Вальтер Треммин

ТАЙНА «ХОРНСРИФА»

Перевод с немецкого

В это раннее утро Яванское море было неспокойным. С востока, из тумана, накатывались длинные серые валы. Пароход «Хорнсриф» водоизмещением в шестнадцать тысяч тонн направлялся из Сингапура к Зондскому проливу. Раньше «Хорнсриф» был английским торговым судном. Весной тысяча девятьсот сорок третьего года в районе островов Зеленого Мыса он был захвачен немцами и с тех пор, после переоборудования, использовался в гитлеровском военно-морском флоте как вспомогательное судно. Внешний вид «Хорнсрифа» почти не изменился. Почти год пароход курсировал между Мадагаскаром и Филиппинами, некоторое время ходил в японских водах, а теперь шел в Германию.

В предутренний час на палубе царила тишина. Постепенно тропическое солнце рассеяло туман, и вскоре судно уже шло под его палящими лучами. Вахтенный офицер, стоявший на мостике, не выдержав ослепительных солнечных лучей, надвинул на глаза фуражку. Осмотрев в бинокль уже прояснившийся горизонт, он направился в штурманскую рубку, усталым движением раскрыл вахтенный журнал и записал: «3 марта 1944, 05.00. Координаты…»

«Хорнсриф» находился у острова Ява. Утренняя прохлада уже сменилась дневным зноем. Усталость охватила вахтенных. Старший штурман Лангнер облокотился на поручни мостика. Напряжение, в котором он до сих пор находился, прошло: судно вышло в открытое море. Бегство— иначе это и нельзя было назвать — под чужим флагом оказалось слишком суровым испытанием для нервов даже такого закаленного моряка, каким был Лангнер. Несмотря на то что неподалеку находились японские базы, идти на виду у англичан даже под видом безобидного торгового судна было поистине игрой ва-банк.

В прошлую ночь их встретил английский крейсер. К счастью, и на этот раз — уже в который! — все обошлось благополучно. Теперь только оставалось надеяться, что «Хорнсриф» в конце концов дойдет до устья Жиронды и бросит якорь в Бордо.

Однако встреча с английским крейсером не давала покоя Лангнеру, на душе у него было тревожно. Возвращение на родину не будет сейчас таким радостным для моряков, каким оно было прежде. Никто и не обольщал себя надеждами. Все знали, что пройдут недели, а может быть и месяцы, полные опасности и неизвестности, прежде чем моряки ступят на землю. Предполагалось, что, пройдя через Зондский пролив между Суматрой и Явой, «Хорнсриф» возьмет курс на запад, пересечет Индийский океан, обогнет мыс Доброй Надежды и выйдет в Атлантический океан. Затем, оставив справа берега Анголы и миновав Канарские и Азорские острова, судно доберется наконец до спасительного Бискайского залива. А там уже рукой подать до Бордо. Бискайя, из-за очень сильных штормов не пользовавшаяся большой симпатией у моряков, представлялась для «Хорнсрифа» спасительным убежищем. Ибо там, у французских берегов, экипажу уже не будут грозить торпеды и бомбы американцев и англичан. Но туда еще надо дойти…

«Шмальфельд… — мысли Лангнера снова вернулись к Шмальфельду. — Шмальфельд… Сингапур…» Сингапур — самая крупная военно-морская база Англии в южных морях Тихого океана— в 1942 году была оккупирована японцами. Перед выходом 6 обратный путь «Хорнсриф» стоял в Сингапуре, пополняя запасы продовольствия и топлива. Лангнер, правда, многого не знал о Шмальфельде, хотя о нем немало рассказывали его товарищи. Моряки строили самые чудовищные предположения, но для Лангнера казалось ясным одно: Шмальфельд был слишком серьезным, слишком порядочным человеком, чтобы совершить такую глупость. Это был парень, который ничего не предпринимал, предварительно не взвесив все «за» и «против».

Насколько старшему штурману стало известно, Шмальфельд встречался в Сингапуре с девушкой-еврейкой, эмигрировавшей из Германии. Но одно это вряд ли могло произвести сенсацию среди команды «Хорнсрифа», особенно в такой обстановке. Но все дело в том, что Шмальфельд из-за этого поскандалил со своим начальником и ударил его по лицу.

Это обстоятельство, естественно, значительно осложнило обстановку. Отношения между казначеем и его подчиненным Шмальфельдом никогда не были особенно хорошими. Казначей, пришедший на флот из фашистской молодежной организации «Гитлерюгенд», получил назначение, которое при его ограниченности и отсутствии всяких способностей оказалось ему явно не по плечу. Еще бы! На «Хорнсрифе» было триста шестьдесят пять человек команды. И всю работу за казначея приходилось делать Шмальфельду.

До призыва на военную службу, в тысяча девятьсот сороковом году, Шмальфельд работал поверенным одной из торговых фирм в Гамбурге. Вскоре после призыва Шмальфельду присвоили звание унтер-офицера, но дальше этого он не продвинулся. На «Хорнсрифе» он слыл «душой общества».

Общеизвестно, что, если подчиненный знает больше своего начальника, это никогда не приводит к добру. Но подобное обстоятельство не могло быть причиной скандала, вспыхнувшего два дня назад. «Как бы там ни было, — думал Лангнер, — а Шмальфельд все же не прав. Он не смел поднимать руку на своего начальника, да еще в присутствии матросов! А где был в это время Фишель, старший помощник командира?»

* * *

Тщательно осмотрев горизонт, Лангнер опустил бинокль. Он снова вернулся к своим мыслям. Фишель, старший помощник, почему-то во время скандала отсутствовал. На «Хорнсриф» он пришел еще в Иокогаме, но его до сих пор все боятся и избегают. Собственно, он никому пока не сделал зла. Но каждый чувствовал, что со старпомом лучше не ссориться. Он всегда был чем-то раздражен, держался высокомерно и отчужденно. В том, что Фишель был отъявленным нацистом, Лангнер не сомневался. Нет, этот человек явно не подходил для «Хорнсрифа». Между Фишелем и Шюттенстремом, командиром судна, часто возникали трения. Лангнер подозревал, что, назначая Фишеля старшим помощником к старику Шюттенстрему, командование преследовало определенные цели. Шюттенстрем не был лихим офицером, да и политика его мало интересовала. Только потому, что более, подходящей кандидатуры тогда не нашлось — опытных моряков на пятый год войны осталось уже мало, — старого капитана торгового флота назначили командиром «Хорнсрифа», а старшим помощником поставили капитан-лейтенанта Фишеля.

И вот теперь к нему в руки попал бедняга Шмальфельд. Как старший помощник, Фишель выполнял на корабле одновременно и обязанности дознавателя. Кто-кто, а уж он сейчас никак не должен бы быть дознавателем, ибо по прибытии в Бордо ему самому придется предстать перед трибуналом по делу, связанному с «Нанки- ном». Ну, а пока перед ним лежало «дело» о преступлении Шмальфельда. Чудовищно! Больной брюзгливый честолюбец, нацист по убеждению, сам совершивший преступление, должен решать судьбу Шмальфельда.

Лангнер, конечно, тоже звезд с неба не хватает, но он опытный моряк и знает свое дело. Жизнь научила старшего штурмана различать добро и зло.

