко и ее семьи.

6. ОПРОС НАСЕЛЕНИЯ

В шесть утра, так толком и не заснув, Вера открыла глаза в своей комнате и увидела Пая, его внимательный взгляд. Тут же хвост радостно замолотил по полу.

— Привет, — сказала Вера, протягивая к песику руку. Рука немедленно была вся облизана.

«Третий день в Крыму», — подумала Вера, потягиваясь, вставая и надевая легкий халатик. В открытое окно вливался свежий морской воздух. Остро захотелось на пляж, закрыть глаза и лежать, слушая прибой…

Непривычную тишину за окном прорезал женский голос: «Берта! Берта! Иди кушать!» Вера выглянула. За окном, в палисаднике, полном осенних хризантем, пожилая дама звала кошку. Серая красавица с белой треугольной мордочкой царственно приблизилась к консервной банке. Ела она медленно, несуетливо. Дама умильно смотрела на нее, приговаривая: «Проголодалась, маленькая. То-то же! Кушай, Берточка!»

Вера снова потянулась и замерла, нахмурившись. «Начинается», — сказала она сама себе, вспоминая вчерашнее. А что начинается? Надо было бы подумать о хозяйке квартиры, ее предчувствиях и внезапной смерти. Но в мысли все время вмешивался Андрей, он отвлекал и не давал сосредоточиться. А тут еще и Пай требовательно заскулил — ну, что же ты, забыла обо мне?

Вера умылась, потом причесалась, глядя в маленькое зеркальце у вешалки, сняла с гвоздя ключ и вышла наружу вместе с нетерпеливым спаниелем. На прохладной каменной лестничной площадке они свернули не на улицу, а направо — во двор. Песик сразу побежал к деревьям, деловито отмечая каждое.

— Вы не волнуйтесь, — сказала Вера пожилой женщине и кошке. Они тревожно смотрели на внезапно выскочившую собаку. — Пай очень воспитанный мальчик, видите, он на Берточку не бросается. Мы с кошками вообще дружны. Кстати, доброе утро, меня зовут Вера.

В глазах соседки заблистало жадное любопытство и желание поговорить.

— А я тетя Валя, меня так все называют. А это моя Берточка. — Кошка продолжала прерванную трапезу. — Вы из Катиной квартиры?

— Да, — вздохнула Вера.

— Ужас, правда?! Старушка округлила глаза, взгляд ее повлажнел. — Мы же сто лет знакомы. Всем делились. И вдруг такая нелепость… Берточка, иди в дом! Кому я сказала!

Вера решила не терять времени даром.

— Тетя Валя, разрешите зайти, поболтать с вами. Не возражаете?

— Да что вы, миленькая, какие возражения! — приветливо сказала соседка. — Я так рада, очень приятно, заходите! Так скучно одной. Ненавижу эту пенсионерскую тишину, когда только радио и телевизор. Но они ведь не собеседники. Чайку попьем?

— С удовольствием, я к чаю принесу конфеты, вы ведь любите шоколад.

— Ой! Как вы угадали? Я ужасная сладкоежка.

Вера завела Пая в дом, пообещала скоро его покормить и через минуту уже заходила в палисадник.

— О! «Ассорти»! Давно не ела таких, — обрадовалась тетя Валя.

— Хорошо, что пригодились. Мы с детьми специально их везли из Киева, хотели подарить квартирной хозяйке, если все удачно устроится. Да вот, не сложилось.

— Да, бедная Катюша. Теперь, выходит, мне ее конфетки достались. Пойду чайник принесу, уже вскипел.

Пока соседка была на кухне, Вера осмотрелась по сторонам. Квартира тети Вали была типичной для людей ее поколения. Портреты умерших родственников, книжный шкаф с классиками русской и зарубежной литературы, словарями, старый просиженный диван и сервант с желтоватой посудой эпохи застоя. Единственное, что порадовало доктора Лученко, было отсутствие лекарств и затхлого запаха старых вещей. Наоборот, в квартире было много воздуха, витал приятный цветочный аромат, в синей вазе стоял букет свежесрезанных роз, ярко-желтых, с алой окантовкой лепестков.

— А вот и чаек.

Хозяйка расстелила на половинке круглого обеденного стола белую крахмальную скатерть и неторопливо сервировала приборы для чая.

— У вас очень уютно, — сказала Вера, — приятно, что вы любите цветы. Ученики приносят?

— А как вы догадались?

Вера укоризненно сказала:

— Ну что вы, тетя Валя, вам же соседка успела шепнуть, что взяла на квартиру психотерапевта. А мы, психотерапевты, сразу видим хорошего человека. Вот я и говорю, вас ученики помнят и любят. А преподавали вы английский. — Вера кивнула в сторону полки книжного шкафа, сплошь заставленной литературой на родном языке Шекспира и Агаты Кристи.

— Спасибо на добром слове, — смутилась тетя Валя, — я действительно люблю цветы, мои ученики это знают. Сейчас не преподаю уже, только частные уроки, и то редко. Слава богу, английский сегодня востребован, не то что русский язык и литература. Да… Мы с Катюшей не один пуд учительской соли съели. Она преподавала пение. И еще подрабатывала в музыкальной школе. Кстати, была замечательной пианисткой.

— Расскажите о Екатерине Павловне. Вы ведь ее хорошо знали.

Старушка помолчала печально, не забывая, впрочем, прихлебывать чаек и налегать на конфеты.

— Что рассказывать-то? Она была очень жизнелюбивым человеком. Умела радоваться жизни. Понимаете?

— Понимаю.

— И душа у нее молодая, как у девочки-подростка. Она оттого и дневник вела, что ее переполняли всякие чувства, впечатления.

Интуиция Веры сделала стойку, как охотничий пес.

— А откуда вы про дневник знаете? Обычно люди, если что записывают, не делятся ни с кем. Для того и заводят дневники, чтоб делиться сокровенным только с листом бумаги. Чистый лист — вот их собеседник.

— Ну да, ну да. Только Катя была необычная, не такая, как все. Она, бывало, сидит со мной у моря и вдруг скажет: «Нужно пойти записать, какой сегодня закат прекрасный, цветом похож на персик. Такого еще не видела» — и торопилась домой, представляете?

Вера поднялась из-за стола, прошлась по комнате. Подошла к окну. Оно выходило на довольно оживленную, несмотря на раннее время, улицу. Курортники уже устремились на пляж, торопились на рынок. Тетя Валя не спеша продолжала вспоминать покойную подругу.

— Так что, видите, у Кати были странности. Но кто сегодня без странностей? У каждого свои мухи в голове, вам ли не знать… — Она замолчала в нерешительности. — Вот мой муж, например…

Вера отвернулась от окна и внимательно посмотрела на собеседницу.

— Не стесняйтесь. Я же психотерапевт, так что мне можно. Он нездоров?

Соседка покойной хозяйки квартиры смутилась.

— Э… Как вам сказать… Он несколько раз лежал в больнице.

— В связи с чем?

— Шизофрения… Но в неопасной форме! — испуганно выкрикнула тетя Валя. — Иначе его не брали бы на работу. Он за городом на лесопилке работает, и все в порядке, только весной обострения… А так он дома мало бывает.

— Но что же с ним? — участливо спросила Вера.

— Да разговаривал сам с собой, включал и выключал свет в комнате, называя всякие странные слова… Потом ему было плохо, я думала — отравился. Мужа положили в токсикологию. А он очнулся, увидел на соседней кровати подушку, и она показалась ему мной, — извиняющимся тоном сказала соседка. — Ну вот они и…

— Может, это и не шизофрения, — сказала Вера, желая вернуться к важной для нее теме разговора. — Так бывает и при других нетяжелых заболеваниях, вы не переживайте… Мы говорили о странностях Екатерины Павловны.

А в чем еще они, эти странности, выражались? Кроме дневника.

— Представляете, она утверждала, что слышит по голосу, когда человек врет. Не по поведению, не по манере себя держать, краснеть там или опускать глаза. Ведь мы, педагоги, видим по всем этим признакам, когда уче-ники нас хотят обмануть. Но только по одному голосу?.. Дескать, она может с закрытыми глазами сказать, когда врут. По тембру, что ли.

— И кто же врал, с точки зрения Екатерины Павловны?

— Многие. Родственники ее, например. Знаете, это, по-моему, у нее уже старческое начиналось. Вот у Кадмия она могла жить, как у Христа за пазухой. На всем готовом. Он ведь очень богатый. Все, что тетя захочет, ей покупал. Но она все-таки у Ивана и Гали предпочитала жить, может, не хотела так далеко ездить? Даже деньги, вырученные от этой квартиры, от курортников, тоже тратила на себя. Я, прости Господи, ей завидовала.

— Да много ли пожилому человеку надо? Что она могла потратить на себя?

— А вот тут вы, милая моя, ошибаетесь! Когда у Катерины завелись деньги… А для пенсионерки это огромные деньги, в удачный сезон тысячу долларов могла за квартиру с курортников снять… Так вот, она сразу начала путеше-ствовать. Съездила в круиз, посмотрела Грецию, Испанию.

— Ничего себе, пенсионерка! Значит, Екатерина Павловна тратила те деньги, которые получала за сдаваемую квартиру? Это нетипично. Обычно люди ее возраста стараются отложить сбережения на черный день.

— Вот-вот, о чем я вам и толкую. Странно! А теперь-то что ж? Вот и нет человека. Утонула. И ведь плавала отлично, а все равно, получается, не убереглась. Господи, горе-то какое! — запричитала вновь соседка, на глазах у нее выступили слезы.

— Что значит «плавала отлично»? Откуда вы знаете?

— Да она каждое утро ходила на море плавать, я точно знаю. Все еще спят, а я уже Берточку кормлю и вижу, как Катя в сторону набережной уходит. Возвращалась всегда радостная, меня уговаривала ходить с ней плавать. Я в прошлом году пошла с нею раз, видела: Катюша плавала, как молодая. И заявляла, что вода продлевает жизнь, представляете?

— Это чистая правда, — ответила Лученко, думая о том, что Екатерине Павловне вода, к сожалению, жизнь не продлила. — Но мы с вами отвлеклись. Вы говорили, покойная упрекала своих родственников?

— Ну да. Галка приехала из Киева и, чтоб не расстраивать Катю, сказала, что все в порядке. Что ее бесплодие будут лечить. А мне-то она шепнула, что хоть анализы и хорошие, но какая-то старая докторша предположила у нее непроходимость труб.

— Значит, Галина действительно соврала…

— Но она же это сделала из любви к тете, чтобы ее не расстраивать.

— Да-да, я понимаю.

— А Катя мне сказала: «Чувствую, что Галка врет». И еще сильнее расстроилась.

Когда выпили по второй чашке чая, Вера поблагодарила и вернулась от гостеприимной соседки к себе. Было о чем подумать, но думать не очень хотелось. «Зачем я ее расспрашивала? — запоздало корила себя она. — Любопытная, видите ли. Какое мне дело, в конце концов, до этих загадок? Отдыхать нужно! Я приехала на море расслабиться. Жалко старушку, конечно, но не стоит тратить свое время и силы на посторонние вещи. Мне есть на кого их тратить».

Приготовив завтрак для всех двуногих и четвероногих любимцев, Вера решительно скомандовала:

— Дети, подъем!

Царапнув когтями по деревянному полу, на стеклянную веранду белой молнией рванулся Пай. Оттуда раздалось сонное мычание. Затем, шаркая и зевая, вышла Оля, заспанная, в легкой трикотажной пижаме зеленого цвета.

— Ну, ма!

— Вставайте и по возможности оденьтесь, — сказала ма. — Через полчаса-час к нам придут. Из милиции, между прочим.

Оля скисла, вспомнив, что случилось с квартирной хозяйкой.

— И откуда ты все знаешь?

— Чую, — отшучивалась Вера, — чую милиционера на нашу голову.

И действительно, ровно в девять утра раздался звонок в дверь. Вошедший человек был в штатском, в очках-хамелеонах, за которыми не видно было глаз, неразборчиво представился, на секунду показал красную книжицу удостоверения и попросил паспорта. После долгого изучения документов достал потрепанную папку с бумагой, начал задавать вопросы. Кирилл с Ольгой после полубес-сонной ночи отвечали вяло, при этом постоянно уточняя какие-то детали и пытаясь продемонстрировать незнакомому человеку, у кого из них лучше устроена память и наблюдательность. Вера вначале не вмешивалась в этот процесс. Затем сказала голосом властным и волевым, каким при необходимости говорила у себя в кабинете:

— Стоп! Начнем все с самого начала. Представьтесь, пожалуйста, по всем правилам. Чтобы мы услышали вашу фамилию, имя и отчество, а также ваш милицейский чин.

— Чин, уважаемая, это не у нас. А у нас, скажем так, звание: капитан Кухарчук Михаил Викторович.

— Очень хорошо. А мы киевляне. Приехали в ваш город отдохнуть. Познакомились с Екатериной Павловной на вокзале…

Дальше Вера подробно, четко и кратко рассказала все, что касалось общения с покойной. Капитан записал ее показания, все расписались, и он поднялся, собираясь уходить. Провожая его, Вера спросила:

— Михаил Викторович, вы сообщите, к каким выводам придет следствие?

— Какое тут следствие, все ясно как божий день. Наш эксперт сразу определил: гуляла вечером бабушка, поскользнулась и упала в море. Тут за год, скажем так, человек десять-пятнадцать тонет, такая вот статистика, ничего удивительного. Вы тоже будьте, скажем так, осторожны на воде…

— Михаил Викторович, — упрямо сказала Вера, — она не могла гулять вечером в купальнике.

— А? — остановился в тесном коридорчике милиционер.

— Покойная плавала в море по утрам, это соседка знает, я с ней разговаривала. Значит, только утром и могла утонуть. Почему же ее нашли вечером?

Кухарчук снял очки, прищурился на свою собеседницу и посоветовал:

Вы, скажем так, приехали сюда отдыхать. Вот, скажем так, и отдыхайте. А опрос населения, то дело правоохранительных, скажем так, органов. Понятно?

— Скажем так, понятно, — повторила Вера, машинально используя его слова-паразиты.

Капитан побагровел.

— Между прочим, уважаемые, ищите другое место для временного проживания. По причине того, что хозяйки теперь нету. Я пришлю людей эту квартиру опечатать!

— Чем мешать людям отдыхать, — рассердилась в свою очередь Лученко, — лучше эксперта научите работать! Он у вас вообще знает, что такое гипостаз трупных пятен? Да любому внимательному врачу ясно, что Екатерина Эске утонула утром и пробыла в воде не меньше двенадцати часов!

Кухарчук, слушавший Веру с открытым ртом, молча поправил свои очки-хамелеоны и вышел, хлопнув дверью.

«Что же это я, — расстроилась Вера, — опять не сдержалась». Она вышла вслед за капитаном и вернулась только через полчаса.

— Ну что? — спросила Оля. Они с Кириллом огорчились, что придется с хорошей квартиры съезжать.

Вера с досадой уселась на стул.

— Не знаю. Я и так и сяк заболтать его пыталась — не поддается. Тогда рассказала, что покойная, вероятнее всего, вела дневник и что я его могу поискать. Он повторил, что дело и так ясное и его закроют, правда, заинтересовался, пообещал квартиру не опечатывать. Но я его морде хамелеонской не верю.

Меж тем южное солнце и море брали верх над всеми обстоятельствами, даже печальными. Когда из обычной рутинной обязаловки выпадаешь в отпускную свободу, хочется не пропустить ни одной секунды из доступных удовольствий. «А ну-ка, сонная команда, на пляж!» — так подгоняла Вера свое семейство, ловя себя на мысли, что на пляж, может быть, придет ветеринар.

Вскоре они уже сидели на городском пляже под навесом, пытаясь расслабиться. После ночной трагедии Вера Алексеевна строго-настрого запретила детям слишком далеко заплывать. Да и у них самих большого желания не было. Но море манило, вода смывала все посторонние мысли. Они улеглись на свои полотенца мокрые, оглушенные морем и солнцем.

Вскоре Оля сказала матери:

— Мы пойдем домой. Хочется спать, глаза слипаются. А ты?

— Я еще посижу. Мы с Паем попляжимся, не хочу сидеть в четырех стенах. — Она решила: пусть молодые побудут друг с другом.

Вера осталась под охраной верного песика. Сидя под навесом и лишь время от времени выходя на солнце, и то лишь для того, чтоб искупаться, она не переставала думать о странных обстоятельствах смерти квартирной хозяйки. «Кто теперь будет хозяином снятой квартиры? Галина с Иваном? Или муж сестры, художник? Нам еще предстоит кому-то из них уплатить за квартиру. А если они передумают ее сдавать курортникам? Значит, снова начнется морока — поиск другого жилья. Ох, не хотелось бы. Комната с верандой и кухней, хоть и крохотная, но такая уютная, нежаркая, окна в тихий дворик… Рукой подать до моря и пляжа. Рынок тоже близко, так удобно. Что еще нужно курортнику? Живи и радуйся… Надо поскорее выяснить, с кем договариваться. И Андрея нигде не видно. Интересно, куда он подевался? Ну, конечно, он со своими друзьями в тяжелую для них минуту…»

Вера никогда бы не поверила, если бы кто-нибудь сказал, что она в совершенстве владеет уникальной методикой покорения мужских сердец. Хотя психотерапевт вроде обязан располагать к себе людей. Но, что касается мужчин, она не делала ничего специально. Просто шла, прямо держа голову, и… Ее коллега, хирург и большой знаток женщин, то есть первый бабник клиники, сказал: «Лученко заходит в комнату так, словно только что прилетела “Боингом” из Парижа».

Еще она удивляла странным умением говорить только тогда и о том, что, с ее точки зрения, имело значение. Для многих женщин привычка к словесной трескотне так же естественна, как привычка есть, пить и спать. Вера не понимала просто трепа. Это ей казалось непродуктивной потерей времени. Умение вовремя молчать, с интересом слушать собеседника было не только профессиональной чертой, но и ее личной особенностью. Видимо, именно поэтому мужчины сами пытались произвести на нее впечатление, сами старались казаться умными и гадали, интересно ей с ними или нет.

Так вели себя все. Только не муж. Откинувшись на спинку шезлонга, женщина смотрела на море, и мысли ее возвращались к домашним проблемам, которые, как ей казалось, не последуют за ней дальше вокзального перрона. Однако Вера ошиблась. То, чем в данный момент была занята ее голова, она же сама иронично называла «перепи-ливанием опилок».

Если бы доктор Лученко обратилась за психологической помощью к специалисту, как к ней обращались тысячи людей за годы ее врачебной практики, что бы она рассказала о своих взаимоотношениях с мужем? Прежде всего, она предъявила бы длинный список претензий к нему. В начале списка стояло бы непонимание, равнодушие к ее плохому настроению, к ее обидам, к ожиданию утешения. Проблемой Веры, да и не ее одной, было полное неумение, а иногда и нежелание точно сформулировать: чего она, собственно, хочет от мужа? А ведь пора бы знать, что мужчина отличается от женщины сугубой конкретностью. Он всегда должен четко видеть цель разговора, смысл любого поступка, иначе теряет интерес к происходящему.

Присказка «сапожник без сапог» в Верином случае срабатывала на все сто. Виртуозные разборы чужих проблем в ее собственной личной жизни не помогали. Она, спасшая от краха множество семей, безучастно наблюдала, как ее семейный «Титаник» отходит в свое прощальное плаванье. И ничего не могла с этим поделать. Ей в браке не хватало чувств, эмоций. Но для ее мужа чувства — это китайская грамота. Они говорили на разных языках. А когда постоянно нужно каждое движение своей души переводить на другой язык, чтобы тебя смогли понять правильно, — согласитесь, это утомляет.

Вера устала от лени и безразличия Юрия. За долгие годы она не раз убеждалась в его абсолютной неспособности сопереживать. Бессмысленно было ждать от него сочувствия. Но почему-то она продолжала безуспешные попытки достучаться до него. И в результате достигла прямо противоположного: вместо утешения получала очередной выговор за то, что посмела потревожить Его Величество мнимой и надуманной проблемой.

…Вера вздохнула и, сообразуясь с чисто женской логикой, все же решила сходить на почту, позвонить домой и поделиться последними событиями, и хотя «опилки» не покидали Верину голову, она все же надеялась увидеть в Юре хотя бы друга, каким он был в дни их юности. С упорством, достойным лучшего применения, она не хотела признаваться даже самой себе, что отношения себя исчерпали и в них не осталось ни любви, ни дружбы.

Междугородние автоматы висели прямо на улице у почты, под синими козырьками. Очереди почти не было, в такую жару все предпочитали валяться на пляже. После десяти сигналов Вера услышала в трубке голос свекрови, которая, хоть и с неохотой, но все же брала трубку, дабы быть в курсе всех событий.

— Здравствуйте, Зинаида Григорьевна. Это я. Мы уже доехали, устроились, у нас все хорошо. Как у вас дела?

— Как у нас дела? Не всем же ездить по курортам! Надо же за домом следить. Кому-то работать надо, чтоб кто-то мог по курортам ездить!

— Именно, — привычно подхватила Вера. — Вы абсолютно правы. Вот я и езжу.

В трубке растерянно замолчали.

Вера никогда не поддерживала склоки, на которые нарывалась свекровь. Выяснять невыясняемые отношения, тем более по межгороду, — практически заранее проигранная игра. Вздохнув, Вера попросила к телефону мужа.

— Юрочка! Там тебя пани докторша из Крыма тpeбy-ют! — услышала она ядовитый голосок Зинаиды.

— Слушаю. Что, в Крыму землетрясение? — спросил муж сонно.

— Нет. Просто решила пообщаться с тобой.

Вера чувствовала, как начинает медленно закипать. Она уже пожалела о минутном порыве, заставившем ее идти на почту. Психотерапевт на некоторое время уступил место обыкновенной эмоциональной женщине, и от этого Вера чувствовала даже легкое облегчение, как всегда, когда такое случалось. Случались же с ней такие моменты освобождения от профессии совсем не часто.

— А-а… Ну и как там кипарисы, ананасы, шампанское?

— Не знаю, не пробовала. Ты собираешься и дальше беседовать со мной в подобном тоне?

— Да нет. Просто слегка поиронизировал. Устроились хорошо?

— Хорошо. Квартирка тихая, рядом море, рынок в двух кварталах. Только вот хозяйка квартиры, представляешь, на следующий день после нашего приезда погибла! Утонула в море.

— И ты, конечно, в центре всех событий!

— Ты соображаешь, что говоришь?

— Еще бы! Прожив с тобой почти двадцать лет! Ты же просто мастерица находить себе на задницу приключения!

— Подожди. Объясни мне, почему ты считаешь, что трагедия с нашей хозяйкой квартиры как-то связана со мной?

— Объяснить тебе? Ты хочешь, чтоб я тебе объяснил?! Пожалуйста! Ты не можешь жить спокойно, понимаешь?! Ты всегда и везде найдешь проблему на свою голову! Думаешь, почему я не хочу ездить с тобой в отпуск? Я устал. Я смертельно устал от тебя, от того, что ты всем помогаешь, во все вникаешь. Что каждый покойник, который скончался в радиусе пяти километров от нашего дома, обязательно оказывается твоим знакомым. И тебе всегда непременно нужно восстановить справедливость. Мне надоело, что к тебе в любое время дня и ночи может прийти пациент. Я хочу покоя. Именно поэтому ты ездишь в отпуск без меня. Ты не представляешь, как это приятно, когда дома тихо!

— В таком случае тебе предстоит двухнедельная идиллия. А тебе не интересно, как Оля, Кирилл? Ведь это первое в их жизни свадебное путешествие! Ты как отец, может, хоть дочерью поинтересуешься?

— Я уверен, что рядом с тобой молодоженам не будет скучно. Ты обязательно придумаешь для них какое-нибудь замечательное преступление, над которым будешь ломать голову весь отпуск. А они окажутся втянутыми во все перипетии твоего очередного расследования. Ты ведь неспособна отдыхать как нормальная женщина! Вот и сейчас. Ты звонишь, чтоб сообщить, что у тебя там очередная покойница нарисовалась. Зачем мне это нужно знать?

— Я сожалею, что позвонила.

— Вот и хорошо. Давай отдохнем друг от друга.

Повесив трубку, Вера прошла немного, села на скамейку скверика, расположенного рядом с почтой, и горько расплакалась. Она очень редко позволяла себе эту женскую слабость, но сейчас ее словно захлестнуло огромной соленой волной. «Ну вот. Я в чужом городе, все равно никто здесь меня не знает. Могу плакать сколько угодно».

Пай посмотрел на нее, склонив голову набок, и сочувственно лизнул хозяйке руку.

7. ТРОНЬКИ ВОДОЧКИ И НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

Сзади кашлянули. Вера обернулась и увидела Двинятина.

— Что случилось?

Он смотрел с таким сочувствием, что волна жалости к себе, вытекавшая вместе со слезами, поднялась с новой силой. Вера лишь замотала головой и прижала к глазам насквозь мокрый маленький платочек.

Андрей хотел сказать: «А я думал, психотерапевты не плачут». Почувствовав, что не следует этого говорить, он сел на скамью. Достал из кармана пакетик одноразовых платков, положил его в Верины руки и решительно заявил:

— Значит, так. Мы сейчас пойдем с вами в одно тихое кафе. Это заведение Ивана, и хотя он сейчас занят другими, не очень веселыми делами, мы возьмем чашечку кофе и чего-нибудь выпить, и поговорим. Если захотите, расскажете мне, что у вас стряслось. А нет, просто поболтаем о том, что взбредет в голову. Ну, пошли!

— Нет, Андрей! Нам нельзя в кафе, — горько покачала головой женщина.

— Почему? — поднял бровь ее спутник.

— Мы с собакой, а с собаками в кафе не пускают.

Вера так по-детски обреченно это сказала, что Андрей поспешил успокоить ее:

— В кафе Жаровни нас с вами пустят и с собакой, и с кошкой, и даже с бегемотом, если вы решите вдруг завести в городской квартире бегемота!

Он изо всех сил старался развеселить ее, и, похоже, ему это удалось.

Улыбнувшись сквозь слезы, женщина пошла следом за своим утешителем. Шагая по мягкому от жары асфальту южной улицы, Вера испытала такое облегчение, словно чья-то легкая рука отвела от нее нечто тяжелое, давящее, не дававшее свободно дышать еще минуту назад. Абсолютное спокойствие исходило от этого мужчины, который вот так просто решил, что сейчас нужно делать.

Они пошли тенистой улочкой мимо старых двухэтажных домишек. В воздухе висело жаркое марево. Открывшееся за поворотом уютное кафе в глубине двора было тем местом, которое они искали. Сели за столик на веранде, увитой виноградом, и увидели море, синим лоскутиком блестевшее на солнце, черепичную крышу дома. В уголке лежала кошка, она тщательно вылизывала свою шкурку.

— Гостей намывает, — сказала Вера и тут же скомандовала Паю, который заинтересовался кошкой: — Фу! Не трогать!

Пай мигом изобразил всем своим видом «не очень-то и хотелось» и лег под стол в прохладу.

— Что вы хотите выпить, когда есть настроение «надраться в дым»? Или с вами такого не бывает? — потер руки Андрей.

— Знаете, у меня есть одна подруга, она в таких ситуациях говорит: «Давай по троньки водочки, вона ж невредимая». Мы выпиваем по рюмке. Максимум по две. И знаете, отпускает. Но больше нельзя, потому что дальше уже будет совсем другое.

— Так. Значит, заказываем холодную водку, грамм сто. Салат из помидоров и огурцов. Черного хлеба. А там как покатит! Верно?

Вера кивнула. Она уже перестала плакать. Достала из сумки пудреницу, с неодобрением глядя на оплывшие от слез губы, покрасневший нос, набрякшие веки.

Пока она пудрилась, им принесли заказанное спиртное и закуски. Андрей сразу предложил выпить за упокой Эске, хорошего человека. Выпили не чокаясь.

— Как там ваши друзья, держатся? — спросила Вера.

— Стараются. С утра у нас был родственник, тот самый художник.

— Со странным именем Кадмий.

— Вы познакомились?

— Нет, Екатерина Павловна упоминала.

— Короче, он рано утром приехал, разбудил нас всех. Потом мы позавтракали и поехали в милицию. Там нам сказали, что это несчастный случай. Скорее всего, старушка любовалась полной луной, оступилась и упала с волнореза. С перепугу захлебнулась и утонула. Ивану казалось, что ваша квартирная хозяйка была в глубокой депрессии. А художник думает, что она покончила жизнь самоубийством… Ну а милиционерам-то какая разница? Наоборот, проще. Кадмий занялся похоронами, Иван тоже, а мы с Галей пошли на почту — звонить Галиной маме, она завтра прилетит из Екатеринбурга. Я увидел вас, отправил Галю домой, а сам подошел.

— Этот Кадмий, я слышала, известный художник? — спросила Вера.

— Да. Иван говорит, он всегда был странный, а сейчас, после смерти брата — еще больше. Да ведь художники все немного не от мира сего, знаете, такие… Артистические натуры.

— А мы с вами от мира сего?

Андрей принял ее улыбку на свой счет и весело кивнул:

— Мы с вами, Верочка, точно не такие, мы уже «тронь-ки» под легким градусом!

Его шутка вновь подействовала на Веру как обезболи-ваюшее. А от водки почему-то наступило не опьянение, а ясность мысли.

— Однако странно все это, очень странно. Екатерина Павловна совсем была непохожа на человека, настроенного на суицид, тут ваши друзья ошибаются. Поверьте, я насмотрелась на таких пациентов предостаточно. К тому же она не оставила никакой записки. — Вера помолчала, взвешивая, говорить или нет, потом продолжила: — И не любовалась она полной луной. К моменту восхода луны Екатерина Павловна лежала в воде уже не меньше двенадцати часов.

Андрей нахмурился.

— Ничего не понимаю… Почему вы так решили?

— Видела. Только знаете… Какое это имеет значение? Утром или вечером, а человек погиб. И не будем сейчас в это вдаваться.

Вера про себя подумала: «Будем — не будем, а мой супруг оказался прав, кажется, я опять оказалась рядом с преступлением».

Двинятин налил водку в две небольшие рюмки, в бокалы плеснул воды. Посмотрел на Веру и, смешно робея, предложил:

— Давайте выпьем на брудершафт. Что мы все время «выкаем»?

— Почему бы нет?

— Тогда давайте вашу руку.

Они выпили на брудершафт, почему-то одновременно рассмеялись, ткнулись губами друг другу в закрытые губы и принялись за салат с внезапным чувством голода.

Двинятин намеренно, подчеркнуто «тыкнул», чтоб уж точно не возвращаться к холодному и чужому «вы»:

— Ты считаешь, это несчастный случай?

— Не знаю. И не хочу знать. Всяких случаев мне хватает и на работе.

Они помолчали.

— Ага, вот кто у меня! — Иван неожиданно вынырнул из прохладной глубины кафе.

— Мы решили с Веруней троньки выпить под настроение, — доложил другу Двинятин.

— А что едим? — Нахмуренный Жаровня хозяйским взглядом обследовал их тарелки, недовольно покачал головой. — Люся! — позвал он совсем юную официантку. — Давай моего фирменного: окрошечку, потом седло барашка, винца массандровского. Верочка, как вы насчет «Черного доктора»?

— Погоди, гостеприимный ты наш! — Андрей решил сдержать Иванов широкий жест. — Мы же просто решили слегка закусить, чтоб исправить настроение.

— Вот и я вижу, у Вероньки глазки грустные. Нужно поднимать настрой! — Иван подал знак Люсе, бегом отправившейся на кухню выполнять его указания.

— Спасибо вам, Иван. У вас самого столько сейчас печальных обязанностей, а вы нами занимаетесь.

— Да ну! Дело житейское. Мне тоже полезно отдохнуть, тобто посидеть с друзьями.

Вера спохватилась.

— Кстати, извините, что я сейчас с таким вопросом, когда у вас горе. Но мы договаривались с Екатериной Павловной о квартплате и теперь хотим либо заплатить кому-то, например вам, за свое проживание, либо найти другой угол и съехать.

— Ничего не хочу слышать! — махнул рукой Иван. — Живите, отдыхайте! Мы этот вопрос перетрем по-семейному с Галей и племянником покойницы. Не бойтесь, никто вам отпуск портить не будет! Поговорим лучше о моем заведении, почему я теперь особую радость чувствую, сидя здесь. Хотите знать?

— Конечно, — сказал Андрей, хотя и так знал, — мы, Ванька, жутко любопытные. И потом, мы с Веруней уже на «ты», теперь осталось тебе забрудершафить.

— За чем же дело стало? Люся! — Командирский голос Ивана прорезал жаркий воздух, как снаряд.

Люся принесла бутылку вина. Иван разлил красное вино в высокие бокалы. Разливая, он подмигнул Вере, они выпили и расцеловались трижды. После этой процедуры Вере стало так легко, словно и не было никаких неприятных телефонных разговоров.

— Теперь рассказываю. Мое кафе собирались недавно отобрать одни бандюганы.

— И как же тебе удалось их урезонить? — спросила Вера, блестя глазами.

— Ты, наверное, знаешь, что на любую силу всегда найдется более сильная? У меня она есть. — И Жаровня продемонстрировал свои могучие руки. — Понимаешь, приходят ребята, эта шпана, которые собирают в районе набережной дань со всех кафешек и ларьков. Я им вежливо: так и так, только что открылся. Только магнолии зацвели, еще и не сезон. Я ж понимаю, это везде так, и платить не отказываюсь. Но приходите, когда будет выторг. Они — грубить.

Андрей развеселился.

— Представляю, как ты им ответил! Живые остались?

— Ну что ты, как можно. Сопляки они совсем, а я не зверь какой-нибудь. Ну, пару ребер сломанных, наверное, образовалось, их же пятеро было, думали легко справиться и отстали не сразу. Сами виноваты… Потом из милиции один приходил, намекнул, что можно посадить меня за то, что использую труд несовершеннолетних! — Иван кивнул в сторону Люси, перетиравшей посуду за барной стойкой. — А Галюха моя — мужу тетки, Кадмию тобто, кинулась звонить. Он же рос туг, и у него друзья детства теперь кто где. И там, где надо, тоже нашлись. Ну, я не знаю и знать не хочу, кому он что сказал, только ко мне больше не приходили эти, бритоголовые. А звонил очень вежливый, солидный по голосу человек, обещал, что в этом году не будут беспокоить, дадут раскрутиться. Телефон оставил — звоните, если что. Ну, просто зефир в шоколаде!

— Значит, не посадили. А как же труд детей? — Вера посмотрела на молоденькую официантку.

— Знаешь, сколько киндер-сюрпризов, тобто малявок, в Люськиной семье? Двенадцать человек. Вот и подумай, плохо ли, что она в свои пятнадцать уже имеет копейку.

— По-моему, хорошо. И по-моему, ты, Иван, молодец! — Вера чмокнула гостеприимного хозяина кафе в щеку, лукаво сверкнула своими глазами-васильками. Щеки ее раскраснелись. — За то, что вы такие молодцы-ребята, я вам сейчас нарисую ваши психологические портреты. Как уличный художник рисует карандашом и мелками, так я — словами. Это мой любимый фокус. Хотите?

Мужчины, конечно же, хотели.

— Ты, Иван, общительный и добродушный человек, но в глубине души иногда чувствуешь себя одиноким. Любишь подурачиться и побалагурить, причем шутки твои просты. Тонкое остроумие — это не твое.

Андрей иронически сощурился и посмотрел на Ивана, тот шутливо нахмурил свои густые брови. Вера продолжала:

— Когда тебе грозит опасность, в первые полсекунды возникает паника, потому что ты никогда не ждешь ничего плохого — и сразу начинаются решительные действия. В ярости можешь быть опасен для всех окружающих, без разбора, кто под руку попадется. Ты не любишь рисковать, запаслив, бережлив, основателен в принятии решений, незлопамятен, способен к долгому монотонному труду.

— Все точно! — сказал Иван, посмеиваясь. — У нас другого труда и не бывает.

— Подожди, это не все. Теперь о еде: любишь сладкое и не любишь рыбу, можешь есть мясо, а можешь обойтись и растительной пищей, потому что обожаешь всякие плоды и ягоды. Голода не переносишь вовсе, любишь часто и разнообразно подкрепиться. И вообще, склонен к полноте.

Иван только руками развел и головой покачал: вот это да!

— Вера, ты волшебница, я это сразу понял, — сказал Андрей. — Мы изумлены и повержены, можешь не продолжать и мой портрет не рисовать.

— Нет! Нет! Давай и Андрюху! — закричал его друг.

— Теперь ты, Андрей. Общение для тебя не проблема, но общаться будешь не с каждым. Кому-то покажешься молчуном и затворником, кому-то откроешь перлы своего остроумия. Можешь быть язвительным, сдержанным с посторонними, зато предан, даже нежен с теми, кому доверяешь. Твой ум логичен, ты движешься решительно по направлению к выбранной цели, но цели могут внезапно меняться. Изменчиво и твое настроение, от апатии до энергичного веселья.

Андрей глядел смущенно в сторону, Иван кивал каждой Вериной фразе. Она вела дальше:

— Не вынослив, но ловок, резок и быстр, с прекрасной координацией. Тебя трудно вывести из себя, ты всегда сдержан и терпелив, реагируешь быстро и точно, любая опасность тебя не застает врасплох. Потому что ты, хоть и добродушен, но в душе пессимист и никогда не ждешь ничего хорошего, в еде не придерживаешься разнообразия, любишь больше всего мясо, без него не представляешь застолья. Рыбу тоже любишь в разных видах, а к овощам, плодам и ягодам равнодушен. Голод переносишь спокойно, но только если можешь пить в больших количествах чай… Ну, как портреты? Есть сходство?

— Просто фотографическое, — сказал Андрей. — Ты всех насквозь видишь?

— Увы, практически всех, — вздохнула Вера. — Профессиональная привычка сразу определять психотип. Иван — это так называемый пикник, а ты, Андрюша, извини, конечно, — спортивный астеник.

— А тебе, Вера, какой тип нравится? Лично? — лукаво спросил хозяин кафе.

— Мне нравится Андрей, — просто ответила Вера.

Андрей и обрадовался, и растерялся. Весь его предыдущий опыт говорил, что женщины хитрят, кокетничают и капризничают, ничего не скажут прямо и честно. Вера и до этого нравилась ему, а теперь он ощутил, как что-то у него в груди и животе — душа, может быть? — оторвалось и падает в пропасть. И пропасть эта сладкая.

— А мне нравится Вера, — поспешил сказать ветеринар, прерывая затянувшуюся паузу.

— Ага, ребятки, вот я вас и поймал! — веселился Иван. — Значит, нет у меня шансов, какая жалость! Ну, тогда мне остается только поесть, тобто выпить. — И он, допив свой бокал, приналег на закуски.

— Не переживай, — сказала Вера. — Вон сидит в углу кафе девушка, глазки тебе строит.

Иван заозирался:

— Где? А-а, вижу. Действительно, смотрит на нас. А можешь нарисовать нам ее портретик? А то про нас ты все хорошо рассказала, но мы же второй день знакомы, ты могла специально подготовиться.

— Это элементарно. Хохотушка, компанейская, приставучая и неразборчива в связях. Расшифровываю: она относится к той категории людей, которые во что бы то ни стало хотят дружить со всеми, стараются объять необъятное. Ее круг общения может иметь широкий диапазон: от продавщицы памперсов на рынке до местного чиновника из администрации. Причем контакты не отсортированы, просто такова ее натура — вовлекать в общение всех окружающих, считая их полезными. Могу даже сказать, как ее зовут: Алла.

— Ого! — сказал Иван. — Это уже не фокус, а мистика и чтение мыслей на расстоянии! Не верю!

— Да-да, Ванечка. А ты, между нами, гурман не только в еде, но и в смысле женского пола? А? Пойди, проверь.

Иван отошел к столику, где сидела названная Верой Алла, оттуда послышался хохот. Через минуту широко улыбающийся Иван вернулся и сказал Андрею:

— Дружище, нас с тобой купили! Они просто соседки, Алла снимает комнату напротив Веры, да, Веруня?