В этой пиратской войне люди быстро определяли, кто хороший человек, а кто нет. Острый нюх моряков позволял безошибочно отличать свежую рыбу от тухлой. А на этот раз тухлой рыбой оказался Фишель.[1]

В то время когда старший штурман Лангнер, задумавшись, стоял на мостике, на палубе показалась нескладная фигура доктора Бека, человека средних лет, в больших роговых очках. Вместе с группой геологов его взяли на борт «Хорнсрифа» в японском порту Хакодате. По приказу Берлина доктор Бек возвращался в Германию, чтобы доложить о результатах своей научной работы в Японии. Присутствие на судне спокойного и скромного доктора Бека и его группы все — от матроса до командира — считали неизбежным, но вполне переносимым злом.

Правой рукой потирая небритый подбородок, геолог смотрел вдаль. Он испытывал глубокое недоверие ко всей этой затее с возвращением на родину. Это недоверие порой вызывало у него сильное беспокойство, которое с трудом удавалось побороть. Разумеется, он и его группа ни на что не жаловались. Командир «Хорнсрифа», пожилой, грубовато-любезный капитан-лейтенант Шюттенстрем, наладил хорошие отношения между группой Бека и офицерами судна. В этом опасном походе лишь командир внушал геологам доверие и уверенность в благополучном исходе плавания. И все же доктору было не по себе. Его все больше и больше охватывал страх. Чаще всего это случалось по ночам, когда он, не в силах уснуть, предавался размышлениям. Воспоминания об Иокогаме не давали ему покоя, лишали сна. Бек вставал очень рано и сразу выходил на палубу. Здесь, на свету, среди людей, ему становилось легче, он отвлекался от мучительных мыслей, забывал о них.

Все началось в Иокогаме. Когда «Хорнсриф» прибыл сюда, порт был забит кораблями, транспортами, судами нейтральных стран, баржами и катерами. «Хорнсриф» ошвартовался у стенки, чтобы принять на борт топливо, продовольствие и кое-какой груз. На второй день его стоянки в порту началось какое-то непонятное оживление.

Словно предчувствуя опасность, Шюттенстрем после окончания погрузки приказал поднять пары, вывел «Хорнсриф» из порта и стал на якорь в одной из бухт, расположенных неподалеку.

Доктор Бек помнит, как старший штурман Лангнер «беседовал» со своими «коллегами» с вспомогательного крейсера, стоявшего на расстоянии более тысячи пятисот метров. Для него, Гражданского человека, ничего не понимающего в морском деле, переговоры по семафору казались веселой игрой. Когда доктору Беку надоело следить за мелькающими флажками, он повернулся в сторону порта, где вырисовывался силуэт трофейного транспорта «Нанкин».

— Нагрузился боеприпасами по самый клотик! — сказал, обращаясь к доктору Беку, Шюттенстрем и неодобрительно покачал головой.

В эту секунду там, где стоял серо-синий «Нанкин», сверкнула ослепительная вспышка. Страшный взрыв потряс воздух. Бек отпрянул назад, обхватив голову обеими руками, словно защищаясь от удара. Сквозь вой сирен слышались стук сапог, крики и новые взрывы. Ярко горели склады. Огонь охватил и суда, стоявшие у стенки, а темно-коричневые облака дыма затянули порт. Между большими баржами плавали обломки джонок, которые далеко по бухте разбросала взрывная волна. Порт превратился в кромешный ад.

Но самое ужасное произошло потом. Крики людей, эти душераздирающие предсмертные крики! Судорожно сжимая поручни, Бек хрипло дышал, его глаза почти вылезли из орбит. От взрывов на «Нанкине» начали рваться боеприпасы и на других судах и кораблях. Вспыхнула нефть, толстым слоем докрывавшая воду. Теперь уже пылала буквально вся бухта. В огне плавали, тонули, кричали, задыхались и горели люди! Немцы, итальянцы, японцы, корейцы, старые и молодые, солдаты и моряки, рыбаки и рабочие— люди со своими судьбами, радостями и горестями будто перемалывались какой-то адской силой.

Лицо Бека исказилось до неузнаваемости. Закрыв глаза и тяжело, со свистом дыша, сидел он не в силах шевельнуться. И вдруг ему вспомнилось далекое детство. Еще мальчиком он однажды топил в ведре четырех только что появившихся на свет котят. Полагая, что они уже захлебнулись, он бросил их в железную бочку, куда ссыпали золу из печи, и занялся делами. Вдруг он услышал слабый писк. Открыв крышку бочки, он увидел беспомощных котят, катающихся в еще горячем, дымящемся пепле. В ужасе бросив крышку, он кинулся домой к матери, которой с трудом удалось его успокоить…

Бек глотнул воздух и со стоном упал, потеряв сознание. На этот раз его некому было утешать в Иокогаме…

Сейчас, после утренней прогулки, возвратившись в каюту и посмотрев на себя в зеркало, доктор Бек испугался. Его лицо стало неузнаваемым после трагедии в Иокогаме. Сердясь на себя, он намылил бороду, чтобы побриться.

Эта досада не имела ничего общего с тем страхом, который доктор Бек испытывал после Иокогамы. Он понимал это и отдавал себе полный отчет. Как ученый, часто выезжавший в заграничные командировки, он до сих пор непосредственно не сталкивался с войной. Но после Иокогамы… Бек просто никак не мог избавиться от страшных воспоминаний. С тех пор мучительные раздумья не давали ему покоя. Он пытался уяснить себе, кто же, собственно, должен нести ответственность за эту бойню. Мысли, которые он раньше, словно назойливых мух, отгонял от себя, теперь овладели им полностью. Нацистам он никогда не симпатизировал. Но они давали работу, хорошо платили за нее, и он старался не замечать того, что ему мешало или было неприятно. Но теперь, после Иокогамы, он понял… понял, что не должен был работать для этой войны. Вот что волновало сейчас доктора Бека.

«Постоянно думая об этой истории, я сойду с ума, — говорил он себе. — Боже мой, ведь есть люди хуже меня! Я возвращаюсь домой, к жене. Но Фишель, например… Дорого обойдется ему Иокогама… Катастрофа на его совести…»

И это действительно было так. Из разговоров в кают-компании Бек кое-что узнал. Фишель был командиром «Нанкина» и отвечал за погрузку! Никакой приказ сверху не снимет с него этой ответственности. Он обязан был знать, какое количество боеприпасов можно брать на борт. Он должен был отказаться выполнять распоряжение, несовместимое с совестью моряка и его личной ответственностью как командира. То, что в момент катастрофы его не оказалось на борту, — его счастье. Во всяком случае, есть приказ, согласно которому по прибытии в Бордо Фишель предстанет перед судом военного трибунала. А на время перехода «Хорнсрифа», возвращающегося в Германию, он назначен старшим помощником Шюттенстрема.

После Иокогамы и появления Фишеля на «Хорнсрифе» доктор Бек потерял покой.

* * *

Старший штурман Лангнер посмотрел на часы. Ровно шесть ноль-ноль. Прозвучала дудка боцмана— «Подъем!». Судно сразу ожило.

Лангнер добродушно посмеивался, наблюдая, как эти «сухопутные крысы» — геологи выползают на палубу, а затем снова быстро исчезают в своих каютах. Забавно выглядит штатский, непривычный к морской жизни, с опаской и неуверенно передвигающийся по палубе. У них своя жизнь. Целый день занимаются своими камнями, делают какие-то записи. Однажды вестовой, относивший геологам обед, рассказал Лангнеру об их таинственных занятиях.