Алла охотно пересела к ним за столик и тут же, демонстрируя Ивану голые коленки, принялась рассказывать, как она «купалася» и «развлекалася». Ее чувственные губы и похотливый взгляд не оставляли никаких сомнений для Веры в том, какое продолжение будет иметь ее с Иваном знакомство.

— Андрей, проводи меня, — сказала Вера.

Она поблагодарила Ивана, выслушала его шумные приглашения заходить и вышла на улицу.

Они молча ступили на перекресток, где начиналась улица Карла Либкнехта. С правой стороны выдвигалась стена одноэтажного дома, оформленная барельефом в виде красивой старинной парусной шхуны. Вера сразу, еще когда они шли с вокзала (как давно это было!), поняла, что в доме находится музей Александра Грина. Белый гордый нос парусника смотрелся великолепно на фоне старой стены, под бушпритом раскинулся какой-то далекий город, возможно, Зурбаган. Весь угол был выложен плиткой и огорожен тяжелыми цепями, словно был частью набережной. Курортники стояли в очереди, чтобы сфотографироваться здесь.

Андрей шел рядом с Верой, его тревожили противоречивые чувства. После Вериного смелого признания он был почти уверен, что все у них сложится замечательно. Но ведь она замужем! Как же муж? Неужели такая необыкновенная женщина, умница и волшебница, желает курортного романа, как и все остальные, заурядные? И он просто попался под руку?

— Андрей, — сказала Вера, остановившись в двух шагах от своего подъезда. — Ты мне действительно нравишься. К твоему сведению, замужем я уже давно чисто номинально, мы с Юрием совершенно чужие люди. Я же вижу, тебе это важно знать.

Андрей слушал ее, улыбаясь глупейшей, как ему казалось, улыбкой. От Веры вновь исходили обычные уверенность и сила, и было невозможно поверить, что совсем недавно эта женщина плакала.

— Кстати, именно муж меня так расстроил, я имела глупость позвонить в Киев. В общем, совесть твоя может быть чиста, ты ничего не разрушишь.

— Никакой совести у меня нет, — сказал Андрей. — Из всех чувств осталась только любовь. «Меня, по-охот-ничьи зрячего, слепая любовь повела», как сказал наш любимый поэт. И я хочу быть с тобой.

У обоих слегка кружилась голова, будто белый парусник Грина взял их на борт и нес к горизонту. «Естественный момент для поцелуя», — подумала Вера, но ей вовсе не хотелось целоваться на виду у праздной толпы. Слишком важным казалось то, что возникало сейчас между ними.

— Вечером приходи на чаек, — просто сказала она.

— Непременно.

Ближе к ночи, когда чай уже был выпит, четверо отдыхающих сидели в комнате и увлеченно обсуждали, на какие экскурсии можно записаться, так как синоптики обещали похолодание. Кирилл отправился в душ. Ольга выразила редкое желание погулять с Паем на сон грядущий. Она вышла, набросив на плечи мамин светлый пиджак. Разговор о возможных поездках в Никитский ботанический сад и Ливадийский дворец продолжали уже одни Вера с Андреем. Внезапно Верино веселое настроение исчезло. Она почувствовала резкую боль в висках и холод в позвоночнике.

— Подожди. — Она схватила Андрея за руку. — Что-то случилось.

— Что такое?

Как всегда в такие моменты, чувства Лученко обострились. Она в одно мгновение услышала все характерные звуки курортного города, почувствовала сотни запахов, увидела десятки картинок. «Мама», — сказала Оля где-то далеко, в самой глубине ее сознания.

Вера сорвалась с места и потащила Андрея за собой наружу. Во дворе дома, за палисадником, куда выходило кухонное окно, слышался Олин крик, лаяла собака. Двор был темным, и лишь в глубине его на земле светилась оранжевая точка Олиного фонарика. Пай подскочил к Вере и громким басовитым лаем выразил свое возмущение. Тут из окна первого этажа с шумом и несколько запоздало выпрыгнул Кирилл, и тогда от темной стены отделилась Олина стройная фигурка. Она подошла к мужу и прильнула к нему. Подбежали Вера с Андреем.

— Что тут произошло? — Вера проводила ладонью по плечам, волосам, по заплаканному лицу девушки.

— Домой хочу! — прошептала Оля.

— Пошли быстрей! — Кирилл обнял жену за плечи.

Они зашли в квартиру. Сидя в кухне и держа в руках большую керамическую чашку чая, Ольга немного успокоилась.

— Знаете, когда читаешь где-то или смотришь по телевизору, все кажется даже забавным, а когда случается с тобой, понимаешь, как страшно…

— Олюшка, детка! Объясни, наконец, толком, что произошло. — Мать не находила себе места, глядя на страдальческое лицо дочери.

— Мы с Паем решили пройтись по улице до угла, где начинается парк Пушкина, чтоб он выгулялся по полной программе и все свои дела сделал. Мне показалось, что за мной все время тащатся два типа. И никакая у меня не шпиономания, просто они бросались в глаза!

— Чем? — спросила Вера.

— Они явно за мной наблюдали. Все прохожие парочки нарядные и заняты друг другом, курортников сразу видно. А эти — бритые и в одинаковых черных футболках.

— Почему ты сразу домой не вернулась? — строго спросил Кирилл, на его лице жестко обозначились желваки.

— Я как раз и направилась домой! — Оля смотрела на мужа с обидой. — Что ж ты меня еще ругаешь, если мне и так страшно?!

— И в темном дворе они начали к тебе приставать? — Андрей участливо смотрел на девушку.

— Вот именно. Я повернула к дому и зашла во двор, потому что не была уверена все-таки, что мне что-то грозит. К тому же думала: если что — крикну. Они тоже зашли сюда и стали сперва просить сигареты. Я кинула им пачку, там как раз оставалось несколько штук. А они, — у Оли на глазах появились слезы, — начали говорить всякие гадости. Один из них полез ко мне. Пай на него стал лаять. Другой выхватил нож и сказал, что сейчас отрежет Паю уши, а меня… трахнет. Я сама не знаю, как у меня это получилось, ударила его в пах. Он стал дико материться, а другой размахнулся, его Пай за штанину ухватил. Тут я услышала, как кто-то бежит, это вы оказались. Они смылись. А тот, кого я треснула, перед тем как смотаться, прошипел, что если мы не уедем, то всем нам будет плохо. — Нервы рассказчицы не выдержали, и она расплакалась, закрыв лицо руками.

Вера обхватила своего ребенка, стала ей шептать утешительные слова.

— Ты мой маленький герой, ты просто умница! Все сделала правильно. Дала отпор. Так и надо. Что ж ты плачешь? Все ведь хорошо!

— Малыш! Все, без меня гулять больше не ходишь! — решил Кирилл.

— Меня всю трясет, — Ольга смотрела на мать, как маленькая девочка, которую сильно напугали. Губы ее дрожали, в глазах стояли слезы.

Вера поднялась вместе с дочкой и увела ее в комнату. Мужчины остались на кухне одни.

— Андрей! Не хочешь пойти прогуляться, поискать этих ребят? — Кирилл легко поднялся из-за стола. — У нас с собой есть газовый баллончик, брали от больших собак, чтоб Пая не трогали. Но эти гады хуже Собак. А у тебя есть нож?

— Я — за! — Андрей быстро вскочил, — Оля описала их достаточно внятно. Можем попробовать найти. Только ни баллончик, ни нож не нужны.

— Тогда пошли.

— Воевать собрались? — В кухне появилась Вера, она прислонилась к дверному косяку и с иронией посмотрела на мужчин.

— А что? Будем сидеть, как испуганные зайцы? — Молодой муж смотрел на тещу с вызовом.

— Вера, Кирилл прав. Нужно этих подонков найти, которые Олю напугали…

— Воины! — то ли укоризненно, то ли сокрушенно сказала женщина. — Вы нам с Ольгой нужны сейчас, разве не понятно? Мы боимся, нам страшно! Нам нужно, чтоб вы не гонялись за этими… А были рядом. Кирюша, подумай сам, разве Оле недостаточно стресса, она еще за тебя должна волноваться?

Переглянувшись, Андрей и Кирилл согласились с Верой. Было уже поздно, шел второй час ночи. Пора было укладываться спать. Кирилл пошел к жене, а Андрей собрался уходить к Ивану.

— Ты никуда не пойдешь, — твердо сказала Вера. — Я тебя не отпускаю.

— Мне очень приятно остаться, — сказал ласково Андрей, — но ведь друзья за меня волнуются. Да и я могу за себя постоять.

— Я знаю. А ты постой немного за меня, ладно? Пойдем сейчас к соседке, тете Вале, от нее позвоним Ивану,

Только никаких подробностей о происшедшем не рассказывай.

— Как скажешь…

— Не обижайся, Андрей, но мне это все не нравится, я хочу разобраться, кому мы тут могли помешать. Кто-то ведь хочет, чтоб мы уехали. Для этого нужно, чтобы ты был рядом.

Андрей взял ее руку и поцеловал.

— И еще, — сказала Вера, ее сердце часто застучало, — я тебя очень прошу прислушиваться к моим просьбам, даже если ты не понимаешь, чем они вызваны.

Вера постелила Андрею на раскладушке, на кухне.

Ночь прошла тревожно. Ольга спала, время от времени просыпаясь и всхлипывая.

Остальные обитатели квартиры тоже дремали вполглаза.

8. ОГРАБЛЕНИЕ ПО-ДИЛЕТАНТСКИ

Так мечтала Вера об этом отпуске! Так предвкушала радости юга, простые человеческие удовольствия! Ласковое море виделось ей, мороженое в тени кафе, расслабление и полное забвение проблем.

А что получилось? Смерть квартирной хозяйки, слезы дочери. Какие-то хулиганы. Смутное ощущение чьей-то враждебности в этой воистину Богом данной Феодосии. Почему? Как найти ответ на этот вопрос? И надо признать, что странные, порой детективные истории действительно подстерегают доктора Лученко. Может, несмотря на весь свой цинизм, муж все же прав?

Вера лежала в темноте в своей комнатке, думала, думала… И в конце концов разозлилась сама на себя.

«Сколько можно скулить? Когда к тебе приходят люди со своими болезнями и жизненными проблемами, ты всегда находишь нужные слова. Поднимаешь их за шиворот над обстоятельствами, даешь надежду и силы. Неужели же с собой не справишься? Вот что, моя дорогая: если Фортуна норовит повернуться не тем боком, нужно сбить ее с шага. Прикинемся, что ничто негативное нас не достает, мы его не замечаем. Промежуточный ход, как в шахматах. В нашей ситуации это будет просто отсутствие любого хода. Итак, упрямо развлекаемся, стараемся получить от отпуска свое. Назло мужу, И долой подозрительность! И вообще. Есть такой прием, мысль-перевертыш: представить, что могло быть и хуже. Что могло быть хуже? Если бы я не поехала на юг с Олей и Кириллом, они бы встряли в какие-нибудь неприятности без меня. Атак они под защитой, я за них кого хочешь на куски порву. И потом, я не встретила бы Андрея…»

С этим приятным выводом Вера все же задремала под утро. А проснувшись, получила неожиданный сюрприз: Андрей потихоньку, чтоб никого не разбудить, выгулял собаку, приготовил завтрак. Был молчалив и почти незаметен, как будто понимая Верино настроение. На душе у нее стало легче, когда она увидела, что Оля с утра весела и жизнерадостна благодаря счастливой привилегии юности — быстро восстанавливаться.

Сразу после завтрака позвонили в дверь. Весь проем заполнил собой Иван Жаровня.

— О! Андрюха еще у вас! А я думал, он уже давно на пляже,

— Ваня, ты что, бросил жену с тещей, достала тебя энергичная Светлана Павловна? — ухмыляясь, спросил Андрей,

— Мои женщины затеяли генеральскую уборку. Меня выгнали. — Иван сообщил эту новость так, словно докладывал об удачной войсковой операции. — И вот я здесь.

— Мы тебе рады, — сказала Вера. — Есть предложение развлекаться. Вопрос к тебе как к аборигену: можешь устроить нам поездку по морю?

— Можно прокатиться на катере. Желаете?

— Ой, как здорово! — совсем по-детски захлопала в ладоши Оля.

— Нужно взять с собой бутерброды и воду, — скомандовала Вера, обращаясь ко всей компании.

— Мама! Не надо бутербродов! Поедим на набережной в кафешке! Давай скорее, хочу на белый пароход!

— А Пай тоже будет есть в кафешке? — нахмурилась Вера.

— А мы что, его берем? Его ж на катер не пустят.

— Собачка тоже пусть воздушком подышит, — высказал свое мнение Иван.

— Пая мы берем, это не обсуждается!

— С доктором нельзя спорить. Что доктор прописал, то и надо делать, — подал реплику Андрей, подмигивая женщине.

— Спасибо, коллега, за моральную поддержку! — не растерялась Вера, и все обрадовались.

Барометр настроения, несмотря на вчерашнее приключение, в это солнечное утро показывал «ясно». Что от него и требовалось.

Через час вся компания сидела на верхней палубе маленького морского теплоходика, совершавшего морскую прогулку вдоль побережья. Теплоход неспешно шел по тихому морю, пассажиры наслаждались видами, выходили размяться на верхнюю палубу, откуда открывались безбрежные синие дали и крохотная полоска земли.

Сам собой завязался разговор о серьезных вещах. Начал его Иван.

— Вера, вот я хотел давно спросить: не тяжело целыми днями разбираться с душевнобольными, тобто, если прямо сказать, с психами?

— Вань, ну ты простой как валенок! — Двинятин подтолкнул Ивана локтем. Извиняясь за друга, он посмотрел на Веру, и его глаза сверкнули серым огоньком. — Задавать такие вопросы! Это как в анекдоте про убийство проститутки.

— Расскажи, Андрей. — Кирилл устроился поудобнее на деревянной скамье, развернувшись лицом к рассказчику.

— Ты чего проститутками заинтересовался? — тут же полувоинственно-полуигриво поспешила выяснить его юная жена.

— Ольга у вас, я гляжу, образец нравственности, — хмыкнул Иван.

— А ты как думал? — Вера весело потрепала Ольгу по ее собранному в пучок хвосту русых волос. — Ну, Андрей, мы заждались анекдота, рассказывай.

— Судят гинеколога за убийство проститутки. Обвиняемому предоставляется последнее слово. Он обращается к судье и присяжным: «Уважаемые господа! Мой рабочий день начинается в восемь утра. Пока я веду прием, все коллеги-врачи, сестрички и знакомые приводят ко мне на осмотр женщин. Наконец, вечером я, уставший, возвращаюсь домой. Не успеваю поужинать, как жена просит меня посмотреть соседку, племянницу или сотрудницу. От всего этого я зверею и поздней ночью выхожу прогуляться перед сном, и тут меня останавливает проститутка, которая предлагает мне, чтоб я за полста долларов… Ну, я ее и убил».

Рассказчиком Андрей оказался мастерским. Компания дружно расхохоталась. Вера сказала:

— Анекдот в тему… Все нормально, Андрей. Не волнуйся, не буду убивать Ивана за этот вопрос. Мне его часто задают. С таким же успехом можно спросить у хирурга, не надоела ли ему кровь. Или у офтальмолога, не прискучило ли ему смотреть людям в глаза.

— А у зубного врача, можно подумать, много радости копаться в гнилых зубах, — брезгливо фыркнула Ольга.

— Зато гинекологом быть прикольно, — с невинным видом заявил Кирилл.

— Мам! Ты только его послушай! И он это говорит после такого анекдота?! Я его сейчас выброшу за борт! — с этими словами Оля помчалась за своим молодым супругом. А тот, смешно прыгая, словно кенгуру, поскакал с верхней палубы вниз.

Оставшись втроем, продолжили тему.

— Если это интересно, попробую рассказать о своей профессии. Знаете, когда езжу в отпуск, даю себе зарок: не буду даже думать о работе. А проходит всего каких-то пара дней, и уже по ней скучаю. Представляете? Тем более что вокруг всегда полно людей с различными проблемами. Ну, вот взять хотя бы такую знакомую всем депрессию. Наверно, нет ни одного человека, который бы хоть когда-нибудь, хотя бы раз в жизни, не испытал ее.

— Это уж точно, — вздохнул Жаровня.

— Так вот, в одном медицинском журнале сказано, что депрессия каждый день убивает полтора десятка человек. И это только в нашей стране. Ученые говорят, что «плохое настроение», как в народе называют депрессивные состояния, по распространенности скоро обгонит даже простуду. Я этому, правда, не очень-то верю…

— А как можно определить депрессию? — спросил Андрей.

— Это после, слишком специальное… — Вера, задумчиво смотревшая на море, обратилась к мужчинам. — Разве не стоит заниматься недугом, который, с одной стороны, выглядит вполне безобидно? Подумаешь, плохое настроение! А с другой стороны — серьезное заболевание. Ведь порой она служит неким катализатором. Депрессия, подлая, прокладывает за собой путь всем остальным болячкам: сердечно-сосудистым, гастритам, холециститам, язвам всяким, гипертониям.

— И ты это лечишь? — Иван, как ребенок, завороженно смотрел на Веру.

— Конечно, — ответил за нее Андрей, — вспомни женщину с сыном на пляже…

— Лечить — лечу, — сказала Вера. — Но я не волщеб-ница. Иногда получается, иногда нет. Очень мещают сами люди, их трусость и лень,

— Это как?

— Да ведь гораздо легче валяться и ничего не делать. Проще заснуть и не просыпаться. Лечь на диван и лежать сутками, разговаривая с собственной тоской. Думать, что ничего хорошего уже не будет, любовь прошла стороной, успех и богатство достались другим, а жизнь тащится, словно скрюченная старушонка. Нужно иметь смелость бороться с обстоятельствами, но еще большую — чтобы бороться с собой. Мои пациенты, чередой проходящие год за годом у меня перед глазами, иногда кажутся мне одним и тем же человеком. Лица сливаются, проблемы у всех похожие. Часто приходят по второму и третьему разу: доктор, а вот тут я недопонял, а вот это не получается… Объясняешь одно и то же, втолковываешь, внушаешь… Прямо хоть самой ложись на диван! — вздохнула Вера.

— Не надоело вытаскивать? — спросил Андрей.

— А я зову на помощь других докторов, — улыбнулась Вера, — причем всем известных.

— Тобто? — заинтересовался Жаровня.

— Доцента Время, фельдшера Движение, академика

Искусство, медсестру Природу. И уж если они не помогают, тогда зову доктора Лекарство. Людей, по-настоящему страдающих от депрессии, тех, кому нужна серьезная помощь, — немного. Большинство ленивых, просто не любящих самих себя. Не понимающих. Неграмотных психологически…

— А вы все о том же! — весело плюхнулась на скамью Ольга.

— Где твой муж? — спросила Вера.

Кирилл внезапно появился.

— Был выброшен за борт, но меня подобрал капитан, и я спрятался на капитанском мостике от Ольки-людоедки.

— Мам! Скажи ему, чтоб не дразнился! Какая я ему людоедка?

— И почему это детям разрешают вступать в брак? Вам нужно еще в детский сад ходить.

— Ну, ма!

— Хорошо. Ты не людоедка, ты маленький зеленый спиногрыз. Так подходит?

— Не совсем.

— Мам-Вер! А о чем вы тут беседовали, пока мы гонялись друг за другом по «Титанику»?

— Типун тебе на язык, Кирюха! — суеверно перекрестился Иван. — Мы с твоей тещей говорили о всяких психических болячках.

— Это, наверное, потому, что Екатерина Павловна…

— Действительно. — Андрей достал пачку сигарет и, закурив, продолжил свою мысль: — Мы все то и дело вспоминаем ее гибель.

Так в разговорах, морских впечатлениях, отдыхе в прибрежных шашлычных, где они лакомились копченой осетриной под красное вино и пиво, наслаждаясь чистотой морского воздуха и феодосийскими красотами, прошел весь день.

Вечером, наполненные впечатлениями, Вера с молодоженами вернулись к себе. И тут их ждало очередное неприятное происшествие.

Все в их доме было перевернуто вверх дном, словно по маленькой квартирке прошел ураган. Вещи были разбросаны, подушки дивана перевернуты, из рюкзаков и сумок все было вытряхнуто. Вера устало присела на кухонную табуретку. Дети растерянно смотрели по сторонам.

— Ну ни фига себе! Вот это погуляли, — сказала Ольга.

— Нужно проверить, что украли. — Всегдашняя докторская способность сосредоточиться в сложной ситуации не подвела Лученко и сейчас.

— Нет моего найковского спортивного костюма, — покопавшись в вещах, констатировал Кирилл.

— Пропало мое обручальное кольцо! — жалобно простонала Оля.

— Что ж ты его не носишь?! — протянул расстроенный Кирилл.

— Тихо, тихо. Нам сейчас нельзя ссориться. Мы не виноваты, что нас ограбили. — Вера перекладывала вещи, лицо ее было бледным и напряженным.

— Я его не носила, чтоб руки ровно загорали, — со слезой в голосе оправдывалась Оля.

— Горе ты мое луковое, — сменил гнев на милость муж, — ничего, заработаем на новое.

— Мама! Из наших с Кирюшей тряпок ничего не взяли, кроме его костюма. О, вот еще и плеер… Точно, пропал. То есть украден… А твои вещи целы?

— Мои тоже не взяли, только переворошили, словно что-то искали. Да кому они нужны — шорты, топы?.. Погоди, кажется, нет тапочек и моей юбки шелковой. Ну уж юбка-то вору зачем, не понимаю!

— Ну что, будем ментов вызывать? — Кирилл скептически смотрел на разгром, устроенный в квартире.

— С этой квартирой вообще что-то не так. То хозяйка умирает, то нас грабят. — Ольга вопросительно смотрела на мать.

— Ты права, — откликнулась Вера. — Если вызвать милицию, скажут, что залезли подростки-хулиганы. Нас же

И сделают виноватыми. Дескать, сами не закрыли окна на балконе или дверь забыли запереть…

— Окна закрыты на шпингалеты, — провела осмотр дочь.

— Дверь никто не взламывал. Замок чистый, и никаких следов взлома — ни снаружи, ни внутри, — подал голос из прихожей зять.

— Стало быть, у того, кто сюда забрался, был ключ. Почему же тогда остались нетронутыми гораздо более ценные веши?

— Какие?

— Ну, например, моя любимая ручка «Паркер» с золотым пером, таскаю ее повсюду по привычке.

— Которую тебе подарил директор фирмы «Река» зато, что ты его жену вылечила?

— Да. Она по своей цене, пожалуй, дороже колечка и костюма будет. И еще, никто не покусился на твои часы, Олечка. А они ведь от моей мамы покойной достались. Золотые, с маленькими бриллиантиками. Вон, у трюмо лежат, на самом видном месте, бери — не хочу.

— Почему?

— Видимо, вор решил, что это так, позолота и стеклышки. Он взял только то, что явно, с его точки зрения, имеет ценность. Фирменные вещи. Или золотое кольцо, обручальное. Понимаете, вор не разбирается в вещах по-настоящему дорогих. Иначе бы он унес часы и ручку в первую очередь. А плеер или спортивный костюм — вещи нужные, но не такие, чтоб ради них стоило рисковать, вламываясь в чужую квартиру.

— И что это нам дает?

— А то, что искали…

Вера замолчала, потому что на пороге квартиры появилась Алла, соседка-отдыхающая. Вера вздохнула: только ее им сейчас не хватало.

Алла принялась бесцеремонно трещать:

— Вот тебе и отдельная квартира! Вот тебе и курорт! Много ценного украли? — Глазки ее словно затянулись масляной пленочкой любопытства. Она совсем не смутилась тем, что никто не ответил. Ей было достаточно общения в жанре монолога. — Подумать только! Приезжаешь сюда, на последние трудовые копейки снимаешь жилье, а тебя же и обворовывают! Вера! Нужно немедленно вызвать милицию! За что мы налоги платим? Пусть ищут! Если уж не охраняют покой граждан, то пусть хоть найдут вора!

— Алла, давайте попробуем успокоиться, — сказала Вера, ища, на что бы ее переключить. — А мы сегодня по морю катались, и с нами был Иван.

Алла тут же закрыла свой крупный рот, готовый извергать упреки в адрес милиции.

— О, я тоже хочу по морю, — сказала она. — Завтра попрошу Ивана меня покатать.

Вера вымученно кивнула, думая совсем о другом.

— Только квартиру покрепче запирайте, — встрял Кирилл.

— Мама! Давай мы с Кирой тут все приберем, а вы с Аллой приготовьте чего-нибудь понямкать. А то я когда расстраиваюсь, жутко есть хочу. — Дочь принялась собирать разбросанные вещи.

— Мам-Вера, не парьтесь вы из-за всей этой фигни! Мозги наши не украли, значит, мы еще заработаем! — подбодрил тещу Кирилл.

— А им наши тряпки все равно впрок не пойдут, — убежденно сказала Вера. Они вышли на кухню вместе с соседкой.

— Я удивляюся на твою Ольгу. Так спокойно себя ведет. Если бы меня обокрали, я бы уже в истерике валяла-ся, — с осуждением высказалась гостья.

— А толку? — спросила Вера.

— Ну, не знаю. Хорошо, ты не хочешь себе нервы мотать с милицией. Но тогда сама походи по соседям, поспрашивай, может, кто чего видел, слышал? Может, узнаешь чего? — урезонивала Веру гостья.

— Да зачем? Я и так знаю, что дверь никто не взламывал. Просто открыли ключом, взяли что хотели и ушли, — устало вздохнула Вера.

— Как это ключом? А у кого, кроме тебя, есть ключ? — Алла, сидевшая на табурете и наблюдавшая, как хозяйка ловко нарезает овощи в салат и одновременно разогревает в маленькой кастрюльке фаршированные перцы, с сомнением добавила: — Ты не много готовишь?

— Отвечаю в порядке поступления вопросов. Ключ, кроме нас, есть еще у Галины, племянницы нашей покойной хозяйки. А готовить я всегда стараюсь побольше, чтоб мои молодые растущие спиногрызики не оголодали.

— Так что, значит, Галина вас обокрала?!

— Нет, не думаю. Она приличная женщина. Они с мужем вполне обеспечены. Зачем ей заниматься такими грязными делами? — Лученко отвлеклась от приготовления еды и задумчиво посмотрела на собеседницу.

— Но ведь ты сказала, что дверь открыли ключом. Значит, это могли сделать те, у кого второй ключ. Уж я бы на твоем месте сразу пошла к ним и все выяснила.

— Ну, если ты так настаиваешь, иди к ним, расскажи. А заодно не забудь Галине рассказать и о том, что ее драгоценного мужа, Ивана, соблазнила некая отдыхающая по имени Алла.

Соседка фыркнула.

— Ничего я его не соблазняла! Сами тут на юге липнут, как… — Она не нашла слов и замолчала.

В дверях появилась молодая пара. Они объявили о том, что навели полный порядок.

— Тогда мойте руки. Кирюша, у тебя уже трехдневная щетина, побрейся. У нас вот-вот все будет готово.

— Я уже помылася и побрилася! — входя в кухню через несколько минут, Кирилл подмигнул Вере, копируя со-седкину речь.

— Смотрю я на вас и удивляюся! Вас обокрали, а вы еще шутки шутите! Просто не семья, а цирк какой-то, — констатировала Алла, затем, не поскупившись, положила себе порцию перцев, салату и принялась энергично работать ртом.

— Во всякой неприятности нужно уметь представить, что могло быть и хуже. А раз мы живы и здоровы, значит, нечего нос вешать, — сказала Вера бодро, но все же чувствуя неприятный холодок.

— Просто вам все легко досталося. Видно, не горбатились на те вещи, что у вас украли. — Тон Аллы был безапелляционным.

— И все-то вы про нас знаете! — кинулась на защиту семьи Ольга. — И учить нас, как правильно жить на свете, можете!

— А ты молода еще, взрослым грубить! — напустилась на девушку соседка. — Ишь какая! Я им сочувствую, а они на меня рот открывать! Я, может, секретарем в юрконсультации в Йошкар-Оле подрабатываю! Там и не такие дела разбирают!

— Откуда в вашей Кошмар-Дыре такие дела, как у нас? — сказал Кирилл тихо, но так посмотрел на соседку, что она быстро встала.

— Я, конечно, в чужой монастырь со своим уставом не лезу. Живите, как хотите.

Соседка как-то бочком продвинулась к выходу и захлопнула за собой дверь.

Вера рассмеялась, вслед за ней зашлась смехом Ольга, а уж за ними обеими — Кирилл.

— Ой! Не могу! Когда ты, Кирюша, переиначил Йошкар-Олу в Кошмар-Дыру, я думала, просто лопну со смеху! — говорила Оля, вытирая мокрые глаза.

— Видел бы нас кто со стороны. Их обокрали, а они мало того что целую миску салата и кастрюлю перцев уговорили, так еще и хохочут как ненормальные, — с улыбкой покачала головой Вера.

— Вот Алла нас и увидела со стороны.

— А знаешь, доча, по-моему, мы абсолютно правильно себя ведем.

— Это в смысле аппетита, что его нам кража не испортила? — поинтересовался Кирилл.

— И в этом смысле тоже. — Мать семейства посерьезнела и продолжила свою мысль. — Вот посмотрите, ребята. Разве мы живем для вещей? Ведь они же существуют для нас, а не мы для них. Есть главное: то, что вы нашли друг друга, то, что вы, тьфу-тьфу, здоровы, молоды, веселы, и то, что вы мои родные, и еще мы друзья. А тряпки, вещи… Ну, жалко, конечно, неприятно, но ведь это не причина портить себе отпуск.

Вскоре семейство отправилось спать. Уставшие задень дети заснули мгновенно. Пай, умостившись под Вериной кроватью, тоже спал, посапывая и всхрапывая. Вере же не спалось. Она вспоминала свои обиды, малые и большие жизненные трещинки, и ей себя становилось все жальче. Особенно сегодня. Детей-то она успокоила, а себя не обманешь. Начинался день бессонными грустными мыслями, ими же и заканчивается. Что тут хорошего? Где же отпуск, отдых? Зимой, что ли, лучше ездить отдыхать? Как мама.

Это было много лет назад, перед самым Новым годом. Родители собрались поехать кататься на лыжах в Карпаты. Уже была куплена семейная путевка в пансионат, маленькую дочь тоже брали с собой — не с кем было ее оставить.

Но накануне отъезда четырехлетняя Верочка заболела корью. И тогда Верин папа, Алексей Сергеевич, убедил маму ехать кататься на лыжах без них. Дескать, я тут Ве-руню сам вылечу, а путевку жалко, ведь об этой поездке они так долго мечтали. Маму, Ольгу Романовну, удалось уговорить: ведь муж был педиатром, и лучше, чем он, ребенка вряд ли кто поставил бы на ноги. Повздыхав, как водится, Ольга Романовна поехала покорять горные вершины. А папа, чтобы доставить больной дочери радость, принялся украшать новогоднюю елку.

В те времена семья Веры жила в старом, еще дореволюционном доме, в коммуналке с комнатами-клетушками. Зато потолки были высоченные. Алексей Сергеевич купил огромную елку, красавицу, как раз трех с половиной метров от пола. Намотавшись за день по рынкам и по аптекам, забыв даже поесть, папа приволок на санках это лесное чудо. И вместо отдыха бросился украшать елку. Водружая на верхушку рубиновую звезду, он упал, притом неудачно: сломал при падении три ребра. И вот, после рентгена, гипса, опоясывавшего торс отца-героя, после бессонных ночей у постели дочери папа Леша задумал «святую ложь». Он решил, что не будет ничего рассказывать жене ни о ребрах, ни о гипсе, ни о том, как тяжело ухаживать за больным ребенком в таком состоянии. Он справился сам, а жене весело докладывал по телефону, что дочь идет на поправку и Оленька может спокойно отдыхать, катаясь на лыжах и ни о чем не волнуясь.

Конечно, ложь была разоблачена сразу по приезде Ольги Романовны. Еще на вокзале, встречая жену, Алексей Сергеевич повел себя странно, подозвав носильщика, чего никогда прежде не случалось. Жена пристально вглядывалась в крепкую фигуру мужа, но под зимним драпом пальто ничего не углядела. Зато дома обман сразу раскрылся, поскольку рыцарские доспехи из гипса были видны невооруженным глазом. Как и следовало ожидать, она сначала возмутилась, потом отругала мужа, а после пожалела и даже поплакала.

Это детское воспоминание открыло в Вериной душе те ссадины, которые в суете дней обычно глубоко спрятаны. Они с настойчивостью больного зуба дергали и ныли. И все о том же, о семейном «Титанике»…

Корабль семейных отношений идет ко дну из-за трещины, а появляется она, когда муж и жена перестают понимать и слышать друг друга. Как говорил Верин научный руководитель, профессор Сахно, «люди часто экстраполируют на своих близких собственные стереотипы». В переводе с научного языка на человеческий это означало: Вера, как и все, лепила семейную жизнь по образу и подобию семьи своих родителей. Еще совсем юной девушкой наблюдая маму и папу, их отношение друг к другу, Вера надеялась, что и свою будущую супружескую жизнь выстроит так же. Больше всего она ценила искренность и открытость. Не было ни одного случая, никакой жизненной передряги, когда родители что-то скрывали друг от друга. Если не считать случая с поломанными ребрами и новогодней елкой.

В замужестве все оказалось иначе. Юрий был не согласен, что откровенность — залог счастливого брака. Близкий человек, говорил он, это не чердак, куда можно сваливать все подряд в надежде потом разобраться, что нужно, а что нет. Поэтому, прежде чем делиться с ним каждым движением чувствительной души, следует задуматься: действительно ли это такая важная для него информация? Не нагружает ли она его чем-то лишним, совсем ему не нужным?

Ко всем этим невеселым мыслям прибавилась сегодняшняя кража. Фраза соседки «Просто вам все легко досталося» не выходила у Веры из головы. Она мысленно перебирала некоторые дни из своих врачебных будней, когда с утра до шести была на приеме, потом шла читать лекции вечерникам и заочникам, а уже после лекций и консультаций мчалась в круглосуточный супермаркет, стараясь купить продуктов на несколько дней. Поздним вечером дома готовила, стирала, потом засыпала налету, не успевая коснуться подушки.

«Да уж! — вздохнула доктор Лученко. — Ничего не скажешь, все “даром досталося”. Только почему так тяжело везти этот воз под названием жизнь?»

9. ПРОВЕРКИ НА МОРЕ И НА СУШЕ

Что делает человек в первые дни отпуска у моря? Конечно, позволяет себе все то, что в рабочие дни просто невозможно. Например, спит сколько захочется. Ведь даже если человека расстроить, испугать и обворовать, но потом дать возможность поплавать в теплом море — он будет спать как убитый.

Вера спала до девяти. По сравнению с трудовыми буднями это была просто роскошь. Обычно она поднималась в шесть, чтобы к восьми быть уже в клинике, на пятиминутке у главврача.

Здесь все установилось по-другому. Она спала лишних три часа, потом, не спеша умывшись холодной водой (теплой тут отродясь не было), впрыгивала в джинсы и футболку и исполняла свой хозяйский долг, выводя на прогулку Пая. Пройдя с ним пару кварталов в парке, она возвращалась и кормила ушастого питомца. После этого можно было будить и кормить детей. Ольга с Кириллом тоже наверстывали недосып, скопившийся от ранних подъемов.

Завтрак готовился тоже иначе. Если дома доктору приходилось наспех делать гренки или тосты, либо разогревать какую-нибудь сдобу, то в отпуске можно было не торопясь соорудить что-нибудь вкусненькое. Каждый день она придумывала что-то новое, чтобы избежать однообразия. Это могли быть пушистые оладушки или блинчики с творогом под чашку ароматного чая. Или, по заказу молодых и по собственному желанию, завтрак проходил со стаканом сока и свежемолотого кофе. Для этого из дома на Кирилловых плечах притащены были и пакетик зерен, и кофемолка, и даже медная джезва.

Все эти мелочи делали каждое отпускное утро необыкновенно приятным. Иногда Кирилл и Оля после завтрака убегали на рынок за покупками на ближайшие дни, Вера прибирала в квартире и укладывала все необходимое для пляжа. Затем все семейство во главе с Паем, который тащил на поводке свою хозяйку, отправлялось на пляж. Часто Андрей заходил за ними, не скрывая, как ему хочется побыть в обществе новой знакомой. Вера надевала соломенную шляпку, украшенную ромашками и васильками, Ольга повязывала себе и мужу косынки-банданы, и вся компания выходила на улицу.

Глядя на шляпку, ветеринар рассказывал, как в Англии, в небольшом городке Эскотт, где ему довелось учиться последним новшествам в лечении лошадей, он наблюдал скачки. На них раз в год съезжались светские львицы из всех городов и весей Великой, понимаете ли, Британии. Главной их целью было продемонстрировать свои самые изысканные шляпы. Шляпы там, по описанию Андрея, можно было наблюдать самых невероятных фасонов и направлений. Эти головные уборы, изящные и комичные, вычурные и элегантные, ошеломляли силой своей фантазии не только публику, но и журналистов. Словом, не скачки, а шляпный карнавал… Рассказ Андрея укорачивал и без того недлинный путь к пляжу.

А однажды Вера уговорила всю компанию зайти в галерею Айвазовского, полюбоваться картинами. Дети сначала кривили губы, но тишина и прохлада музея сделали свое дело, и они озирались с любопытством. Экскурсовод с заученными интонациями бубнил, что Иван Константинович — профессор живописи и лучший русский маринист. Что почти все мы, жители континентов и равнин, раньше видим картины Айвазовского, а уж потом — море. Со школы мы любим море заочно — так изумительно точно изобразил эту текучую стихию художник, так мастерски передал свет, пронизывающий толщу воды. Айвазовский, выбравший для жизни именно этот уголок Черного моря, понимал красоту морских пейзажей со свойственным живописцу девятнадцатого века романтизмом.

Продолжая внимать экскурсоводу, компания узнала, что здесь же, у картинной галереи, стоит памятник, который воздвигли великому живописцу благодарные сограждане. Лицом к морю обращена бронзовая фигура художника, сидящего с палитрой и кистью в руках, он пристально вглядывается в морскую даль. На постаменте написано: «Феодосия — Айвазовскому». Воплощенная в камне признательность! Народ оценил, что Айвазовский, будучи одним из самых богатых художников России, на свои средства выстроил несколько зданий, благоустроил Феодосию, помог постройке порта и железной дороги. Не говоря уже о всемирной славе, часть которой освещает и город.

— Если спросить любого нашего гражданина, — продолжал экскурсовод, — какую картину на морскую тему он знает, почти все назовут «Девятый вал» Айвазовского. Популярность именно этого полотна непостижима, хотя в нашей картинной галерее можно полюбоваться десятками. Будь наша воля, мы бы разместили в школьных учебниках по разным дисциплинам — истории, географии, природоведению и рисованию — часть этих картин. Но «Девятый вал» будут знать и без учебников. Самое поразительное, что в этом месте Крыма за всю жизнь Айвазовского никогда не было подобной силы штормов. Тем-то и отличается микроклимат нашего города от других приморских городов, что солнце здесь сияет почти круглый год. кроме того, Феодосия практически не знает туманов. Случается, в самые тихие и знойные дни вдруг небо затягивают тучи и на город налетает стремительный ливень, иногда с грозой. Но никаких цунами здесь отродясь не бывало.

— Что же получается? — с нарочито обиженной рожицей спросил Кирилл, изображая обманутую доверчивость. — Выходит, дурют нашего брата! Обманул нас художник Айвазовский!

Оля захохотала, вспугнув стайку экскурсантов у противоположной стены с живописью. Экскурсовод не нашел, что ответить, — видно, ему не задавали таких вопросов и ответ не «записался» на отработанную последовательность экскурсии.

Вера, улыбнувшись, ответила за него:

— На это можно сказать только одно — помните, у Пушкина: «Над вымыслом слезами обольюсь». Какая разница, что бывает и чего не бывает! Для произведения искусства что главное? Правильно, впечатление. А раз «Девятый вал» все еще продолжает производить на зрителей сильное впечатление, значит прав Айвазовский, что его придумал. И вообще, — продолжала Лученко, — примечательна одна известная среди художников байка. Некий студент-живо-писец день за днем стоял у картины «Девятый вал» и копировал ее. И все вроде точно скопировал, но вот брызги от морской волны у него не очень похоже получались, хотя он написал их точно в тех же местах, что и на оригинале. Профессор Айвазовский, в очередной раз проходя мимо, не выдержал. Взяв кисть у студента, он обмакнул ее в белила, затем, наставив кисть на копию, провел по щетине древком другой кисти. Краска разбрызгалась по полотну, да так живо, что волна заиграла. Вот вам и мораль: иной раз выдумка живее правды.

— Мамочка, я-то привыкла, что ты все знаешь, — сказала Оля, таща мать к выходу из музея, — но всех остальных ты просто умотала, задрала, ну, короче, шокировала. Пошли скорее на пляж!

Просто так валяться на топчане или в шезлонге, пла-вать или перекусывать на свежем морском воздухе — разве есть на свете что-то лучше?.. Оля и Кирилл пошли играть в пляжный волейбол. Вера наблюдала громкоголосую толпу, либо, прикрыв глаза, просто слушала и до мелочей представляла себе, как выглядит говорящий человек. Они с Андреем превратили это в увлекательную игру. Вот они услышали, как мамаша уговаривает сына не торчать все время в воде. Андрей просит Веру:

— Опиши!

— Она похожа на электрическую лампочку, маленькая, кругленькая. Включается и светится, когда рядом с ней ребенок. Он — смысл ее жизни. Все остальные интересы отключены. Только сын.

— Ты — это что-то потрясающее. Как точно! — восхищается Двинятин.

Вот пожилая супружеская пара, он читает ей заметку из газеты. Андрей шепчет своей спутнице:

— Расскажи о них.

— Этот дяденька — дерево-ива. Он опускает ветви над своей женой и окутывает ее. И еще он лидер во всех делах. Он наверняка решает даже, что приготовить на обед и что ей надеть,

И, словно в подтверждение Вериных слов, он сложил газету и скомандовал жене;

— Пора идти отдыхать, попляжились мы достаточно. Сегодня приготовим на обед холодный свекольник.

Вера с Андреем переглянулись и рассмеялись. Пенсионеры посмотрели на веселую пару с удивлением…

Прибежали задыхающиеся молодожены. Кирилл с восторгом сообщил, что они познакомились с его земляками, компанией ребят из Питера. Они тоже отдыхают дикарями, а еще хотят обойти пешком заветные уголки Крыма. Молодые супруги загорелись идеей вместе с новыми друзьями отправиться на пару дней в поход. Вера сказала, что подумает.

Как хорошо подставлять солнцу все тело и чувствовать легкую пустоту в голове! Не для того ли мы ездим на юг? Ослепительные волны моря и солнца убаюкивали.

Разбудил Веру спор.

— Кирилл! Я не хочу, чтоб ты шел туда! — Ольга смотрела на мужа сердито, прищурившись. Голос ее готов был сорваться на крик. Она обернулась к матери, лежащей на соседнем топчане. — Мам, ну ты хоть скажи ему что-нибудь!

— Почему я должен держаться за твою юбку? Мне что, три года? Или я твой раб? «Хочу, не хочу» — зачем же борзеть! — Молодой муж резко поднялся с подстилки и смотрел на свою жену с почти двухметровой высоты.

— Заколебал ты меня! — тоже вскочила на ноги Ольга.

— Брек! — Вера бросила на топчан полотенце. — Сядьте оба! А то вы как два бойцовых петуха. Кирюша, ты куда идти хочешь?

— Поиграть в водное поло, местные ребята позвали, — хмуро ответил парень.

— Оля, в чем проблема? Пусть пойдет поиграет, зачем ты этот спектакль устраиваешь? — Вера смотрела на дочь неодобрительно.

— А мне не хочется, чтобы он шел! — с вызовом заявила девушка. — Вот не отпускаю его, и все!

— Что значит «и все»? Он же не твоя собственность, — вмешался молчавший до поры Двинятин.

— Он мой муж! — сказала Ольга, и плотно сжатые губы ее дрогнули.

— Муж не есть твоя собственность, — уверенно заявил Андрей.

Девушка вскочила и пошла вдоль берега. Никто не отправился ее догонять. Только Пай, хранитель домашнего покоя, тревожно смотрел вслед удаляющейся девичьей фигурке. Компания задумчиво сидела на топчанах.

— Ладно, не парьтесь над этим. Я ее верну, — сказал Кирилл.

— Кирюша, — Вера посмотрела на зятя взглядом, исполненным сочувствия, — ты же знаешь, Оля у нас порох. Будь мудрее.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокородь, — шутливо поклонился зять. — Приведу в лучшем виде! — и он отправился за своей вспыльчивой женой.

— Вот такие семейные сцены у фонтана, — повернулась Вера к Андрею.

— Ничего страшного, — сказал он, — такая резвость, во-первых, с возрастом пройдет, а во-вторых, темперамент — это хорошо. Хуже, когда его нет.

— Это ты по своему опыту судишь? — насмешливо посмотрела на него женщина.

— Что ж поделать? Кой-какой опыт у нас имеется, — усмехнулся ее собеседник и тут же спросил о другом: — Ты, как мудрая женщина и правильная теща, всегда держишь сторону зятя?

— Стараюсь. Хотя нужно поддерживать каждого.

— Это для ребят очень хорошо, но объясни, почему? Ведь ты очень любишь Ольгу, это видно невооруженным взглядом. А Кирилл как бы чужой…

— Андрюша… Это же очевидно, никакой особой мудрости. Оля, она ведь по определению рядом с матерью, ее всегда поймут, поддержат. А Кирилл из Петербурга. Вся его родня там. Он в нашей семье должен чувствовать себя так же комфортно, как дома, а для этого одной Олиной любви мало. Ему нужен надежный тыл. Вот я ему этот тыл и обеспечиваю… Исходя из собственного негативного опыта, — добавила Вера.

Тем временем появилась молодая пара. Они уже помирились и целовались на ходу. Пай радостно замахал хвостом, прыгая от Ольги к Вере и возбужденно подлаивая.

— Я пошел, — сказал Кирилл,

— Будь осторожен, далеко не заплывай! — напутствовала его жена,

Оля села играть рядом с матерью и Андреем в королевские квадраты. Посреди большого квадрата писали слово из семи букв, из него нужно было выстроить как можно больше производных, используя только те буквы, которые уже имелись в наличии. Выигрывал тот, кто придумывал больше слов. Сейчас лидировал Андрей, он уже сочинил четырнадцать разных слов. Соперницы прилично отставали от него. Когда стало понятно, что разрыв увеличивается и никакие новые придумки не приходят в голову, Вера сказала:

— Все, сдаюсь! Ты выиграл, пошли купаться!

— И я с вами. — Оля легко вскочила и, заколов волосы одной заколкой на затылке, помчалась к воде,

— Пай! Охраняй! — приказала Вера, Она тоже подняла золотисто-каштановые волосы, достав из маленькой прозрачной косметички пару шпилек. — Я готова! Пошли плавать!

И женщины с визгами и брызгами погрузились в море. Андрей зашел поглубже, а затем поплыл, наслаждаясь тем, как вода несла, держала и обволакивала его разгоряченное тело. Пока мать и дочь резвились недалеко от берега, он лег на спину и мерными медленными махами стал подгребать вдоль берега в сторону спасательной станции. Здесь он внезапно услышал крики и, как ему показалось, знакомый голос Кирилла, звавший на помощь. Двинятин мгновенно перевернулся и прислушался.

Вдалеке над водой время от времени появлялась то рука, то голова тонущего человека. Андрей уже не сомневался в том, что это Кирилл. Шлюпка спасателей тоже маячила в отдалении, но было неясно, слышат ли они крики. Андрей мощными гребками быстро преодолел расстояние между собой и парнем. Поднырнув, увидел внизу под водой Кирилла, который судорожно пытался отцепиться от чего-то, что тянуло его в глубину. Двинятин не мог хорошенько ничего рассмотреть, но на ощупь определил что-то вроде рыболовной сети. Он рванул ее на себя, вместе с песком взметнулся вверх державший ее крюк. Кирилл из последних сил выплыл на поверхность, судорожно глотая воздух. Андрей, одной рукой придерживая парня, а другой неспешно подгребая и экономя силы, стал выворачивать к берегу.

Тут очень кстати появились спасатели. Они затащили в лодку обоих мужчин. Кирилл так нахлебался воды и был так вял, что спасатели принялись делать ему искусственное дыхание. К тому моменту, когда лодка ткнулась носом в гальку, парень уже смог самостоятельно выбраться на берег. Подняться и идти у него не было сил, и он сел, продолжая судорожно дышать.

— Эй, горе-пловцы! — сказал один из спасателей, собираясь отчаливать и запрыгивая в лодку. — Сами-то до дому доберетесь?

— Спасибо! Дальше мы сами, — махнул им на прощанье Андрей.

— Больше в сети не попадайте. Вы ж не русалки, а мужики! — отплывая, шутили те, довольные, что удалось избежать несчастья.

— Кирилл, ты как? — спросил Андрей, усаживаясь рядом на корточки.

— От… Отстойно, — тяжело дыша, ответил Кирилл.

— Может, в больницу? — Беспокойно вглядываясь в пострадавшего, Андрей уже мысленно прикидывал, что делать дальше.

— Не гони пургу. Счас оклемаюсь, и все будет нормал. — Теперь, когда опасность оказалась позади, юноша не хотел выглядеть жалко. Он изо всех сил «держал фасон» и делал вид, что сам справится с проблемами.

— Пойдем к нашим девушкам?

— Еще пять минут, отдышусь, и двинем.

Они посидели. Андрей сосредоточенно наблюдал за парнем. Затем они поднялись и не спеша направились к городскому пляжу, где оставили женщин. Когда они подошли, Вера только глянула на своего зятя и сразу же сказала:

— Мы идем домой.

— Ма! Что случилось? — Ольга не заметила ничего особенного. Она только вошла во вкус и хотела попляжить-ся еще.

— Ничего не случилось, — спокойно ответила ее мать, — мы просто идем домой потому, что мне так хочется.

Ольга пожала плечами. Этот жест означал: «Что ж поделаешь, если у меня мать — диктатор». Пай сразу понял, что его стая собирается домой, и радостно встряхнулся. Дома его ждала прохлада деревянного пола под кроватью, где так хорошо было развалиться и отдыхать от жары.

Дома Лученко попросила Кирилла рассказать, что произошло во время игры в водное поло. Он уже не удивился такой проницательности тещи. За дни пребывания в семье Лученко он много раз убеждался в ее сверхчувствительности. Однажды, еще в самом начале знакомства, он зашел за Ольгой после несданного экзамена. Вера Алексеевна увидела лишь его спину, обтянутую кожаной курткой, когда он заходил к Ольге в комнату. Когда дочь вышла на кухню за чайником, Вера спросила без всякого любопытства, а так, словно констатируя факт;

— Что, Кирюша не сдал экзамен? Когда пойдет пересдавать?

— Как ты узнала? — спросила привычная к материнским способностям дочь.

— По его спине, — честно призналась Вера.

— А-а. — И Оля, войдя в свою комнату, сообщила; — Мама по твоей спине догадалась, что ты завалил эргономику.

Кирилл оторопело посмотрел на девушку. Потом они уже пили чай все вместе, и Вера Алексеевна, будущая теща, объяснила ему многое о своей профессии и о том, что психотерапевт — это человек, тонко чувствующий людей…

Поэтому сейчас, когда Вера спросила его о случившемся, он сразу рассказал все, как было. А было так. Трое местных парней предложили ему поиграть в водное поло. Восхищенно поглядывая на его высокий рост, они попросили его побыть вратарем, уверяя, что благодаря его длинным рукам мяч в их ворота никому не забросить. Все произошло очень быстро. Ему несколько раз лениво паснули мяч, потом подплыли с трех сторон и, сняв сетку с ворот, набросили на него. Он опомниться не успел, как один из ныряльщиков зацепил конец сетки за что-то на дне. И его поволокло вниз. Игра в поло происходила на достаточной глубине, и парень точно утонул бы, не подплыви Андрей вовремя.

Рассказывая о происшествии, Кирилл испытывал озноб, мурашки бегали по спине и плечам так, словно он заново переживал все случившееся.

— Да как же это! Почему?! Кто эти люди?! — Ольга сорвалась на крик. Она обняла своего мужа и расплакалась. — Мама! У нас в этом городе одни несчастья! Словно рок какой-то! Нам отсюда нужно немедленно уезжать!

— Хорошо, если хочешь, уедем, — ласково сказала Вера. — Только для начала Кирюше следует побыть в покое после того, что ему пришлось испытать. Не нужно кричать. — Вера смотрела на зятя, даже загар не мог скрыть бледности, покрывшей его лицо. — Самое правильное сейчас устроиться поудобнее, восстановить дыхание и расслабиться. Оленька, — Вера посмотрела на дочь одним из тех своих взглядов, который словно баюкал, — и тебе, моя девочка, и Кире нужно отдохнуть, а пока вы будете приходить в себя от стресса, мы с Андреем пройдемся.

Андрей вышел, Вера задержалась еще в коридорчике.

— Да, вот что. Когда я вернусь, — сказала она, — все вместе сходим на почту. Ты, Оля, позвонишь домой и попросишь отца поездом передать мой и свой сотовые телефоны. Мы ведь специально оставили их дома и отключили на время отпуска, чтобы нас никто не дергал.

— А теперь что, пусть дергают? — спросила Оля.

— Пусть.

— Почему?

— Потому что вы с Кирюшей отправляетесь в поход. Ребята из Питера еще не передумали вас взять с собой? Когда они идут?

— Ой, ма, как здорово! — оживилась дочь. — Они идут послезавтра, кажется. А ты не будешь без нас скучать?

— Буду. Но хочу, чтобы вы как следует отдохнули.

Оставив пару на попечение верного Пая, мать семейства вышла на солнечную улицу.

— Куда пойдем? Куда глаза глядят? — спросил Двинятин.

— Мы еще не бывали толком нигде, только на пляже. Давай сходим к Генуэзской крепости, мне говорили, это рядом.

По дороге, которая шла неспешным подъемом, Вера решила высказать Андрею некоторые свои соображения насчет последних событий. Начала она издалека.

— Ты ведь уже знаешь, чем я занимаюсь в повседневной жизни.

— Работаешь психотерапевтом. А что?

— Вот я и пытаюсь подойти к нашим проблемам с профессиональной точки зрения. Психоаналитик — это не просто специалист, работающий с глубинными психологическими проблемами. Прежде всего, в работе мне приходится иметь дело с бессознательным в людях.

— А что, сознательное уже не представляет интереса? — пошутил Андрей.

— Не в этом дело, — серьезно объяснила Вера, она была сосредоточена на каких-то своих мыслях, и ей не хотелось обращать разговор в шутку. — Дело в том, что бессознательному принадлежит большая доля в приспособлении человека к окружающей обстановке, начиная с автоматического вождения автомобиля и кончая выбором друзей, работы или супруга. Разговаривая с человеком и наблюдая за его поведением, можно проникнуть в психологические механизмы и помочь ему изменить свое поведение, отношение к некоторым важным для него вещам и обстоятельствам, помочь посмотреть по-другому на мир и на себя.

— А как же всякие гадалки и целители? Они ведь «заряжают» и якобы лечат наложением рук.

— В том-то и дело, что специалист не будет размахивать руками или возлагать их на больного, сжигать фото или гадать на кофейной гуще. Хороший доктор и таблеток постарается не выписывать.

— А как же лечить без таблеток? И потом, я был уверен, что ваше главное лекарство — гипноз. Вот ты, например…

— Что я?

— Ты ж явно меня загипнотизировала! Иначе зачем бы я ходил за тобой, как привязанный? Галкина мать, Светлана Павловна, она прямо говорит, что ты меня околдовала. — Двинятин не мог пересилить своего шутливого настроения. Ему хотелось отвлечь свою спутницу от неприятных мыслей.

— Андрюша! я совсем о другом. О нас с тобой мы поговорим тогда, когда разберемся, кто и зачем «выдавливает» нас из города. Разве ты не хочешь понять, почему нам стараются испоганить отпуск? — Доктор Лученко посмотрела на своего спутника, словно на пациента, не выполняющего предписаний врача.

— Все понял. Не буду больше мешать. Продолжай, пожалуйста.

— Психотерапевт не станет гипнотизировать и не будет ничего внушать, подавляя волю больного. Он не обращается к потусторонним силам, потому что верит в человека. Психотерапевт прежде всего рассчитывает на скрытые душевные резервы того, кто обратился за помощью, в каком бы состоянии тот ни был. Если сил недостаточно, он будет терпеливо помогать человеку, чтобы тот почувствовал их и активизировал. Врач будет говорить с тобой о земных простых вещах, о которых ты не привык говорить, он создаст атмосферу доверия и защищенности, где нет недопустимых тем, он никогда не поставит тебя ни на какой учет. С ним можно беседовать о том, в чем стыдно признаться, или о душевных тайнах, которые тебя беспокоят. В результате ты сам научишься постепенно общаться на более глубоком, доверительном уровне со своими близкими и родными, научишься не бояться обсуждать с ними самые трудные вопросы и действительно решать их, а не скандалить и ругаться без видимого успеха.

— Ну, хорошо. И какое все эти рассуждения имеют отношение к тому, что происходит здесь? И, как ты верно заметила, к тому, что нас пытаются «выдавить» из города?

— А к тому, мой дорогой, что на нас пытаются оказать давление именно на глубинном уровне. Нам пытаются внушить мысль, что цепь неприятностей; смерть квартирной хозяйки, кража, хулиганская выходка с Олей и, наконец, сегодняшняя история с Кириллом — это все «случайности», которые произошли именно здесь. И стоит лишь поменять место жительства, как сразу отпуск станет безоблачным.

— Признаюсь честно, я именно так и начал подумывать. Даже хотел тебе предложить, когда мы возвращались с пляжа, поехать в Ялту или в Мисхор. В крайнем случае в Севастополь, тоже хороший город. Южный берег большой, выбирай любое место. Ты и сама Оле сказала, что можно и уехать.

— Вот видишь, как все просто! — Вера торжествующе посмотрела на Андрея. — А я не люблю, когда мной манипулируют.

— Ладно. Меня вся эта ситуация не устраивает. Я этого тоже не люблю. — Мужчина посмотрел на Веру долгим взглядом и сказал, сделав приличную паузу; — Ты мне очень нравишься, нравится твоя семья, Ольга, Кирилл, и я не хочу, чтобы с вами что-то случилось.

— Ты мне тоже не безразличен, Андрей! — Она взглянула на него своим фиалковым взглядом, и ему показалось, что воздух вокруг них сделался сиреневым. — Но даже если мы уедем в Ялту, Мисхор или Гурзуф, это не изменит положения. Потому что дело не только в месте. Дело в нас.

— Вот отсюда поподробнее.

— Вот что я думаю. До нашего приезда в город ничего плохого не происходило. Потом разговор с Екатериной Павловной, ее обещание поделиться со мной кое-чем… Ее утопили. Потом я узнала от соседки, что старушка вела дневник, рассказала об этом милиционеру. Вслед за этим в квартире орудует вор и что-то ищет — а вдруг как раз дневник?

Они уже пришли к крепости и, усевшись на большой валун, наполовину заросший травой, залюбовались видом города, открывавшегося отсюда во всей своей южной красе. Вера провела рукой по волосам, Двинятину нравился этот ее жест, в нем было что-то женское, элегантное и одновременно естественное. Она вообще была необыкновенно естественна. Он прежде не встречал женщину, в которой внешняя привлекательность сочеталась бы с умом, и при этом обаяние личности не подавляло бы окружающих. Поэтому, слушая свою спутницу, Андрей еще и с удовольствием ее разглядывал.

— А Екатерину Павловну точно утопили? — спросил он.

Вера, покусывая травинку, смотрела на гавань, порт и уходящие вдаль пляжи, тянувшиеся плавной подковой. Не поворачивая головы к собеседнику, любовавшемуся ее профилем, она ответила:

— Я не уверена, что экспертизу проводили тщательно. Может, вообще не проводили, и так все ясно: утонула старушка. Мало ли народу тонет на берегах морских городов. Но это не мог быть несчастный случай. Екатерина Павловна прекрасно плавала и без посторонней «помощи» утонуть никак не могла. Признаюсь тебе: тогда, на пляже, когда ее обнаружили, я заметила что-то очень похожее на синяки на ее лодыжках. Да и сегодняшняя попытка утопить моего зятя показывает, что кто-то здесь умеет очень профессионально создавать видимость несчастных случаев на воде.

— Действительно… Что из этого следует?

— Думаю, тот, кто все это организовывает, не знает точно, рассказала мне что-нибудь квартирная хозяйка или нет. И действует… Как бы это сказать… Не очень уверенно. Я это чувствую.

— Но если организатор думает, что ты не в курсе, зачем оказывать на тебя давление?

— Правильно. Значит, нас всех, и особенно меня выпихивают не только из города, но даже из Крыма, полагая, будто я что-то знаю. Поэтому никакая Ялта или Мисхор нас не спасут, это все здесь слишком близко. Нам ясно дают понять: возвращайтесь домой, займитесь своими привычными делами, уезжайте подальше, и тогда вам ничто не будет угрожать.

— Ничего себе! Нам что, собираются испортить отпуск? Я с этим не согласен.

— Дело не в испорченном отпуске. Это вообще может быть очень опасно, я чувствую.

— А я на что? Буду вас защищать.

— Андрей… Но ведь отпуск пока портят только нам. Ты можешь отдыхать. — Вера посмотрела на Двинятина, в глазах ее промелькнула лукавая искорка.

— Тебе что, нужно объяснять, с кем я хочу проводить этот отпуск? — не принимая игру, возмутился Андрей.

Вера помолчала.

— Давай еще прогуляемся, — сказала она, вставая.

Они спустились от Генуэзской крепости назад той же дорогой, и Вера внезапно свернула на боковую улицу. Улица Тимирязева была пустынна: одноэтажные домишки, какой-то заброшенный храм и тишина должны были бы внушать умиротворенность, однако Вера ее не чувствовала. Ее опять начало знобить, она встревожилась, ускорила шаг, взяла Андрея под руку.

— Андрюша, — сказала она вполголоса, — кажется, мы тут не совсем одни. Только не оглядывайся, за нами идут двое парней.

— Знаю, не волнуйся, — сказал Андрей. — Я их тоже заметил. Странно, если это по нашу душу, почему до сих пор не подошли, не попросили закурить? Обычно с этого все начинается.

— Это называется «сценарий введения в роль жертвы»… А почему до сих пор не подошли, кажется, я догадываюсь, — сказала Вера с некоторым облегчением. — Один из них был на пляже, когда вы с Иваном разминались, видел твою подготовку. Потому и не решаются подойти, боятся.

— Ну, у тебя и глаз-алмаз! Не перестаю удивляться твоей памяти. А боятся они правильно.

Они вышли через заросшую жухлой травой аллею к каменным воротам и ограде. На мраморной табличке Вера выхватила взглядом слова «…профессора Айвазовского». Они оказались в небольшом аккуратном скверике, выложенном шестигранными плитами.

— Ага, я поняла, где мы. — Где-то здесь могила Айвазовского, — сказала Вера.

— Привет, — послышалось сзади.

Их было уже четверо — обычных парней, ничем вроде бы не примечательных, кроме специфической накачанности. Мощные плечи, тяжелые затылки, уверенный взгляд.

— И ваша могила тут будет, — сказал один из них, губастый.

Вера, как всегда в таких ситуациях, хотела немедленно что-нибудь предпринять, чтобы не дать страху парализовать волю. Кричать или изображать из себя полоумную, врываться в разговор нападающих потоком своих фраз — словом, срывать сценарий нападения как угодно. Обычно ей это удавалось. Но Андрей помешал.

— Отойди туда, — кивнул он в сторону каменных ступеней, ведущих в небольшую заброшенную часовенку.

В голосе его прозвучали такие сила и твердость, что Вера послушно отошла. А Андрей как-то боком приблизился к парням и остановился.

Предупреждали же вас, чтоб уехали, — добавил губастый.

— Да чего с ними базарить, — сказал еще один. — Наказать надо! Падлы!

Андрей не отвечал. Вера тоже не вслушивалась в слова, понимая, что они не имеют никакого значения и нужны только для подбадривания нападающих, введения самих себя в агрессивное состояние. В непривычной роли пассивного наблюдателя Вера бывала редко, и ей было страшно — не за себя, а за своего спутника. Однако по-настоящему испугаться она не успела. Все четверо напали на Андрея, и не так, как обычно бывает в красиво поставленных драках, в фильмах-боевиках, когда злодеи нападают по очереди. Эти подскочили все вместе, разом. Ничего толком не было видно, только мелькнули занесенные руки двоих парней, и туг же эти двое растянулись на каменной плитке. Двое других резко остановились, один присел с исказившимся лицом, другой замер и плюхнулся на задницу. Андрей, будто он тут ни при чем, стоял чуть в стороне со странным лицом: взгляд его был обращен не к нападавшим, а. как будто между ними — то ли вдаль, то ли внутрь себя, Вера опять отметила, что он не делает никаких красивых «киношных» жестов, не принимает специальных «восточно-единоборственных» стоек. Как будто включили звук, раздался мат и вопли. Трое опять подскочили, и опять Андрей с отрешенным лицом словно исчез на мгновение. Один из нападавших проехал всем телом далеко по жесткому камню и остался там лежать. Двое других валялись у ног Андрея. Он перешагнул через них и подошел к Вере, и теперь лицо его ничего не выражало, кроме облегчения от того, что неприятная работа наконец выполнена.

Они спустились по ступенькам в небольшой дворик, присели на камень у часовни. Вера обняла Андрея. «Я тебя люблю», — хотела она сказать, но дыхание куда-то пропало.

— Ничего-ничего, все в порядке, — сказал он чуть прерывистым голосом. — Все уже позади. Им только казалось, что они хорошо подготовлены.

— Почему «казалось»? Они что, уже не встанут? — спросила Вера.

— Встанут, не беспокойся. Только те двое, что в черных футболках, встанут не скоро и не сами.

— Андрей… Я чувствую, это еще не все.

Двинятин вскочил, оглянулся. Никого.

— Что значит «не все»?

— Понимаешь, мне тревожно, неуютно как-то, — сказала Вера. — А у меня это состояние никогда так просто не бывает.

— Тогда уходим.

Они вышли на совершенно пустую аллею.

— Ты только не спрашивай сейчас, что да почему, — продолжала Вера, — но я всегда чувствую опасность. Помнишь, когда на Олю напали, я помчалась во двор?

— Да, я тогда еще удивился мимолетно, а потом забыл.

— Ну вот, у меня так всегда. Может болеть голова, или случаются другие состояния. Но всегда — не просто так, а на опасность. И мой озноб не прошел еще, значит…

Андрей остановился.

— Еще бы, — сказал он. — Смотри.

Они совсем недалеко успели отойти от часовни, где на мощеном плиткой дворике до сих пор лежали четверо парней. Из-за ограды с мраморной табличкой вышел еще один, бывший явно заодно с первыми. За ошейник он держал крупного шоколадно-коричневого добермана. Теперь Вера испугалась по-настоящему. «Ничего, ничего, — пробормотал Андрей сосредоточенно, — назад, скорее назад». Он показал жестом, чтобы она спряталась у него за спиной.

«Плохо дело», — пронеслось в Вериной голове. Она тут же припомнила все случаи из своей практики, когда искусанные собакой жертвы надолго становились ее пациентами, в тех случаях, конечно, когда оставались живы. Лученко со страхом услышала злобное рычание, осмотрелась вокруг, тщетно пытаясь углядеть камень или палку, чтобы защищаться, однако на земле ничего не было. Андрей мигом сорвал с плеч свою клетчатую рубаху, плотно обмотал ею левую руку, и вовремя: доберман уже был рядом. Он подбежал почему-то не по прямой, а как будто хотел заскочить Андрею за спину, но тут же кинулся. Двинятин во всю мощь легких гаркнул: «Фу!!!» Доберман на мгновение опешил, а мужчина успел выставить вперед обмотанную руку, дал псу впиться зубами в нее и крепко ухватил его за загривок. Они сцепились, повалившись на землю. Пес бешено извивался в руках человека, пытаясь сбросить с загривка цепкие пальцы и вытолкнуть из пасти его предплечье. Андрей изо всех сил мешал ему это сделать, стараясь не думать о том, что будет, если пес все-таки доберется до горла. Доберман грозно рычал, упирался мощными лапами в землю, глаза наливались еще большей злобой. Наконец Андрею удалось, придерживая пасть одной рукой, закрутить ухо собаке каким-то хитрым приемом. Доберман завизжал от боли и выпустил предплечье с лохмотьями мокрой от слюны рубашки. Двинятин, собрав силы, приподнял зверя за отставшую кожу на загривке и спине и подержал так секунду. Потом отбросил его от себя и, стараясь не задыхаться, снова оглушительно громко скомандовал:

— Фу! Домой!

Доберман кинулся прочь, оглядываясь через плечо. Андрей медленно присел на каменный бордюр. Руки и ноги его дрожали, во рту накопилась соленая слюна.

Вера оглянулась и убедилась, что поле боя оставлено победителю. Хозяин собаки исчез, больше никого нигде не было. Она взяла себя в руки, быстро и профессионально осмотрела Андрея. На предплечье наливался кровоподтек, остальное — царапины.

— Слава богу, почти ничего, — выдохнула она. — Ты здорово управляешься с собаками. Ты просто герой, Андрюша.

— Этому в армии… нас тоже учили, — сказал Андрей. Да и собак я знаю. Хорошо, что этого пса не натаскивали специально для убийства, не тренировали терпеть боль. Нам повезло. Однако, Вера, послушай… Этот пес явно был натравлен на тебя. Я такие штуки видел. Наверно, дали понюхать какую-то твою вещь, из украденных.

— Молодец, быстро соображаешь. Ты понял? Теперь это уже не просто намеки, чтобы мы уезжали. Кто-то нам это уже кричит, так сказать, в полный голос!

Вера чувствовала, что она в бешенстве от всех последних событий. Перевела дыхание, сжала в кулаки дрожащие руки и сказала:

— Если сначала нас пытались напугать, то сейчас уже пытаются, по-моему, просто убрать. Но неуклюже как-то, неубедительно. Парни эти накачанные, травля собакой… Если бы хотели, то давно справились бы. Вот что я думаю: мы имеем дело с непрофессионалом, дилетантом. Ему кажется, что мы чем-то ему помешали, И этого человека нужно искать явно в семье Ивана и Гали. Потому что они родственники покойной Эске. А началось все именно с нее, с того, что она мне успела сказать о голосах.

— А что успела?

— Ничего конкретного, мешанина какая-то: кому-то зубы вставляли, видите ли, и он слегка пришепетывал. А потом перестал, и голос стал другой. И может ли такое быть? Я ей сказала, что, конечно, может, если человек привык к протезам. Но она засомневалась, кажется, потому что уж очень долго длилось это пришепетывание. А у нее слух потрясающий, и она говорила, что никто, кроме нее, этого не слышал. Попробуй тут, разберись, правда ли это или тараканы в голове! Это же был день нашего приезда, я устала и не сосредоточилась по-насто-ящему. Однако, судя по последним и сегодняшним событиям, старушка Эске и вправду услышала что-то важное… Ты чего скис? Болит что-нибудь? — встревожилась Лученко.

— Нет, — растерянно сказал Андрей. — Просто вспомнил… Жаровня с женой весной был у меня в гостях, в Киеве. И у Ивана зуб болел… Вот черт! Но я не знаю, есть ли у него вставные зубы, в рот не заглядывал.

Вера помолчала, восстанавливая дыхание.

— Иван… Он твой друг, конечно. Но я должна подумать, мог ли он… У каждого человека есть что-то свое, потайное. И нельзя ничего знать досконально о самом близком друге.

Андрей подавленно молчал.

— Ладно, довольно об этом, — сказала она.

— Что делать будем, доктор? — Он взял ее за руку и не выпускал из своей.

— Пойду к себе, буду думать и вычислять. Нужно же защитить себя и свою семью! Кроме того, хочу съездить в Коктебель, познакомиться с остальными членами семейства. Организуешь поездку?

— Конечно. Иван позвонит Кадмию и попросит прислать за нами микроавтобус. Завтра как раз девять дней, помянем их родственницу, тетю Катю. Только чур, едем все вместе.

— Хорошо, что Иван будет с нами. Понаблюдаю еще за ним… Но прежде всего нужно вывести из-под удара детей. Они пойдут с питерскими ребятами в поход на Тарханкут. Там их никто не достанет. А пока мы не будем оставлять их одних ни на минуту. Твоя помощь и охрана действительно необходимы.

— И мы окажемся с тобой вдвоем? — Андрей так откровенно обрадовался перспективе остаться с Верой наедине, что она рассмеялась.

— Андрей! Ты ведешь себя неприлично. — Она строго посмотрела на друга, но бархатный голос выдавал, что и ей по душе такая перспектива.

Он обнял женщину за плечи и поцеловал. Они целовались долго, как старшеклассники, сбежавшие с уроков, — до тех пор, пока солнце не село за горизонт.

Чувства перехлестывали через край души, словно волны в шторм через волнорез, и все остальные события потускнели. Оба они хотели только одного: остаться наедине.

Потому что даже когда опасность ждет тебя, как голодная собака подачку, — любовь важнее.

10. ТРИНАДЦАТОЕ ЧУВСТВО

День был сегодня по-особенному жаркий, солнце огнеметом простреливало маленький дворик. Люди тяжело дышали и обливались потом. Особенно страдал шерстяной Пай, поэтому решено было не брать его в дальнюю поездку, а оставить дома. Вера отдала ему свои тапочки, песик улегся под кровать, подсунув тапок под белую морду, и его карие глаза ясно говорили: «Конечно, вам хорошо. Сами идут гулять, будут обнюхивать кустики и задирать на них ногу. А я тут оставайся». Однако ясно было, что он сладко проспит несколько часов.

Вскоре пришли Иван, Андрей и сестра покойной хозяйки. Галина с водителем остались ждать в микроавтобусе на улице.

Светлана Павловна Эске оказалась женщиной маленького роста и энергичной, внешне очень похожей на свою сестру, но без ее доброжелательности. Иван Жаровня жаловался, что она могла между прочим, как бы без всякой задней мысли, сказать человеку нечто весьма неприятное. Зато любой намек на подобные высказывания в свой адрес воспринимала болезненно.

Она тут же сообщила, что похороны сестры и вообще печальные хлопоты свалились на ее плечи, что без нее тут все пропали бы, потому что бездельники. Гордо заявила, что после прочтения завещания, хранившегося в городской нотариальной конторе, квартира на Карла Либкнехта, где живет семья Лученко, стала ее собственностью. Затем быстро решила с Верой все бытовые вопросы, с удовольствием взяв с нее двести долларов за проживание, и заверила ее, что комната будет закреплена за ними до конца отпуска, а уж потом они решат с Галиной, что делать с этой квартирой дальше. Она говорила чисто по-уральски, сокращая гласные в словах: «умет» вместо «умеет», «сделат» вместо «сделает»:

— Будет Галя угол курортникам сдавать. Ремонт сделат, она это умет. А я-то поживу еще у себя в Свердловске, то есть в Екатеринбурге. Жарко у вас на юге-то, сердце заходится.

Вера подумала: неизвестно, что еще произойдет до конца отпуска.

Андрей улучил наконец минутку и оторвал Веру от говорливой Светланы Павловны, сказав Ивану, чтобы подождали их всех в автобусе. Он увлек женщину на кухню — поговорить, пока молодожены собирались на выход.

— Что? — спросила Вера. — Ты чего такой хмурый?

— Волновался, не случилось ли чего с тобой, с вами. Эти вчерашние недобры молодцы у меня из головы не выходят.

— У меня тоже. Но пока все в порядке, как видишь.

— Лучше бы я был где-то рядом, на случай, если бы они вздумали прийти. Может, опять на кухне мне постелишь? — с робкой надеждой спросил Двинятин.

— Ой, вряд ли, — лукаво улыбнулась Вера. — Тогда нас будет подстерегать другая опасность… Потерпи.

Вся компания свободно разместилась в просторном микроавтобусе «мерседес». Водитель, загорелый парнишка в шортах, вывез их из Феодосии и помчал сквозь продуваемую ветром и выжженную солнцем степь. Светлана Павловна, откинувшись на сиденье, внезапно запела:

— Ой, мороз, моро-о-з, не морозь меня-а-а!

Пела она громко, протяжно, певуче и тоскливо, напирая на букву «О». Устроившиеся сзади Оля и Кирилл захихикали, Галя пожала плечами с виноватой улыбкой: что ж поделаешь, такая у меня мама. Остальные недолго чувствовали неловкость, Иван даже стал подтягивать и допел эту странную в такую жарищу песню до конца вместе с тещей.

— Мы тоже споем одну песню, совсем новую, — сказала Оля, и они с мужем грянули: — А ты сердце мое не разбивай на куски, а ты люби меня, а не люби мне мозги!

Кирилл фальшивил, но старался. Светлана Павловна глядела неодобрительно. Андрей сидел рядом с Верой и время от времени брал ее руку в свою.

Они разглядывали зелено-рыжую виноградную долину, что тянулась бесконечными рядами до самых гор на горизонте. Благословенный край, где сошлись все богатства юга: солнце, море, упоительный воздух и небесная синь. Крымские виды ласкали взгляд и утешали душу. Вера вспомнила все прочитанное о Коктебеле. Например, почему второе название этого уголка — Планерское. Оказывается, при особых направлениях ветра над горным хребтом образуются восходящие потоки воздуха, позволяющие планерам парить в небе часами. Вот почему тут естественным образом возникла колыбель отечественного планеризма, то есть место паломничества всех, кого манит небо. А еще хиппи, панков и других тяготеющих к первозданной природе неформалов.

— О чем ты думаешь? — спросил Веру Андрей.

— О Коктебеле.

— И что же именно? — поинтересовался Жаровня, обернувшись.

— Я, Ванечка, размышляю о том, что когда Господь создавал Землю, у Него на каждую часть нашей планеты был свой день. Например, Антарктиду Он явно слепил в понедельник. После выходных у Него было плохое настроение, и Он, кроме льдин и айсбергов, ничего не хотел делать. А вот Крым, и особенно Коктебель, Он явно создал в самом лучшем своем настроении.

— Значит, в пятницу! — сделал вывод Иван и подмигнул.

— Почему в пятницу? — не понял Двинятин.

— Впереди два выходных, настроение хорошее. Так, Веруня? — кратко объяснил Иван.

— Точно так. Наш Создатель понимал, что нужно дать людям представление о рае хоть на каком-нибудь кусочке Земли. Вот и получился Крым.

— А как же всякие там Канары, Мальдивы и прочие навороченные курортные острова? Они, по слухам, тоже хороши. А ты как считаешь? Андрей вопросительно смотрел на Веру.

— На Канарах и Мальдивах не бывала, врать не буду. А в Турции, в Италии или Болгарии, как на мой вкус, интересно только в первый раз, а здесь — не просто интересно… Как бы объяснить? — Она ненадолго задумалась. — Здесь мы дома. Понимаешь, эта красота, — Вера повела рукой вслед бегущим за окном автомобиля виноградни-кам, — этот мир, он создан словно специально для нас. Тут все, что нужно, для ощущения полноты жизни — и романтика, и дикость.

— Нашему человеку, когда все идеально, как в Германии или в Голландии, не годится. Тобто должно быть немножко грязно, слегка некультурно, и сервиса чтоб не очень много, я правильно вас понял, доктор? — иронизировал Жаровня.

— Иван, мы вроде бы на «ты» давно, — поправила Вера шутника. Но высказать свое мнение по поводу его тирады не успела; они приехали.

Особняк Феофанова производил сильное впечатление. Даже при первом взгляде дом казался очень уютным и комфортным. Внушал ли это цвет его, синий с белым, или полукружие каминного зала и смотрящие на белый свет широкие окна в узоре красивого литья, а может, высокая каменная лестница, приглашавшая взойти, — но только уже с внешней стороны дом начинал выказывать свое обаяние. Чем-то неуловимым он был похож на синебелый корабль с плавными линиями полукруглых объемов. Он одновременно прочно стоял на земле и плыл, как парусник или белый теплоход. С тыла к нему подступала хвойная стена леса, и это еще больше напоминало темно-зеленую волну, по которой плывет красавец дом. Молчаливые старые сосны за домом транслировали суетящимся пришельцам главную суть этого места — спокойное достоинство.