На койках геологов лежат ящики, полные камней. Каждый из них зарегистрирован, изучен, и на нем наклеен номер. На столах расставлена картотека и какие-то приборы, похожие на микроскопы. Из разговоров с геологами Хенце узнал, что эти камни, содержащие железо, медь и другие металлы, очень нужны для победы в войне.

Хенце рассказал об этом старшему штурману и другим членам команды «под большим секретом». Через несколько дней моряки уже знали, чем занимались их пассажиры в Японии. С этого момента к геологам стали относиться на корабле с большим уважением.

В этот день вахтенным унтер-офицером был Кунерт, коренастый, широкоплечий парень лет тридцати. Матросы называли его не по фамилии, а просто — Берлинец. Он действительно родился в столице Германии. Несмотря на требовательность к своим подчиненным, Кунерт пользовался у них большой любовью.

Сейчас он старался расшевелить, подбодрить людей. За несколько минут палуба стала похожа на муравейник. На первый взгляд казалось, что матросы беспорядочно снуют взад и вперед. Но такое впечатление ошибочно, ибо жизнь моряков на корабле на самом деле протекает по определенным, строгим законам.

Старший штурман проверил, как несут службу вахтенные на ходовом мостике, заглянул на ют и поинтересовался, как дела у наблюдателя в «вороньем гнезде». Вахтенные ни на минуту не должны ослаблять своего внимания. Рано утром командир приказал перейти на повышенную готовность, так как погода в этот день обещала быть чудесной. Кто знает, не повторится ли случай, происшедший прошлой ночью.

Пока, к счастью, ничего не случилось. Но еще неизвестно, какой сюрприз могут преподнести англичане. Может быть, они и вправду приняли «Хорнсриф» за свое судно. Ведь он когда-то принадлежал английской пароходной компании и даже сейчас по внешнему виду ничем не отличался от своих двадцати трех собратьев того же акционерного общества. Но, если британское адмиралтейство все же пронюхало про выход в море немецкого судна и знает его курс — а это вполне вероятно, — тогда не исключена возможность, что на крейсере возникли подозрения о смене хозяев «Хорнсрифа». Во всяком случае, встреча с англичанами прошлой ночью не доставила командиру особого удовольствия. Его зоркие глаза внимательно осматривали море и небо. Каждую минуту он ожидал появления перископа подводной лодки или самолета.

Вскоре после восхода солнца Шюттенстрем поднялся к Лангнеру на мостик, чтобы вместе обсудить обстановку.

— Мы действительно всего-навсего обычный транспорт, а не боевой корабль, — говорил в раздумье Шюттенстрем. — Наше морское командование смотрит на «Хорнсриф», как на пасынка. Чтобы не стыдно было появляться в портах, его подчистили, подкрасили немного и все. Если бы нас оснастили по-настоящему, например радиолокатором и другими современными навигационными средствами, тогда бы с нами вряд ли что-нибудь случилось. А теперь… Впрочем, поговорим лучше о чем-нибудь другом.

Все это Шюттенстрем произнес негромко, не спеша, как бы разговаривая сам с собою.

Командир «Хорнсрифа» любил иногда поделиться своим мнением с присутствующими. Однако он хорошо знал, с кем можно поделиться своими мыслями.

Лангнер, как говорится, прекрасно ужился со Стариком. Он, Кунерт и некоторые другие, в том числе и Шмальфельд, принадлежали к старому составу команды «Хорнсрифа». Между ними и командиром, несмотря на различия в характере и возрасте, установились хорошие, товарищеские отношения.

Шюттенстрем, стоя перед умывальником в своей каюте, брился, когда в дверь постучали. Не ожидая ответа, вошел вестовой Хенце с завтраком на подносе:

— Доброе утро, господин капитан-лейтенант! Ваш завтрак.

— Доброе утро, Хенце. Спасибо, поставь.

Хенце очень нравилось, когда Старик обращался к нему на «ты». Это означало, что у командира хорошее настроение. Некоторое время в каюте стояла тишина, изредка нарушаемая лишь позвякиванием посуды, которую расставлял вестовой.

— Что нового, Хенце?

— Ничего особенного, господин капитан-лейтенант, — Хенце замялся. — Только… капитан- лейтенант Фишель просит разрешения срочно поговорить с вами.

— Что у него там? Сейчас, до подъема? — недовольно буркнул Шюттенстрем, вытираясь мохнатым полотенцем. — Передайте, пусть зайдет минут через десять. Принесите тогда уж и вторую чашку.

Старик не мог, конечно, высказать Хенце свое недовольство, хотя ему и хотелось сделать это. Но вестовой прекрасно все понял и со словами «слушаюсь, командир» вышел из каюты. Словом «командир» в определенных случаях пользовались матросы на судне при обращении к Шюттенстрему. На лице Старика появилась улыбка: хорошие все же ребята на «Хорнсрифе»! Но визит Фишеля в такой ранний час был ему не по душе.

Шюттенстрем уже сел за стол, когда в дверях появился старший помощник:

— Доброе утро, господин капитан-лейтенант! Надеюсь, хорошо отдохнули?

— Здравствуйте, господин Фишель, садитесь, пожалуйста. Как говорится, утренний час дарит золотом нас. Но у вас, должен сказать, не очень-то сияющее лицо. Что-нибудь случилось?

Снова начался разговор, уже не раз происходивший между Шюттенстремом и Фишелем и касавшийся порядков, уже давно установленных на судне. Старший помощник полагал, что дух, царящий на «Хорнсрифе», не соответствует немецким военно-морским традициям и требованиям воинской дисциплины. Но Фишелю никогда не удавалось настоять на своем: Шюттенстрем имел собственную определенную точку зрения на авторитет командира и послушание подчиненных. Однако старший помощник не сдавался, надеясь установить на «Хорнсрифе» свои порядки. На этот раз Фишель заговорил о Кунерте.

— Сегодня утром, после подъема, я наблюдал за действиями старшего унтер-офицера Кунерта, — начал Фишель.

— Кунерта? — лицо Шюттенстрема помрачнело. — Какие претензии у вас к нему?

Старший помощник ухмыльнулся.

— Господин Шюттенстрем, — Фишель полагал, что наедине с командиром он может позволить себе такое обращение. Ведь не так давно он и сам командовал судном, да и чины у них равные. — Господин Шюттенстрем, я позволю себе заметить, что Кунерт несколько утратил качества, необходимые унтер-офицеру.

— Вы хотите сказать да моем судне? — с иронией спросил Шюттенстрем.

— Простите, — теперь Фишель перешел на официальный тон. — Я не имел этого в виду и не считаю себя вправе вмешиваться в действия командира судна. Я. только прошу разрешения напомнить вам, что меня назначили на «Хорнсриф», правда на время похода, старшим помощником. В общем Кунерт считается исправным унтер-офицером. Но я несколько раз замечал, а сегодня утром это подтвердилось вновь, что он недостаточно требователен к старослужащим матросам. Я думаю, это может плохо повлиять на молодых, и…

— Господин Фишель, — прервал его Шюттенстрем. — Сделайте одолжение, послушайте, что я вам скажу. Ваше служебное рвение делает вам честь. Я рад, что вы стремитесь принести пользу «Хорнсрифу», хотя вас привели на судно весьма печальные обстоятельства. Я хорошо знаю, что вы хотите сказать. Но позвольте мне самому устанавливать на вверенном мне судне такой порядок, который я считаю правильным.

Фишель хотел что-то возразить, но Шюттенстрем продолжал:

— Вспомните, война идет уже более четырех лет! Я не думаю, что Кунерт устал. Но, в конце концов, Тихий или Индийский океан — это не казарменный двор. К разным людям унтер-офицер относится по-разному. И мои старые матросы — это не зеленые юнцы. В мелочах можно и не особенно придираться, но в больших делах нужно требовать все. Я это хорошо понимаю и даже одобряю. Видите ли, я не кадровый офицер, как вы. Своим военным чином я обязан войне. Но свой опыт обращения с матросами и свой авторитет у них я приобрел еще в то время, когда некоторые были желторотыми кадетами. К вам, Фишель, это, конечно, не относится.

Сказав это, он покровительственно похлопал старшего помощника по плечу:

— Не обижайтесь, Фишель, такую длинную речь я редко произношу за завтраком.

Но старший помощник был оскорблен.

— Господин капитан-лейтенант, — он вскочил с места и вытянулся, — я не совсем вас понял, но…

Внезапно раздался крик:

— В-о-о-здух!

В то же мгновение все услышали легкое жужжание, перешедшее вскоре в глухой рев, который затем быстро затих. Шюттенстрем, едва не толкнув Фишеля, бросился на мостик. Он успел заметить самолет, круто уходивший вверх. Должно быть, летчик на большой высоте подкрался к судну, иначе его увидели бы раньше. Наблюдатель в «вороньем гнезде» сказал, что это был английский дальний разведчик.

Шли дни, из дней складывались недели. «Хорнсриф» продолжал свой путь. Шюттенстрем прекрасно понимал, чем может закончиться встреча с вражеским воздушным разведчиком. Пока они находились в районе островов Зондского архипелага, частично занятого японцами, можно было не опасаться нападения англичан, но как только судно миновало сравнительно узкий Зондский пролив и вышло в Индийский океан, положение осложнилось.

В тот же день, третьего марта тысяча девятьсот сорок четвертого года, командир отдал необходимые распоряжения. Было приказано перекрасить судно. И пока на полном ходу винты вспенивали воду, за борт спустили люльки, в которых работали свободные от вахты матросы. Этой участи не миновали и котельные машинисты, и помощники кока.

«Хорнсриф» вскоре приобрел грязно-серую окраску, делавшую его похожим на старый запущенный рейсовый пароход. Но это еще не означало, что опасность миновала. Радисту Герберу тоже прибавилось работы в эти дни: он должен был принимать радиограммы англичан, разыскивавших «Хорнсриф». Они-то и позволили Шюттенстрему уйти из опасной зоны. Сначала судно следовало на Мадагаскар. Примерно на широте острова Маврикия после перехвата новой радиограммы противника командир приказал лечь курсом на юг. Когда судно уже оказалось вблизи границы плавучих льдов, оно снова повернуло на вест-норд-вест и прошло мимо островов Принс-Эдуард.

Находясь на линии Кейптаун — Нью-Йорк, Шюттенстрем приказал вновь перекрасить «Хорнсриф», полагая, что несколько широких полос, проведенных по грязно-серому корпусу, затруднят его обнаружение.

Прошел почти месяц. Было уже двадцать девятое марта, когда «Хорнсриф» в пасмурный штормовой день, находясь примерно на широте Нью-Йорка, шел в Бордо. Старший штурман Лангнер стоял на мостике. До конца перехода оставалось, совсем немного. Он вошел в рубку и стал определять место судна. Через несколько минут старший штурман записал в вахтенный журнал:

«29 марта 1944 года, 08.00. Скорость—10 узлов. Курс — 80°. Координаты: 36° сев. широты, 34° зап. долготы. На борту все в порядке».

* * *

Выпускник морского училища фенрих Вильдхаген стоял на мостике подводной лодки «U-43». Лодка шла малым ходом, с трудом преодолевая мощные валы разбушевавшейся Атлантики. Ветер сердито срывал гребешки волн, серыми потоками швырял их на верхнюю палубу. Вильдхаген плотнее прижался к ограждению мостика. Рядом с ним находились вахтенные сигнальщики, наблюдавшие за горизонтом Они готовы были каждую секунду, услышав сигнал тревоги, скользнуть через узкий рубочный люк внутрь лодки.

«U-43» входила в состав флотилии подводных лодок, развернутых в Атлантическом океане, там, где обычно проходили американские конвои. Каждая лодка получила от командования определенный квадрат, в котором она производила поиск, нетерпеливо ожидая появления добычи. Целыми неделями команда видела только воду и небо. Еда, сон, вахта — в таком размеренном ритме протекала жизнь моряков в этой стальной сигаре. Легкие с трудом вдыхали спертый воздух в отсеках. Все: одежда, волосы, тело — пропахло соляром и потом. Глаза воспалились, подводники то и дело облизывали губы, растрескавшиеся от соленой морской воды

Вахта фенриха Вильдхагена подходила к концу. Даже резкий восточный ветер, дувший от берегов Испании, не мог выветрить запаха, которым пропиталась его одежда. Белье и свитер липли к вспотевшему телу. Для Вильдхагена это был первый боевой поход. Он был готов перенести все тяготы похода, представься ему случай отличиться. Фенрих хорошо помнил, как всего лишь несколько недель назад он и его приятели по училищу прямо-таки рвались в бой.

Примерно с час назад «U-43» получила оповещение о появлении самолетов противника. Возможно, это были воздушные разведчики, обеспечивавшие переход американского конвоя.

Вскоре послышался топот сапог по трапу. Смена! Первый помощник командира обер-лейтенант Краус обернулся к Фенриху:

— Сдайте вахту!

Тот, насколько позволяла качка, лихо вытянулся и отрапортовал:

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! Курс: триста градусов; оба дизеля — малый ход!

Обер-лейтенант Краус двумя пальцами дотронулся до козырька фуражки. Находившиеся на верхней палубе матросы после сдачи вахты протискивались через рубочный люк и сразу попадали в затхлую, душную атмосферу подводной лодки.

Вильдхаген, нерешительно потоптавшись на месте, обратился к первому помощнику. Глаза его сверкали, голос слегка дрожал:

— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, час назад принято оповещение о самолетах противника.

На лице Крауса появилась ироническая улыбка. Еще бы, ему это давно известно!

— Удастся ли нам перехватить конвой? Я боюсь, что мы его пропустим и он пройдет севернее. — Взволнованный Вильдхаген, казалось, требовал ответа, однако обер-лейтенант смерил его презрительным взглядом: «Зелен ты еще, мальчишка, слишком суматошный и болтливый».

Затем, словно что-то вспомнив, Краус небрежно произнес:

— Фенрих, постойте несколько минут за меня на мостике. Мне надо спуститься вниз.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — обрадованно воскликнул Вильдхаген, желавший хоть чем-нибудь угодить первому помощнику командира.

Краус, не торопясь, спустился по скоб-трапу в центральный пост:

— Не видели командира?

— Он у себя, господин обер-лейтенант, — ответил кто-то.

Краус постучал в стальную дверь:

— Разрешите, господин капитан-лейтенант?

Не дождавшись ответа, он вошел в тесную каюту и увидел командира, сидевшего за небольшим столом.

— Господин Краус? — удивленно поднял тот глаза на вошедшего. — Что привело вас ко мне?

Молодой командир подводной лодки «U-43» капитан-лейтенант Тен Бринк не любил своего первого помощника за чрезмерное рвение, излишнее любопытство и, пожалуй, даже за некоторую нагловатость.