Когда они подошли к особняку, из-за ажурной ограды послышался лай и к забору подскочил здоровенный доберман. Вера отшатнулась, взглянув на Андрея. Он покачал головой. «Не тот», — поняла она… Оля и Кирилл собачку не испугались и делали ей губами «пцу-пцу». Они ничего не знали о вчерашнем нападении пса, так решила Вера; нечего им лишний раз волноваться.

Подошел водитель автобуса, открыл ворота. Доберман обнюхал прибывших и умчался.

— Я хочу пройтись немного по саду, а вы идите, — сказала Лученко.

— Укачало, это быват, — кивнула Светлана Павловна и увлекла всю компанию куда-то за угол. Андрей хотел остаться с Верой, но она шепнул а ему на ухо: «Ты будешь меня отвлекать», и тот, вздохнув, отошел.

Веру вовсе не укачало, она действительно хотела полюбоваться красотой и немного побыть в одиночестве. Растрепывая волосы, постоянно дул сильный теплый ветер. Листья растений трепетали и свистели на этом ветру. В стороне, в синеватом мареве, лежала глыба Карадага. Вдалеке и чуть ниже виднелось море, там была набережная и рядом с ней, как было известно Вере, — дом-музей Максимилиана Волошина. Когда-то, в начале прошлого века, в так называемый Серебряный век русского искусства, здесь побывал почти весь цвет писательско-художественной интеллигенции. Цветаева, Булгаков, Вересаев, Мандельштам, Алексей Толстой, Грин и другие получали у Волошина стол и кров, плавали в этом море, загорали на этом раздражающем ветру, собирали камешки и увозили их с собой на память. Вера неожиданно подумала: понятно, почему все, кого душил пыльный город, приезжали сюда. Не только потому, что в доме Волошина можно было не стесняясь разговаривать обо всем, о чем молчалось в других местах. Они ехали сюда за ощущением свободы и праздника. Ведь в городе даже праздники — это миски салатов, шампанское под бой курантов и толкотня на площадях. А здесь, у моря, — это покой и ощущение возврата частицы к целому. Мы носим море в своей крови, и оно всегда зовет нас к себе.

Неожиданно раздался громкий возглас:

— Вера Алексеевна! Ау!

Обернувшись, Вера увидела мужчину средних лет, богемной наружности, в соломенном брыле, белой навыпуск сорочке, потертых джинсах и с тростью. Он стоял у гранитной балюстрады и выкрикивал ее имя. Мужчина быстро сбежал по ступеням лестницы и подошел прямо к Вере. Походка его, сначала скованная и неуклюжая, без участия рук, по мере приближения к Вере становилась стремительной, с легким наклоном. Сзади из-под соломенной шляпы стал виден хвостик черных волос, прихваченных резинкой,

— Кадмий Феофанов, дядя Галины Жаровни. Она ведь с вами уже знакома? Тесен мир, не правда ли?

— Здравствуйте, — сказала Вера, рассматривая лицо собеседника и фиксируя привычным глазом его мимику. — Да, мы познакомились с Галей и Иваном, а потом эта трагедия… Приношу вам свои соболезнования.

— Спасибо. Бедная Катюша! Всегда была слишком эмоциональна, неуравновешенна. Только белое и черное. Только восторг или ненависть. Она с самой молодости проявляла максимализм. Я думаю, ей надоела старость. Решила свести счеты с жизнью. У нее и раньше бывали тяжелые депрессии. Вот и результат…

Речь Кадмия Феофанова, вначале громкая, как у чтеца-артиста, на предпоследней фразе поменяла тональность и стала невнятно-бормочущей. Вера спросила его:

— Простите, как ваше отчество?

Молчание. Собеседник смотрел на лежащее далеко внизу море. Затем очнулся так же внезапно, как впал в глубокую задумчивость:

— Что?

— Ваше отчество?

— А… Иванович. Простое и без затей. Не то, что имя. Отец мечтал, чтобы мы с братом стали людьми искусства. Потому и назвал меня Кадмий, а его — Август. Знаете, что такое «кадмий»?

— Знаю, это название краски…

Феофанов стремительно перебил ее:

— Вы умница, желтой краски. Правильно. Так вот, депрессия. У меня тоже, знаете ли, бывают депрессии, но не до такой степени, нет, не до такой…

— Кадмий Иванович, у вас есть брат-близнец?

Феофанов нахмурился.

— Да. Был. Но не понимаю, откуда…

— Значит, это его фотографию я видела по телевизору. Весной, в передаче «Криминальная хроника». Он работал в сфере недвижимости, кажется? Его убили. Примите еще раз мои соболезнования.

Феофанов кивнул и сказал со злостью:

— Представляете, сделали его виноватым! Чуть ли не преступником! Брат писал мне о своих проблемах, его обманули, у него не хватало денег рассчитаться с долгами, Разумеется, я хотел ему помочь. Как раз тогда и приехал в Киев, привез некоторую сумму. Но не успел, его уже не было. Ужасно, ужасно это все… Однако у вас и память, Вера Алексеевна! — Он внимательно глянул на нее. Глаза его были проницательными, как и полагалось художнику.

— Не жалуюсь.

— Надо же, вы запомнили лицо по фотографии и узнали меня?

— Получается, узнала.

Подвижное смуглое лицо Феофанова прояснилось.

— Могу только повторить: тесен мир. Ну что ж, давайте посмотрим мой сад, пока там Галя со Светой собирают на стол.

Они прошли в тенистую аллею, образованную молодой пахучей туей. Ландшафтный сад усадьбы был не очень большим, но зато разнообразным. Была тут и живая изго-родь из плетистых роз, были и несколько живописных, одиноко стоящих горных сосен, композиции из деревьев и кустарников.

— Нравится? — спросил Кадмий Иванович так, словно заранее был уверен в ответе. Впрочем, красота его сада не могла не понравиться.

— Очень! — завороженная гармонией растений и их подбором, кивнула Вера.

— Иван! — позвал Феофанов, и в открытом окне показалась косматая голова. — Иди к нам! Понимаете, — обратился он к Вере, — мой родственник расскажет о растениях гораздо лучше, чем я. Он в них разбирается. Давайте его подождем.

Иван пришел не один, а с Олей, Кириллом и Андреем, которым надоело ожидать Веру в незнакомых комнатах. Узнав, что от него требуется. Жаровня радостно потер руки.

— Сад, он в первую очередь для чего нужен? Это надо продумать: чтоб было где барбекю или шашлыки с гостями жарить, или смотреть на экране фильмы, тобто летний кинотеатр в саду устроить, или лежать в шезлонге у бассейна, или гостей принимать? А может быть, все это вместе взятое плюс еще что-то для души? Вот этот сад, друзья мои, и есть «все вместе взятое».

Феофанову явно льстило восхищение гостей. Он пригласил:

— Пройдемте в дом! Там дивный вид открывается.

Поднявшись на плоскую крышу дома, гости залюбовались красотой открывшегося им вида. Иван возбужденно продолжал:

— Если смотреть из дома, то сад — это волшебный театр круглогодичной красоты. Канал с мостиком — это оркестровая яма, туи и розы между ними — это партер. Тут собраны растения, цветущие в определенный период, тобто сменяя одно другое, чтобы круглый год происходило цветение, тобто когда заканчивается пора цветения одних растений, начинается цветение других. Например, на вон том участке находятся растения раннего цветения, весеннего. В их компанию вклинены цветущие во второй половине лета астильбы, а ветреница японская цветет до мороза.

— Обратите внимание, — сказала Вера. — Вы позволите, Ваня, я добавлю пару слов? Этот сад — не просто сад, а сад художника. — Вера кивнула в сторону Кадмия Ивановича, тот в ответ наклонил голову в соломенной шляпе. — и потому он напоминает полотно, на которое живописец кладет мазки. Есть цвета дополнительные, они взаимно улучшают восприятие друг друга, а есть контрастные, зрительно «кричащие» — их нужно использовать с осторожностью, не правда ли. Кадмий Иванович?

Шляпа вновь молча качнулась; —

— Вот не знал, Вера, что ты в живописи разбираешься, — сказал Андрей. Он хотел хоть как-то, любым словом обозначить, что находится рядом. Ему казалось, что женщина не обращает на него внимания.

— Мамочка у меня во всем разбирается! — гордо заявила Оля.

— Про живопись замечено точно, — сказал Иван, возвращая себе утраченную на минуту роль экскурсовода. — Хвойные создают фон розам, золотистые дружат с пурпуролистными, колонновидные — с вьющимися, в качестве почвопокровных использованы «барвинки». Бадан, хоста — это все взаимосочетаемые растения, а вот, видите — оранжевого цвета «царский скипетр», А еще гаультерии, тисы, можжевельник. Весной, как первые ноты зеленой симфонии, начинают цвести рододендроны и примула. Летом «музыка сада» начинает звучать ярче: эстафету цветения подхватывают астильбы. Осенью в слаженный хор вступают верески, золотистый и обыкновенный, и анемона японская поздноцветущая, она «играет» в августе-сентябре.

— А у вас уже сейчас вереск зацвел! Не стал дожидаться осени! — восторженно указала Оля на вересковый куст.

— Да, милая деточка! — врезался в экскурсию хозяин дома. — Он у меня всегда цветет в августе. Вера! Что же вы притихли? Попали под гипноз моего сада? Помните, в сказке про «Снежную королеву» Герда попадает в дивный сад доброй волшебницы, там всегда было лето или, в крайнем случае, ранняя осень. Когда я задумывал свой дом, то мечтал как раз про сад, над которым зима не властна… А вот и Катин флигелек, мы его в семье так и называли — Катин. Она только тут любила останавливаться, когда приезжала. Там и пианино ее стоит.

Строение выглядело, словно миниатюрный игрушечный домик с рождественской открытки. Два этажа флигеля под красной черепицей напоминали что-то пряничное и очень уютное.

— Когда строились, думали флигель для прислуги сделать. Но потом он вышел таким симпатичным, что стал домиком для гостей, в городской квартире ни тебе сада, ни флигеля, есть о чем пожалеть, не так ли?

— Ох, есть, — вздохнул Кирилл.

— Это верно, — кивнула Вера, — в городской квартире ничего такого нет. Хорошо вам. Кадмий Иванович, не живете вы в душном городе, как мы.

— А теперь прошу внутрь! — резко развернулся хозяин и спустился вниз.

Трехэтажный особняк Феофанова был иллюстрацией стиля, который в архитектурной среде называют умным английским словом «хай-тек». Жилище чем-то неуловимым напоминало космический корабль: обилием металлических поверхностей, пластика, современного оборудования. Тут царила, благодаря кондиционерам, благословенная прохлада, легко дышалось. Хозяин с подчеркнутой важностью показывал гостям свою кухню-гостиную, где сейчас суетились Светлана Павловна и Галя с Иваном.

— Обратите внимание на это волшебное место! Какая простота, какая чистота линий! Ведь здесь нет ничего лишнего.

— Здесь практически вообще ничего нет, одни горизонтали да вертикали, — заметила Вера.

— Да, — согласился Андрей, — кухня стильная, как автомобиль.

— В моей модели и ручки не торчат, а утопают незаметно. — Хозяин дома, прохаживаясь по кухне, притрагивался к предметам. — Дерево, металл и белый цвет — вот и вся цветовая гамма. Очень красиво и чисто, как в аптеке, в лаборатории для химических опытов. Здесь у меня, — с явной гордостью показал Феофанов, — и не всякая посуда приживется, а тоже такая, вроде лабораторного оборудования: либо прозрачная, либо металлическая, и без всяких там цветочков.

— А как же борщи и вареники с вишнями, им тут есть место? Знаете, как мы на Урале соскучились по вашей украинской готовке! Пельмени, конечно, дело хорошее, но вашего южного разнообразия уральцы и не пробовали. — Светлана Павловна говорила и одновременно очень ловко нажимала на всякие кнопки, орудовала всевозможными кухонными приспособлениями.

— Такую кухню, да с презренными картофельными очистками, какими-то кусками сыра, крошащимся хлебом просто невозможно себе представить, — иронично вторила матери Галина.

— Вам что, моя кухня не нравится? — обиженно спросил Кадмий Иванович.

— Не обращай внимания, Кадмий, это мы от зависти. Все к столу! Остыват! — громко позвала Светлана Павловна.

Вскоре все уже сидели за столом. Помянули Екатерину Павловну, каждый из присутствующих сказал о покойнице что-то хорошее. Ее сестра и племянница всплакнули. Галина, больше других горевавшая по умершей, поскольку общалась с теткой чаще прочих родственников, сказала:

— Дядя Кадмий! Почему нашу семью в этом году преследуют несчастья? Сперва погиб ваш брат. Потом погибла тетя Люба, ваша жена. А теперь вот тетя Катя. Нас словно кто-то сглазил!

— Точно-точно, детка, — сказал дядя Кадмий. — Не, ина-че, как сглаз или порча. Ага.

— Кадмий, Галя, ну что вы говорите! Что за дрему-честь такая! На дворе новый век, а вы — «порча»! Словно в первобытном обществе, — возмутилась Светлана Павловна.

Галина, прижимая платок к глазам, встала из-за стола и вышла на большую застекленную террасу.

Вера вышла вслед за Галей, успокаивающим жестом показывая Ивану, что сама поговорите с ней. Вечно голодная молодежь осталась за столом.

— Красота какая, — произнесла Вера, любуясь видом, открывавшимся с террасы особняка на морской пейзаж.

— Да, у нас здесь красиво… — откликнулась Галина. Она посмотрела на свою собеседницу красивыми карими глазами с выражением глубокой грусти, — Вы, наверно, подумали, что я от всех этих наших семейных бед стала психичкой?

— Никакая вы не «психичка». С чего вы взяли такие глупости?

— Андрей ведь еще тогда на пляже сказал, что вы психиатр.

— Во-первых, я психотерапевт, но не в этом дело. Ну и что? По-вашему, каждый психиатр видит в людях психов? Значит, если исходить из этой замечательной логики, гинеколог должен у всех, даже у мужчин, определять беременность. Так, что ли? — Она весело взглянула на Галину. Но та осталась серьезной и спросила:

— Кстати, о гинекологах… Вы знаете кого-нибудь, кто хорошо помогает при бесплодии?

— Галочка, мне Андрей рассказывал о вашей проблеме. И что вы с Ваней уже обращались ко многим специалистам. Кто-нибудь из них определил функциональные нарушения у вас или у Ивана?

— Нет, нам говорили, что мы образцово-показательная пара, а анализы такие, что хоть в космос отправляй. Но при этом никак не могу забеременеть. Поэтому, когда слышу слово «порча» — просто ком в горле. Словно это про меня.

— Знаете, что я вам скажу: там, где бессильны медики, человек сам порой свой лучший доктор. Это я не к тому, чтоб вы занимались самолечением. Просто вам нужно подойти к своему организму не с позиций жертвы, которой он, гад, вредит, а так, словно вы с ним сотрудничаете. Вы помогаете ему, он помогает вам. Старайтесь не нервничать, правильно питаться, рационально отдыхать. Наполняйте себя чем-то, кроме домашнего хозяйства,

— Чем?

— Да тем, что для вас будет приятным. Если любите книги — чтением, кино — телевизором. Положительными эмоциями, одним словом, и еще совет: не ждите беременности так истово, просто живите. Вы слишком чувствуете себя обязанной родить Ивану наследника, от этого много нервничаете. Боитесь оказаться несостоятельной по-женски, возможно, этот психический зажим выражается спазмом где-то на сосудистом уровне. Так бывает, И потом, для чего такая запрограммированность, заданность, обязаловка — непременно рожать? Для кого — для себя, по зову природы или же государства? Иван вас любит и так. Забудьте о том, что вы кому-то чем-то обязаны, у каждого человека есть право на свободу от оценок. Другое дело, что мы этим правом редко пользуемся.

— Вера, с вами так легко! Вы умеете успокоить одними словами. Мне последнее время как-то тревожно, не по себе.

— Это естественно: смерть близкого человека. Насколько мне удалось понять… Хотя мы успели только один раз поговорить, но я почувствовала, что Екатерина Павловна была очень хорошим, добрым человеком.

— Да, тетя Катя была уникальная. Сейчас таких нет… — Галина смахнула слезу и сказала: — Не хочу о ней; плакать буду. А еще, Верочка, я боюсь, что Иван мне может изменить. Он, знаете, такой… Может сначала сделать, а потом уже подумать. Нет, нет, он золотой человек. Но мне за него часто неспокойно.

Вера припомнила масляные глазки Жаровни, какими он поглядывал в своем кафе на Аллу, и промолчала. И почему его жена так нервничает? Тоже чувствует какие-то «токи» неправды, неестественности? Не хочется думать, что странности, происходящие в их семье, имеют какое-то отношение к Ивану…

— Я ему угрожала, что сразу брошу его, если узнаю, — добавила Галя. — Так и сказала, прямо при Андрее. На самом деле я его, супостата, люблю, конечно. Сама боюсь, как бы не бросил.

Лученко сказала:

— Поверьте опытному человеку, Галочка, не бросит вас муж. Он вас тоже любит. А что касается измен, то никто от них не застрахован, но вряд ли вы об этом узнаете.

— А, вот вы где, мои птички, Галчонок и Верчонок! — Феофанов был как будто навеселе, но подойдя, посерьезнел. — Гапюша, дай пошептаться с моей гостьей.

Галина отошла.

— Вера Алексеевна, надеюсь, вы не поверили насчет порчи и сглаза. Галя хочет так думать, и пусть думает. Но скажите как специалист, может ли человек действительно слышать какие-то голоса, как слышала их Катя?

— Может, конечно. Обычно мы слышим свою внутреннюю речь, иногда, задумавшись, шевелим губами. Слушая кого-то или читая, запоминая — тоже. Это работает эхо-механизм памяти. Разговор человека с самим собой находится в пределах нормы. А вот при некоторых расстройствах памяти человек воспринимает свою внутреннюю речь как чужую. Вот вам и «голоса». Вообще речевой механизм в мозгу так уязвим, что нам, врачам, приходится часто сталкиваться со слуховыми галлюцинациями.

— Вы говорите, словно из книги цитируете. — Феофанов нервно прошагал по террасе взад-вперед. — Как будто я уже об этом читал.

— Могли читать вполне. — Вера взглянула на него с интересом. — Если читали книги по психиатрии и психологии. Куттера, например, Белову и особенно Клячко.

— Почему особенно?

— Потому что именно у него написано, что по биотокам внутренней речи можно легко распознать галлюцинации у больного, даже если он о них молчит и скрывает.

Феофанов приостановил свои шаги.

— Что ж, благодарю за науку. Но теперь мы уже ничего о Катеньке не узнаем, да это никому и не нужно.

— Вы правы, Екатерине Павловне это не поможет. Однако я полагаю, что насчет наличия у нее депрессии вы ошибаетесь.

— Что же тогда? — Художник вновь принялся мерить своими длинными ногами террасу. Черный хвостик волос, как поплавок, торчал за его затылком.

— Не знаю точно, но она не утонула, уверена: ее утопили…

— Что вы такое говорите!

— Кроме того, — сказала Вера, — ее квартирку, ту, где мы сейчас временно живем, обокрали. На мою дочь вечером напали какие-то подонки, моего зятя чуть не утопили. И на меня тоже пытались напасть.

— Какие ужасы вы рассказываете!..

— К чему мне фантазировать? И все это за последние несколько дней после трагической смерти Екатерины Павловны. Тут поневоле подумаешь если не о сглазе, то о злом умысле.

— А знаете, может быть! — вдруг горячо воскликнул Феофанов. — Это в связи со смертью моего брата! Те люди, что его убили, они сейчас пытаются мстить нашей семье, и вот вы тоже попали под прицел.

Но за что?

— Они продолжают думать, что мой брат украл у них деньги.

— Вы же говорили, что привезли с собой деньги, чтобы отдать брату. Разве вы их не вернули тем, кому он задолжал?

— Дать деньги убийцам?! Это же кто-то из них его застрелил! Никогда!!! — Феофанов покраснел.

На террасу вышли покурить мужчины, и с ними Галя.

— Что у вас тут за крики? — спросил Жаровня.

Вера махнула рукой, дескать, все нормально. Галя сказала:

— Дядя Кадмий, давайте покажем Вере ваши картины. Она ведь их не видела.

— С удовольствием! — мгновенно переключился Феофанов. — Пойдемте в мою мастерскую. Пусть все смотрят работы народного художника Феофанова.

Гости поднялись на третий этаж особняка, где размешалась мастерская-кабинет. Идея жить наверху, на горе над морем, оказалась настолько привлекательной для художника, что привела к появлению роскошной мансарды-галереи под крышей его коттеджа. От мансарды в помещении была стеклянная стена, днем закрытая двойными плотными шторами и жалюзи, а от галереи — две длинные стены, увешанные картинами. Подобно тому, как коттедж немыслим без сада, так феофановская мансарда под крышей была немыслима без богатого, декорированного уникальной мебелью пространства и свободной площадки. По мебели, как и по морщинам человеческого лица, Вера могла судить не только об уровне благосостояния художника, но и о его жизни. Глядя на антикварный шкафчик или бюро столетней давности, она представляла себе весь жизненный уклад этого крымского живописца. Было у Феофанова и кресло, напоминавшее позолоченный трон. Он сидел в нем и получал явное удовольствие от того, какой эффект произвела его мастерская на гостей. Все это представляло собой единое целое, которое довершали великолепные картины на стенах.

Посетители притихли, разглядывая холсты. Мощная живопись большого художника смотрела на них с полотен. Морские пейзажи, виды разных городов, портреты известных и никому не известных людей, все многообразие мира сосредоточилось в этих картинах. Вера, разглядывая их, думала о том, что Феофанов, конечно же, не просто тапант-лив. Его искусство было заряжено такой сильной положительной энергией, что она буквально кожей чувствовала ее. Оля, Кирилл и Андрей тоже ощущали силу настоящего искусства. Они вполголоса обменивались впечатлениями.

— У меня в офисе обязательно будут висеть такие картинки, — выразил свои впечатления Кирилл.

— Размечтался, крейзи? — Ольга ущипнула мужа.

— А что? Когда стану президентом корпорации «Майкрософт»! — обезоруживающе улыбнулся тот.

— Андрей, ты от таких картинок тащишься? — шепотом спросила Ольга.

— Я от них тащусь, шизею и балдею, — дурашливо шепнул Андрей и, перейдя на серьезный тон, сказал уже в полный голос: — Кадмий Иванович, мне очень нравятся ваши картины. Интересно, сколько времени нужно работать, чтобы приобрести какое-нибудь из ваших полотен?

— Это смотря кем вы работаете. Если, к примеру, учителем, или врачом, или, простите, научным сотрудником, то вам, в принципе, никогда не заработать на мои картины. Потому что вы и себя-то не прокормите.

— Андрей работает ветеринаром, — сказала Галина, чувствуя неловкость за дядю.

— Ветеринары неплохо зарабатывают. Всякие там кошечки, собачки… Богатые люди за своих питомцев готовы прилично платить. Тогда, пожалуй, вам мои творенья по карману. Думаю, за пол года-год накопите.

— Кадмий Иванович! — Появившийся в студии Иван слышал конец разговора. — На что Андрюшке нужно копить?

— На дядину картину, — ответила за Двинятина Галя. Она подумала, что Андрею должно быть неприятно, что в его присутствии оценивают размер его кошелька.

Это не укрылось от зоркого глаза хозяина особняка.

— А что ты, собственно, Галчонок, смущаешься? Или ты думаешь, художник должен быть голым, босым и свои картины всем подряд раздаривать, как Нико Пиросмани?

— Нет, я так не думаю…

Галина смутилась. Но Феофанов не дал ей оправдаться.

— Каждая моя картина писалась не меньше трех-четырех месяцев. Возьмем работу среднего банковского клерка, который бумажки перекладывает: он в месяц получает несколько сотен долларов. Только он не создает ничего вечного и прекрасного. А я создаю! Поэтому, если даже тупо умножить средне клерковскую зарплату на время написания и потом продать по самой щадящей цене, плюс холст, краски и прочие издержки — получится уже сама по себе приличная сумма. Цена — вообще капризная субстанция… Она меняется в зависимости от спроса, сезона, места продажи, желания поскорее купить или побыстрее продать, от качества товара, от того, кто его произвел, от «фирменности». Если человек срочно уезжает за границу и продает, например, квартиру, ее цена будет раза в полтора меньше — он торопится, ему некогда ждать выгодного покупателя. У изысканных духов не может быть низкая цена, все в них соответствует образу чего-то ценного, дорогого — и дизайн флакона, и красивая упаковка, и волшебный аромат. А имя? Мое имя дорого стоит, оно известно в Европе. Как говорят американцы, ничего личного. Но вашему с Ваней другу, Галчонок, нужно сильно напрячься, чтоб заработать на мою живопись.

— Кадмий Иванович, — сказала Вера, — скажите, над чем вы сейчас работаете? Хотелось бы увидеть, что в этом году вами написано.

— Ничего не могу показать. То, что в работе, никогда никому не предъявляю.

Разговор о живописи продолжался. Вера ясно чувствовала какую-то несообразность, нереальность происходящего. Может быть, тема денег как-то не вязалась с полотнами? Картины говорят одним языком, сам художник—другим, бухгалтерским. Мистика какая-то. Однако так бывает, всем известно, что если не продается вдохновенье, то можно рукопись продать. Может, характер художника не соответствует его работам? Сам Феофанов нервозен и порывист, угловат и неуклюж, за столом почти не ел — значит, не гурман. И, как он сам признался, склонен к депрессивности. А его произведения как будто дышат любовью к жизни, почти эротической страстью ко всему живому, о вдохновении жить, вот о чем они говорят. Странно.

Вера еще раз оглядела полотна. Люди, вещи, поля и деревья, фрукты и земля смотрели на зрителя и признавались: «Художник знает нашу душу». Сильные, уверенные взмахи кисти, пастозная мощь, неровность и неотделанность деталей навсегда сохраняли живопись от опасности показаться слишком нудной, фотофафически подробной. Например, поле: охристо-темные, тяжелые золотистые мазки выглядели, скорее, как кирпичи в кладке стены — и тем не менее это было живое пшеничное поле, в других картинах тени, отбрасываемые людьми и домами, казалось, играли чуть ли не более важную роль, чем сами объекты, это создавало некий скрытый драматизм. И крыши, крыши крымских городов, эти черепичные вселенные глядели с полотен, словно мудрые древние черепахи.

— Вера, а что это вы притихли?

Еще до того как художник обратился к ней с вопросом, Вера почувствовала, как ее голова налилась чугунной тяжестью и виски словно сжал железный обруч. С ней уже случались такие внезапные приступы головной боли. Она знала только одно средство от них: немедленно уйти из того места, где это началось. Лученко поднялась, взяв за руку дочь:

— Извините, нам нужно срочно…

Она так стремительно направилась к выходу, что присутствующие даже не поняли, что происходит. Только Светлана Павловна, сидящая все еще за столом, не преминула заметить громким шепотом: «Беременна, что ль?..»

Двинятин быстро среагировал и кинулся вслед за Верой.

— Голова?.. — полуспросила-полусказала Оля одно только слово. Девушка знала свою мать, и она уже понимала, что следует делать в подобной ситуации. — Кирилл! Ну-ка, метнись диким кабанчиком, забери наши сумочки из гостиной, и бегом за нами.

Если тебя спросят, почему мы так стремительно убегаем, скажешь, что мы забыли выключить утюг… — пробормотала Вера.

Они уже спешили по дорожке от ограды коттеджа к шоссе на Феодосию, когда их догнал Иван. Он обеспокоенно спросил:

— Мне дядька дал ключи от микроавтобуса, может, подвезти?

— Подвези, Ваня, это будет очень кстати. — Андрей озабоченно смотрел на Веру. Та прикрыла веки в знак согласия.

Пока Иван ходил за машиной, Вера, слабо улыбаясь, сказала Андрею:

— Помнишь, когда на нас напали, я тебе рассказывала? У меня иногда случаются такие странные приступы головной боли, связанные либо с местом, либо с людьми. Тогда нужно срочно уходить, и вскоре все проходит…

Иван быстро домчал их до дома, убедился, что все в порядке, и уехал. Вера усталым голосом попросила всех подождать ее пять минут на кухне и приготовить чай. Она села в продавленное кресло, закрыла глаза и сосредоточилась. Мысли разбегались, а нужно было так много всего обдумать! Но Пай радостно прыгал вокруг нее и отвлекал.

Спустя пять минут Вера вышла на кухню и благодарно обвела взглядом всех сидящих за столом:

— Вы все так безропотно умчались вслед за мной…

Андрей кашлянул.

— Потому что мы тебе доверяем, мамуля, — сказала Оля.

— Конечно, — подтвердил Кирилл, — только все же интересно, почему мы так резко подорвали когти из такого, в общем, гостеприимного дома.

Оля увидела нетерпение Пая.

— Ма! Ты им объясни, а я пока Пая выведу. Я ведь знаю, почему, когда ты говоришь «пошли», надо идти, а когда «побежали» — нужно бежать. А он сидел тут без нас, он давно хочет гулять, правда, Пай?

Пес радостно запрыгал вокруг Ольги, виляя хвостом, девушка взяла поводок.

— Андрей, выйди с ними, будь добр, — сказала Вера и, когда они вышли на прогулку, обратилась к удивленному Кириллу: — А ты посиди и послушай. Есть такая особенность у животных, Андрею, как ветеринару, она знакома, спросишь у него потом. Так вот, они чувствуют приближение каких-то стихийных бедствий.

— Ну, это известно не только ветеринарам! — Зять уселся на кухонный подоконник с сигаретой.

— Правильно, об этом знают даже школьники… Ну-ну, не хмурься. Кошки и собаки чувствуют землетрясение, крысы бегут с тонуш[его корабля, и все такое прочее, — примирительно сказала Вера. — Я говорю немного о другом. Бывают случаи, когда животные чуяли не только природные катаклизмы, но и то, что некий человек — плохой. Одни животные не любят пьяных, другим не нравятся сильно надушенные женщины, третьим…

— Слушайте! — перебил ее Кирилл. — Наш Пай явно не любит Ольгину бабку, Зинаиду. Он в ее присутствии забирается под диван и ворчит. А часто даже лает на нее. Почему, как думаете?

— Видимо, моя свекровь его когда-то обидела, и он это помнит. Но, скорее всего, она его просто не любит, опасается. Может, вообще собак боится. Он это чувствует и отвечает ей взаимной нелюбовью.

— Толково! — констатировал Кирилл. — Вы что-то говорили про стихийные бедствия, я перебил, рассказывайте дальше, интересно.

— Да тут ничего особенно интересного. Просто у меня, как у животных, чующих грозу, землетрясение и все прочее, обострено ощущение каких-то опасностей, неприятностей, болезней, я столько раз убеждалась в этом, что оно меня никогда не обманывает. Теперь просто слепо доверяю этому тринадцатому чувству.

— Почему тринадцатому? — Кирилл вскинул брови.

— Потому что это мое любимое число, чертова дюжина. Число тринадцать для меня счастливое, удачное. Я родилась тринадцатого числа. А тринадцатое чувство не раз предупреждало меня о разных опасностях.

Парень задумался, спросил:

— Это имеет отношение к механизму вероятностного прогнозирования, о котором вы нам рассказывали на пляже? Помните, в тот вечер, когда хозяйка квартиры утонула.

— Да. Я еще говорила, что интуиция отсюда же происходит.

— Что же было «тринадцатого» в коттедже Феофанова?

— Пока не знаю. Было странное какое-то несоответствие… И еще плохое самочувствие. В профессиональной среде подобное называют «синдром Стендаля». Как тебе объяснить? Есть такое психосоматическое состояние, оно сопровождается головокружением, даже галлюцинациями, и случается у некоторых людей во время просмотра картин выдающихся художников.

— Мам-Вера, а у вас это всегда, в музеях там, на выставках картин? — озабоченно спросил зять.

— В том-то и дело, Кирюша. Это у меня впервые.

В дом ворвался довольный Пай, за ним вошли Ольга и Андрей.

— Ну вот, все в сборе, — сказала Вера. — Теперь так. Дети, я вижу, вам не терпится на море. Понимаю, жара, но придется подождать. С этой минуты вы оба будете делать все так, как я скажу. Скажу прыгать боком — будете прыгать. Это понятно? Андрей, пока я покормлю собаку, расскажи этим двум кислым рожицам, что с нами вчера произошло.

Двинятин рассказал коротко и без эмоций.

— Мама! Куда это ты вляпалась?! — воскликнула расстроенная дочь, выслушав рассказ о приключениях на могиле Айвазовского. Кирилл только головой покачал.

Вера сказала:

— Как говорит твой папочка, я неспособна отдыхать как нормальная женщина, обязательно придумаю какое-нибудь замечательное преступление, В любом случае, бросьте гадать, что да как. Необходимо из всего этого выйти без потерь, и единственный вопрос, который должен вас интересовать, — это вечный вопрос русской интеллигенции.

— В смысле, что делать? — спросил Андрей.

— Именно. Что делать, я знаю. Мне необходимо сходить на почту и позвонить в Киев моему другу, полковнику Сердюку.

— Ого! — сказал Андрей. — Значит, дело серьезное?

— Именно что серьезное. Вы все меня сопровождаете на почту. И вообще, друг без друга — никуда. Там же, на почте, ты, Кирюща, узнаешь, где у них Интернет, в крайнем случае факс. Потому что мне нужна будет информация от Сердюка, он ее сюда перешлет. Вечером вы, дети мои, собираете наконец вещи и рано утром идете со своими друзьями на Тарханкут. Связь по телефону. Кирилл, проследи, чтобы трубка была всегда подзаряжена. Не будет связи — своими руками голову оторву, никаких бандитов не понадобится.

Вера, строго раздающая указания, напоминала Андрею в этот момент армейского командира. Как ни странно, от этого она еще больше ему нравилась, и он еще сильнее хотел остаться с ней вдвоем. Когда он услышал Олин вопрос «А как же ты, мама?» и ответ Веры «Со мной будет Андрей», сердце сладко стукнуло. Ему казалось, что он и в самом деле способен защитить эту необыкновенную женщину от всех мыслимых и немыслимых опасностей.

11. РАССУЖДАЛКИ И ОБЪЯСНЯЛКИ

Вера с детьми и Андрей вышли из почтового отделения, выполнив всю заявленную программу по звонкам. Они шли, продираясь сквозь толпу южного города — суетящуюся, говорливую, оплывающую потом на августовской жаре. Феодосия отвлекала, требовала забыть обо всех проблемах, выставляла напоказ свои соблазны. Мороженое продавалось через каждые три шага, и конечно, тут же на всех оно было куплено. Пай подпрыгивал и требовательно лаял басом, пришлось дать ему лизнуть. Прошли мимо музея Айвазовского и обнаружили, что здесь располагается что-то вроде феодосийского Монмартра.

Он тянулся вдоль приморского бульвара, начинаясь у фасада музея Айвазовского, продолжаясь под кариатидами и белоснежными ротондами бывших советских санаториев. У этого крымского вернисажа была черта, отличающая его от других подобных вернисажей под открытым небом: здесь морская тема звучала со всех этюдников, прилавков, перехлестывала через край. Раковины, огромные перламутрово-розовые и маленькие желтокоричневые, просились к уху. Этот природный мобильный телефон постоянно транслировал шепот моря.

Хмурая до сих пор Вера оживилась, стала задерживаться возле каждого продавца изделий из полудрагоценных камней. Были тут и нитки жемчуга — белого, розового и желтого, и браслеты из квадратиков дымчатого кварца, прозрачного, нежно-серого. А уж разных брошей из халцедона и вовсе полно на каждом шагу, стоило полюбоваться: внутри сиреневато-серого камня по треугольному периметру будто застыли волокна каких-то сказочных растений. Вот строгая пейзажная яшма и зеленый малахит, дивные пепельно-голубые сердолики и загадочные глубины темно-коричневого обсидиана, тигровый и кошачий глаз подмигивают, переливаясь всеми оттенками желтого. Манят дымчатые топазы, яркая броскость бирюзы и робкая прелесть агата. Кольца, серьги, колье, бусы, броши, клипсы, браслеты, кулоны гипнотизируют фланируюшую публику, ранят женщин в самое сердце.

Стоит вдуматься: миллионы лет камень зрел где-то в недрах земли или возникал в результате энергичной деятельности вулкана, копил свою светоносную энергию. Одновременно с ним на протяжении исторических эпох созревали стили, оттачивая мастерство и изящество линий. Затем явились ювелиры, они учились, напитывались идеями, изучали образцы. И вот теперь, под жарким южным солнцем появились эти россыпи великолепных украшений…

Андрей любовался увлекшейся Верой и думал о том, как непостижима полумистическая тяга человека к красивому камню. Даже он сам, загорая у полосы прибоя, в задумчивости собирал в ладонь округлые, обточенные морем до бархатистости камушки, нес их во временное свое жилище у друга и долго потом не мог понять — зачем? Выбрасывал их, чтобы назавтра снова набрать полные карманы овальных, полупрозрачных, крапчатых, удобно ложащихся в руку. Да и всем отдыхающим трудно, невероятно трудно уйти с Феодосийского вернисажа. Мужья и возлюбленные, дети и собаки тащат впавщих в столбняк женщин к морю, на пляж, загорать и купаться. Зачем они вообще сюда ехали? Здесь, около этих волшебных камней, течение времени не ощущается.

Они прошли мимо продавцов морских раковин, разных изделий из них. Вера так расслабилась, что мимоходом, в рассеянности бросила молоденькой продавщице фразу:

— Ничего, не волнуйтесь, с ребеночком все в порядке будет…

— Что? — изумилась продавщица раковин.

Вера очнулась, посмотрела на нее и рассмеялась.

— Ох, извините! Задумалась. Я говорю, с ребеночком вашим все в порядке, родится здоровенький. Вы ведь беременны.

Андрей и вместе с ним Кирилл уставились на продавщицу, ища признаки беременности. Никаких признаков не обнаруживалось. Абсолютно плоский живот женщины был выставлен для обозрения между короткой майкой и низко, до самого паха опущенным поясом шорт.

— Господи! — Женщина перекрестилась испуганно. — Вы кто?! Я только позавчера узнала, что сроку два месяца!

Вмешалась Ольга:

— Моя мама доктор, очень известный профессор и экстрасенс. Если она говорит, что ребенок здоровенький, значит, так и есть. Поняли?

Изумление женщины перешло в радостное обожание, ее глаза засветились восторгом.

— Спасибо, доктор! — широко заулыбалась она. — Вот, возьмите, от чистого сердца!

Она сунула Лученко в руки большую морскую раковину с гребешком, как у сказочного дракона.

— Неудобно как-то, — встрял Андрей, но на него тут же зашикали.

— Удобно, удобно, — сказала Оля.

А Вера добавила:

— Беременной нельзя отказывать.

Она с удовольствием взяла раковину, и они двинулись дальше.

— Вера, а что, это правда? — недоверчиво спросил Двинятин. — Ты определяешь беременность с первого взгляда?

— Ага, и даже на ранней стадии.

— Это же чудо!

— Не торопись так утверждать, Андрюша, — серьезно сказала Вера. — Вот ты можешь по поведению и внешнему виду собаки сказать, беременна она или нет? Только не тогда, когда у нее соски уже до полу свисают, а гораздо раньше. Закрой глаза и вспомни.

— Да зачем мне глаза закрывать. У сучки такой взгляд особенный, будто прислушивается к чему-то внутри себя, движения специфические…

— Ну вот, ты все и понял. Что же тут чудесного?

— М-да, — сказал Андрей, а про себя подумал: «Ничего себе, что чудесного! Женщина, она же не собака, по ней фиг что поймешь».