Краус всегда чувствовал себя неуверенно под взглядом Бринка. Ему казалось, что командир видит его насквозь.

— Видите ли, господин капитан-лейтенант, у меня неспокойно на душе, и мне хотелось бы поговорить с вами. — Краус откашлялся.

— Вы заинтриговали меня, господин Краус. Что же случилось?

— Речь идет о Геммеле, трюмном машинисте, и о нашем фенрихе. Я слишком часто вижу их вместе.

Тен Бринк удивленно поднял брови:

— Ну и что же?

Краус чуть было не вскипел от злости, но вовремя сдержался. Видимо, командир притворялся, что не понимает. Проклятое высокомерие! Такое вызывающее спокойствие!

— Господин капитан-лейтенант, — стараясь говорить спокойно, снова начал Краус, — вы знаете не хуже меня, что Геммель не так давно был разжалован. Почему — вам тоже известно.

Командир поднялся.

— Благодарю вас за напоминание. Однако что вы хотите этим сказать? — В тоне Тен Бринка послышались нотки, в которых было нечто более серьезное, чем простое нетерпение.

Краус почувствовал, что беседа принимает характер принципиальной ссоры. В душе он был доволен, что ему удалось наконец вывести Тена Бринка из равновесия. Он еще ни разу не видел командира в таком состоянии. Глаза Крауса сузились, в них забегали злые искорки.

— Господин капитан-лейтенант, я отвечу на ваш вопрос не как первый помощник командира, а как представитель национал-социалистской партии в соединении. — Краус произнес это с угрозой, медленно, подчеркивая каждое слово. — Я считаю себя обязанным не только заботиться о воспитании команд подводных лодок нашей флотилии в национал-социалистском духе, но и обращать внимание на мировоззрение каждого подводника. В особенности на нашей лодке.

— Нет, позвольте! — резко прервал его Тен Бринк. — Я полагаю, господин обер-лейтенант, что вы зашли слишком далеко. «U-43» находится под моим командованием!

Капитан-лейтенант дрожал от возмущения. Ему. стало ясно, что Краус провоцирует его.

Обер-лейтенант понял, что пора немного отступить.

— Разумеется, я имел в виду не власть командира, находящуюся, несомненно, в ваших руках. Только… — и снова в его голосе зазвучали угрожающие нотки, — только там, где служу я, должен царить безупречный порядок. Это же, в конце концов, и в ваших интересах, господин капитан-лейтенант!

Тен Бринк вначале растерялся. Он не знал, что ответить, так как прекрасно понимал, какие неприятности мог ему причинить этот уполномоченный нацистской партии.

— Ну, так прошу, в чем же дело? Расскажите мне поподробней.

— Особенно рассказывать нечего. Фенрих слишком много времени проводит с этим Геммелем. Юноша происходит из хорошей семьи. Его отец служит в министерстве иностранных дел, там он на хорошем счету. Много лет состоит в нашей партии. Он очень любит своего сына. И я не хочу, чтобы Вильдхагена испортили дурным влиянием!

— Испортили? Кто? Геммель?

— Вот именно. Ведь Геммель не изменился. Ему просто повезло, что сейчас он служит простым трюмным машинистом. Просто повезло. Ведь, собственно, за высказывания, которые он позволил себе тогда в трактире в Вильгельмсхафене, он заслужил большего наказания.

— Но ведь его вина так и не была доказана в ходе расследования, — прервал Тен Бринк своего помощника.

— Доказана или не доказана — еще неизвестно. Конечно, некоторые свидетели погибли или просто покрыли его. Для меня ясно, что Геммель позволил себе враждебные выпады. Я не сомневаюсь, что он коммунист, и добьюсь, чтобы его взгляды и поведение до и после тридцать третьего года были проверены самым тщательным образом.

Тен Бринку пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержаться и не наговорить ничего лишнего. Как противен этот шпик! Он, командир, — военный человек и с подобными делами не хочет иметь ничего общего. Геммель его подчиненный, причем один из лучших!

— Не забывайте, господин Краус, что у Геммеля погибли два брата на Востоке. Это ведь кое-что значит. Не у всех это проходит бесследно, и кое у кого, — Тен Бринк умолк, подыскивая подходящее слово, — может иногда вырваться непродуманное замечание.

Командир сделал неправильный ход, но заметил это слишком поздно. Краус немедленно прореагировал:

— Господин капитан-лейтенант, я очень удивлен. Если оба брата Геммеля погибли, то ведь они отдали свою жизнь за фюрера и народ! Это не основание для отчаяния. И, кроме того, вы сказали «вырваться». Вот именно! Вырваться может у человека только то, о чем он думает.

Тен Бринку стало жарко. Черт бы побрал этого нациста! В какое положение он ставит командира! Превращает его в обвиняемого! В своем рвении он прямо-таки из кожи вон лезет. Но ведь, в конце концов, сейчас идет речь об авторитете командира! Тен Бринк, повысив голос больше, чем это было нужно в таком маленьком помещении, произнес:

— Господин Краус, у меня нет оснований подозревать Геммеля. Как трюмный машинист, он хорошо справляется со своими обязанностями, и выполняет их вполне добросовестно. Я не могу. помешать вам заняться этим человеком, на только в свое время. Я не желаю и не потерплю, чтобы в боевом походе на корабле начались недоразумения, которые могут стоить нам жизни. За лодку отвечаю я!

Краус стоял, вытянув руки по швам. На его лице застыло злое, язвительное выражение.

Командир взглянул на часы:

— Между прочим, разве сейчас не ваша вахта, господин Краус?

— Я попросил фенриха на некоторое время подменить меня.

— Нет! — Командир ухватился за этот спасительный якорь, который первый помощник, сам того не желая, бросил ему. — На лодке так не было и не будет! Запомните это, господин обер-лейтенант! Фенрих отстоял свои четыре часа в шторм и непогоду, а сейчас, как и все остальные, должен отдыхать. Мне кажется, что воспитание нужно начинать с личного примера! Надеюсь, мы поняли друг друга?!

Когда за Краусом закрылась дверь, Тен Бринк облегченно вздохнул. У него появилось ощущение, словно воздух в каюте стал чище. Медленно он подошел к креслу и сел, устало облокотившись на стол. Да, в этом споре он был слишком мягок. Почему он не выступил более решительно против этого представителя нацистской партии? Лодка в порядке. На ней царит дух доверия, являющийся гарантией, что все выдержат напряжение и трудности боевого похода! Ну до чего отвратительный тип!

Тен Бринк сердился в этот момент не только на Крауса, но и на самого себя. Что с ним случилось? Взгляд его упал на портрет жены в тонкой серебряной рамочке, стоявший на полке над койкой. Казалось, она смотрит на него немного насмешливо. Милая Ютта… Что знает она обо всем этом? Внезапно жена показалась ему совершенно чужой. Тен Бринк даже испугался. Разве что-нибудь изменилось? Разве он больше не любит ее? Едва ли это могло случиться. Только… Разговор с Краусом еще больше усугублял неприятное чувство, возникшее у него еще несколько недель назад, во время последнего отпуска. Тесть Бринка выглядел таким надутым, важным. Они чуть было не поссорились тогда, но, спасибо Ютте, она вовремя вмешалась. С тех пор он чувствовал себя расстроенным. Однако никак не мог избавиться от такого неприятного балласта. Конечно, он мог ошибиться и рассматривать политику только со своей точки зрения, ограниченной маленьким стальным мирком. Но, во всяком случае, слова «фюрер и народ» или «предвидение» вызывали лишь отвращение, он не мог их равнодушно слышать. В разговорах, ведущихся Краусом, Бринк усматривал самонадеянность, которая постоянно напоминала поговорку: глупость и чванство неразлучны.