Они вновь двинулись вдоль рядов самодеятельных художников и ювелиров. Вот опять камни и бижутерия. Вере очень понравился обсидиановый набор: сережки и кулон, внутри которых были красивые просветы, напоминавшие пейзаж. Она их даже примерила, тут же окрестив камень «пейзажный обсидиан». Странный это был камень — то он казался черным, то коричневым, то нежносерым. Вера со вздохом сняла набор и пошла дальше.

Это продолжалось довольно долго, но Двинятин был рад, что Вера отвлекается. Андрей проводил их до самого порога дома. Тут у него тоненько запел сигнал мобильного телефона.

— Вы заходите, я сейчас, — сказал Андрей, глянув на дисплей трубки и озабоченно нахмурив брови.

Зашли в дом, Пай сразу же побежал к своей мисочке с водой и принялся жадно лакать. Потом забрался глубоко под кровать и затих там. Люди тоже хотели пить после сладкого мороженого, был открыт холодильник и извлечена двухлитровая пластмассовая бутыль с заранее заготовленной холодной водой. Все сразу стали мокрые и свалились на стулья, отдуваясь.

— Итак, нужно как следует собраться в турпоход, — сказала Вера.

— Ма! — заныла дочь. — Может, на море все-таки?

— Оставляешь меня одну с ворами и грабителями и еще не хочешь выполнить мою просьбу?!

— Мам-Вера! Вы абсолютно правы. А ты, Ольга, слушай мать и мужа.

— Ты не одна остаешься, — надулась девушка. — И вообще, вечно вы сговоритесь между собой.

Зашел встревоженный Андрей:

— Представляешь, вскоре после того как мы уехали из Коктебеля, Кадмию стало плохо!

— Опять начинается, — вздохнула Оля.

— Отчего плохо? — спросила Вера.

— Сейчас расскажу. Они вызвали «скорую помощь», правда, коммерческую — другой он не признает. Примчалась бригада, сделали ему все возможные экспресс-анализы. Ничего почти не обнаружили, ну, давление повышено и пульс частит. А Феофанов жалуется на резкую боль в левом подреберье, нытье между лопатками, стонет и чуть ли не кричит.

— Это если не сердце, то поджелудочная железа, — сказала Вера.

— Точно… В общем, сделали ему укол, записали предположительно «острый панкреатит». Говорят, мог отравиться, съел чего-нибудь не того за столом. Жарища сейчас, говорят, нужно овощи тщательно мыть и все такое. Очень похоже на правду, между прочим.

— Это все тебе Иван доложил, лично?

— Да. Потом Светлана Павловна забрала трубку у Ивана, затараторила; «Не могу прийти в себя от стресса, вы себе представить не можете, что мы тут все пережили! Ведь только что Катюшу, сестричку мою похоронили, и тут снова несчастье. Прямо рок какой-то над нашей семьей! Он ведь теперь совсем один-одинешенек. У него, кроме нас, никого не осталось».

— И что дальше?

— Короче говоря. Кадмия отвезли в больницу.

— Да, — протянула Вера. — Веселенькая история.

— И не говори, — сказал Двинятин. — Может, ты именно это почувствовала заранее, когда у тебя голова заболела?

Вера промолчала, задумавшись. Она присела рядом с Ольгой на маленький подростковый диван, Кирилл с Андреем устроились на стуле и табуретке. Мать семейства очнулась от своих мыслей:

— Что-то слишком много во время нашего отпуска происходит неприятных событий.

— Ну, конечно, ма! Я тебе это давно говорила, — сказала Оля с некоторым раздражением.

Вера закрыла на секунду глаза, сосредоточившись, а затем начала перечислять:

— Приехав, мы устроились на эту квартиру, и тут происходит первое несчастье — гибнет наша квартирная хозяйка, Екатерина Павловна Эске. Затем — несколько странных инцидентов: Ольгу пытаются напугать, Кирилла утопить, нас обворовывают, на меня и Андрея нападают какие-то парни, натравливают добермана. Теперь вот с художником плохо.

— Думаешь, его могли отравить? — встрял Андрей. — Но как, когда, зачем?

— Во всяком случае, и с ним несчастье. Случайно ли это? Уж наверняка не случайно и все это очень серьезно. Все происшествия как-то связаны со смертью нашей квартирной хозяйки. Напрашивается несколько выводов: первый — кто-то хотел, чтоб мы уехали. Заметьте, не переехали на другую квартиру, а именно уехали из города.

— Я все понял, им нужна эта квартира! — Кирилл оглядел комнату.

— Ты прав и не прав одновременно, Кирюша. Не сбивай меня с мысли. Вывод второй — кто-то не трогает Ивана, Галину и Светлану Павловну, которые имеют к этой квартире непосредственное отношение. Но покушается на Кадмия Ивановича, хотя он к данной квартире не имеет никакого отношения. Как вы знаете, по завещанию покойной Екатерины Павловны квартира должна отойти Светлане, ее сестре. По закону она получит ее через полгода…

— Вера! — сказал Андрей. — Ты намекаешь, что всю эту мерзость, которая происходила со всеми нами, организовали мои друзья?

— Я никого пока ни в чем не подозреваю. Просто размышляю. И вас приглашаю тоже поразмыслить. Людей, так или иначе вовлеченных в эту историю, вы знаете: это наша семья, Андрей, Иван, Галина, Светлана Павловна, Кадмий Иванович. Давайте посмотрим на каждого из участников этой истории с психологических позиций.

— Ой, мам! Я ужасно люблю, когда ты начинаешь рассказывать свои «рассуждалки и объяснялки»! — усаживаясь на широкий подоконник в йоговскую позу, сказала Ольга.

— Наша задача — внимательно вглядеться в тех, кто может иметь какой-то личный мотив. Мы сейчас не будем даже углубляться в сам мотив — квартиру. Вполне возможно, что это ложный, поверхностный пласт, а есть что-то другое, глубинное, чего мы не знаем. Мы должны посмотреть и проанализировать лишь то, что очевидно и соответствует логике поступков.

— Хорошо, анализируй, пожалуйста, Ивана. Очень хочется понять, как ты себе представляешь его в роли коварного злодея, готового совершить ряд мелких пакостей и убийство тетки своей жены, — предложил Андрей.

— Подождите, а что, уже известно, что Екатерину Павловну убили? — Кирилл вопросительно смотрел то на Андрея, то на Веру.

— Нет, это точно не известно, но если вы подумаете хоть секунду, поймете сами. Или все последующие события — тоже случайность?

Андрей примирительно поднял руку:

— Ладно, ты права.

— Ты хотел начать с Ивана? Я не против. Давайте начнем именно с него. — Вера встала, прошлась по комнате и, остановившись возле окна, продолжила: — Иван во всех своих внешних проявлениях человек дружелюбный, открытый, в чем-то простодушный, легко сходится с людьми. Умеет дружить, хлебосольный хозяин дома. Предан жене, снисходителен к теще. Внутренние пружины: недостаточная самореализация на своей работе, отсюда духовная компенсация в виде увлечения садом. Кроме того, он хочет ребенка, и бесплодие Галины — причина его внутренних переживаний. Он не позволяет этим состояниям выйти наружу, и от этого они приобрели характер стойкого невроза. Продолжение рода для Ивана — это уже не просто желанный момент, как бывает в жизни каждой семьи. Это некая идея фикс, поглощающая его целиком. Думаю, ради этой идеи он готов на многое. Какое к этому имеют отношение наши курортные неприятности, пока не знаю. Но знаю точно, Иван может быть не только преданным другом, но и опасным врагом. Очень опасным. И он совсем не так простодушен, как кажется на первый взгляд.

— Ну, хорошо, — сказал расстроенный Андрей. — Может, в доказательство диагноза приведешь хоть один аргумент?

— Легко. Помнишь, мы с тобой были в кафе у Ивана? Ты еще утешал меня, а я расклеилась после разговора с мужем.

— Мам! Он что, опять тебе нахамил? Или баба Зина? Ты почему мне не рассказала?

— Олененок, зачем портить тебе отпуск? Ты бы начала звонить домой, кинулась бы меня защищать…

— А что, не надо? Пусть говорят тебе гадости, пусть тебе портят отпуск, да?! — Ольга стремительно вскочила и отправилась на кухню пить воду.

— Давайте не вносить сумятицу. Ты что-то начала про кафе и Ивана. — Андрей перешел на Олино место у окна.

— Не продолжайте без меня, — крикнула из кухни дочь и, маленьким вихрем влетев в комнату, уселась на колени своего мужа.

— Тогда Иван подсел за наш столик. Он мельком сказал, что к нему пытались применить какие-то бандитские методы. Жаровня тогда, смеясь, вспоминал, что ребятам пришлось плохо, так как его, Ивана, лучше не сердить. Вспомнил?

— Ну и память у тебя! — восхищенно хлопнул себя по ноге Андрей. — Он же это мельком сказал.

— Да, у мам-Веры просто-таки феноменальная память на людей и на «кто что сказал». Просто а-бал-деть! — В знак подтверждения Кирилл хлопнул Олю по попке. Та захихикала.

— Теперь о Галином бесплодии. Кстати, не верю, что все так непоправимо.

— Да, он меня на эту тему уже сто раз переспрашивал. Выяснял, что ты за врач, какие болячки лечишь и все такое.

— И что это доказывает? — подал голос Кирилл.

— Только то, что Ивану невыгодно строить нам козни, — подвел итог Андрей.

— А может быть, ему как раз выгодно, чтоб мы поскорее вернулись в Киев, ты приступила к своим профобя-занностям и он привез Галю к тебе на лечение. Поэтому нас нужно как можно скорей выдавить с югов! — Сделав такой вывод, Ольга победно взглянула на мать.

— Сомнительно. Человек, рассчитывающий на чью-то помощь, не важно чью — доктора, учителя, строителя, — не станет этому человеку вредить. Тем более в таком важном для Ивана вопросе. Андрей прав. Получается, ему невыгодно вредить нам. Хотя вот сейчас художнику стало плохо, а ведь Жаровня там, с ним. И здоров… А всех тонкостей отношений между Иваном и Кадмием мы не знаем.

Андрей нахмурился.

— Ладно, пока оставим его. Пошли дальше. Под номером два у нас кто? — спросила Вера.

— Что вы думаете о Светлане Палне, то есть о теще? — Кирилл почесал макушку и добавил: — Лично мне она совсем не нравится. Всюду лезет, сует свой нос. Все знает. Всем советует, как жить. Ивану просто орден надо дать за то, что он ее терпит.

— Ага! Орден Светланы первой степени, с камнем-бу-лыжником на шее! — заметила Ольга.

— А что? — сказал Кирилл. — Все логично. Прикиньте: у художника Феофанова убивают сперва брата. Затем — его собственную жену. Затем сестру жены. Теперь его самого пытаются убить. Кому это может быть выгодно? Кто из всей цепочки родственников остается? Правильно, Светлана Павловна. Значит, если Кадмий помрет, то шикарный особняк Феофанова и, главное, все его жутко дорогие картины достанутся Светлане Павловне, родной сестре его покойной жены, или, как говорили в старину, свояченице. Других кровных родственников у него нет. А?

— Вот это да! — воскликнула Оля. — Ты гений, Кира!

— Ты, Андрей, что думаешь? — спросила Вера с непроницаемым лицом.

— Я о Светлане Палне совсем не думаю… Но если вас интересует мое мнение, то она мне тоже не нравится. Ее слишком много. Не в смысле объема тела, а в том значении, что она старается везде присутствовать. Я согласен с Кириллом, что она слишком активно сует свой нос в чужие дела. И рассуждения его логичны. Но таких людей очень много. И они, в большинстве своем, законопослушные граждане. Аты что скажешь? — Он вопросительно посмотрел на Веру.

— Таким дамам, как Иванова теща, не обязательно совершать что-либо впрямую подлое. Они каждый день пилят, контролируют, выслеживают, вмешиваются в дела своих близких и дальних знакомых. Свою негативную энергию они тратят на склоки и сплетни. Поэтому им незачем действовать тонко и интриговать втихую. Их главный кайф в том, чтоб портить кровь близким людям с позиций «как лучше». Ведь она убеждена, что точно знает, как на самом деле лучше для всех и каждого. Единствен-ный, в чьих несчастьях она может быть заинтересована, — это действительно Кадмий. Но зачем ей от нас избавляться, натравливать собак и делать другие гадости? Мы не представляем ни для нее, ни для ее близких никакого интереса. Так?

— Она нас просто не любит, это же очевидно, — сказал Кирилл.

— Все равно, где она могла бы взять помощников для своих пакостей и убийств? Очевидно, что такая тетка сама не справится.

— Значит, опять Ивана подозреваем? — хмуро спросил Андрей.

— А что? «Исполнители» гадостей все местные, а Светлана Эске — нет, — сказала Вера. — Да, Олюн?

— А як же! — смешком ответила Ольга. — Так! Светлана «мимо кассы». Кто остался?

— Остаются Галина и тетя Валя, — сказала Вера.

— Что?! Вот эта, которая спать по утрам не дает своим «бертканьем»? — изумилась Ольга. — А она-то тут при чем?

— У тети Вали был открытый мотив, она его даже не скрывает. Ей не давал покоя достаток Екатерины Павловны: сдает, понимаешь ли, квартиру, имеет деньги и ездит в круизы. И потом. Кадмий ей ни в чем не отказывал. Тетя Валя сама мне призналась, что завидовала своей соседке. — Сказав эти слова, Вера наслаждалась тишиной, наступившей в комнате. Однако через секунду возмутился Кирилл:

— Вы что, всерьез будете подозревать старушку божий одуванчик в том, что она пыталась меня под водой за ноги держать, чтоб притопить? — Парень покрутил пальцем у виска.

— Она могла кого-то нанять, — не очень уверенно предположила Оля.

— Ага! Киллера лет семидесяти, с авоськой! — иронично заметил Кирилл.

Все захохотали.

— А еще у тети Вали есть муж, — медленно проговорила Вера. — Тоже пенсионер. Но не совсем душевно здоровый. Вполне возможно — шизофреник, во всяком случае, во время обострений регулярно ложится в больницу…

Смех прекратился.

— Так что если не тетя наша Валя, то уж ее муж точно — кстати, он постоянно неизвестно где находится, никто его не видел, — вполне подходит на роль убийцы… Все, надо сделать перерыв. Давайте попьем кофе.

— Нет, мам, сперва закончим наш список Штирлица. А то непонятно ничего. Остается Галина.

— Я не думаю, что она могла сделать хоть что-нибудь. Ключ от нашей квартирки у нее, конечно, есть, но его очень легко выкрасть. Хотя, если не она… — Вера задумалась.

— Ну, выкладывай, ма! — воскликнула Оля.

— Понимаете… Еще на пляже, когда мы познакомились, она что-то сказала о своем брате, то есть сыне Светланы Павловны. Что-то такое тревожное… А потом мы разговорились, и она рассказала такую историю. Ее младший брат увлекался спортом, ходил в секцию бокса, тренировался. Но, на беду, связался с плохой компанией. Парни, с которыми он гулял, однажды набросились на прохожего и принялись его избивать. Брат вступился, разнимал, но тут милиция всех задержала. Прохожий умер, пацанов судили, и брату дали, не разбираясь, три года.

— Ого! — протянул Андрей. — Еще один кандидат на роль нашего таинственного недоброжелателя? К тому же судимый. Это серьезно.

— Вот именно, — кивнула Вера. — Потому что, когда он вышел, Светлана Эске наотрез отказалась с ним встречаться, а он, по словам Гали, имел к матери претензии. Но она его больше не видела…

— Ужас какой, — сказала расстроенная Оля.

— Вообще там в семье какие-то скелеты в шкафу имеются, скрытая неприязнь. Так что нельзя их вычеркивать из списка… Но сама Галина, конечно, вне игры. Она ведь считает, что ее бесплодие — это какое-то наказание за то, что она где-то, когда-то, по отношению к кому-то поступила неправильно. Она многократно пытается перебрать свою жизнь по неделям, по дням и часам, чтобы найти, за что же Бог или судьба ее карает.

— Она делилась с тобой этим? — спросил Андрей.

— Нет. Мы вообще об этом никогда не говорили. Но я знаю, вижу. Я лечила многих пациентов, у которых были подобные мысли. Такое иногда доводит людей до тяжелых психических расстройств, часто они идут в церковь и этим утешаются. Но когда у человека есть такие мысли, он ни в коем случае не сделает ничего, что могло бы повредить людям. Скорее снимет с себя последнюю рубаху и отдаст бомжу.

— Ладно, ма. Ты же всех то обвиняешь, то защищаешь! Нечего бессмысленно гадать: что, кто, откуда и за что. А нужно решать, как себя вести и как жить, ты же всегда сама так говоришь. Вот и хватит. Лично мы идем в поход. И к тому же, — сказала Ольга, — я по твоей задумчивой мордочке вижу, что ты уже все и без нас знаешь.

— Сразу видно, что ты дочь психотерапевта, — усмехнулась Вера.

Молодожены ушли к себе, ожидая, когда их позовут на кофеек. Андрей, занимаясь варкой кофе, взглянул на Веру и увидел, что она вновь нахмурилась и ушла в свои мысли. Тогда он жестом фокусника достал из нагрудного кармана рубашки полиэтиленовый пакетик.

— Держи, Верочка, это тебе.

Вера развернула пакет, в нем оказался тот самый обсидиановый «пейзажный» набор. Лицо ее озарилось радостью. Андрей сказал:

— Я увидел, что он тебе понравился, отстал немного и купил. Мне так хотелось сделать для тебя что-нибудь…

Он хотел закончить фразу словом «приятное», но ему закрыли рот поцелуем. И он совсем ничего не имел против такой остановки беседы…

Вера так обрадовалась, что у нее явно улучшилось настроение. За питьем кофе она все время улыбалась, шутила, то и дело бегала в коридорчик рассматривать надетое на себя колье и сережки в зеркало. Все уже почти забыли «рассуждалки и объяснялки». Только спустя некоторое время Андрей сказал:

— Веруня, мы всех перебрали. Но так и не нашли никого, кто мог делать все эти гадости. Мы так и не узнали, кто этот человек. А ты знаешь?

У Веры уже оформились вполне определенные мысли на эту тему. Но делиться ими со всей компанией было рановато. Поэтому она молча пожала плечами.

12. СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

Утром Кирилл и Ольга вместе с питерскими пляжными знакомыми отбыли на Тарханкут. Проводив их на автовокзал, Вера вместе с Андреем вернулась домой. По пути Двинятин отстал на пару минут, попросив женщину идти прямо по улице к дому, никуда не сворачивая, и держать телефон в руке на всякий случай. Не спрашивая его ни о чем, Вера отправилась домой. Там ее ждал Пай, которого не брали с собой, чтобы не травмировать: увидев, что Оля уезжает, песик мог забеспокоиться. «Тонкая нервная организация, коллега», — заметил о нем ветеринар.

Вера, ждавшая Андрея с нетерпением и не кривя душой перед самой собой, достала из сумочки косметику, подкрасила ресницы и надушилась любимыми духами. Так что там пишут о курортных романах? С тех пор, дескать, как доктор Чехов написал свою «Даму с собачкой», роман на юге стал чем-то более значимым, чем просто роман. Потому как осенен великой литературой. Но Вере казалось, что лето и море тут ни при чем. Тот единственный, тот самый человек, которого ждешь, может встре-титься и зимой, и за полярным кругом. Какая разница когда, где? Лишь бы поскорее встретился.

И, словно отвечая на ее мысли, заиграл дверной звонок. Пай заливисто залаял, кинулся в коридор. Вера открыла. На пороге стоял Двинятин с букетом сиреневых ирисов на длинных стеблях.

— Какие красивые! Мои любимые, как ты узнал?

Андрей облегченно вздохнул. Достал из пакета бутылку мартини и коробку конфет, поставил все принесенное на стол и сказал:

— А я заметил, что тебе нравятся все оттенки сиреневого.

— Наблюдательный! — Вера посмотрела на него с улыбкой. Андрей почему-то покраснел.

Вера, тоже порозовевшая скулами, для того чтобы не показать своего смущения и как-то занять руки, принялась сервировать стол для двоих. Переводя разговор в более безопасное русло, мужчина сказал:

— Знаешь, я довольно долго выбирал цветы для тебя. Мне хотелось, чтоб они подходили тебе… Вернее, я не то говорю… Ну, в общем, цветы дарят женщинам всегда. Ты, как врач, наверное, всегда получаешь от пациентов букеты. Я прав?

Вера кивнула. Она как раз ставила букет ирисов в старую фарфоровую вазу и расправляла их покрасивее.

— Ну вот, видишь. Мне хотелось, чтобы цветы от меня были такие… Не такие, как от других.

Вера, улыбаясь, смотрела на Андрея, и он видел, что глаза ее лучатся, как будто в них переливаются драгоценные сиреневые камушки.

«Мы слишком долго тянем, слишком долго ходим вокруг да около», — думала Вера.

«Мы теряем драгоценное время, не понимаю, сколько можно робеть перед ней», — думал Андрей.

А Пай ничего не думал. Сначала он почувствовал, что затевается застолье, и устроился под столом. Ведь стая обязана каждым вкусным кусочком с ним делиться! Если члены стаи забывали это сделать, он всегда напоминал. Потом вдруг песик почуял, что застолья не будет. Мужчина и женщина как-то очень торопливо встали из-за стола и отправились к кровати, даже не стали пить мартини и закусывать конфетами. Видимо, понял Пай, они решили заняться тем, что повкуснее вина и шоколада.

Как хорошо, что нашим питомцам не свойственны ханжеские комплексы и предрассудки! Пай вздохнул и отправился в комнату вслед за своей стаей. Он не знал, откуда у него эта уверенность, но в эту минуту ему было совершенно ясно, что на кровать лучше не запрыгивать. На прохладном чистом полу были разбросаны вкусно пахнущие хозяйкины вещи и одежда ее друга. Пай захватил пастью все, что в нее попалось, и утащил под кровать. Прислушался немного, ощутил исходящие сверху токи счастья, пожевал носок ветеринара, удовлетворенно вздохнул и стал ждать.

Ну как об этом расскажешь? Может быть, вот так.

Поцелуи пахли яблоками и табаком.

В объятиях было осторожное нетерпение.

От нежной красоты ее груди он немножко ослеп.

И не ожидала Вера обнаружить в себе столько жадности к смуглому его телу.

Потом она исчезла где-то высоко и очень долго не могла прийти в себя.

Все исчезло: вопросы и море, сомнения и город, догадки и земля.

А он не мог понять, что с ними, и медленно прозревал: просто это первая его Женщина.

Главное, обоим стало жаль не только зря потраченных дней отпуска, но и многих лет жизни.

— …Чего тебе сейчас хочется? — спросил Андрей, поглаживая Верино обнаженное плечо.

— У меня все есть, чего мне хотелось, — улыбаясь блаженной улыбкой, прошептала она. Затем, помедлив, добавила: — Разве что глоток мартини со льдом.

— И все?

— Нет, не все. Но сначала ты скажи, чего тебе хочется?

— Тебя!

— Как, еще?!

— А ты что, не хочешь?

— Еще как хочу!

Песик под кроватью подумал: неужели опять? Сколько можно?.. И снова терпеливо ждал.

Когда в комнате стемнело, Андрей встал, завернувшись в простыню, как патриций, и гордой поступью римского полководца направился на кухню. Вера спросила:

— Ты проголодался?

— Если я о нас не позабочусь, мы помрем от физического и сексуального истощения. Лежи. Я все принесу в постель.

— Слушаюсь, мой повелитель. — Вера счастливо заулыбалась, утыкаясь носом в углубление подушки, где только что была голова Андрея.

Андрей принес бутерброды с сыром, персики, виноград и мартини в запотевших бокалах на импровизированном подносе в виде деревянной доски для нарезки хлеба, и предложил:

— Давай выпьем за наш отпуск.

— Отличный тост, с удовольствием выпью за это. Только у меня есть маленькое дополнение. Знаешь какое?

— Понятия не имею.

— Мы выпьем зато, что наш прекрасный отпуск никто и ничто не испортит.

— Умница! Слушай, а о чем ты задумалась? Лицо стадо вдруг такое серьезное. Ну-ка, выкладывай!

— Я в старших классах школы прочла Бунина.

— Боже мой! Как мне повезло! И красавица, и умница, и книжки хорошие читает! И это все мне одному. С ума сойти можно!

— Прекрати надо мной смеяться, а то не буду дальше рассказывать!

— Все, все, прекратил. Да кто ж посмеет смеяться, я просто ошалел и опьянел немножко.

— От бокала мартини?

— А мы разве пили что-то?

— Ну, вот ты опять.

— Все. Завязал. Обрубил. Больше слова веселого вы, сударыня, от меня не дождетесь. Я буду сама рэс-пэк-та-бэльность!

— Зачем же так категорично?

— Девушка, вы сами-то знаете, чего вы хотите?

— Знаю. Хочу тебе, обалдую, кое-что рассказать.

— Я весь внимание.

— Так вот. Этот бунинский рассказ называется «Солнечный удар». В нем описывается, как некая молодая дама едет на теплоходе по Волге. С ней знакомится молодой поручик. Он предлагает ей сойти на ближайшей остановке, она соглашается. Они выходят на какой-то пристани в маленьком губернском городке. Извозчик везет их в гостиницу. Они проводят сумасшедшую ночь. Утром она торопится на следующий теплоход. Она говорит ему что-то в том роде, что она вовсе не такая, как он мог о ней подумать. И еще она не называет ему ни своего имени, ни фамилии. Он хочет ехать дальше с ней, но она категорически возражает. Дама объясняет поручику, что он все испортит, если их история будет иметь продолжение. А так они оба запомнят ее на всю жизнь. Он соглашается, и она уезжает. С ее отъездом что-

ТО меняется в нем и вокруг него. Словно она увезла с собой что-то важное. Может, его душу? Историю эту Бунин сравнивает с солнечным ударом, который настиг их обоих.

После рассказа Веры Двинятин некоторое время помолчал, потом сказал:

— Я не читал этого рассказа. Вообще Бунина не читал. Но история мне нравится. У нас с тобой тоже что-то вроде солнечного удара?

— Да. Я потому и вспомнила эту новеллу.

— Знаешь, какая разница между мной и тем поручиком?

— Не хочу гадать.

— И все-таки?

— Ты живешь в другое время.

— Нет.

— Ты не военный.

— Нет.

— Последняя попытка. Ты красивее, чем он.

— Нет. Я просто никуда тебя не отпущу.

Ну вот, опять… Пай в знак протеста немного поскулил, затем утащил под диван еще немного одежды. Пусть знают, как о нем забывать на целый день.

Через некоторое время о нем все-таки вспомнили, потрепали за ушки и расцеловали, пожурили за одежду, но вывели погулять и накормили. Пай поел из своей мисочки, потом пришел на кухню и потребовал подачки со стола, твердо зная, что уж сегодня-то ему не откажут. Ему не отказали.

Вера и Андрей никак не могли насытиться.

— Я тебе нравлюсь? — спросил Андрей.

— А что, есть сомнения?

— Нет. Но у меня столько недостатков…

— Вовремя вспомнил! Уже поздно о них говорить. Впро-чем, давай.

— Скажем, я постоянно мучаюсь, хороший ли я профессионал. То мне кажется, что у меня мало опыта. Или я не знаю животных и лечить их не умею, а если что и получается, то наверняка это случайность.

— Милый мой!.. Еш, е картошечки, пожалуйста… Спасибо. Это у тебя не недостатки, а комплексы.

— А есть разница?

— Конечно. Этот комплекс знаком практически всем нормальным людям. Только полные идиоты или инфантильные особы не задумываются о своем соответствии избранной профессии. Даже гении, такие как Моцарт или Пушкин, порой испытывали сомнения и страх — а выйдет ли на этот раз, не покинет ли вдохновение? Что уж говорить о людях обычных занятий!

— И у тебя есть этот комплекс?

— Есть. И еще много.

— Ну, успокоила… А салатику положить?

— Давай. Помидорчиков побольше… Еще какие жалобы, больной? Нет-нет, я серьезно.

— Еще все время думаю о своих мохнатых и пушистых, а также гладкошерстных пациентах. И хоть коллегам, заменяющим меня в клинике, я полностью доверяю, все же… А справятся ли без меня? Такие мысли мешают отдыхать.

— А, это перфекционизм. Проще говоря, комплекс гипертрофированной ответственности. Тоже присущ профессионалам. Глупенький! Ты сам не понимаешь, какой ты нормальный мужчина. Между прочим, мне ужасно понравилось, как ты дрался там, во дворике с часовней. Я такого еще не видела.

— И чего интересного ты находишь в драке?

— Не кокетничай, Андрюшечка. Это была не банальная драка, а искусство боя. У меня же есть глаза, хоть я, как женщина, и не разбираюсь в айкидо. Вот скажи, почему ты тогда не смотрел ни на кого из противников? У тебя взгляд ушел будто внутрь. Так разве можно?

— Даже нужно. Ты права, это своего рода искусство. Айкидо — одна из японских систем «до», что означает «путь». Это искусство самозащиты. Им овладевают не в какой-то срок, а в течение всей жизни совершенствуются, стараясь координировать физические и духовные силы. Там много от дзэн-буддизма… Тебе интересно?

— Очень, продолжай.

— Что касается взгляда, о котором ты спросила. Допустим, тебя окружило несколько противников. Если сосредоточить внимание на одном, то не заметишь, что будут делать другие, так?

— Да, но можно смотреть на всех по очереди.

— Тогда твое внимание будет «прыгать» от одного к другому и чьи-то опасные действия ты все равно пропустишь. Чтобы выйти из трудной ситуации, чтобы защититься и победить, нужно удерживать в круге своего внимания всех сразу, нужно видеть, что делает каждый из них одновременно.

— Но тогда нужно превратиться в птицу и наблюдать за ними сверху, — сказала Вера. Она, конечно, понимала,

о чем рассказывает ее любимый мужчина, но специально подыгрывала.

— Можно и в птицу. Получше делать, как рекомендуют наставники айкидо. Это методика «сэйка тандэн», обучение концентрировать внимание на нижней части своего живота. Между прочим, японцы считают, что душа находится в животе.

— Боже, а я-то думаю, что же у меня так хорошо на душе стало! Это потому, что я свой живот наполнила вкусной едой… Ладно-ладно, не буду шутить, рассказывай дальше.

— Ты как психотерапевт прекрасно поймешь такую вещь: если упорно тренироваться в отработке специальных движений, сопровождать каждое физическое действие воображаемым (например «моя рука — это пожарный шланг, моя мысль — это вода»), то по закону условного рефлекса создается связь между мыслью и движением. И в нужный момент эта связь будет срабатывать на подсознательном уровне, когда ты на миг даже опережаешь движения противника. Вот какая поза должна быть у человека согласно методике «сэйка тандэн»: плечи расслаблены, руки опущены вниз, ноги чуть согнуты, ты прочно стоишь на ногах и готов к мгновенной, инстинктивно-точной реакции на любое угрожающее движение противников. Ты видишь их как бы всех сразу краями глаз, для этого твое внимание сосредоточено на нижней части живота, примерно в пяти сантиметрах ниже пупка…

— Ой, — не выдержала Вера, — я тоже хочу сосредоточить свое внимание на нижней части твоего живота!

— Ах так?! — Двинятин состроил «страшную» физиономию. — Тогда в постель!

Они принялись целоваться. Вера ласково объяснила, что в постель еще рано после такого плотного ужина.

— Тогда продолжай диагностировать мои комплексы, — вздохнув, попросил Андрей.

— С этим у тебя все в порядке, — охотно продолжила Вера. — У тебя же нет таких замечательных сдвигов, как «комплекс неудачника», «комплекс Наполеона». А то бы ты воображал себя вечным страдальцем или непременно, в любых ситуациях хотел бы побеждать и выглядел полным идиотом. Комплексы есть у всех, даже у президентов, успокойся. Вот у меня действительно есть недостатки.

— Не смеши мои тапочки, — сказал Андрей нежно. — Ты идеал.

— Ха! — сказала Вера. — Ну вот: я не люблю технику. Кроме бабушкиной швейной машинки, старенького «Зингера», я не в состоянии управлять ни одним техническим предметом в доме. Видимо, техника понимает, что ее не любят, и отвечает мне взаимностью. Я нажимаю, допустим, кнопку «рlау» на магнитофоне, но звук не появляется. Любой другой член семьи делает то же самое, и магнитофон включается. Или глажка белья: я никак не могу всунуть вилку в розетку. Потом оказывается, что после ремонта не все розетки подходят под старые конфигурации вилок, но об этом помнит кто угодно, только не я. Если мне нужно пропылесосить, то следует делать это лишь в чьем-то присутствии, потому что умный прибор под гордым именем «Филипс» может не выключиться или вдруг вместо всасывания начнет плеваться пылью. Лампочки в люстре перегорают намного чаще, когда свет включаю я. Короткое замыкание от включения мною любого электроприбора — это практически обычное явление.

— Ты хочешь сказать, что между доктором Лученко и техникой идет тихая война?

— Ага. Причем я всегда оказываюсь побежденной стороной.

— Ничего. Видать, не царское это дело, — сказал ее возлюбленный.

— В таком случае «не царским делом» будет практически все, связанное с механизмами, приборами или агрегатами, облегчающими нелегкую женскую долю. Я и так до недавнего времени стирала вручную. И миксером не пользуюсь… Я технический урод.

Андрею было удивительно, что Вера не скрывает этот свой недостаток. Она и не бахвалилась им, и не стремилась, как другие знакомые Двинятину женщины, выдать за достоинство. Она говорила о нем просто, как о том, что дано от природы, но не есть ни плохо, ни хорошо. Так умный собеседник с каким-то физическим изъяном сразу бы сказал, к примеру: «Вот, дескать, у меня на руке вместо пяти шесть пальцев. Вам это не мешает? Вот и хорошо», — и стал бы говорить о чем-то другом. Вера о технике рассказала спокойно, с изрядным чувством самоиронии.

— Тогда в этой войне, считай, у тебя появился союзник, — сказал Андрей.

— Спасибо, милый…

Она уже засыпала, а он все никак не мог успокоиться. Его все в ней интересовало. Все было ново и как-то странно волновало его. Новой была ее необычная для взрослой женщины стеснительность. Любовь помогла им досконально изучить все сладкие тайны тел друг друга, но спать Вера легла в тонкой ночной рубашке, иначе ей было не уснуть.

Вере начал сниться сон. В клинике, где она работала, в специальном помещении для сеансов гипноза на одном из диванов лежит пациент. Лученко не видит его лица, но точно знает, что он находится в релаксации, то есть в спокойном и расслабленном состоянии. Вера смотрит на больного, но как бы не видит его. Зато она абсолютно отчетливо слышит его такой знакомый голос и никак не может вспомнить, кому он принадлежит: «Тройка, семерка, туз. Семерка — ерунда, туз? Я сам себе туз! А вот тройка число роковое. Если поймешь мою тройку, разгадаешь меня, докторша! Это не просто число. Кто владеет числом три, тот владеет богатством, славой и любовью. Что ты смеешься, докторша? Издеваешься надо мной!!! Не веришь?! Я заставлю тебя поверить!» Неузнанный пациент принялся трясти Веру Алексеевну, а она отмахивалась от него, отворачивалась, выкрикивала:

— Не верю!

— Веронька, проснись! Это я, Андрей.

— Ой! Я что-то кричала?

— Да, мой милый Станиславский. Ты кричала: «Не верю». И кому же ты не веришь? Мне?

— Тебе верю.

— Тогда ты хорошая девочка, получи кофе в постель.

Вера окончательно проснулась, почуяв аромат крепкого кофе. На той же деревянной разделочной доске, вновь игравшей роль подноса, разместились две чашки кофе, два горячих бутерброда с сыром, плитка шоколада и несколько ломтиков дыни.

— Да это просто царский завтрак!

— Ну еще бы, — гордо вскинул бровь Андрей.

— Признайся честно, никакой ты не ветеринар, — хитро поглядывая на него, проворковала Вера.

— А кто же я, по-твоему?

— Ты шеф-повар какого-нибудь шикарного ресторана. Я права?

Андрей улыбнулся, и по всему было видно, что похвала возлюбленной его окрылила. Он сказал:

— У меня есть предложение.

— Какое?

— Я сейчас быстренько смотаюсь к Жаровням за своей зубной щеткой и еще кой-какими мелочами. Пока Ольга с Кириллом в походе, поживу у тебя. Как тебе такая идея?

— Ты и так уже живешь у меня. А тебе не надоест видеть меня весь день и еще ночь?

— Мне надоело половину отпуска быть без тебя.

— Но мы же встречались на пляже, ходили в кафе, ездили на морскую прогулку…

— Это не считается.

— Почему же?

— Видишь ли, Вера, если бы условности позволяли, я бы еще в поезде, как бы это поприличней выразиться… Ну, в общем, объяснился бы тебе в любви.

— Понятно.

— Что тебе понятно?

— Ты — сексуальный маньяк.

— Это ты как психотерапевт утверждаешь или как женщина?

— Как женщина.

— И что это значит?

— Это значит, что я тоже маньячка, потому что еще в поезде все время думала о тебе.

— Ура! Значит, это наш общий диагноз, доктор?

— Вне всяких сомнений, доктор…

— Ну, тогда все в порядке.

Андрей ушел, напутствуемый ласковым требованием поскорее вернуться.

Вера достала из плетеной сумочки отрез бирюзового крепдешина. Пока дочь с зятем запасались провизией для похода, она его купила в магазине тканей. Этот славный кусочек материи сам просился в руки и оказался совершенно необходим. Во-первых, надо же сшить накидку себе на плечи, от крымского солнца обгоревшие; во-вторых, процесс шитья для Веры — все равно что вязание для мисс Марпл или трубка для Шерлока Холмса. То есть занятие для сосредоточенности и построения цепочки рассуждений.

Занимаясь шитьем, Вера Алексеевна Лученко, доктор и психотерапевт, находила выход из безвыходных положений. Это касалось и правильного подхода к лечению многих пациентов. А порой — и это случалось частенько — во время работы над очередной деталью одежды в голову Веры приходила какая-то гениальная в своей простоте идея, помогавшая распутать клубок странных обстоятельств. Таких, например, как нынче в Феодосии… Вот чтобы ничья злая воля не манипулировала ею и ее близкими, Вера и отправила в поход детей. Ей ничего не стоило создать у ребят впечатление, что это их собственная идея. Теперь она, не волнуясь за Ольгу и Кирилла, могла продумать происходящее.

Процесс шитья нравился ей с самого раннего детства. Не случайно даже в отпуск она, на всякий случай, взяла пустую коробочку из-под крема, где лежал свернутый сантиметр, отточенный белый мелок и множество заколок на магните. Дома в богатой личной коллекции книг по искусству и истории костюма доктором Лученко были собраны образцы самых разнообразных направлений моды всех времен и народов. Занимаясь шитьем для себя и дочери, Вера скрупулезно работала над структурой моделей: подчеркивала линию груди, акцентировала плечи, талию делала узкой и чуть завышенной, чтобы зрительно удлинить пропорции ног и хотя ноги ее были стройными, но свой небольшой рост, сто шестьдесят три сантиметра, она считала маловатым и постоянно «удлиняла» то за счет дизайна одежды, то за счет высоты каблуков. К тому же она внимательно выбирала цвет, предпочитая нежные, чисто женские тона: бледно-розовый, цвет фуксии, миндаля, вишни, серый и особенно любимый ею — бирюзовый.

Портниха-любительница расстелила голубой отрез на чистом обеденном столе, и принялась раскладывать тонкую ткань, обмеряя себя и перенося свои размеры на ярко-голубой лоскут, прорисовывая тонким мелком линии выкройки. Она уже видела не только саму вещь готовой, сшитой, но и себя в этой новой яркой «накидушке». Пока она производила все необходимые в процессе шитья манипуляции — накладывала силки, переносила выкройку симметрично с правой стороны на левую, прорисовывала вытачки и затем вырезала будущую вещь по рисунку, — мысль ее работала также интенсивно, как и руки. Она нанизывала события и возможные мотивы действий на некую мысленную нитку, как нанизывают рассыпавшиеся бусы. Факты, видимые и вероятные возможности выстраивались стройными бусинами, заполняли собой нить внутренних рассуждений.

Ко времени возвращения Двинятина наряд был почти закончен, оставалось буквально несколько стежков. Вера пожалела, что не сшила еще дома для этого крымского лета струящиеся просторные шальвары из яркого шелка. Они с этой сине-зеленой легкой открытой вещицей смотрелись бы очень гармонично и по-южному. Что касается Вериных размышлений, то они выстроились в законченную систему. Появились ответы на вопросы, ускользавшие от нее до начала шитья, а главное — план вероятных действий.

Андрей вернулся действительно очень скоро. Тут же они начали обниматься так, будто не виделись целый год. Кто знает, чем бы закончились эти объятия, если бы не Пай. Он, бешено виляя хвостом, кинулся лизаться.

— Андрюша! Я его выведу, а ты пока можешь поставить чайник?

— Ни в коем случае, выведем Пая вместе. А потом вместе же приготовим завтрак. Не собираюсь я с тобой расставаться. Мне теперь всюду мерещатся маньяки и бандюганы, готовые напасть на тебя.

— У меня есть защитник — Пай.

— Лучше пусть я буду твоим защитником, а Пая мы будем брать на охоту, он же охотник.

— Ну да, охотник! Разве что за сосисками, которых ему нельзя.

— Слушай, ты такая грамотная собаковладелица. Ты точно психотерапевт, а не ветеринар?

Так, перешучиваясь, они вышли втроем прогуляться по длинному скверу, вдоль запущенной кленовой аллеи, где деревья уже потихоньку готовились к осеннему маскараду. Во время прогулки Вера решила позвонить Оле. Она попросила Андрея «нажать такую кнопочку, когда тебе тоже будет слышно». Андрей, посмеиваясь, сказал, что кнопочка называется «громкая связь», дозвонился и нажал.

— Ма, ты, что ли?! — послышался веселый Олин голос. — Привет!

— Как дела, доча? — спросила Вера, садясь на скамейку. — Где ты?

— Сейчас на берегу, плавать будем. Ты меня случайно застала, еще минута, и я бы неуслышала звонка. Аты бы волновалась!

— Рассказывай, что интересного.

— Я и собираюсь. Представляешь, спим мы. В палатке жарко, поэтому все на спальниках под открытым небом. И во сне чувствую, кто-то лицо облизывает. Даже решила сквозь сон, что это Кирюша! — Оля захихикала. — Открыла глаза, а оно такое большое, мохнатое, пушистое. Лижется, и язык шершавый! Я как начну орать «мамочка»! На всю степь!

— И что же? — встревожилась Вера.

— А Кире хорошо, у него сон, как у чугунного утюга! Его чтоб разбудить, нужно в море сбросить! Представляешь, его тоже всего вылизали, а он даже не проснулся. Это уж я его своими воплями, и то с трудом разбудила. Проснулся весь мокрый!

— Не весь, а только лицо! — послышался смех облизанного.

— Так кто же это был? Не томите! — взмолилась Вера.

— Овцы.

— Как это овцы?

— Ну, там пасутся овцы, в этом месте, где мы разбили лагерь. И вот они рано утром паслись и видят: лежит вкусная компания, решили облизать! А поскольку я всех перебудила своими визгами, — с явной гордостью продолжила девушка, — тут все проснулись и познакомились с пастухом.

— Значит, овцы были не одни, а с пастухом, — констатировала факт Вера.

— Ну да. И пастух сказал, что их ветеринар поехал на какие-то курсы. А мы сказали, что у нас с собой в отпуске личный ветеринар.

— Приветик от личного ветеринара, — сказал Андрей.

— Ау, Андрей! Как вы там, не скучаете?

— Нет-нет, Олененок, не скучаем, — поспешила вставить Вера. — Когда вы обратно?

— К сожалению, скоро. Здесь так хорошо! Ну все, пока, целую, в море хочется! — И раздались короткие гудки.

Вера посидела еще немного, задумавшись, а Андрей глядел на нее. Потом она встала:

— Пойдем.

Пай весело носился по аллее, задирая ногу у деревьев и урн. Ему не было никакого дела до сложностей и неприятностей человечьей жизни. Единственное, что его интересовало, а вернее «кто», была его хозяйка, главный смысл его песьей жизни. Потому что именно ей он был предан всей душой. Увлекшись даже каким-то очень интересным запахом, он обязательно вскидывал свою лунного цвета голову с длинными палевыми ушами и огромными, как у восточного принца, глазищами, всматривался в Верино лицо, спрашивая взглядом: «Ты как? У тебя все в порядке?»

Андрей, глядя на Пая, сказал:

— Вот я занимаюсь ветеринарией уже десять лет, но не перестаю удивляться этой собачьей преданности. Он смотрит на тебя взглядом, полным такой любви, что я начинаю ревновать. — И Андрей, присев на корточки, подозвал Пая и принялся его трепать и почесывать за ушами. Пай блаженно повалился на спину, подставляя для ласк пузо и бока. — Твоя собака ко мне неплохо относится.

— Он не знает, что он собака, — совершенно серьезно сказала Вера. — Пай уверен, что мы — его семья. Я — мама, Оля — сестра, Кирюша — брат, а сам он — младший ребенок в семье. И поэтому те люди, которые любят нас или хорошо к нам относятся, становятся для него как бы своими. И он на них тоже распространяет свое хорошее отношение. Но стоит ему почувствовать, что кто-то нас не любит, он тут же демонстрирует свою неприязнь. Например, к моей свекрови. Он ее на дух не переносит.

А когда та начинает с ним сюсюкать, демонстративно поворачивается и идет в мою комнату.

— Да, Пая не обманешь, это не человек. Он точно знает, кто чего стоит. И кстати, он очень тактичен, ты не находишь?

Вера рассмеялась своим смехом-колокольчиком, и Андрею сразу захотелось бегом тащить ее домой.

Вернувшись с прогулки, они занялись обедом. Вера переоделась в трикотажные синие шорты и голубую майку, на стол были выставлены из холодильника овощи и мясо, Андрей надел фартук бывшей хозяйки квартиры, и работа закипела.

— У меня такое предложение, — сказал он. — Ты готовишь еду для Пая, а я для нас.

— Но я же за две минуты нарежу ему мясо, а тебе одному возиться?

— Вот и хорошо. Может, мне нравится для нас готовить! Я ни для кого уже давно ничего не готовил.

— Хорошо. Ты готовь, а я буду развлекать тебя разговорами. В знак благодарности за готовку.

— Ну, положим, одними разговорами ты не отделаешься. Твоя благодарность должна быть более ощутимой. — Хитро посмотрев на Веру и увидев, что она слегка зарделась, Андрей подмигнул. — Давай! Рассказывай!

— Мы уже бесконечно обсуждали, что все те неприятности, какие происходили с нами здесь во время отпуска, не случайны. Вот послушай… Только ты не отвлекайся и режь лук полукольцами, так в салате вкуснее, а то ты режешь, как для жарки… Впрочем, давай я сама. А ты сядь на табуретку и учись. Салаты — это моя стихия, я люблю, чтобы все было по-моему.

— Я сяду, но только ты продолжай.

— Продолжаю. Короче, сейчас мне вся картина событий видится так четко и ясно, словно тот, кто дергает за ниточки весь этот театр марионеток, стоит передо мной. Не хватает лишь отдернуть последний марлевый занавес, и я его… Не увижу, нет — я его и так вижу… А схвачу за руку и остановлю.

— Кого ты остановишь?

— Режиссера. Того, кто затеял с нами всю эту игру.

— Веруня! Может, я отупел от любви, но мне нужно объяснить более подробно. Кто он?

— Не нужно, Андрей, не могу. Извини, им и не потому, что так интереснее — чтобы все открылось в самом конце, как в кино. Нет. А просто… Понимаешь, лишать человека иллюзий необходимо в правильно выбранное время.

Андрей не мог решить, обижаться ему или нет. Подумал и понял, что обижаться на эту необыкновенную женщину невозможно. Пусть все будет так, как она задумала. Он сказал:

— Как ты красиво нарезаешь помидор, кругляшками, я такую нарезку видел только в ресторане.

— Это я перед тобой выпендриваюсь. Хочу показать себя хорошей хозяйкой.

— У тебя получается.

Дивно пахнущий свежими огурцами и помидорами, укропом и луком салат истекал соком в большой керамической миске. Рядом дымилась молодая розовощекая картошка в масле, густо посыпанная укропом. На длинной селедочнице лениво лежала атлантическая сельдь, а в плоской тарелке ждала своего часа изящно уложенная ветчина рядом с сыром. Все это богатство источало такие призывные ароматы, что хотелось как можно скорее наброситься на еду. Вера достала из холодильника запотевшую бутылку все того же мартини, из буфета бокалы.

— Как говорит наш анестезиолог, нет повода не выпить!

— Ну, ты просто меня сразила. Такой стол, и буквально за считанные минуты!

— А я решила отметить нашу с тобой встречу…

Вера смотрела, с каким удовольствием Андрей поглощал вкусную еду, и сама получала двойное удовольствие; от вкусной еды на столе и от давно забытого чувства радости кормить любимого мужчину. Он в этот момент словно одновременно был и возлюбленным, и ребенком, и уставшим от трудов защитником. Вере нравилось кормить Андрея Двинятина, подкладывать в его тарелку самые вкусные кусочки и смотреть, как он уплетает все это за обе щеки.

Вышли на веранду и, усевшись у маленького плетеного столика, продолжили беседу под ароматный кофе, приготовленный Андреем. Он затянулся сигаретой и сказал:

— Все, о чем мы говорили тогда, с Олей и Кириллом, и сейчас, мне напоминает старые советские времена, словно мы стали жертвами некоего кляузника. Только нового разлива. Если бы вся эта история случилась при совке, то этот режиссер массовых действий побежал бы, наверное, в партком, в профсоюз, писал бы анонимки и старался бы нас достать советскими средствами. Но в нынешних условиях он или она, уж не знаю кто, действует с одной стороны как убийца, а с другой — как мелкий пакостник.

— Пусть то, что я сейчас скажу, выглядит слишком самонадеянно, но мне кажется, что он или она меня боится. — Вера вопросительно взглянула на возлюбленного, проверяя его реакцию. И тут же уточнила: — Нашего «массовика-затейника» можно вычислить по поведенческим признакам. Ведь он находится где-то близко от нас, поскольку знает, когда мы дома, когда едем на морскую прогулку, где находимся в каждый отдельно взятый промежуток времени. Как сказала бы моя подруга Даша Сотникова, директор рекламного агентства, у нашего убийцы хорошо налажены связи с общественностью.

— Мне все же не хочется думать, что это Галя или Иван. — Двинятин вздохнул.

— Если им окажется Светлана Павловна или соседка тетя Валя, тебе будет легче?

— Не знаю. — Андрей пожал плечами. — Противно будет в любом случае. А есть средство не давать о себе информацию?

— Если не хотим, чтобы о нас судачили в нашем окружении, не следует рассказывать о себе лишнего. Впрочем, нельзя оставить «режиссера» совсем без информации о себе, а то он начнет приносить более ощутимый вред нашим близким… А теперь, мой милый, я по глазам твоим вижу, чего тебе хочется. Мне тоже! Но давай сходим на море, потратим съеденные калории. Ты не возражаешь?

Андрей вздохнул, но сказал:

— Конечно!

Они уже собрали все необходимые пляжные принадлежности, открыли дверь квартиры. Дверь напротив распахнулась в это же мгновение, из нее вышла Алла и, к изумлению Андрея, — Иван.

— Вот так встреча! — воскликнул Андрей. — Привет, дружище!

— Привет, — смутился Иван, лицо его покраснело до расстегнутого воротника рубахи.

— Верочка! — расплылась в улыбке соседка Алла. Она была в пляжном лифчике, открытом до сосков, и таких невидимых шортиках, что трусы и то прикрывали бы больше тела. — Ты тоже не одна! А я к тебе собиралася.

— Ну, это самое, я пошел, — пробормотал Иван и выскользнул из полумрака подъезда на яркий уличный свет. Андрей в недоумении проводил его взглядом.

— Зачем же я тебе понадобилась? — вежливо спросила Вера, ничуть не удивляясь неожиданному появлению Жаровни и такому же его исчезновению.

— У меня кран в ванной сломался. Можно, я у тебя постирушку устрою? А?

Вера смягчилась.

— Ладно. Отдыхающие должны помогать друг другу. Только мы уходим, на море хочется ужасно. Тебе надолго?

— Нет, — засуетилась Алла, — я за час справлюся.

Вера, глядя в масленые Аллины глазки, уже мысленно прощалась с запасом стирального порошка, шампуня и других банно-прачечных принадлежностей. Но настроение было хорошим, не хотелось его портить такими мелочами. К тому же Пай в нетерпении тянул поводок.

— Тогда заходи и начинай, — сказала Вера.

Вот наконец и море. Стайки пляжников сверкали телами, шумели, как чайки. Лежа на разогретом за день топчане и глядя на юных девушек и молодых женщин, Андрей вспомнил фразу, слышанную где-то по поводу их купальников; что это «костюм, который открывает в девушке все, кроме девичьей фамилии ее матери». Он посмотрел на Веру, лежавшую на соседнем топчане. Она читала книгу. Вера в его глазах явно выигрывала в сравнении с женщинами любого возраста, и он испытал прилив гордости от того, что она принадлежит ему. Залюбовался ее стройной фигурой, смуглой кожей: за время отпуска она стала похожа на мулатку. Почувствовав на себе его взгляд, она оторвалась от чтения.

— Поговорим? — спросила Вера. — Ты ведь мне еще не рассказал, что там у Вани с Галкой.

— А что тебя интересует?

— Когда ты от них вернулся, у тебя была такая загадочная мордашка.

— От тебя совершенно невозможно что-либо скрыть.

— Это плохо? Ты собираешься иметь от меня секреты?

— Нет. Ни в коем случае. А ты?

— Ну, разве что маленькие женские тайны.

— Ах так! В таком случае пошли домой. Я решительно настроен выведать все твои женские секреты.

— И как же ты намерен их выведывать?

— С применением нежной физической силы.

Вера засмеялась серебряным смехом рождественских колокольчиков. Мужчины на соседних топчанах и шезлонгах повернули головы на этот смех. Пай, весь в песке, тоже стал подпрыгивать, норовя лизнуть хозяйку в лицо. Двинятин прошептал ей на ухо:

— Ты нарочно показываешь свою власть над мужиками?

— Просто когда мне хорошо, это видно окружающим, — тоже шепотом ответила Вера.

— Нет. Меня это не устраивает. Я хочу, чтоб это было видно только мне. Собирайся, пошли.

— Покоряюсь, мой повелитель! — Вера демонстративно стала собирать вещи. Пляжники, следившие взглядами за красивой парой с собакой, отвернулись. Пара уходила, дальше было неинтересно.

Пока шли от пляжа до Вериной квартиры, Вера решила расспросить Андрея.

— Ну что, как говорил Карлсон, продолжаем разговор. Давай, колись, что ты знаешь обо всех событиях в семье Кадмия.

— Что Иван с Галей рассказали, то и знаю. Началось все с того, что погиб родной брат Кадмия. Вернее, не так. Сперва Кадмий Иванович получил письмо, в котором брат ему писал, что у него большие неприятности. Дело в том, что Август Иванович работал в каком-то агентстве по недвижимости, маклером. Сам он жил в коммуналке, потому и подался в маклеры, чтоб улучшить свои собственные жилищные условия. Что-то там у него не заладилось то ли с продавцом, то ли с покупателем, короче, он задолжал крупную сумму, а отдать не мог. Ему, естественно, стали угрожать. Он прежде всего кинулся за помощью к брату. Ну, Кадмий Иванович — человек состоятельный и, главное, жалостливый, позвонил брату, говорит, дескать, не бойся, помогу. Собрался и поехал выручать своего невезучего братца. Прилетел в Киев, а квартира опечатана. Он — в милицию, а там его как обухом по голове: вашего брата убили. Вернулся Кадмий Иванович, Галка говорит, аж черный от горя, ни с кем не разговаривал. Убивался по брату. Не прошло и трех месяцев, новое горе. Жена его, Любовь Павловна, погибла из-за взрыва газовой плиты. Там утечка была, видимо. Спичку зажжешь — и все… Помнишь, когда мы у Кадмия были, он нам флигель демонстрировал?

— Да, помню, такой славный двухэтажный флигелек с красной черепичной крышей, рядом с особняком. Он еще сказал, что в нем иногда останавливалась Екатерина Павловна.

— Именно в этом флигеле и нашли жену Кадмия, на кухне, она лежала у взорвавшейся плиты. Чудом не сгорело все.

— А кто ее нашел?

— Иван… Черт возьми, опять Ванька! Я скоро и сам начну его подозревать. Короче, заехал к ним по какому-то делу и нашел тетку. Но было уже поздно, она умерла. Теперь вот, практически у нас на глазах, погибла Екатерина Павловна. И наконец, это странное отравление Кадмия Ивановича.

— Да, Феофанов говорит, что все эти несчастья неслучайны. Он думает, что это кредиторы Августа Ивановича мстят его родственникам за долги.

— Кто знает. Это уж пусть милиция разберется… Теперь Иван и Галя собираются проведать Кадмия в больнице. Нас с собой звали. Но я подумал: сегодня — наш последний день, завтра возвращаются из похода Оля с Кириллом. А скоро мы вообще уедем в Киев. Отпуск закончится. Не хочется тратить свой последний день ни на что, кроме любви. В общем, я отказался. Ты так же думаешь?

«Он ни слова не сказал о том, как себе представляет наши отношения после отпуска, — подумала Вера. — Что ж, курортный роман короток по определению. Спасибо тебе, Андрюша, за то, что ты был в моей жизни, пусть и недолго». Все эти мысли она сумела переварить с совершенно спокойным, никак не изменившимся лицом. Профессиональная привычка не демонстрировать свои чувства, когда этого не следует делать, помогла и на этот раз. Вслух она сказала:

— Честно говоря, я бы очень удивилась, если бы мы сегодня поехали. Но завтра, когда мои туристы вернутся, мы поедем. Надо же проведать больного.

В это время они уже открывали тяжелую парадную дверь старого дома по улице Карла Либкнехта. Дверь с другой стороны парадного, ведущая во двор, была настежь распахнута, и почему-то была раскрыта дверь съемной квартирки. И все посторонние мысли разом вылетели из головы у обоих.

— Наверное, Алла забыла закрыть, — почему-то шепотом сказала Вера.

Андрей приложил палец к губам, прокрался к двери, ведущей во двор. Чего угодно можно было ожидать после всех отпускных приключений, но того, что они увидели во дворе, вообразить было никак нельзя.

Двор был перегорожен бельевыми веревками. Кое-где висели разноцветные тряпки.

Посреди двора стоял таз с мокрым бельем.

Возле таза навзничь лежала Алла, на ней был Верин халат, весь пропитанный кровью.

А возле Аллы стоял Иван Жаровня, и руки его были в крови.

13. ВСТРЕЧА В ВЕРХАХ

Вера не сразу узнала Ивана: он был бледен до синевы. Андрей тоже застыл в изумлении. В это мгновение где-то справа стукнула форточка и по ушам ударил пронзительный женский визг. Жаровня вздрогнул и посмотрел на свои руки.

— Не, — хрипло вырвалось из его груди, — не…

Все, что происходило в эту секунду, и все, что будет через минуту, через пять минут и через час, — все разом увидела Вера.

Крупно — халат.

«Она в моем халате. Господи, вот дура…

Слева разрез, дырочка маленькая, а крови — будто поросенка резали.

Мастерски…

Какое же у тебя некрасивое лицо.

А я ничего не почувствовала. Потому что ты мне никто.

А если бы это была я? Интересно, почувствовала бы?

Стоп, стоп, хватит. Возьми себя в руки!»

Пай потянул в сторону дома и заскулил. Вера отдала поводок Андрею, молнией подскочила к Ивану, резко дернула его за воротник рубахи.

— Смотреть в глаза, — жестко сказала она.

Иван повернул голову и навел на Лученко свои глаза цвета крепко заваренного чая, с расширенными зрачками.

— Слушать меня. Внимательно. Я тебе помогу. Где записан телефон, вспоминай.

— К-какой телефон?

— Тебе весной звонил очень вежливый, солидный человек, обещал, что в этом году не будут беспокоить, дадут раскрутиться. Дал свой телефон. Ну? Телефон. Быстро.

— У Галки, — выдохнул Иван. — В большой записной книжке, коричневая кожа… Баев фамилия…

Вера отпустила воротник. Иван зажмурился, помотал головой.

— Держись, — сказала Вера. — Держись и терпи.

Ничего не понял Андрей из этого диалога, он не смотрел на них: не мог оторвать взгляда от лежащего тела.

Затопали где-то по лестнице, поблизости раздались громкие голоса, вбежали во двор милиционеры. Вера вспомнила, что милиция совсем рядом, у развилки улиц, за домом-музеем Грина. Крик «стоять!» заглушил ненадолго все остальные звуки. Двор наполнился людьми в форме и без, началась обычная в таких случаях суета. Смешались охи и ахи, возгласы удивления и злорадства, фразы «В наручники его», «Прошу пройти» и «Вот здоровенный, гад». Казалось, будто августовская жара, сгустившись, накрыла двор этим шумом и беготней, шарканьем ног и говором зевак.

Ивана увели. Андрея и Веру оттеснили от мертвого тела, взяли под локотки. Сидя уже у себя на кухне, Вера отвечала на вопросы милиционеров, раз пять показывала свой паспорт. С Андреем разговаривали в другой комнате. Вера злилась на себя за то, что не может сосредоточиться, что глухой шум в ушах мешает ей соображать.

Их с Андреем попросили пройти в отделение. На улице оказалось, что шум в ушах был свистом поднявшегося ветра. Ветер нес вдоль улицы желтую пыль, сыпал ее в глаза. Солнце тускло светило сквозь желтое марево.

Вера категорически отказалась расставаться с Паем после всего, что случилось, и взяла его с собой. Во время бесконечных бесед песик беспокоился и поскуливал: ему не нравилось в отделении, Вера поглаживала его выпуклый лоб, ей самой становилось от этого легче. Через три часа, после подписания нескольких бумаг, многократных предъявлений паспорта и бесед с новыми милицейскими должностными лицами Веру и Андрея неохотно отпустили.

На улице стемнело, небо заволокло тучами, ветер усилился еще больше и гнал по тротуарам шуршащие бумажки и свистящие полиэтиленовые кульки, с гулким барабанным стуком прокатились пластиковые бутылки.

— Вера, ты поняла? — заговорил Андрей. Он обнимал Веру за плечи, будто боялся, что она куда-то денется. — На этой Алле был твой халат. Это же тебя должны были убить! А они решили, что Иван убил Аллу. Потому что у него с ней были «отношения». Что она захотела сообщить жене, а Иван этого не мог допустить. Ведь он тогда остался бы без всего, без дома своего и без сада. Ты поняла, к чему ведут их хитрые вопросы?!

— Молчи, — сжала его руку Вера. Она все понимала, но не позволяла своим чувствам включиться. Страх, жалость, тревога, ярость — все, что могло помешать действовать, было задвинуто ею на самые задворки сознания и заперто в клетку. — Звони Галине, быстрее. Только ничего не говори, дай мне.

Она протянула Андрею свой мобильный. Он набрал номер, протянул трубку, сказал:

— Может, домой?..

— Успеем, некогда, — махнула рукой Лученко, но двинулась все же вдоль улицы, придерживая сдуваемую ветром соломенную шляпку. — Алло! Галя? Возьми телефонную книгу в коричневой коже, открой на букву «Б»… Да Вера, Вера, потом все объясню, ты книгу скорее давай!.. Так, ищи Баева. Нашла? Как? Антон Ростиславович? Вице-президент Киммерийского союза предпринимателей, поняла. Диктуй. Ноль шестьдесят семь… Записываю.

Она выкопала из своей сумочки «паркер» и блокнот.

— Спасибо. Иван? Он с нами, со мной и Андреем. Ну, у него некоторые проблемы, но ты не волнуйся, я этим занимаюсь. Положись на меня, Галюша. Пока.

Вера глубоко вздохнула.

— А, чтоб тебя… Андрей, никак не могу «отбой» нажать. Вечные мои проблемы с кнопками. Возьми, помоги мне еще набрать номер.

Она протянула Андрею трубку, продиктовала номер телефона и вновь забрала аппарат. Начали падать первые тяжелые редкие капли. Прохожие ускорили шаг, со стороны моря потянулись ручейки полуодетых курортников.

— Антон Ростиславович? — Вера остановилась и встала под нависающий козырек какого-то кафе. — Ваш телефон мне дал Иван Жаровня, а меня зовут Вера Алексеевна Лученко, и мне необходимо немедленно с вами встретиться. По вопросу, в одинаковой мере важному как для меня, так и для вас… Ну так отложите дела! Послушайте, я примерно догадываюсь, кто вы, не нужно мне ничего объяснять. Если вы не один решаете все вопросы, советуйтесь, только скорее. Повторяю, это крайне важно. Только что было совершено убийство. Нет, я не следователь. Кто? Скажу при встрече. Спасибо, жду.

Они зашли в дом. Не успели присесть, как Андрей заговорил:

— Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? — Он нервно вскочил и встал у окна. Капли дождя стучали по подоконнику все чаще. — Я ничего не понимаю. Вернее, понимаю, что Иван не мог убить Аллу, потому что убить хотели тебя. Так?

— Скорее всего.

— Он случайно там оказался. Ведь ты так же думаешь?

— Может быть, хотел зайти к Алле, а может, сразу к нам, если знал, что она затеяла стирку в нашей квартире, Ее дверь была заперта, а наша открыта, потому что она вышла во двор развешивать белье, Иван зашел к нам, наверняка увидел из окна лежащую на земле женщину, решил, что это я, вышел во двор, наклонился и повернул ее. Вот почему руки в крови…

— Черт возьми! Что ж это за напасть такая на нашу голову? Что теперь с Иваном будет? С Галей?..

— Андрюша, я от вопросов устала в милиции, хватит их с меня. Тебя интересует звонок Баеву, верно?

— Да,, Ведь это же человек, связанный с… Ну…

— Говори, говори.

— В общем, с рэкетом?

— Вовсе не обязательно. Сейчас такое время, что любые ребята могут оказаться и охранниками, и бандитами, и спецподразделением, и, не дай Господи, террористами.

— Не сбивай меня, Вера. Зачем тебе понадобилось встречаться с этим человеком? Я за тебя волнуюсь.

— Не беспокойся, мне с разными людьми приходилось встречаться. А встреча нужна. Я хочу положить конец нашим приключениям, они меня уже достали.

— И ты думаешь, человек, связанный с… Ну, не с мафией, конечно… Короче, коррумпированный чиновник тебе поможет? Это как-то… Неправильно. И зачем ему тебе помогать? Может, попробовать как-то иначе?

Теперь встала Вера, заходила вдоль кровати и кресел.

— Не вижу ничего безнравственного в сотрудничестве с таким человеком, тем более, если есть серьезная опасность и нужно в ней разобраться. Ты пойми, сейчас нигде, а особенно в таком месте, как полуостров Крым, почти ничего криминального не происходит без ведома определенных людей и организаций. Мне мой полковник Сердюк когда-то все очень популярно объяснил. Он с ними тоже сотрудничает, получает информацию. И ловит, когда надо. А они своих иногда сдают, по принципу «лучше потерять палец, чем всю руку». Что ж, таково устройство мира, Андрюша! Организованная преступность, как и любое явление, имеет, как ни странно, положительные стороны. И положительное заключено в слове «организованная». Кстати, бороться с организованной преступностью — дело сложное, лучше бороться с собственно преступностью, а организованность не трогать… Но это я так, к слову. Вот ты, кроме Великобритании, где еще бывал за границей?

— В Чехии. А что?

— А я была когда-то в Италии. В том числе и в Палермо. У тебя этот город с чем ассоциируется?

— С мафией, конечно. «Крестный отец» и все такое.

— Вот именно. Голливудские фильмы… Но это на самом деле не совсем так. Вот в этом городе чувство защищенности гораздо сильнее, чем в любом нашем мегаполисе. Уж поверь мне! У нас могут сумочку из рук вырвать, по морде засветить ни за что. Уличные нравы! А в Палермо, где жизнь контролируется мафией, шпаны нет. Зато порядок есть и покой. Ходи вечером по улицам, сколько хочешь. Понимаешь? Реальный порядок, не номинальный.

— Так ты за «сильную руку», за хозяина?

— А-а, вот ты уже и в пережитках тоталитаризма стал меня подозревать. Нет. Я просто хочу чувствовать себя защищенной, а кто у власти, это мне все равно. Баев — человек умный, он не стал сдирать с Ивана последнее, а дал понять, что ему выгодно Иваново процветание. А Ивану и таким, как он, не все ли равно, кому налоги платить? Лишь бы не трогали по-глупому, не мешали работать и жить. Когда государство возьмет этот принцип на вооружение, вот тогда мафия и исчезнет. И между прочим, эти люди имеют дело не с обществом в целом, а с конкретным человеком, что гораздо гуманнее: они к нему привязываются, холят его и лелеют, и даже порой готовы его защитить не только из материальных соображений — бывали такие случаи. Они тоже живые люди.

— Ладно. Готов признать, что устройство мира таково, и даже принять. Тем более что я в своей клинике тоже сталкивался с разнокалиберными пацанами. Лечил их собак. Но тогда я не понимаю, почему же ты раньше не прибегла к помощи с этой стороны? Если ты так разбираешься во всем этом и про телефон солидного человека запомнила… Ждала, что ли, пока кого-нибудь убьют?

— Андрей! Как ты можешь?!

На глазах женщины заблестели слезы, она развернулась и вышла в прихожую. Андрей оторопело посмотрел ей вслед, потом вслушался в свою последнюю фразу и понял, какая она идиотская. Даже нет, не так: кощунственная. Он вскочил и вышел вслед за обиженной любимой.

Она открывала дверь.

— Погоди…

— Я скоро вернусь, — хмуро сказала она, не глядя на него.

«Ч-черт, что у меня за язык!» — Андрей с досадой стукнул себя кулаком по бедру.

Вера вышла на улицу и быстрым шагом пошла в сторону набережной. Зазвонил ее телефон.

— Да, — ответила она. — Ресторан «Кафа», через полчаса? Мне известно, где это. Буду. Как я вас узнаю? Понятно, седой… Я небольшого роста, у меня каштановые волосы. Да, до встречи.

«Ну вот, — подумала Вера. — Встреча в верхах состоится».

Ресторан располагался на улице, отделенной от набережной только железнодорожными путями. Все художники на феодосийском Монмартре попрятались от дождя, и людей почти не было. Зато их было много в зале ресторана. Как только Вера зашла, к ней сразу подскочил метрдотель:

— Вера Алексеевна?

Она кивнула.

— Вас ждут. Сюда, пожалуйста. — Он провел ее за красиво расписанную в старинном стиле перегородку. — А вы к кому?

Вера обернулась. Позади них стоял Двинятин.

— Я с женщиной, — твердо сказал он.

Ресторанный работник колебался, вопросительно глядя на гостью. Она прочитала в глазах Андрея такую решимость сокрушить все вокруг, если ее вдруг захотят обидеть, что ей на миг стало смешно.

— Секундочку, — сказала Вера. — Посадите моего спутника здесь, неподалеку.

Андрей кивнул и, оглядываясь, пошел за метрдотелем. А Вера уселась за столик к седому, массивному, плотному человеку лет шестидесяти. Рядом с ним находился молодой невыразительный парень.

— Ну, здравствуйте, Вера Алексеевна, — сказал густым баритоном Антон Ростиславович. За темными очками глаз его не было видно. — Раз уж вы вытащили меня сюда, что будем пить?

Вера помолчала мгновение, присматриваясь.

— Коньяк, — сказала она, хотя терпеть его не могла. — Вы ведь любите "Хеннесси"?

Невыразительный молодой человек вскинул свои бледные брови. На лице Антона Ростиславовича не отразилось ничего, но он сказал;

— Если хотели удивить — удивили. Вы что-то еще обо мне знаете?

— Кроме номера телефона и должности вице-президента Киммерийского союза предпринимателей, ничего. Но у меня есть глаза. Сразу поясняю: я врач, психотерапевт, живу в Киеве, здесь на отдыхе. Потом вы все обо мне выясните и узнаете больше. А сейчас — нельзя ли, чтобы ваш помощник дал нам возможность поговорить?

И вновь на бледном, крупной лепки лице Вериного собеседника не дрогнул ни один мускул.

— Серый, закажи и отойди, — бросил он невыразительному и, когда они остались вдвоем, сказал: — Слушаю.

Вера постаралась сосредоточиться.

— Итак, здесь, в этом городе, со мной и моей семьей произошло несколько странных происшествий. Случайно или не случайно, но утонула квартирная хозяйка. Потом нас ограбили. Напали на мою дочь…

— Все это, — перебил ее Антон Ростиславович, — ваши проблемы, не мои. Может, вы что-то напутали? Я бизнесмен, мелочами не занимаюсь. Не понимаю, чем я вам могу помочь, да и могут ли вообще пересекаться наши интересы.

Официант принес коньяк, закуски, расставил все приборы в строгом соответствии с застольным этикетом, мастерски наполнил рюмки и встал поодаль, слегка наклонившись в готовности. Антон Ростиславович шевельнул щекой, и официант мгновенно исчез.

— Я не успела сказать про убийство, — терпеливо продолжила Вера с того места, где ее прервали. — Убили отдыхающую, мою соседку. Она была в моем халате, ее перепутали со мной. Интерес же ваш вот в чем: каких-то ваших людей, назовем их как есть — бойцами, использует некто… со стороны. Я уточню: не именно ваших людей, но в том числе, возможно, и их. Этот некто, желая досадить мне и избавиться от меня, использует ребят втемную — ни их, ни тех, кому они подчиняются, не ставя в известность о своих целях. Это, Антон Ростиславович, уже само по себе нехорошо. Непорядок. Некто — человек нездоровый и, скорее всего, в чем-то запутавшийся, он испугался моего присутствия. И напрасно, кстати, иначе бы остался в покое, не заварилась бы вся эта каша. Я его и так вычислю, в принципе, я уже догадываюсь, кто он. А от вас мне нужно только одно: не позволять ему использовать ваших людей. Не стоит им вмешиваться, и в первую очередь — это не нужно вам. Это же вас может как-то обеспокоить?

— Вы довольно грамотно, как для женщины, разбираетесь в подобных материях, — сказал Баев, не отвечая на вопрос.

— Не буду скрывать, у меня есть хороший знакомый в одной из правоохранительных структур. Он меня просвещает.

— Вам повезло. Меня могли бы обеспокоить эти мифические бойцы, если бы они действительно во что-то ввязались и если бы они у меня были. Повторяю, я бизнесмен. Да, у меня есть охрана, но я защищаю сам себя, к другим у меня нет интереса. А если и есть, то коммерческий.

Явного напряжения за столом не возникало, но Вера досадовала: Баев был крепкий орешек, или она ошиблась.

— Антон Ростиславович, я с вами откровенна и не хочу тратить лишних слов. Я в своем деле специалист, так же как вы, уверена, в своем. Послушайте: не так давно, года полтора-два назад, вам делали операцию по удалению опухоли. Она оказалась незлокачественной. Вы, как человек прагматичный и предусмотрительный, все же бросили курить, выполняя предписания врачей. И перестали бывать на солнце. Это правильно, солнечная радиация вам ни к чему. Однако, скажу как врач, плавать нужно обязательно, это поможет избавить грудную клетку от застарелого бронхита. И еще, попросите вашего помощника не подслушивать.

За перегородкой шаркнули ногой по паркету. У Баева дернулась щека, он снял очки.

— Ого, — сказала Вера, — ну у вас и взгляд! Вы вполне могли бы стать моим коллегой. Гипнозом не занимались?

Антон Ростиславович улыбнулся неожиданно доброй улыбкой. Черные глаза его, в которых не было видно зрачков, при этом не смягчились.

— Давайте выпьем и закусим, — сказал он, вновь водружая очки на переносицу. — Вы хороший специалист, в этом вы меня убедили. Но только в этом.

Коньяк оказался вовсе не противен, в его глубоком вкусе звучали благородные аккорды. Вера взяла с тарелки кусочек сыра.

— Итак, повторяю: упомянутого «некто» я вычислила и остановлю сама как сумею. Лишь бы у него не оказалось больше помощников. Это первое. Второе: мою соседку убили, а за убийство должен кто-то ответить. Но не Иван Жаровня, он тут ни при чем. Я не успокоюсь, пока не достану убийцу, это дело техники и моего знакомого. У него найдутся и тут связи, а я ему расскажу про удар ножом сзади и справа, в печень, вряд ли случайный. Это почерк. Но лучше бы поскорее нашли или сам сдался: тогда и ему меньше срок, и раскрываемость повысится, и Ивана сразу отпустят. И главное — я шума не наделаю, не буду сердиться. А нас с вами лучше не сердить, как вы полагаете? Коньяк у вас вкусный.

Баев вновь улыбнулся, сдвинул глыбу своего тела, налил еще по одной.

— Что касается вашего дела, ничего не обещаю. Посмотрим. А вот провести немного времени с очаровательной женщиной — это мне всегда приятно. Что вы там говорили о плавании?

Лученко все поняла и поддержала тему:

— Да, о воде я могу говорить часами. Это тайная стихия, из которой состоит человеческое тело. Между тем многие не понимают воду и боятся ее. Напрасно! Завидую вам, крымчанам. Благодаря воде здесь дольше живут. Она очищает и изнутри, и снаружи. А плавание как процесс заставляет тело жить наполненно, работать все группы мышц…

Они проговорили еще некоторое время, в нужный момент, всегда вычисляемый Верой безошибочно, она встала и коротко попрощалась.

К столу подошел помощник Баева, вопросительно глянул и, повинуясь кивку, присел.

Антон Ростиславович в задумчивости смотрел на незапоминающееся лицо своего помощника. Баева в его окружении за глаза называли Баюном. Взгляд Баюна мало кто мог спокойно вынести. Однажды его вез в новеньком «БМВ» молодой и, видимо, не очень опытный водитель. Сворачивая с тротуара на проезжую часть, водитель не рассчитал, машина проскрежетала днищем по бордюру. Антон Ростиславович только коротко глянул на парня, и все: у того случилась «медвежья болезнь», пришлось менять и самого водителя, и испорченную обивку сиденья. Вскоре поменяли и машину, Баев брезговал в ней ездить. С тех пор он решил носить темные очки.

— Разобраться и доложить, что там у вас происходит, вправду ли кто ребят использует на стороне, для своих целей, — сказал он. — Узнать, кто из ваших ножом работает так, как она сказала. Ты же знаешь, я крови не люблю, это последнее дело. Наказать. Все ответят, и ты в первую очередь, если недосмотрел. А если знал… — Баев снял очки. Помощник побледнел и закивал. — Все сами решите, между собой, кто таков и для чего, сдавать его или… Без меня. Мне еще вашего дерьма не хватало… Всем объяснить, причем медленно и два раза: не трогать ни эту бабу, ни ее родственников и друзей, вместе с Вань-кой“ Поваром. Понятно?

— Да, Антон Ростиславович, все понятно, сделаю.

— Пробить по базе все о ней, распечатку мне завтра. Хотя и так ясно, не простая. А сейчас свяжи меня с Георгием Валентиновичем. Он в Мюнхене еще?

— Да, только…

— Ничего, я его расстраивать не буду. Пусть спокойно продолжает переговоры с партнерами. Посоветуюсь, и все.

Тем временем Вера вышла на улицу. Сверкали молнии, однако дождь уже утихал. Море было серого цвета и в мелких барашках, тяжелый шум прибоя доносился даже сюда.

Двинятин вышел следом за ней.

— Я кретин, — сказал он. — То есть полнейший идиот. Ну, ляпнул не подумав. Извини, пожалуйста. У меня случается. Ты меня вылечишь от этого?

Он увидел, как у Веры дрогнул уголок рта и понял, что выбрал правильный путь.