Для командира подводной лодки каждый человек незаменим. И у него своя точка зрения на поведение людей. Пусть другие считают себя великими стратегами. Ему до них нет дела. У него более скромные задачи. У каждого своя судьба, свои слабые и сильные стороны. В военных условиях не было возможности выбирать людей, их нужно было брать такими, какие они есть. И надо было сколотить из них хорошую команду.

Тен Бринк рывком снял галстук. «Но, если команду держать в повиновении с помощью угроз и выслеживания, сколько тогда краусов потребуется», — продолжал размышлять командир.

Стук в дверь прервал его раздумья. Радист передал капитан-лейтенанту только что принятую радиограмму. Тен Бринк быстро пробежал ее глазами и удивился.

— Вы не ошиблись при разборе? — спросил он радиста.

— Никак нет, господин капитан-лейтенант, все в порядке. Проверял несколько раз.

Тен Бринк внимательно прочел еще раз:

«От штаба руководства войной на море. С 6 апреля прекратить боевые действия в квадрате «Z-З».

— Гм… Немедленно подтвердите получение!

Как только радист вышел, командир открыл журнал боевых действий и записал: «29 марта 1944 года. Координаты: 36° сев. широты, 34° зап. долготы, курс — 300. Ход — 3 узла. Особых происшествий нет»,

* * *

В марте 1944 года некоторые отделы штаба командующего немецкими подводными силами размещались в одном из красивейших домов Парижа. Особняк, скрытый за деревьями чудесного парка, находился в стороне от улицы, которая всегда, даже в эти ранние часы, была оживленной.

У окна большой угловой комнаты, задумавшись, стоял адъютант начальника оперативного отдела. «Неприятным стал Париж, город красивых зданий и элегантных женщин», — думал он.

Опьяненные победой, привыкшие к вольготной жизни в оккупированной Франции, немцы долго ничего не замечали вокруг. Они жили, как хотели в то время, как французы страдали и боролись. В немецкий штаб все чаще поступали сводки гестапо о подпольной борьбе, начавшейся с отдельных выступлений и постепенно выросшей в хорошо организованное опасное движение. Вначале эти сообщения вызывали у адъютанта лишь недоверие, а затем — и удивление.

Молодой обер-лейтенант выглянул на улицу. Казалось парижане не изменились, если, конечно, не обращать внимания на их впалые щеки и обтрепанную одежду, свидетельствовавшие о лишениях и нужде. Люди спешили на работу или просто прогуливались, беседуя друг с другом. Внешне все выглядело так же, как и несколько лет назад. Однако адъютант констатировал это с явным неудовольствием. В воздухе чувствовалась какая-то угроза. Каждый там, внизу, был врагом, и не только по убеждениям, но и во многих случаях решительным, активно действующим врагом. И адъютант понимал, что неумолимая развязка близка.

В коридоре послышались шаги. Щелчок каблуков часового перед дверью возвестил о появлении начальника оперативного отдела. Небольшого роста, полный адмирал вошел в комнату — святая святых этого дома. На стенах висели морские карты, утыканные флажками. На громадном столе, стоявшем посередине, лежала под стеклом оперативная карта, на которую восковым карандашом наносились замыслы намечавшихся боевых действий.

— Доброе утро, господин адмирал!

— Здравствуйте! — Адмирал протянул руку адъютанту, стоявшему в несколько небрежной позе. За два года совместной работы с начальником оперативного отдела он стал его незаменимым помощником и мог позволить себе некоторые вольности. Адмирал страдал одышкой и не хотел волноваться из-за недостаточной выправки своего адъютанта, тем более что тот успешно справлялся со своими обязанностями.

— Ну, что случилось? Есть что-нибудь новенькое?

Вместо ответа адъютант протянул начальнику открытую папку. Интерес представляли только несколько радиограмм. Адмирал расписался на них и с видимым облегчением отодвинул папку с бумагами в сторону:

— Заберите всю эту писанину!

По всей вероятности, он не был сегодня расположен заниматься решением серьезных вопросов. Резко отодвинув кресло, адмирал медленно поднялся и, покручивая в руке очки, подошел к столу с оперативной картой. Адъютант остановился на почтительном расстоянии.

— Скажите, сегодня у нас двадцать девятое?

— Так точно, господин адмирал!

— Гм… — адмирал по старой привычке принялся покусывать дужку очков.

— Шестого апреля «Хорнсриф» должен войти в квадрат «Z-З». Надо выслать ему охранение. Запретить всем подводным лодкам вести боевые действия в этом районе. Вы подготовили все необходимое?

— Так точно, господин адмирал. Я подготовил сегодня все для радиоцентра Бордо. Если вы не возражаете, господин адмирал, то приказы будут сейчас переданы.

Адмирал удовлетворенно кивнул, и легкая улыбка промелькнула на его лице.

Мягко щелкнул замок. Адъютант снова остался один.

«Должно быть в порядке… — думал он. — А что может случиться с этим старым корытом «Хорнсрифом»? Конечно, если он своевременно войдет в квадрат. Всегда одно и то же! Эти коробки бродят по морям, а ты смотри, чтобы они не отправились к чертям от своих же тороед. Нет, скорей бы в отпуск… Забыть о войне».

* * *

Шюттенстрем сидел с Фишелем в своей каюте. На этот раз беседа протекала гораздо спокойней. С момента последнего скандала Фишель стал заметно сдержанней. Командир вынул из стенного шкафчика бутылочку виски. Фишель неодобрительно взглянул на него, но промолчал. В этот момент Шюттенстрем через иллюминатор увидел доктора Бека, прогуливавшегося по палубе, и подошел к двери:

— Господин доктор, не составите ли вы нам компанию? Заходите! Погода сейчас не для прогулок.

Они сидели втроем и беседовали. Доктор Бек говорил о шансах на благополучное возвращение домой, так как, судя по времени, которое они уже находились в море, до Бордо оставалось совсем немного. Фишель неожиданно перевел разговор на другую тему.

— Странно, что моряки никак не могут отвыкнуть от «травли», — сказал он.

Шюттенстрем и Бек вопросительно посмотрели на него.

— На самом деле, — продолжал он, — до меня дошли слухи, что старшие матросы Клоковский и Помайске рассказывали в кубрике, будто видели привидение. Только сводят с ума молодежь.

— Черт бы их побрал! — на этот раз Шюттенстрем разделял негодование и опасения своего старшего помощника.

Однако доктор Бек ничего не понял.

— Но, господа, — засмеялся он, — это же сказки. В наше время никто в привидения всерьез не верит. Я не понимаю, почему это» вас так волнует.

Тогда Шюттенстрем рассказал геологу о суевериях, широко распространенных среди моряков, и, в частности, о том, что привидение означает приближение смертельной опасности. Если бывалые матросы поговаривают о привидениях, это может сильно повлиять на настроение молодых, а значит, и всего экипажа. В боевом походе такие разговоры ни в коем случае нельзя допускать.

— Хорошо, господин Фишель, я займусь этим и поговорю с ребятами как следует.