— Я готов лечиться круглосуточно и выполнять все предписания своего врача. Ладно, Вер, я действительно сожалею. Спросил глупость, а в следующую секунду сам же и ответил на свой вопрос. К помощи с этой стороны ты не прибегала, потому что наши неприятности разворачивались постепенно, по нарастающей, и сперва казалось, что это случайность, и хотелось думать, что вот-вот они закончатся и начнется отпуск…

— Наконец-то. — Ее лицо прояснилось. — Я готова тебя простить только потому, что наша любовь и у меня вышибает последние остатки разума. Ты все правильно сказал. Да, к подобной помощи прибегают, когда уже совсем край. Когда деваться некуда по-настоящему, когда беда. Потому что регулярный контакт такого рода делает тебя зависимым, эти люди своего не упускают.

Андрей взял Веру за руку, привлек и обнял.

— Ты чудо. Рассуждаешь и действуешь не как женщина, а как мужчина. Но мне это нравится. Я таких женщин не встречал еще.

— Попробовал бы ты их встретить! — ревниво сказала Вера.

Они поцеловались. Вера замерла, обхватив его за плечи.

— Что ты, Верочка? Устала?

— Да, Андрюша, очень… Но это еще не все.

— Господи, как не все? Я чем-то могу помочь?

— Можешь, — сказала Вера. — Набери мне номер. — И она, отдав свой телефон, продиктовала Андрею киевский номер полковника Сердюка. — Федор Афанасьевич, Лученко беспокоит… Сделали? Да, очень нужно. Минут через десять смогу. Да, уверена. Всю информацию получите. Но можно ли ее использовать, скажу отдельно. А если болен? Вы все о том же… Нет, я не вершу сама никакого правосудия. Буду осторожна. Счастливо, супруге привет.

Потом обернулась к Андрею:

— Все, милый. Идем на почту, факс получать.

Они отправились к желтому двухэтажному строению, ставшему за время отпуска таким знакомым. Там Вера вяло поругалась с раздраженной служащей. Только после того, как той сунули пятерку, она замолчала. Факс от полковника был чуть ли не в полметра длиной. Вера сложила его и сунула в сумку, на немедленное чтение сил уже не оставалось. Андрей позвонил Гале Жаровне и скупыми словами, желая утаить от нее курортную интрижку друга, объяснил, почему ее муж домой не придет.

Они вернулись в квартиру, и только теперь этот длинный-предлинный, тяжелый день закончился.

14. УРОК РИСОВАНИЯ

Южная ночь, как гигантская губка, вобрала в себя все проблемы, обрывки мыслей и забот. Осталась только любовь, только ее, как жемчужину на бархате, оставляет южная ночь.

И была любовь.

А утром любовники проснулись от звонка будильника в телефоне. Вера еще вечером попросила Андрея настроить сигнал на восемь, зная, что Оля с Кириллом приедут на автовокзал к одиннадцати. Они позавтракали кофе с гренками, вывели Пая, накормили его и пошли на рынок за продуктами: наверняка дети соскучились по домашней пище.

Входя в ворота феодосийского рынка, Вера в очередной раз подумала, насколько он отличается от, скажем, ее родного киевского, да и московского или питерского. Продукты очаровывают живописью оттенков и помрачают рассудок. Помидоры — огромные, ярко-алые, величиной с кулак. Они сахарно переливаются, разломленные пополам для пробы. Продавец сообщает очередному отдыхающему: «Это не помидор — это персик!» Он и вправду сладок и вкусен, как персик. Асами крымские персики — это вообще пиршество вкуса и аромата. Стоит съесть хотя бы один настоящий местный, этот невыразимо сладко пахнущий золотисто-желтоватый или багряный плод — и весь организм пропитывается персиковым запахом. Витамины вводятся практически в кровь, а сила солнца, заключенная под его велюровой кожицей, заряжает своей энергией.

Но главное — здесь, загороженные щитами, как экзотические звери, горами лежат полосатые огромные арбузы и источающие томный аромат дыни. В загородку к арбузам и дыням нельзя входить без серьезных намерений. Стоит только переступить границу рынка и очутиться в этом оазисе крупных овощей (кстати, почему арбуз овощ? — вообще-то он ягода), как чувствуешь себя среди каких-то морских котиков. Полосатые зеленые существа тоже блестят боками, так же перекатываются, и продавцы, будто дрессировщики, хватают их за загривки.

Ты почти слышишь барабанную дробь — и…

…три незаметных движения ножом…

…тишина в клетке для крупных бахчевых…

— и ты получаешь истекающий соком треугольный ломоть алого цвета и сладостного вкуса. Без арбуза ты уже не уйдешь, ты тащишь это пушечное ядро, проклиная все на свете и поздно соображая, что полосатые овощи с алым сладким нутром организовали тебе ловушку.

Но ты, глупый отдыхающий, ошибаешься. Разве пудовый арбуз — это настоящая ловушка? Знай, тебя только заманивали. Ибо настоящая ловушка, подлинный капкан для горожанина с севера — это узбекская дыня. Она лениво разлеглась на солнце во всем своем овальном великолепии. Золотистый цвет, хищная закругленность туловища, крупные формы — это только первое впечатление. Главный и коварный удар наносит обоняние. Дыни пахнут умопомрачительно — как лучшие французские духи, только еще прекраснее. Их аромат по действию сродни афродизиакам, будящим потенцию, но дурманящим сознание.

Зачем отдыхающий пришел на этот рынок? Ах да, слегка пополнить запасы… Почему же в руках у него божественно пахнущая дыня, на сгибе локтя пакет с бараниной, у ног пакет с арбузом, который нельзя поднять, но зато можно катить, а в зубах еще один пакет со сладким перцем, помидорами, луком, персиками? Как все это удается донести до места жительства? Загадка…

Недалеко от входа, не успев еще толком ничего купить, Вера и Андрей столкнулись со Светланой Павловной, мокрой и красной от непривычной для уральской жительницы крымской температуры.

— Уф, а я как раз про вас думала, — сказала она, глядя то на Андрея, то на Веру. — Мы уже Кадмия домой привезли. Не захотел в больнице валяться. Оно и нам удобней, и врачи разрешили. Вот продукты закупила, буду его кормить. Приедете к нам?

— Да, обязательно, — вежливо ответил Андрей, а Вера добавила:

— Только своих путешественников покормим и подъедем после обеда. Он здесь, у Гали?

— Нет, он категорически захотел только к себе, в Коктебель! И просил меня зайти к вам, пригласить. Говорит, что вы как врач должны его посмотреть. А мы так удачно встретились, мне и ходить с этими тяжестями никуда не надо. — У нее в руках, кроме сумочки, ничего не было, а два здоровенных пакета за ней с трудом тащил давешний водитель микроавтобуса. — Так как, зайдете? Обещаете?

— Хорошо, не переживайте, мы обязательно заедем.

— Тогда я побежала, до свиданья… Одну минуту, Вера! Я хотела с вами поговорить по секрету. Давайте в сторонку отойдем. Вон кафешка летняя, можно посидеть в тенечке. А ты, — обратилась она к водителю, — погоди здесь.

— Андрюша! — сказала Вера. — Ты можешь купить все, что надо? А мы тут пока пошепчемся. Хорошо?

Вера протянула ему список, и Андрей отправился за покупками. Женщины присели в холодке, подошедшему официанту заказали мороженое.

Светлана Павловна посмотрела на Веру каким-то странным взглядом, в нем сплавились воедино любопытство и неприязнь.

— Прям не знаю, с чего начать, — неторопливо произнесла она. Но тут же продолжила, видимо, все-таки знала с чего начать. — Вера! Сколько вам лет? Вы ведь замужем?

У Веры было странное ощущение дежавю, как будто этот разговор уже происходил когда-то. Словно нынешняя встреча у рынка, и вот это кафе, и мороженое, и то, о чем будет говорить Галина мать, — все это она уже видела и слышала.

— Замужем. А почему вас это интересует?

— А лет вам сколько? — с упорством повторила свой вопрос Светлана Павловна.

— Мне тридцать шесть лет, что дальше? — Доктор Лученко смотрела на свою собеседницу как на пациентку, диагноз которой пока не ясен.

— А то, что вы на пять лет старше Андрея. — Это было произнесено очень многозначительно.

— Если уж мы с вами занялись математикой, то не на пять, а на три. Андрею тридцать три года. А это имеет какое-то значение для вас?

— Представьте себе, имет! И очень большое для всей нашей семьи. Это не только мое мнение. Ваня, Галочка и Кадмий, вся наша семья считат, что курортная интрижка недостойна вас, Вера Алексеевна!

Вере стало смешно. Особенно от того, что охочий до женщин Ваня, сидевший сейчас в кутузке по подозрению в убийстве своей любовницы, тоже «считат». А уж Кадмию и вовсе своих забот сейчас хватает. Светлана Павловна очень смело присвоила себе право вещать от имени семьи.

— У вас есть муж, он же будет страдать! Вы же врач, вы исцелять должны, а вы… Почему вы позволяете себе аморальное поведение?!

Она что-то еще продолжала говорить, а Вера перестала слушать и вспомнила: ну конечно, этот монолог так похож на сцену из кинофильма «Служебный роман». Профкомовская дама. Причем чуть ли не такими же словами… Вере от всех этих мыслей стало как-то даже весело. Она перестала ощущать себя словно в липкой паутине, как было еще минуту назад. И сказала, поднимаясь из-за стола;

— Я думаю, наши с Андреем отношения вас никак не касаются.

— Но, я как старшая по возрасту, я в матери вам гожусь…

— Не годитесь! Вы мне не годитесь ни в отцы, ни в матери. Все. Шли бы вы… В бухгалтерию.

— Почему в бухгалтерию? — оторопело спросила Светлана Павловна удаляющуюся Верину спину.

Из ворот рынка показался Двинятин, нагруженный большим количеством пакетов. Он увидел Веру и заулыбался.

— Ну что, посекретничали?

— Да.

— А о чем, можно узнать?

— Любопытство погубило кошку.

— Но я ведь не кошка, я скорее кот. Мартовский.

— Это точно. Между прочим, мы пообещали проведать Кадмия.

— А как же Иван? — перестал улыбаться Андрей. — Нужно что-то предпринять, наверное, пойти в милицию…

— Не придется. Доблестная милиция сама справится.

— Хм… Веруня! Что-то случилось? Ты какая-то не такая.

— Да нет, все в порядке. Слушай, ты же все купил! Какой хозяйственный!

— А то! — обрадовался похвале Андрей. — У меня еще столько всяких достоинств!

— И ты скрываешь их от меня?! — возмутилась Вера.

— Ну, в общем, не все, — потупился Андрей.

Так они веселились, вопреки тревоге и не очень приятным воспоминаниям о вчерашнем дне.

Дома Андрей и Вера разгрузили пакеты от даров юга и отправились встречать путешественников. Еще издали они увидели группу с рюкзаками, ребята прощались у автобуса. Подошли поближе… Ольга и Кирилл бросились к ним с радостными воплями. Нацеловавшись и наобни-мавшись вволю, отправились домой.

Оля весело щебетала:

— Ой, мамулечка, ты не представляешь себе! Мы так чудно провели эти дни на Тарханкуте!

— Представляете! — Кирилла тоже переполняли впечатления, — Голая степь, метров сорок-тридцать над морем, а внизу — обрыв! Внизу вода такая чистая, такая синяя, аж дно видно!

— И мы плавали в подводные гроты, меня ребята научили плавать с маской и трубкой. Мамуля! Я уже сама могу под водой плавать, это оказалось совсем не страшно. А там красота такая, просто крышу сносит! Хочется там остаться жить.

— Это называется «дайвинг». — Загорелое лицо Кирилла излучало восторг. — Помните старый фильм «Ихтиандр»? Так вот там море, словно в этом фильме.

— Фильм назывался «Человек-амфибия», — уточнил Андрей.

— Точно. Ему еще легкие жабрами заменили. Мы с Олюней плавали как ихтиандры…

Пришли домой, и молодая пара со счастливым стоном рухнула в кресла. Но Оля тут же вскочила, и ее смуглая мордашка стала мелькать между кухней и холодильником, стоявшим в прихожей.

— Ух ты! Какая дыня! А пахнет, с ума сойти.

— Я тоже хочу дыню! — вышел из комнаты Кирилл.

— Персики! Кирюша, ты только посмотри, какие персики! Они же размером с голову младенца!

— Я тоже хочу персики! — заявил Кирилл.

— Вас что, в походе совсем не кормили? — тревожно спросила Вера, глядя, как зять делится персиком с женой и уплетает свою половину.

— Мам-Вер, мы кормились, сами понимаете, всякими кашами и тушенкой. А из фруктов только яблоки купили в Оленевке.

— Ну, как там овцы? — ветеринарским голосом спросил Андрей. — Может, мне тоже поехать туда, поработать с ними?

Ольга хитренько посмотрела на Двинятина.

— А что? На всем готовом. Мясо — молодая баранина. Хочешь — шашлык жарь, хочешь — на вертеле запекай, как в средние века. Рядом море, значит — рыба. Чем не жизнь? Мама, давайте все вместе бросим наш пыльный асфальтовый город и поселимся в Крыму, на берегу моря! Кругом красота неописуяемая! Чистый воздух, чистая вода и бараны. Много баранов!

— Баранов везде много, не только в степях Тарханку-та, — вставил свои пять копеек Кирилл.

— Иди ко мне, красота ты моя «неописуяемая»! Соскучилась я по тебе! — Вера притянула дочь к себе и нежно потерлась о ее смуглую щеку носом.

— А-бал-деть. А по мне, что ли, никто не соскучился? — Кирилл скроил кислую рожицу.

— И по тебе тоже. Ты ж любимый у тещи зять, как же без тебя? — по-матерински потрепав парнишку за вихры, Вера обняла их обоих, счастливо улыбаясь.

На это всеобщее обнимание примчался Пай, решивший, что лучшее место для собаки — быть внутри поцелуев.

— Эх, жаль, нет видеокамеры, заснять воссоединение семьи. Вы так классно смотритесь, — заметил Двинятин, чувствуя некоторую ревность. Вера теперь уже принадлежала не только ему. — Прямо чемпионы мира по обниманию… Ладно, у нас есть еще дело сегодня. Нужно поехать проведать Кадмия Ивановича.

— Им не нужно ехать, — сказала Вера. — Пусть отдохнут с дороги, они ведь все-таки устали после похода. А мы съездим.

— Мам! Ты сама забота! Я как раз мечтала о душе. Никуда ехать не хочется. Кстати, а когда мы отчаливаем домой? А то в этом походе я совсем потеряла счет дням.

— Вообще-то, — сказал Кирилл, — если мне не изменяет мой склероз, мы планировали уезжать через четыре дня. Еще куча времени на юге!

— Планы изменились, Кирюша. Мы уедем сегодня вечерним поездом, — сказала Вера совсем будничным, даже слегка печальным голосом.

— Почему? Спрашивается, с какой радости мы должны терять несколько дней отпуска? — нахмурился зять.

— Я так решила, — спокойно, но твердо сказала Вера.

— Может, стоит всех нас посвятить в это загадочное «я так решила»? — Двинятин обиженно смотрел на свою возлюбленную, которая не соизволила даже намекнуть на то, что собирается возвращаться домой так быстро. А он, как наивный мальчишка, мечтал, что проведете ней еще несколько волшебных дней!

— Мам! Действительно, почему мы так вот срываемся, нам хотелось еще хотя бы денечек поваляться на пляже. Давай завтра? Ну пожалуйста! — жалобно заныла дочь.

— На вопрос, почему мы едем именно сегодня, я отвечу позже. А ты, Андрей, можешь еще на несколько дней остаться и продолжить свой отпуск. Ты вовсе не должен прерывать отдых раньше, если мы уезжаем.

Лицо Андрея медленно становилось мрачным, он старался справиться с собой и не показывать, как ему неприятны эти неожиданные слова. Однако это у него не получалось.

«Наивный идиот, — ругал он себя. — Пока ее детки были в походе, она решила развлечься. Теперь ненаглядные дочь с зятем при ней, и я уже не нужен. Вот придурок! Поверил в искренние чувства со стороны такой красивой, такой умной женщины! Да у нее таких, как я, вагон и маленький бронепоезд! Может, она, вообще, соскучилась по своему мужу? Не зря говорят: “Хороший левак укрепляет брак”! Что ж, был рад оказать вам эту маленькую услугу, дорогая Вера Алексеевна…»

Он совсем не умел прятать мысли за спокойным и даже холодным выражением лица, как доктор Лученко. У него на лице было все написано. По крайней мере, Вера читала его, словно плакат. Было очень жаль Андрея, он действительно ей нравился. Однако она боялась признаться даже самой себе, что этот мужчина — именно тот, кто ей нужен. Женщина до мозга костей, она уже давно знала, что где-то по свету бродит ее любовь. А когда эта самая любовь оказалась с ней рядом, она, как слишком современная женщина, приказала себе: «Стоп! Слово “любовь” не употреблять, планы не строить, не навязываться, не быть обузой…» И перечислила еще десяток заповедей по защите собственной гордой личности.

Больше всего на свете ей не хотелось, чтоб Андрей решил, будто она старается привязать его к себе. Давным-давно один парень сказал Вере: «В тебе гордости намного больше, чем здравого смысла». И хотя здравого смысла за эти годы у нее прибавилось — гордости нисколько не стало меньше. Это качество сильно осложняло ее жизнь, но зато, когда она устраивала мысленный разбор своих отношений с мужчинами, ей не в чем было себя упрекнуть. Она всегда давала понять, что может справиться с жизненными проблемами сама, и предлагала абсолютно равные взаимоотношения. Поэтому и не могла представить себя в роли возлюбленной, покорно ждущей, когда же ей соизволят сказать: «Я не хочу с тобой расставаться». Проще было решить самой: «Ты остаешься, а я с детьми уезжаю. Пусть будет хуже, но я ни у кого ничего не прошу».

Так думала Вера, глядя в угрюмое лицо своего Андрея.

Однако, действительно, нельзя оставлять близких людей в полном недоумении. Она обратилась к детям:

— Помолчите немного, голуби мои, мне нужно вам кое-что объяснить. Одна из причин, почему мы уезжаем: у нас кончились деньги.

— Как? — вскинулась Оля. — Вроде мы все рассчитали!

— Если не будешь перебивать, быстрее все поймешь. Второе. Не хотелось мне портить вам настроение после Тархан-кута, но придется: загадочные неприятности в ваше отсутствие продолжились, и была убита наша соседка Алла… Молчите, говорю! Причем не просто убита, ее приняли за меня. Она устроила тут постирушку с моего разрешения и напялила мой халат. Ясно теперь? Деньги, ту небольшую сумму, ЧТО у меня осталась, я отдам на ее похороны, и если вы сами не в состоянии понять почему, то я не буду перед вами отчитываться. В вашей жизни еще будет сто отпусков у моря, успеете наплаваться и назагораться. А мне этот отпуск уже поперек горла. Я врач, я не люблю, когда люди болеют. А когда умирают, причем не своей смертью, я этого просто не переношу. Поэтому я тут созвонилась кое с кем, встретилась, подумала немного и теперь знаю, кто организовал все наши неприятности. Сейчас я решу этот убийственный кроссворд, и вечером — в поезд, домой.

— Потому что эта сволочь может нам опять навредить? — с тревогой спросила Оля.

— Нет, это уже исключено. Мы с Андреем спокойно оставляем вас одних.

— В общем, как всегда, ты бросилась в бой, — подвела черту Оля.

— И победила?—  спросил Кирилл.

Но ответа не получил.

Андрею тоже хотелось поучаствовать в разговоре и задать с десяток вопросов, но Вера решительно сказала:

— Мы уже едем.

— Одну минуту! — воспротивился Андрей и вывел Веру на веранду. — Учти! Я еду домой с вами! — Скулы его снова слегка зарделись, он смотрел на женщину испытующим взглядом.

— Что я должна делать в таком случае? — иронично заметила Вера. — Прыгать от радости или уговаривать тебя побыть еще на курорте?

— Ты должна сказать, чего ты хочешь.

— Мне проще сказать, чего я не хочу.

— Будь так добра, скажи мне, наконец: ты не хочешь, чтоб я возвращался с вами в Киев?

— Я не хочу навязываться! Я не хочу, чтоб ты меня когда-нибудь упрекнул в том, что я что-то решила за тебя!

— В таком случае я решаю сам за себя. Я еду с вами! Все, точка. Я так решил!

Вера привлекла его к себе и поцеловала, Андрей сжал ее в объятиях и долго не отпускал.

— В таком случае, — сказала она, слегка задыхаясь, — одолжишь денег бедной девушке на билеты домой? А? В Киеве сразу отдам.

По лицу Андрея было видно, что он готов ей отдать вообще все, что у него было, есть и будет. Он пошел выдавать Кириллу деньги, думая при этом: как хорошо, что он ошибся, когда решил еще в поезде, что она крутая бизнес-леди, Она из того же круга, что и он сам. Правда, ведет себя как хозяйка жизни…

Оля осталась с Паем отдыхать и готовиться к отъезду, Кирилл со вздохом отправился на вокзал за билетами. Вера и Андрей прошли назад по улице, туда, где парк Пушкина выходил своим тылом на Карла Либкнехта. Там отстаивалось несколько такси. Первый же водитель, не торгуясь, повез их в Коктебель.

За воротами усадьбы, у входа в дом они увидели сидящих на лавочке небритого Ивана и милиционера. Они о чем-то разговаривали. Присмотревшись, Вера узнала Кухарчука.

— Дружище! — обрадовался Андрей. — Как ты?

— Ничего, — пожал плечами Жаровня.

Кухарчук подошел к Вере.

— Вот… Выпустил вашего, скажем так, знакомого… Подвез, у меня тут еще дела…

Вера решила не раздражаться и сдержала готовый сорваться с губ ядовитый вопрос: «Ну и что? Я-то тут при чем?»

— Спасибо, Михаил Викторович. Наверное, поймали настоящего убийцу?

Капитан, в восторге от того, что она помнит его имя-отчество, радостно отрапортовал:

— Так точно, поймали! С помощью оперативных, скажем так, данных и населения. Рецидивист отпетый. Теперь вам ничто не угрожает. Так что можете продолжать ваш отпуск, — приложил он руку к козырьку.

— Я бы этого гада, — буркнул Иван, — своими руками…

— Молчи уж, — одернул его Андрей, — хватит с тебя. Пусть лучше в тюрьме сидит.

— Увы, — вздохнул Кухарчук, — оказал сопротивление… Пришлось, скажем так, применить оружие на поражение…

— Михаил Викторович, — прервала Вера, которой нестерпимо хотелось поскорее избавиться от капитана и зайти в дом, — это все нас не касается. Скажите, к вам наверняка обратятся родственники убитой?

— Мы к ним сами обратились вчера, пришлось позвонить. Они уже выехали, скажем так, за телом.

Вера достала кошелек, выгребла из него все деньги и протянула милиционеру.

— Вот, прошу вас, передайте на похороны.

Кухарчук, изумившись, помотал было головой.

— Капитан! — резко сказала Вера. — Сделайте, что говорю, не сердите! И всего хорошего!

Тот взял деньги, сунул их в свою папку, снова приложил руку к козырьку и вышел за ворота, оглядываясь на каждом шагу.

Они вошли в дом.

— Зачем же, — укоризненно сказал Иван на лестнице, — я сам бы мог, у меня есть дома деньги…

— Ты бы помолчал, Ваня, — сказала Вера, — Не стыдно? Я Галке ничего не расскажу, но совесть хотя бы поимей. Трать свои деньги на семью, больше пользы будет. Для всех.

Иван насупился и промолчал. Андрей погладил Веру по руке.

— Я должна была это сделать, ребята. Она была в моем, пусть временном, доме. В моем халате. И убить должны были меня… Нет, я не беру на себя вину за все мировые катаклизмы, но если человек погиб по ошибке… Грустно это. Жалко. Если человек не всегда живет своей жизнью, он имеет право хотя бы умереть своей смертью. Какой бы он ни был. И деньги я дала, чтобы хоть частично снять с себя этот груз. Вот теперь мне полегче будет.

— Может, по троньки? — спросил освобожденный Жаровня.

Вера помотала головой.

— Нет. Мне надо с Кадмием Ивановичем поговорить.

Она решительно прошла анфиладой комнат. Светлана Павловна с удовольствием командовала уборщицей, девушкой из местных, и сделала вид, что Веру не замечает. Гости прошли в каминный зал. Кадмий Иванович, казалось, дремал на разноцветных подушках просторного дивана. Он открыл глаза и приветливо улыбнулся вошедшим. Его черные с проседью волосы не были на этот раз связаны в хвост на затылке, а лежали на плечах. Вокруг художника, на стенах, над камином, в простенках между большими окнами висели его замечательные картины, В этих холстах была та бьющая через край энергия жизни, которой был сейчас начисто лишен их автор.

— Вот вы и приехали проведать больного, — сказал он.

— Как себя чувствуем? — спросила Вера привычнодокторским тоном.

— Вскрытие покажет, — попытался пошутить Кадмий, — Ваня, и вы, Андрей, не сочтите за неуважение, но я хотел бы посоветоваться с Верой Алексевной о своих болячках, а вы можете пока сгонять партийку в бильярд. Он у меня рядом, — обратился больной к мужчинам.

— Они останутся с нами, — твердо сказала Вера.

Художник посмотрел на свою собеседницу прищурившись. в кондиционированном очищенном воздухе повисла неловкость. Иван и Андрей, чувствуя ее, присели поодаль и утонули в мягкой коже. Лученко, не давая никому из присутствующих открыть рот, кивнула на картину, снятую со стены и стоявшую на столике напротив. На ней была изображена ветка цветущей магнолии.

— Вам перестала нравиться собственная работа?

Феофанов, вздрогнув, вопросительно посмотрел на Веру, и после долгой паузы спросил:

— Вы… догадались?

— Догадалась, — усмехнулась Вера.

— Вы абсолютно правы. После того как убили моего брата, после пережитой депрессии, я смотрю на эту ветку иначе. Она мне кажется жирной, мясистой, слишком телесной. Как будто это не цветок магнолии, а какой-то цветок-паразит, пожирающий все живое.

Иван, ничего не понимая, тревожно переводил взгляд с Веры на Кадмия и обратно. Андрей, догадываясь, что его возлюбленная знает, что делает, напряженно слушал.

— Интересная у вас манера заканчивать работу! — снова резко свернула в сторону Вера. — Я в прошлый раз еще приметила.

— Что ж тут интересного? Просто подпись «К. Феофанов».

— Ничего себе — просто подпись! Во-первых, вы это делаете ярчайшей желтой стронциановой краской. А во-вторых, еще и припечатываете большим пальцем руки. Прямо как Рембрандт.

— А… При чем здесь Рембрандт?

— Ну, вам как художнику стыдно не знать тот факт, что великий голландский гений некоторые свои работы, например офорты, заканчивал, обмакнув большой палец правой руки в тушь и ставя вместо подписи оттиск большого пальца в нижнем правом углу картины, как своеобразную печать.

Жаровне и Двинятину внезапно привиделся этот голландский гений, укоризненно грозящий пальцем хозяину.

— Вы наблюдательны, Вера Алексеевна, — вымученно осклабился Кадмий. — Я действительно скопировал эту манеру голландца. Просто неловко признаваться, что заимствуешь какой-то прием у великих. А вы, я вижу, знаток живописи, разбираетесь в искусстве! Похвально!

— Да, в детстве немного ходила в изостудию, потом бросила…

Она достала из маленькой модной сумочки цвета слоновой кости небольшой блокнотик с тем самым «паркером» — ручкой, которую почему-то не украли грабители квартиры. С этими предметами Вера никогда не расставалась, на случай, если понадобится записать что-то важное, полезное, какой-то адрес или чей-то телефон. Протянув Феофанову блокнот с ручкой, она с одной из самых своих располагающих улыбок попросила:

— Вот я уеду в Киев, вернусь к своим пациентам. И буду друзьям рассказывать, что подружилась с самим Феофановым, одним из самых уважаемых и успешных художников нашего времени. А предъявить мне будет нечего. Купить у вас картину я не могу, мне это не по карману. А вот попросить сделать набросок — могу. Ведь это не будет слишком смело с моей стороны, правда? Нарисуйте мне бабочку, пожалуйста…

— Я лучше подарю вам картину! — сказал художник, явно растерявшись от Вериного напора.

— Нет, маэстро, я никогда не посмею принять от вас такой дорогой подарок! Что вы! А вот крохотный набросок — это совсем другое дело. Ну нарисуйте мне ма-лю-ю-у-сенькую бабочку, прямо сейчас и здесь! — Вера вела себя, как капризный ребенок, протягивая белый листок, разве только не стучала от нетерпения ножками по ламинированному паркету.

Повисла долгая, тяжелая пауза. Кадмий Иванович покраснел, ему явно был неприятен Верин натиск. Наконец он сухо произнес:

— Вера Алексеевна! Я не люблю импровизаций. И не рисую экзальтированным дамочкам в блокноты! А кроме того, после своей депрессии я вообще, боюсь, долго не смогу взять карандаш в руки. Вы как врач должны были это знать. А ведете себя как, простите меня, попрошайка! — Он даже отвернулся от Веры в знак того, что разговор окончен.

— Ну что ж, на нет и суда нет! — отчеканила Лученко внешне спокойно, но в глубине души напрягаясь так, будто ей предстояло сдавать экзамен. — Поскольку сейчас вы здоровы, не могу пожелать вам скорейшего выздоровления, Август Иванович.

Лученко произнесла эту фразу негромко, но четко и ясно. В зале словно разорвался снаряд. Первым среагировал Иван:

— Веруня, это ж Кадмий Иванович, а Август Иванович его брат, тобто…

— Что вы себе позволяете? — зловещим шепотом прошипел хозяин дома, и на фоне светлого дивана его лицо сделалось багровым.

Андрей ничего не сказал, но руку сжал в кулак.

— Я не оговорилась, а вы все не ослышались. Перед вами находится человек, который на самом деле является не художником, Кадмием Ивановичем Феофановым, а его якобы покойным братом, Августом Ивановичем Феофановым. Я берусь доказать, что мы имеем дело с подлогом личности и убийством.

Феофанов было дернулся, но упал обратно на подушки.

— Вы сошли с ума! — Стараясь взять себя в руки, он обратился к мужчинам; — Она же сумасшедшая! С чего вы взяли, что я это не я? — Он вжался в спинку дивана и посмотрел на присутствующих воспаленным взглядом. Этот взгляд заставил Ивана встать, но Вера протянула к нему руку ладонью вперед, очень тихо, не глядя в лицо, промолвила «сиди», и Жаровня сел.

Странная сцена разыгрывалась в каминном зале. В центре внимания была маленькая женщина, она то стояла, то ходила, и каждый воспринимал ее по-разному. Иван чувствовал просто непонятный страх перед ней и нарастающую неприязнь. Андрею казалось, что она делает что-то не то, но он старался ей верить без рассуждений, надеясь понять все потом. Для Феофанова от нее исходила смертельная угроза, и в то же время он ощущал Верину мягкую доброжелательность. Эта доброжелательность удивительным образом скопилась в переносице и вдруг пролилась слезами на его щеки. А Верин тихий голос гремел в ушах;

— Август Иванович, поймите, я вам не судья сейчас, не следователь, даже не врач. Поверьте, крайне редко добросовестный врач в состоянии однозначно определить, преступник перед ним или психически больной человек, может он отвечать за свои поступки или же нет… Я для вас — тот самый долгожданный собеседник, которому вы можете рассказать наконец все. Абсолютно все, не стыдясь и не стесняясь. Ведь внутренний собеседник, этот голос, он мешает вам самоутвердиться, не дает желаемого чувства уверенности в своей силе. А я выслушаю, как вы все придумали. Как вам удалось все осуществить. Каким образом ваше долго сдерживаемое унижение, слабость, ощущение несправедливости переросли в желание Поступка с большой буквы. Ни одно сказанное вами слово я не использую против вас, не передам никому из официальных лиц (пусть свидетелями в этом будут Иван и Андрей) — если, конечно, вы добровольно согласитесь на лечение. Вы вовсе не безнадежны, того, что вы себе вообразили — шизофрении, — нет у вас в необратимой степени. А тюрьма может вам грозить и без моего участия. Мне это не нужно: эксперты при необходимости легко дактилоскопируют факсимиле художника Феофанова, сравнят с отпечатками ваших пальцев, и станет понятно, что вы не тот, за кого себя выдаете. Что у вашего брата Кадмия на нижней челюсти имели место два бюгеля вместо зубов, а у вас — свои, нормальные зубы.

Феофанов откинулся на подушки и посмотрел в потолок, где висела люстра с многочисленными точечными светильниками. Но он ее не видел, из глаз его продолжали литься слезы, а лицо расслабилось.

Вера смотрела на Августа, а спиной чувствовала исходящий от Андрея Двинятина и Ивана Жаровни ужас. Только ужас Андрея имел оттенок восхищения и обожания, а к ужасу Ивана примешивалась горькая обида.

— Не знаю, — сказал наконец Феофанов. — Может, вы и правду говорите. Я уже не знаю, кто я. Помню себя и как Августа, и как Кадмия. Детство у нас было совсем разное с братом. Отца нашего, мазилу-оформителя, мы почти не помнили, куда он делся и когда — неизвестно. Мать не любила об этом распространяться. Тянуть двоих на своей шее ей было тяжело. Она работала машинисткой в какой-то конторе. Я… Или, вернее. Кадмий… Да-да, мой брат, он рос у бабушки в Крыму, в Феодосии. Август, то есть я… Я жил с матерью в Киеве.

Он продолжал говорить мерно и тихо, путая местоимения и поправляясь.

— Я учился в нормальной городской школе, был аккуратен, делал уроки, наша мать меня контролировала, как штурмбанфюрер. Она не могла допустить, чтоб ее сын получил даже тройку. А у Кадмия была вольница. Бабка наша крымская, подслеповатая и глуховатая, позволяла делать все, что он хотел. Потому Кадмий и рос как босяк… Господи! — выкрикнул вдруг Феофанов с исказившимся, как от сильной боли, лицом. — Почему ему должно было так повезти!!! Если бы не приезжий художник, открывший ему живопись, он бы наверняка всю жизнь провел за решеткой! Но увлекся искусством, бабка умерла, нужно было чем-то заниматься. Мать запилила: «Либо учись, либо работай! Просто так кормить не буду!» Пошел в знаменитую художественную студию Пианиды. Там Кадмия натаскали на рисовании гипсов и натуры. Потом он рискнул и поехал поступать в Академию художеств, в Ленинград. И поступил с первого раза. А на третьем курсе, по обмену студентов, был за хорошую учебу направлен в Швейцарию… Так-то, милый доктор! Босяк, шпана, драчун с выбитыми в пьяных потасовках зубами! А тот, другой. Август… То есть я… Окончил школу с золотой медалью, поступил в политех. Потихоньку штаны протирал в КБ. А когда грянул капитализм, инженеришка оказался никому не нужен. Вот с той поры и возник вопрос: почему так? Одному — все: деньги, мировая слава, машины и особняки. А другой — вечно без денег, вечно без работы. Даже не женился, все берег себя для какой-нибудь супербабы. А потом уже на него… На меня, значит, и не позарился никто. Кому нужен неудачник?

— Август Иванович! А почему вы к брату Кадмию не обращались за помощью? Ведь у него была совсем другая жизнь. Возможно, он бы вам что-то посоветовал?

Феофанов долго молчал.

— У нас мать умерла рано. Нам, желторотым птенцам, совсем помочь было некому. Так вот, Кадмий тогда мне сказал: «Давай, — говорит, — чтоб мы могли как-то прожить, будем учиться и работать по очереди, прокантуемся как-то. Все-таки мы кровные братья». А я не для того школу на золотую медаль кончал, чтоб какого-та родственника на себе тащить!!! И вообще, нет у меня голоса крови! Эх, Вера Алексеевна! Разве ж я мог к нему после этого за советом обратиться, наивная вы душа…

— А что было дальше? — спросила Вера после паузы.

— Дальше каждый пошел своей дорогой, — ответил Феофанов, — я изредка к нему все-таки обращался, когда совсем прикручивало. Он помогал. Но сам… Он должен был, понимаете — должен! — сам догадаться, как мне плохо! Как мне унизительно просить его о помощи!

Вера подошла к Феофанову, промокнула его щеки и лоб платком.

— Я не виноват, — сказал вдруг Феофанов.

Вера покивала, а Феофанов добавил:

— Это он виноват. Да, да. Вы ведь понимаете?

— Понимаю, — сказала Вера.

Андрей вдруг почувствовал, как он напряжен и измотан. Он, слушатель, устал от этого страшного, дикого разговора. А Вера была сама свежесть.

— Это он меня спровоцировал, — продолжал Август. — К чему мне были его подачки? Ими он меня только развратил. Я уже разучился полагаться только на себя, рисковал, зная: он выручит. Почему он не забрал меня сюда, не поселил здесь, в этом раю, с собой? Он обязан был это сделать. Вместо этого подсадил на свою мизерную помощь, как на наркотик. А когда я написал, что у меня проблемы, — примчался помочь. Зачем?! Может, я бы как-то сам выкарабкался… Нет, прискакал, — оскалился лжехудожник, — явился по первому требованию. И подставил спину нарочно — на, стреляй! А я болен! Болен!!!

Феофанов замотал головой. Глаза его были уже сухими, по лицу пробегали судороги гримас.

— Ну конечно, вы больны, Август Иванович, — произнесла Вера успокаивающе, — однако не неизлечимо, как я уже сказала. Вас ждет больница, а не тюрьма. Как врач я подтверждаю то, что вы и сами знаете: душевнобольных не судят. Я вас отлично понимаю, успокойтесь. Вы попали в ловушку, не так ли?

— Да, — Феофанов глянул на Веру с отчаянной надеждой. — Да! Он заманил меня в свою жизнь и бросил одного! Ведь это же невыносимо, страшно — вдруг кто-то поймет, разоблачит. Нужно притворяться, что узнаешь чужих, помнишь каких-то незнакомых, какие-то обстоятельства, обязательства. Эти покупатели картин, директора галерей… Пришлось сослаться на депрессию, замкнуться. Он же ничего не хотел знать, кроме своих картин! Никакой жизни! Считал себя флейтой на губах у Бога, говорил, что живопись дает ему чувство осознания бессмертного духа… Какой эгоист!

В этот момент Иван не выдержал, сорвался с места и выскочил вон. Андрей вышел вслед за ним. Роняя стулья, Жаровня брел куда-то из помещения в помещение. Остановился в бильярдной. Взял кий, не понимая, что он держит в руках, надавил, бугры мышц вздулись — сломал и бросил половинки на стол.

— Ты что? — спросил Андрей.

Жаровня по-бычьи упрямо наклонил свою растрепанную шевелюру.

— Не верю. Какие-то выдумки это все, — сказал он.

— То есть как? — растерялся Андрей.

— Ну кому он мешал? Август, Кадмий… Какая разница? Если бы не эта ведьма, так бы все и оставалось. А теперь?

— Ты что, дурак? — Андрей все еще не понимал своего друга. — Не врубился?

— Да во все я врубился. Это она не врубилась. Он же нам помогал, денег давал… Что теперь будет с домом?

С садом этим? — Жаровня с горечью кивнул в сторону. — Все, конец. Отберут, тобто конфискуют. Вот чего твоя докторша добилась!

— Она, что ли, убивала? Ты в своем уме?

— Ты, Андрюха, вот что… Друг ты мне, или кто?.. Тогда выбирай, кто тебе дороже. Или я, или она. Только учти, баб у тебя еще много будет. А друзей… — Иван сморщил лицо, вышел и скрылся где-то в глубине дома.

Андрей постоял некоторое время, потом вернулся к двери в каминный зал и стал ждать Веру. В голове было пу-сто, душа разрывалась пополам, это было очень больно, и выхода не было.

Вера Лученко отсутствовала целую вечность, она вышла только через сорок минут. Сразу взяла Андрея под руку, сильно оперлась, взглянула благодарно.

— Ты можешь найти такси? В крайнем случае по телефону вызови. Я не могу здесь больше оставаться.

Она молчала всю дорогу до Феодосии. Только один раз сказала:

— Вот видишь, Андрей. Все боятся сильных. А по-настоящему бояться надо слабого. Слабый человек опаснее.

15. ОТПУСК ОКОНЧЕН

Поезд отъезжал от феодосийского вокзала. С левой стороны оставался дом-музей Айвазовского и «Монмартр» с картинами, раковинами, шкатулками и камнями. С правой стороны назад уплывала набережная с лениво текущей толпой курортников и темно-синим манящим морем.