— Я прошу вас об этом, — удовлетворенно кивнул старший помощник, — еще и потому, что матросы на корабле связывают это дело со случаями воровства на камбузе.

Доктор Бек вновь посмотрел на офицеров с удивлением.

Шюттенстрем засмеялся:

— Дорогой доктор, не думайте, что вы находитесь среди пиратов. Но в последние дни нас обкрадывают самым настоящим образом. Пусть это вас не беспокоит. Расследование находится в надежных руках нашего дознавателя, — командир вежливым жестом указал в сторону Фишеля.

Тот хотел что-то сказать, но стук в дверь помешал ему. В дверях каюты стоял радист Гербер.

— Донесение, господин капитан-лейтенант, совершенно секретное!

Командир едва успел взять в руки листок, поданный радистом, как в каюту вошел Кунерт, а за ним в проходе показались возбужденные матросы.

Фишель, почувствовав неладное, вскочил и встал рядом с командиром. Шюттенстрем, ничего не понимая, взглянул на вошедших. Среди них он узнал Клоковского и Помайске, тех самых, которые говорили, будто видели привидение. В толпе он неожиданно заметил незнакомого человека, которого до сих пор не видел на своем судне. Кунерт крепко держал его за руки.

— Командир! — голос унтер-офицера срывался от волнения, лицо залила багровая краска. — Командир, у нас на борту «заяц». Вот! — с этими словами Кунерт вытолкнул незнакомца почти на середину каюты.

Некоторые матросы заулыбались, но большинство напряженно и серьезно наблюдало за происходящим.

Шюттенстрем сначала растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Это еще что?! — воскликнул Фишель.

Движением руки Шюттенстрем потребовал тишины.

— Вот вам ваше привидение, болваны! — не сдержался он, обращаясь к Клоковскому и Помайске. Матросы покраснели, вытянулись и приготовились к «разносу».

Затем Шюттенстрем внимательно посмотрел на «зайца». Должно быть, он уже давно на борту. Растрепанная рыжеватая борода, изможденное худое лицо, глубоко запавшие глаза. Видно было, что человек изголодался. Однако по его поведению нельзя было заключить, что он чувствует себя преступником, пойманным с поличным, или человеком, ожидающим сурового наказания.

— Я хотел в Сингапур.

Никто не удивился, что «заяц» заговорил по-немецки. Многие моряки мира хорошо знают этот язык или по крайней мере владеют запасом слоїв, необходимым для простейших объяснений. По произношению незнакомца Шюттенстрем решил, что он житель Скандинавии.

— Я швед, — сказал тот, — я хотел сойти в Сингапуре.

— Почему же вы этого не сделали? — поинтересовался Старик.

Кунерт вмещался в разговор:

— Он не смог, вы же сразу вызвали буксир, мы ведь торопились тогда…

— Помолчи! — сердито прикрикнул на него Шюттенстрем, а затем, смягчившись, добавил — Я же ему задал вопрос.

— Я не успел… — отвечал незнакомец, — пришлось продолжить это проклятое путешествие. Не такое уж это большое удовольствие! Можете мне поверить. Сидеть все время скрючившись в трюме, в этой вонище… И нечего жрать. Пришлось самому доставать еду. На камбузе, по ночам…

— Гм… так… — командир не обратил внимания на недовольный ропот, раздавшийся при этих словах в группе моряков. Шюттенстрем некоторое время пристально разглядывал незнакомца и затем спросил:

— Для шведа вы слишком хорошо говорите по-немецки. Вы на самом деле из Швеции?

Тут Фишель не выдержал:

— Покажите ваши документы!

— Документы? — незнакомец смерил старшего помощника взглядом, в котором можно было одновременно прочесть и иронию и сострадание.

— Ну вот, видите! — торжествующе воскликнул старший помощник. — Вы не можете доказать, кто вы такой! Но я зато скажу: вы диверсант! Вот именно, диверсант! Вы должны были взорвать «Хорнсриф»? Сделать то же самое, что ваши друзья сделали с «Нанкином»? Ну, что? Молчите? Ну подождите, мы заставим вас говорить! — Голос Фишеля срывался. — Мы быстро, в два счета, разделываемся с такими типами, как вы.

Фишель проглотил слюну — и хотел продолжать говорить, но неожиданно ему не хватило воздуха для крика.

— Можете быть уверены! — прохрипел он и замолчал.

Эта тирада ничуть не испугала незнакомца. Совершенно спокойно он сказал:

— Господин капитан, прошу вас оградить меня от этих подозрений. Я швед, подданный нейтральной страны. Как безбилетный пассажир, я имею право на обращение со мной согласно международным обычаям.

— Нахал! — завизжал Фишель. — Его надо немедленно запереть, в трюм запереть! А в Бордо сразу же сдать в трибунал!

Шюттенстрему явно претила несдержанность старшего помощника. Нужно было побыстрее кончать этот допрос.

— Ваше имя? — опросил Шюттенстрем.

— Ёрн Свеносен. — Швед с благодарностью посмотрел на него. Он понял, что командир и старший помощник — совершенно разные люди. — Я прошу позволить мне согласно обычаю отработать за пребывание на вашем судне.

Доктор Бек, до сих пор молча стоявший в стороне от Шюттенстрема, подошел к нему:

— Ну разрешите парню отработать. Куда же ему теперь деваться?

Фишель, красный от ярости, бросил разъяренный взгляд на геолога. Легкомыслие этого штатского в вопросах военной безопасности было просто невероятным.

— Отработать? — закричал он. — Может быть, еще и спасибо скажем господину диверсанту? Нет! Под замок его! В конце концов, мы находимся на корабле германских военно-морских сил.

Незнакомец даже не посмотрел на старшего помощника.

— Я обращаюсь к капитану, — негромко сказал он.

— Это неслыханная дерзость! — заорал Фишель, окончательно выйдя из себя. Изо рта у него вместе со словами вылетали брызги слюны. Он весь дрожал от бешенства.

К еще большему возмущению старшего помощника Бек снова обратился к Шюттенстрему:

— Разрешите ему остаться…

Командир резко обрезал его:

— Вы думаете, я прикажу бросить его за борт? Не бойтесь, доктор, он останется здесь, и даже будет под замком. — И, обращаясь к шведу и окружившим его морякам, спокойно продолжал:

— По христианскому обычаю, «зайцы» обязаны отрабатывать свой переход на судне. Сейчас, однако, идет война и у команды «Хорнсрифа» достаточно забот, требующих известной бдительности. Я не могу не разделить опасений старшего помощника и приказываю, — он показал на шведа, — изолировать этого человека. Кунерт?

Отведите его в четырнадцатую каюту. Там он будет в надежном месте: дверь обита железом, а через иллюминатор пусть прыгает, если захочет. Позаботьтесь, чтобы его регулярно кормили. До прибытия в Бордо он будет получать еду, как и все матросы на судне. Все! Можете идти!

Командир отпустил всех, кроме Фишеля и доктора Бека, жестом предложив им остаться. Хлопнула дверь; еще некоторое время был слышен громкий голос шведа, не желавшего, видимо, сидеть взаперти. Потом его крик затих, растворившись в топоте сапог матросов.

Шюттенстрем, старший помощник и геолог снова остались втроем. Фишель вытирал платком лоб- Он был возбужден и никак не мог успокоиться. Доктор Бек молчал и неподвижно смотрел перед собой. Лицо Шюттенстрема выражало отвращение, досаду и гнев. Он медленно опустился на стул, громко вздохнул, затем, положив руки на колени, со зловещим спокойствием произнес:

— Дорогой господин Фишель, так дело не пойдет!