Покидать море было грустно.

Прилепив носы к стеклу, семейство Лученко смотрело в прощальные бархатные крымские сумерки. Оля мечтала: «Вот бы жить на море! Ничего больше и не нужно!» Кирилл смотрел на морской пейзаж и вздыхал: «В первый раз в жизни попал на юг, а отпуск пролетел, как одна секунда…»

Андрей Двинятин размышлял невесело: «Ну вот и кончился очередной отпуск. В этот раз в нем, кроме моря и солнца, уместилось столько всего, чего в моей повседневной жизни не бывает — Вера, надежда на любовь, приключения и даже преступления. Но все пролетело, как молния».

Андрей, ни о чем не жалея, выбрал любовь. Не прощаясь с другом Жаровней, он уехал с Вериной семьей. И это ему еще зачтется, хотя он этого и не знает…

Вера Лученко смотрела на уходившую назад набережную, где еще вчера прогуливалась с Андреем, и с философским спокойствием рассуждала: «Главный секрет сохранности любви состоит в том, чтобы она не имела продолжения. Нужно вовремя ставить последнюю точку. Спасибо тебе, море, город, где было так много событий, и тебе, Андрей… Мы немножко с тобой сошли с ума у этих берегов. Это я говорю тебе как психотерапевт. Таких безумных страстей в обычной жизни не бывает. Пора возвращаться в реал, как говорит моя дочь».

— Мам! Мы еще вернемся сюда следующим летом? — спросила Ольга. Она сказала это с такой детской непосредственностью, что Вера обхватила девушку и прижала к себе.

— Если захочешь, обязательно приедем, — сказала мать, утыкаясь в душистую Олину макушку. — Тем более что в дом-музей Грина я так и не попала.

— А если я захочу приехать? — поинтересовался Кирилл.

— Мое мнение кого-нибудь интересует? — подал голос Андрей.

— Решено. Место встречи изменить нельзя, — сказала Вера, улыбаясь с легкой грустью.

— Мам-Вера, вы обещали, что когда мы окажемся в поезде, вы нам все-превсе объясните и растолкуете. — Кирилл выжидающе смотрел на тещу.

— Да, я свидетель, ты обещала, — поддержала мужа Ольга. — Мы ждем, когда наша собственная мисс Марпл, сверкая спицами, расскажет нам ужастик.

— Хорошо. Я вам все расскажу. Но только Пая на ближайшей станции выведите вы, а я беру отгул от всяких дел до самого Киева.

— Это шантаж! — воскликнула Оля и снова, как щенок, стала тереться о материнские руки.

— Ну и пусть даже шантаж, Веруня заслужила отдых, поэтому мы просто обязаны дать ей возможность побездельничать. — Двинятин заботливо подложил под Верину спину подушку и прикрыл ее ноги простыней.

— Расскажи сперва о том, кто же все-таки творил все эти гадости. А то мы так мчались на вокзал, что я так толком ничего не поняла. — Оля пересела к мужу на колени, и ее юная мордашка сделалась озабоченно-внимательной.

Андрей по-турецки уселся на нижней полке, возле Веры, и сказал:

— Только по порядку. Чтобы все было понятно.

— Начнем с ответов на три главных вопроса, — начала

рассказывать Вера. — Первый: кто все эти преступления совершал? Ответ — Август Феофанов; второй: почему он это делал? Ответ — от зависти к своему родному брату-близнецу Кадмию; и третий: как я до этого додумалась? Ответ — благодаря своей головной боли, пальцу художника и уроку рисования для пятого класса. Ну, и еще кое-каким подробностям.

— Ма! Немедленно начинай объяснять, а то я сейчас лопну от любопытства!

— Поскольку аудитория у моих ног в буквальном смысле слова, — Вера погладила велюровую мордочку Пая, лежавшего у нее в ногах, — я рассказываю. Начну издалека, с шестнадцатого века, с Англии и философа по имени Фрэнсис Бэкон. Он почему-то считал, что главная задача медицины — это достижение гармоничного состояния человеческого организма, который обеспечил бы ему полноценную жизнь. Бэкон говорил, что обязанность врача состоит целиком в том, чтобы уметь настроить лиру человеческого тела и играть на ней так, чтобы она ни в коем случае не издавала негармоничных и неприятных для слуха созвучий. Так вот, когда я в первый раз попала в дом Кадмия, мои созвучия расстроились. Вы же помните, что мы уехали оттуда из-за моей внезапной головной боли, да так скоропалительно, словно за нами гнались какие-то монстры. Я не буду утверждать, что уже тогда все поняла. Но именно в тот день моя голова своей болью просигнализировала мне: «Будь начеку! Опасность!» И все последующие события подтвердили это. Мои размышления шли по правильному руслу.

— Ты, что ли, из-за своей головной боли докопалась до истины? — Андрей хлопнул в ладоши. — Браво интуиции доктора-психотерапевта!

— Ты зря иронизируешь, — вступилась за мать Ольга. — Между прочим, я с детства помню случаи, когда мама предвидела ход событий. И не один раз! Помнишь, ты пришла за мной на продленку в первом классе и сказала, что нужно поскорее бежать домой. А на другой день мы узнали, что в школе был пожар, что-то случилось с проводкой. Ты потом призналась, что у тебя было предчувствие, и поэтому ты меня пораньше забрала из школы.

— Андрюша, а ты как ветеринар наверняка обращал внимание на то, что практически все животные предчувствуют не только какие-то природные катаклизмы, но и настроение или физическое состояние своих хозяев. Уже не говоря о том, что они гораздо раньше человека умеют распознать опасность, грозящую их хозяину. Ты ведь сам мне рассказывал о своих пациентах, животных-эмпатиках.

— Вот наш Пай, например, терпеть не может пьяниц, — вмешался Кирилл и стал чесать за ухом сонного спаниеля.

— Я только хотел сказать, — оправдывался Двинятин, — что ты не только с помощью интуиции распутала этот клубок.

— Это правда… Так вот, есть люди — их немного, но они есть, — которые чуют неладное. К сожалению, я тоже к ним отношусь. Мне от этого жить не легче, а труднее.

Но дело не в том. — Вера задумалась над чем-то, только сейчас пришедшим ей в голову.

— О чем ты подумала? — спросил Двинятин.

— О том, что Август, погубивший четырех человек: своего брата, его жену, свояченицу и нашу соседку Аллу, может выбрать третий вариант.

— А какие были два? — спросила Ольга.

— Тюрьма или больница, — ответил вместо Веры Андрей.

В этот момент мобильный телефон Веры заиграл Let It Ве. Она покопалась в своей сумочке, достала трубку и ответила «да». Услышав абонента, вышла из купе в коридор на несколько минут.

Вернулась и сообщила со странным выражением лица:

— Август Феофанов покончил с собой…

— Это и был третий вариант? — спросил Кирилл.

Вера не успела ответить. Двинятин взял ее за руку и сказал:

— С вами, девушка, опасно дело иметь, вы все знаете наперед! — Ему нисколько не было жаль преступника.

— Ага, мама у нас такая! — с чувством сказал Кирилл, словно Верины уникальные способности были предметом национальной гордости. — Помните, мам-Вера, как вы одному бизнесюге в сентябре две тыщи первого не советовали в Нью-Йорк лететь? А он, дурак, все равно полетел.

— Мама тогда нашу Любаню от этого самого типа выручала. — Оля достала из большого пакета с едой огромное антоновское яблоко и с сахарным хрустом откусила.

— Ничего не понимаю. — Андрей с недоумением взглянул на Веру. — Любаня — это кто?

— Мамина подруга с раннего детства! Они в первом классе сидели за одной партой.

— И на нее наезжал бизнесмен?

— Да.

— Она что, перешла ему дорогу?

Вера наконец решила вмешаться в разговор. Пока в купе беседовали, она переваривала полученную информацию о смерти Феофанова.

— Это долгая история. Как-нибудь расскажу.

— Нет. Так не пойдет. Поматросили и бросили? Давай, колись! — Андрей с притворной угрозой посмотрел на Веру.

— Ладно. Если кратко, то история такая: у моей близкой подруги возникли крупные неприятности с одним бизнесменом, я уладила эти неприятности. И совершенно случайно узнала, что он собирается в Америку накануне одиннадцатого сентября. Я ему посоветовала не лететь. Он меня не послушал и полетел. И погиб в одной из башен-близнецов. Все.

— Ничего себе «все»! А когда дело было?

— В августе.

— Так ты за месяц знала, что в сентябре произойдет?

— Я не знала, Я чувствовала. Знать и чувствовать — это разные вещи.

— Ребята, — сказал Андрей умоляюще, — вы меня не разыгрываете? Все это было на самом деле?

— Иес! — хором ответили Ольга и Кирилл.

— Так это же потрясающе, у тебя гениальные способности! Просто Божий дар! — Андрей от полноты чувств схватил Веру за руку и в порыве восторга поцеловал ее в губы. Вера улыбнулась. Дочь с зятем зааплодировали.

— Вовсе никакой не дар. Это скорее Божье наказание, мои предвидения, — покачала головой Вера. Она снова усадила взбудораженного Двинятина рядом с собой и принялась объяснять: — Представьте себе, что вы спите и вам снится что-то плохое. Что-то настолько ужасное, что нет сил это терпеть, словно душа погружается в кромешный ад. Внезапно вы просыпаетесь, и наступает освобождение. Все вокруг хорошо, а сон — это неправда, какие-то страхи подсознания. Вы чувствуете колоссальное облегчение, так? И вы можете рассказать окружающим свой сон. Вам скажут, что все это ерунда, и вы забудете свой ужас, на этом все для вас закончится. Но часть из ваших снов почему-то сбывается. Вы можете не запоминать и не фиксировать, какие сны вам снятся. Однако это бывает со всеми. У меня все происходит совсем по-другому. Какая-то деталь, предмет, случайный разговор, все что угодно рождает вдруг в моей голове странные картины. Иногда они внятные и связные. Но чаще я ничего не понимаю. Это такое ощущение, словно у тебя совсем нет кожи, как будто ты чувствуешь во сто, в тысячу раз острее, чем обычный, средний человек. И происходит это не во сне, а наяву. Иногда мои предчувствия точно адресованы. Как тогда, в случае с бизнесменом. В его кабинете на столе стоял перекидной календарь, и на одной из страниц был вид ночного Нью-Йорка. А рядом, на следующей странице, была месячная сентябрьская сетка. Я посмотрела и увидела, что одиннадцатое число обведено черным жирным контуром. Хотя на самом деле никакого контура там не было.

— И ты поняла, что одиннадцатое число опасно?

— Да.

— Но как ты связала это с Америкой?

— Я же говорю: рядом, на соседней странице, был ночной нью-йоркский пейзаж. Отдельно эти картинки могли ничего не значить. Но поскольку они находились рядом, я тогда почувствовала что-то похожее на начало гриппа. Головная боль, температура и вообще нехорошо. По опыту я знаю, это состояние — предвестие беды.

— И ты предупредила этого предпринимателя, чтоб он не ехал?

— Именно.

— А если б он принял тебя за городскую сумасшедшую?

— Ну и что? Он, наверное, так и подумал.

— Но он ведь хотел насолить твоей подруге, если я пра-вильно понял?

— Да, он мог сильно подпортить Любе жизнь.

— И ты, тем не менее, решила отвести от него беду? Ты, по сути, пыталась спасти ему жизнь?

— Но ведь не спасла! Он же мне не поверил.

— Странно. Ты врага предупреждала об опасности?

— Что же тут странного, Андрюша? Я ведь врач. И ты тоже доктор, только ты лечишь братьев наших меньших, но должен понимать такие веши. Если твои пациенты тебя кусают или царапают, ты ведь все равно их лечишь. Или нет?

— Все равно, ты удивительная женщина.

Вера провела привычным жестом по своему лицу, словно снимала лесную паутинку.

— Мам-Вера! Мы уже накрыли царский ужин. — Кирилл перебросил через согнутый локоть белое вафельное полотенце.

— Какая красота! — потерла ладони проголодавшаяся мать семейства.

— Ты налегай на еду, налегай! Тебе силы понадобятся, чтоб нам все рассказать про этого маньяка Феофанова, — командовала Ольга.

На столике лежала льняная салфетка, которую Вера всегда стелила, когда приходилось есть в полевых условиях. На ней в прозрачных пластмассовых судках расположились: отварная картошка, утомленная сливочным маслом и густо посыпанная укропом; огромные алые помидоры и сладкий желтый перец, кусочки дыни, а также завернутая в фольгу, но уже нарезанная порционными кусками курица-гриль. Вся эта снедь ласкала глаз, щекотала ноздри вкусными ароматами и сладко томила желудок. Компания принялась за еду с таким энтузиазмом, словно постилась несколько суток. Поездной зверский аппетит дал себя знать.

— Когда вы все это богатство успели сварганить? — изумился Андрей.

— Пока вы с мамой ездили к Кадмию, — гордо ответила Ольга. И добавила, как само собой разумеющееся: — Мама ведь сказала, чтоб Кира взял билеты на сегодня на вечерний дилижанс, не ехать же нам голодными. Пока он метнулся диким кабанчиком на вокзал за билетами, я сочинила весь этот натюрморт. Вкусно?

— Выше всяких похвал! Это получше ресторана будет, — вытирая усы салфеткой, сказал Андрей.

— Моя школа! — гордо вскинул голову ее молодой супруг.

— И мои университеты! — развеселилась Вера.

— В общем, наш кулинарный техникум! — улыбалась довольная Оля, видя, с какой скоростью и, главное, с каким аппетитом исчезает приготовленная ею еда.

Когда с едой было покончено, мужчины выкурили свои законные сигареты, а Пай (после того как выклянчил у Веры самые лакомые куски курицы) получил свою обязательную мисочку мяса с «Геркулесом», все расселись по местам и Вера продолжила свой рассказ.

— После гибели нашей квартирной хозяйки меня не покидала странная мысль, что это как-то связано с нами. В частности со мной. Дальнейшие события подтвердили догадку. Не остановись мы у нее, она, возможно, осталась бы жива.

— Ты что, хочешь сказать, что мы виноваты в ее смерти?! — Личико Оли покраснело, на глаза навернулись слезы.

— Олененок! Ты слишком прямолинейно восприняла ход моих рассуждений. Трагедия все равно случилась бы рано или поздно, просто мы ее ускорили. — Вера отки-нула голову и сидела задумавшись.

— Все-таки паскудная штука жизнь, — подал голос Кирилл, тоже остро воспринявший Верины слова. — Какой смысл суетиться, если в любую секунду любая случайность может это все прервать?!

На несколько минут вся компания замолчала, прислушиваясь к своим воспоминаниям об отпуске. А может быть, к перестуку колес. Андрей смотрел на Веру, любуясь ею и остро чувствуя, как не хочется расставаться. «А действительно, был ли смысл в этой любви, если разлука неизбежна?» — подумал он.

Вера посмотрела ему в глаза и сказала:

— Смысл суетиться есть.

— Мама, — серьезно сказала Оля. — Ты только не смейся. Но все-таки… В чем смысл жизни?

— Ты что, серьезно?

Оля не ответила. Вера заглянула в глаза остальным и увидела, что они действительно хотят услышать ее версию. Как дети, честное слово… Ну что ж, пусть услышат.

— А если так: у жизни много смыслов, а у смысла много жизней. Биологически смысл жизни в том, чтобы жить, продолжиться. Стремление живой материи как можно дольше не становиться неживой. Индивидуально у каждого свой смысл, на своем уровне, в разном возрасте разный. Удовлетворять свой интерес к миру, вызывать интерес мира к себе. Получить полной мерой удовольствий и страданий. Рисковать, щекотать нервы — чтобы чувствовать: «я живу». Узнать свои способности — в чем они, возможности — есть ли у них предел. Нащупать, в чем твое предназначение. Диалог с судьбой путем поступков. Пытаться осчастливить все человечество или одного близкого человека? Или копить состояние? Или выразить свое поколение через какое-нибудь творчество? Или все это вместе плюс собственный вариант? Можно сказать и так, что тут процесс интереснее результата, то есть смысл жизни в его поиске. Иногда это называется поиск цели.

— Подожди, — сказал Андрей. — Ты очень здорово, хотя слишком объективно и осторожно все объясняешь. А если жизнь не получается, какой в ней смысл? Тогда что делать?

Вера поудобнее устроилась на полке, привычно опустила руку на выпуклый гладкий лоб Пая и сказала:

— Играть. Жизнь — игра, учи правила и играй. Как в преферанс, как в рулетку, — с тем же азартом, почему бы и нет? Все играют, даже если они об этом не догадываются. Помните известную эпитафию философа Сковороды, которую он сам себе придумал? «Мир ловил меня, но не поймал». Почему-то все понимают это как то, что жизнь его давила, мяла, порабощала — а он не подчинился, остался самим собой. Возможно. Но это может значить и другое. Ты пришел в мир, и мир пришел в тебя. Вы друг друга не выбирали, так что ж теперь? Как лучше, интереснее скоротать время? Играть, конечно. Мир и философ играли в догонялки, а когда время игры закончилось — разошлись, довольные друг другом. Вот так-то, мои любопытные. Игра — это не репетиция жизни, как пишут в умных книгах. Это и есть сама жизнь. И не нужно слишком серьезно к ней относиться.

— Надо знать меру, — провозгласили хором Вера и Андрей, переглянулись и расхохотались. Молодежь мгновенно присоединилась. Пай, удивившись в первую секунду, радостно запрыгал, норовя лизнуть кого-нибудь в нос, заметался по тесному пространству купе и залаял своим басовитым голосом.

Поезд все стучал, увозил их все дальше от Феодосии, и неприятная история становилась все бледнее, казалась не такой страшной и настоящей.

Андрей попросил:

— Веруня, продолжай, пожалуйста. Я хоть и присутствовал при твоем разговоре с Феофановым, но так до конца многое и не понял. У меня куча вопросов, на которые ты должна дать ответ.

— Задавай свои вопросы.

— Ну, вот, например, главный вопрос: какого черта этот Феофанов угробил свою родственницу, старушку Екатерину Павловну? Неужели этот божий одуванчик представлял для него опасность? И при чем тут наш приезд? И голоса?

— Тебе как лучше объяснять, отвечая на вопросы или с самого начала?

В разговор матери и Андрея вмешалась Ольга. На ее глазах подобная история с «объяснялками» происходила далеко не впервые, и девушка точно знала, как интереснее. Поэтому она попросила:

— Ма! Ты лучше не отвечай ни на какие вопросы, а расскажи все с самого начала. Иначе все равно будет непонятно.

— Хорошо, начнем по порядку. Много лет назад в одной семье родились два мальчика-близнеца. Отец мальчиков был художником-оформителем и человеком с претензиями. Поэтому одного парня он назвал Кадмием, в честь своей любимой краски, если так можно выразиться, а другого — Августом, как римского императора. Вскоре отец-оформитель бросил свою семью, и матери пришлось одной растить двух сыновей. Это было очень трудно, и одного мальчика, резвого, бойкого и непослушного — Кадмия — она отправила в Феодосию, к бабушке. А второго, Августа, более управляемого, оставила у себя. С того момента у близнецов жизнь сложилась по-разному. Крымский близнец был предоставлен сам себе, старенькая бабушка не могла уследить за бойким мальчишкой, он почти все дни проводил на море. Рано начал курить, дрался с остервенением, почти не учился. Словом, рос как придорожная трава. Август же, руководимый матерью, получился полной противоположностью брату. Он прилично учился, был аккуратен, избегал драк со сверстниками, ходил в музыкальную школу и вообше был гордостью мамы. Иногда летом братья встречались, поскольку Августа заботливая мать старалась вывозить к морю после напряженного учебного года. Кадмий кидался к брату как к самому родному человеку. Он учил его плавать, брал на рыбалку, тащил за собой в горы и всем друзьям с гордостью показывал своего замечательного брата. Но Август вел себя с братом более сдержанно. Он считал себя лучшим, более умным, более воспитанным и, уж конечно, избранным. Ведь не случайно мать именно его оставила возле себя и на нищенскую зарплату и бесконечные ночные приработки одевала, обувала и обучала его, не переставая твердить, какой он необыкновенный, талантливый и какое великое будущее ему предназначено.

— Мам-Вера! Получается, один братец рос в полном зефире, а другой совсем голимый, что ли? — Кирилл от рассказа так впечатлился, что снова перешел на сленг.

— Погоди, Кира. Ма! Что дальше было? Я же знаю, сейчас самое интересное начнется, это была только прелюдия. — Ольга от нетерпения заерзала.

— Ты права, моя девочка! Дальше начинается самое интересное. Потому что в жизни всегда интереснее, чем люди себе могут вообразить. Представьте, крымский близнец, босяк и хулиган, познакомился с художником, рисовавшим морские пейзажи. И так ему захотелось научиться рисовать, что он стал ходить в изостудию, бегал на этюды, и это превратилось в главный интерес его жизни. Кадмий оказался очень талантлив, он поступил в Академию художеств в Ленинграде. Более того, его послали потом по обмену студентов учиться в Швейцарию, так что он нашел свое призвание.

— А что в это время делал Август? — Андрей удивлялся, как это Вера, почти все время находясь рядом с ним, узнала о жизни этих людей такие подробности, словно изучала их биографии в каком-то архиве. Когда она ухитрилась все это выяснить? Как? Непостижимо!

— В это время другой брат, Август, прилежно учился в КПИ, стал инженером, поступил на работу в какое-то НИИ, потихонечку делал карьеру, стал завотделом. И тут грянула перестройка.

— И Август оказался на улице, — догадалась Оля.

— Так и было. Никому не нужные конструкторские бюро закрылись, инженеров вытолкнули на улицу, начался капитализм. Городской парень, до тех пор вполне благополучный, растерялся. Он не привык к тому, что его прилежание, его усердие никому не нужны. Мать к тому времени уже умерла. Август пережил острейшую депрессию. Идти торговать он не мог, не умел и не хотел. Начать свое дело? Он не представлял себе, как это вообще делается. Пойти на какие-нибудь курсы, как его бывшие коллеги, он считал ниже своего достоинства. Ведь у него уже было высшее образование, зачем нужны еще какие-то курсы! В общем, у человека нет силы воли. Жизнь начала стремительно проноситься мимо Августа, как скорый поезд мимо захолустной станции. Кругом происходили колоссальные изменения: вчерашние сокурсники уходили в бизнес, быстро богатели, кто-то разорялся, кто-то двигался вверх на топливе собственных мозгов или связей, или того и другого, кто-то открывал киоски, кто-то банки, кто-то спивался, бомжевал. Мир, в котором так комфортно существовал Август, мчался с бешеной скоростью, а он унылым взглядом провожал это движение, никак в нем не участвуя.

— А другой брат? — спросил Кирилл.

— С ним все было по-другому. Кадмий с детства привык к тому, что за место под солнцем нужно бороться. Он был боец. Учась за границей, он понял, что произведения искусства — это такой же необходимый людям товар, как хорошая мебель, дорогие машины, драгоценности. И он не только научился создавать настоящие живописные шедевры. Он изобрел свой собственный стиль и сумел сделать себе имя. Кадмий научился продавать свои работы. Его картины стали покупать сильные мира сего: депутаты, кандидаты, банкиры, бизнесмены, политики. Иметь в своем доме или офисе картину Кадмия Феофанова стало престижно. Крымский близнец сделался состоятельным и преуспевающим человеком.

— Я понял, Кадмий и Август — это как Моцарт и Сальери. Неудачник завидовал таланту.

— Да, Андрюша. Ты попал в самую точку. Он ему смертельно завидовал. Всю свою энергию он обратил в ненависть. С точки зрения Августа Феофанова, жизнь обошлась с ним исключительно несправедливо. Он, в отличие от брата, всегда все получал прилежанием, усердием, корпя над учебниками. А Кадмий, по его мнению, только загорал, купался, дурака валял, бабка им не занималась, и на тебе — откуда что взялось! Успешный и богатый! За что? За какие такие заслуги его картинки покупают? Почему пишут о нем хвалебные статьи, где его называют современным Ван Гогом? Сальери, помните, называет Моцарта «гулякой праздным». Примерно так и Август воспринимал своего брата. Он считал его пустым бездельником, маленьким бродяжкой, неспособным добиться чего-то стоящего, и вот Кадмий имеет все, что по праву должно принадлежать ему — Августу!

— И поэтому он решил убить своего брата?

— Он убедил себя в том, что Кадмий украл у него эту успешную жизнь. Ведь если бы мать отправила его, а не брата к бабушке, к морю, то, наверное, он достиг бы того же, и даже большего. Постепенно началось раздвоение личности. И, решив убить Кадмия, Август словно восстанавливает статус-кво.

— Ну а как же все дальнейшие убийства: жена, свояченица, Алла?

— Ну, с Аллой понятно, не надо было ей надевать мой халат. А жена… Дело в том, что в юности они оба были влюблены в одну и ту же девушку — Любу Эске. Но она выбрала легкомысленного Кадмия. И не ошиблась. Он окружил ее заботой, комфортом и любовью…

— И этого неудачник Август тоже не мог простить своему брату? — Андрей потер переносицу. — Получается, он хотел занять место брата не только в профессиональном плане, но и в личном? Но ведь жена не могла не почувствовать подмены!

— Вначале, когда он вернулся из Киева и объявил о смерти брата, все обратили внимание на то, что у Кадмия Ивановича изменился характер. Из веселого, энергичного и бесшабашного человека он превратился в сдержанного, замкнутого и немногословного. Но все посчитали, что на него так повлияла трагическая смерть брата. Затем, когда жена почувствовала неладное и стала к нему пристальнее присматриваться, он от нее избавился, сымитировав несчастный случай.

— Да, он большой мастер по части имитаций. А зачем ему понадобилось нам делать пакости? Какой вред могли причинить ему мы, совершенно незнакомые люди? Ведь мы же не знали братьев-близнецов. Почему он стал преследовать нас? — Зеленые глаза девушки сверкали гневом.

— Погоди, Оль! Ты же сама хотела, чтоб мама все рассказала нам по порядку. И сама же лезешь «поперед батьки». — Призвав к порядку жену, молодой супруг попросил тещу: — Мам-Вер, мы подошли к тому времени, когда ему начала мешать старушка Екатерина Павловна, правильно?

— Правильно. Но тут есть два хитрых момента. Если помните, дети мои, старушке все время слышались голоса. Она и мне успела что-то сумбурное сказать про «не те голоса», и твердила об этом соседке тете Вале, и Галине с Иваном тоже что-то такое говорила. Но до нашего приезда никто ее всерьез не воспринимал. Почему же Кадмий ее не трогал раньше? — Доктор Лученко обвела слушателей внимательным взглядом. Те молчали, и она стала объяснять свои мысли:

— Дело в том, что Екатерина Павловна Эске напоминала Августу, мнимому Кадмию, его подлинную, предыдущую жизнь, до подмены. Она была учительницей музыки, и очень хорошей. А он тоже учился музыке, кроме того, она всегда очень по-доброму относилась к нему, когда он в детстве с матерью отдыхал в Крыму. Она тогда уже была замужней дамой, но поскольку своих детей у них с мужем не было, Екатерина Павловна уделяла ему много времени и внимания. И он к ней привязался. Именно поэтому он принимал ее в своем особняке, обеспечивал ее, она после смерти матери стала самым близким ему человеком. Но когда приехали мы, наивная старушка рассказала ему, что взяла на квартиру доктора-психотерапевта и теперь сможет наконец разобраться с «голосами». Он понял, что это опасно, и убил ее, обставив все как несчастный случай.

— А второй момент? — Кирилл внимательно следил за нитью расследования,

— Второй момент — это мы с вами. Мнимый Кадмий не знал, что именно успела рассказать нам старушка Эске, и именно поэтому делал все возможное, чтоб убрать нас и с квартиры, и из города. Кража, нападение с доберманом на нас с Андреем, попытка утопить Кирилла, хулиганы во дворе с приставаниями к Оле — это все для выдворения нас из Феодосии.

— А с голосами-то что? — будто проснувшись, спросила Ольга.

— Тут все правильно. Екатерина Павловна, как и положено музыканту, имела тончайший слух. У братьев, несмотря на полное внешнее сходство, были разные голоса. И это понятно. Один жил у моря, курил, пил вина, ел острую пищу. А другой жил в городе, был паинькой, не курил, не пил, мамочка кормила его правильной, но скудной пищей. Главное же — зубы, вернее, зубные протезы. По-врачебному — бюгели. Старушка мне успела пробормотать: может ли человек, которому вставляли зубы, слегка пришепетывать? А потом вдруг резко перестать. И голос его изменился. Я ей сказала: «Конечно, может» — и забыла об этом. Но потом, когда начались наши неприятности, вспомнила. Увидела Феофанова и вспомнила еще, как весной, в марте, по телевизору показывали убитого маклера, копию физиономии художника. Это был брат-близнец. Я задумалась: что могло слышать чуткое музыкальное ухо Екатерины Павловны? Только вот эту разницу в голосах. Кадмий в детстве много дрался, остался без какой-то части зубов, поставил протезы. А год назад, как я поняла, ездил в Киев заменить их на современные удобные бюгели. Потом он с непривычки слегка пришепетывал, причем даже сам этого не слышал. А Эске слышала. Но когда Август подменил Кадмия — перестала, и принялась об этом болтать… Ну, дальше понятно. После поездки в Коктебель я позвонила полковнику Сердюку, попросила его узнать для меня все, что можно, об Августе Феофанове, потом найти стоматолога, у которого пару лет назад покойный Феофанов обслуживался, и взять у него записи в журнале, скопировать и прислать мне по факсу. Кроме того, Федор Афанасьевич сообщил мне, что, поскольку еще весной Кадмий, будучи в Киеве, опознал убитого брата Августа, то вскрытие делалось небрежно. Я убедила его срочно сделать эксгумацию.

— Хм, — усомнился Андрей, — разве может милиция вот так вот просто раскопать могилу по совету знакомой, не имеющей отношения к следствию?

— Это смотря какой уровень знакомства. У нас с Сердюком давняя связь, и он мне доверяет. Так вот, оказалось, что у убитого якобы Августа во рту вместо зубов — протезы! Значит, это крымский брат — Кадмий.

Все слушатели уставились на Веру так, словно она только что на их глазах достала из бумажной салфетки кролика. Она продолжала, потрепав Пая, свернувшегося калачиком у ее ног:

— И еще убедившие меня детали. По картинам художника, по произведениям писателя опытный психотерапевт может кое-что сказать о его темпераменте и характере. А картины Феофанова резко контрастировали с человеком, которого я увидела в особняке. Когда я заговорила о дополнительных и контрастных цветах, Феофанов промолчал, не захотел поддержать разговор о цветовосприя-тии — это странно для художника. Когда говорил о стоимости картин, приплел сюда продажу квартиры — это уже от риэлтора, не так ли? Все раскрывалось постепенно, в беседах. Еще по его намекам я поняла, что он читал книги по психиатрии, в частности о расстройстве внутреннего речевого механизма. Здоровый человек не будет забивать себе голову такими скучными материями. Ну, походка, гримасы — это все долго объяснять.

— А при чем тут палец художника и урок рисования для пятого класса? — спросил Кирилл.

— Это совсем просто. Я заметила, что на многих картинах есть отпечаток пальца, как печать, и намекнула мнимому Кадмию, что можно его дактилоскопировать.

Близнецы-то они близнецы, но отпечатки пальцев у них должны отличаться. Я попросила Феофанова сделать мне набросок в блокнот, и он так напрягся, как будто он глухонемой, а я заставляю его исполнить оперную арию в «Гранд опера». Ясно же, что он рисовать совсем не умеет.

Вера выпила воды. Все молчали, боясь пропустить хоть слово.

— Теперь об ограблении. Воры, влезшие к нам, искали дневник покойной. Наши вещи они прихватили для маскировки. Стало быть, убийца боялся старушки. Я просто размышляла логически. Кстати, о дневнике я узнала от соседки тети Вали, рассказала капитану Кухарчуку, и тут же это стало известно Феофанову. Каким образом? Иван Жаровня рассказывал, что Феофанов рос тут, и у него друзья детства теперь есть «там, где надо». Значит, разведка у него хорошо была поставлена. Знакомые-то не догадывались, что это не Кадмий, а его брат-близнец. Потом мне Август признался, что подручные нашли ему таки дневник в нашей квартирке, в куче тетрадей на шкафу, и он сжег его. Правда, там ничего о нем не говорилось. Так-то.

— Осталось еще кое-что, не совсем понятное, — сказал Андрей. — Почему Феофанов так настаивал на том, чтоб ты его непременно проведала? И кто его отравил? Или это случайность?

— Начну с конца. Это не случайность. Мнимого Кадмия никто не травил, он сам решил немного притвориться, чтоб на всякий случай отвести от себя подозрения. Панкреатитные сильные боли очень легко симулировать, при болезни поджелудки анализы могут быть нормальные. Что касается того, почему он так стремился увидеться со мной, то здесь у меня два предположения. Первое — он инстинктивно хотел поговорить с врачом. Как больной человек, — а Август был не только преступником, но и душевно нездоровым, — он подсознательно стремился к беседе со специалистом. Возможно, рассчитывал, что я помогу ему как-то. Второе — он хотел понять, насколько сможет чувствовать себя в безопасности после нашего отъезда.

— И ты предложила ему два выхода: тюрьму или больницу.

— Я ничего не предлагала, только намекнула… Дело в том, что при наличии явных признаков шизофренич-ности Августа — разорванности, лоскутности мышления, внезапных резких смен настроения и речи, — он большую часть времени был все-таки нормальным человеком. Полагаю, задумывал он свое преступление не в шизофреническом бреду, но заранее подготовил отступление в болезнь: душевнобольных лечат, а не судят. Я совершенно искренне не собиралась становиться ему судьей и стучать куда следует о его делишках. А врачом его быть — нет уж, увольте.

— Потому что знала, что он решит уйти из жизни? — спросил Андрей.

— Как же это можно знать заранее? Его нужно было просто остановить, и я это сделала.

— Я понял, — сказал Двинятин, — он встал на место своего брата, но счастья при этом не достиг, даже наоборот. Вдруг понял, что напрасно убил и его, и его жену, и тетю Катю. Не захотел жить с таким грузом.

— Возможно, — вздохнула Вера.

— Мам, ты у нас просто мисс Марпл какая-то! — сказала Оля. — Значит, все это: убийства, нападения, вся эта безумная агрессия — из-за зависти?

Вера слегка запнулась. Она вспомнила недавний телефонный разговор.

«Вера Алексеевна, вы меня узнали. Наш общий знакомый, художник Кадмий Феофанов, покончил с собой».

«Ну вот, а говорили, что вас это все не интересует и вы тут ни при чем».

«Во ВСЯКОМ случае, к самоубийству его отношения не имею. Вера Алексеевна, я все про вас понял. Вы про меня, кажется, тоже. Нам нечего ходить вокруг да около, не будем тратить время».

«Не будем, действительно. Значит, как всегда, деньги. Картины?»

«Они нужны человеку, моему другу, политику и финансисту, чья власть очень велика. И нам здесь, в этом регионе, совершенно необходима толика такой власти. Незачем вам знать, путем какой сложной комбинации они к нему попадут и что мы получим взамен. А впрочем, вы необыкновенно умная женщина и вполне способны догадаться».

«Значит, человеческие жизни стоили того, чтобы добраться до картин?»

«Знаю, что человеческая жизнь в ваших глазах бесценна. Я, между прочим, тоже ее ценю. А до картин я не добирался, просто использовал удачный момент. Просчитал комбинацию. Художник Феофанов все равно был обречен, имея такого братца, вам ли этого не понимать. Обречен тем, что был удачливее. А тот, кто его заменил, тоже бы недолго наслаждался ролью брата. И подталкивать его почти не пришлось».

«Потому что вы поняли: он больной человек».

«Ну и что? Вам было бы спокойнее, если бы картины достались этой уральской сестрице? Часть бы она продала, остальное разбазарила. Кстати, она получит достойную компенсацию. А тот, кто завладеет этими картинами, поместит их в свою частную галерею. И имя художника станет известным. Оно прозвучит рядом с величайшими живописцами мира, о нем и его творческой манере будут наперебой писать искусствоведы. Он прославит свою страну, сейчас мало кому известную. Это дипломатия».

«Точнее, ее невидимая и довольно грязная часть. Как это ни противно, вы правы. А стране ничего не останется?»

«Из уважения к вам несколько работ художника останутся в местном музее. Через пару лет, вот увидите, киевские музеи будут драться из-за них. Ну что, мы поняли друг друга?»

«Да. Хоть и не одобряю ваш их действий, но я не камикадзе. Под танки я не бросаюсь. Никто и никогда не узнает об истинной подоплеке этой истории».

«Верю вашему слову. Даже близкие?»

«Особенно близкие. Мне и в голову не придет взвалить на них тяжесть такого знания».

— …Да, доченька, — ответила Лученко после паузы. — Из-за зависти.

Оля зевнула, прикрыв рот ладошкой, и сказала изви-няющимся тоном:

— Не знаю, как великая сыщица, но лично я безумно устала и хочу спать. А ты, Кирюш?

Муж кивнул.

— Ладно, — усмехнулась Вера, — спите, дети мои. Обслужу собачку сама.

Поезд подошел к ярко освещенной станции, Вера стала собираться, чтобы вывести на прогулку Пая, Двинятин набросил на ее плечи летний пиджак, сам надел ветровку, и они спустились на вечерний перрон.

Ночь еще пахла Крымом. В воздухе была рассеяна персиково-дынная сладость и одновременно степная полынная горечь. Словно какой-то космический парфюмер-великан составлял сейчас неповторимый аромат под названием «Южная ночь», добавив туда смесь из прелести последних мгновений уходящего лета, горечи разлук и сладости воспоминаний.

Андрей спросил:

— Мы увидимся?

— Зачем? — вопросом на вопрос ответила Вера, чувствуя себя последней идиоткой.

— Затем, что я люблю тебя. — Он сказал это так, словно до сих пор всю жизнь молчал.

— И я тебя. Но поезд везет нас в нашу обычную жизнь, А курортный роман — это праздник, зачем портить праздник? Зачем я нужна тебе в обыденной жизни? Я замужем. У меня взрослая дочь, зять, скоро могут появиться внуки. Столько вокруг свободных молодых девушек, тьма. Ты можешь выбрать любую.

— Мне не нужна тьма. Мне нужен свет. А свет мой — это ты. И ты никуда от меня не денешься, гордячка!

Андрей схватил Веру в охапку, и Пай, наблюдая за их долгим поцелуем, склонял свою белую голову с ушами цвета топленого молока то вправо, то влево. Он думал: «Если я сейчас тявкну, они на меня обидятся, а если не тявкну, мы останемся на станции целоваться и поезд с Олей и Кириллом уйдет без нас. Или все-таки тявкнуть? А может, не стоит? Интересно, чем все это закончится…»

Content

Владимирская Анна и др Предчувствие смерти

Анна и Петр Владимирские Предчувствие смерти

1. В КРАЮ МАГНОЛИЙ ПЛЕЩЕТ МОРЕ

2. ЭТО ВОЛШЕБНОЕ СЛОВО «ОТПУСК»

3. НЕРЖАВЕЮЩАЯ МУЖСКАЯ ДРУЖБА

4. КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС РЕШАЕТСЯ ПРОСТО

5. ОНА ТОЛЬКО ЧТО БЫЛА ЖИВАЯ

6. ОПРОС НАСЕЛЕНИЯ

7. ТРОНЬКИ ВОДОЧКИ И НОВЫЕ ПРОБЛЕМЫ

8. ОГРАБЛЕНИЕ ПО-ДИЛЕТАНТСКИ

9. ПРОВЕРКИ НА МОРЕ И НА СУШЕ

10. ТРИНАДЦАТОЕ ЧУВСТВО

11. РАССУЖДАЛКИ И ОБЪЯСНЯЛКИ

12. СОЛНЕЧНЫЙ УДАР

13. ВСТРЕЧА В ВЕРХАХ

14. УРОК РИСОВАНИЯ

15. ОТПУСК ОКОНЧЕН