Казалось, он хотел добавить что-то еще, но, взглянув на геолога, по-видимому, передумал и ничего больше не сказал. Вынув из кармана радиограмму, принесенную радистом, он быстро пробежал глазами текст.

— Раз уж мы собрались все вместе, — сказал Шюттенстрем, обращаясь к Фишелю, — я думаю, вы ничего не будете иметь против, чтобы доктор остался здесь. Хорошо. Речь, правда, идет о совершенно секретном документе. Но в нашем положении он не настолько уж секретен, чтобы доктору нельзя было знать о его содержании. Итак, слушайте: «Квадрат «Z-З» с шестого апреля объявляется запретным для немецких подводных лодок».

Доктор Бек вопросительно посмотрел на командира:

— Простите, господин Шюттенстрем, как это понимать?

Фишелю не понравилось, что командир обсуждает служебные вопросы в присутствии постороннего. И поэтому его, по существу, верное замечание прозвучало как невежливое поучение:

— Очень просто, господин доктор. Это означает, что «Хорнсриф» находится сегодня, двадцать девятого марта, там, где он должен быть не раньше шестого апреля.

Бек не обратил внимания на резкий тон старшего помощника.

— Но это же только говорит о том, — ответил доктор, — что мы прибудем в Бордо на несколько дней раньше, чем это предполагалось сначала.

— Или мы никогда туда не прибудем, — вставил Шюттенстрем. — К сожалению, слова господина Фишеля соответствуют истинному положению вещей. Мы находимся сейчас в квадрате «Z-З», то есть в операционном районе германских подводных лодок, именно в тот момент, когда этот район еще не является для них запретной зоной.

Помолчав немного, он медленно добавил:

— Гм… может случиться и так, что наша собственная подводная лодка примет нас за английское судно. И тогда… Пусть смилостивится над нами господь!

Пораженный услышанным, Бек спросил:

— А разве нельзя остановиться и подождать до шестого апреля?

Шюттенстрем только улыбнулся в ответ:

— Нет, дорогой мой доктор, мы не можем позволить себе этого. Мы находимся в водах с очень интенсивным движением американских конвоев. Не говоря уже о том, что нас неоднократно обнаруживали раньше, я могу предполагать, что самолеты или подводные лодки противника очень быстро смогут раскрыть местонахождение «Хорнсрифа». Тогда у нас останется очень мало шансов на спасение. Пусть уж лучше свои лодки…

Геолог, казалось, был не удовлетворен ответом Шюттенстрема.

— А вы разве не можете сообщить командованию, что мы находимся сейчас здесь? Оно, конечно, оповестит об этом подводные лодки.

— Нет, — решительно возразил Шюттенстрем, — я никогда не пойду на это. Мы наверняка привлечем к себе внимание радиоразведки противника, что равносильно самоубийству. Мы не можем позволить себе вести радиопереговоры в непосредственной близости от врага.

Времени на продолжение разговора больше не было. Не обращая внимания на доктора Бека, Шюттенстрем повернулся к старшему помощнику и приказал:

— Капитан-лейтенант Фишель, немедленно прикажите усилить наблюдение. Если поблизости будет обнаружена наша подводная лодка, надо сделать все, чтобы на ней вовремя опознали нас.

— Но ведь вы же идете ва-банк! — застонал Бек. Лицо его мгновенно изменилось и приняло серый оттенок, угол рта начал нервно подергиваться. Перед глазами геолога снова встала ужасная картина, свидетелем которой он был в порту Йокогама.

Шюттенстрем пожал плечами. Фишель поднялся, чтобы исполнить приказание командира. Уже стоя в дверях, он обернулся.

— До сих пор «Хорнсриф» ходил под счастливой звездой, — сказал он, и на его плотно сжатых губах появилась язвительная усмешка, не предвещавшая ничего хорошего.

Старик сделал вид, что не услышал этих слов.

— Э-э… господин Фишель, — обратился он к своему помощнику, — что я хотел еще вам сказать… Да, как только закончите все дела, зайдите, пожалуйста, ко мне. Мне нужно с вами поговорить.

— Есть, господин капитан-лейтенант. — Фишель резко вскинул руку к козырьку фуражки и вышел.

Некоторое время после его ухода в каюте царило молчание. Потом Бек, откашлявшись, с нескрываемым беспокойством в голосе обратился, к Шюттенстрему:

— Не поймите меня неправильно, но… вы полагаете, что дело может кончиться плохо?

На его лице был написан ужас. «Иокогама… — думал Бек. — А где-то там, далеко, жена и дети, дом, книги, сад…» Сквозь иллюминатор доктор видел лишь безграничную водную поверхность, у самого горизонта сливавшуюся с небом.

Шюттенстрем ответил не сразу. Медленным, задумчиво-усталым движением он взял бутылку и налил до краев два бокала:

— Давайте сначала выпьем, доктор. — Эти слова должны были прозвучать ободряюще. Но когда командир «Хорнсрифа» повернулся к геологу, тот вдруг увидел сразу постаревшее лицо. Это уже не тот шумный, энергичный Шюттенстрем, душа своих молодцов. Нет, это был другой человек, посмотрев на которого, можно было сразу понять, что он чувствует приближение чего-то неотвратимого и неумолимо безжалостного.

— Да, дорогой доктор, откровенно говоря, наше дело дрянь. Извините, что я так выражаюсь, но иначе я не могу сказать. Чего я только не предпринимал, чтобы ускользнуть от англичан. Несколько раз заставлял перекрашивать посудину, часто менял курс… — Бокал, налитый до краев, дрожал в его руке. Шюттенстрем сделал жест рукой, приглашая доктора последовать его примеру, и залпом выпил виски. Затем он налил себе еще. — Я надеюсь, что мои высказывания останутся в секрете. Полагаю, что могу доверять вам. Я плаваю уже сорок лет. Юность моя прошла безрадостно, да и в дальнейшем не всегда все было гладко. Думаю, что могу причислить себя к морякам, которые, кроме вина и женщин, познали и еще кое-что. И вот, когда я теперь еще раз мысленно окинул взглядом прошедшую жизнь, твердо могу сказать одно: хотя людей и страны разделяют друг от друга языки и границы, все же у всех людей на земле много общего. Любовь, наслаждение жизнью, труд, страх перед смертью, голод и состояние сытости — все это одинаково присуще всем. И вдруг объявляется кто-то и заявляет: ты должен воевать! Один человек должен убивать другого из-за того, что тому почему-то нельзя больше продавать руду, нефть или хлопок, хотя этого добра хватило бы на всех живущих на нашей планете. Может быть, вам покажется смешным все, что я говорю. Но я не могу выразить свои мысли иначе и… Я не политик, а всего лишь моряк. Моим девизом всегда было: выполняй свой долг там, куда тебя поставили! Но, возможно, этого недостаточно, а? — Шюттенстрем беспомощно поднял руку и снова медленно опустил ее на стол.

Доктор Бек взглянул на него.

— Я понимаю вас, — сказал он. — Я уже давно задаю себе такой вопрос. Да, я тоже спрашивал: почему? — его голос стал резким, высоким. — Да, всем своим разумом, всем существом я пытался понять, что же происходит сейчас на свете. Вы понимаете меня? И я должен вам сказать, — его голос окреп, стал более спокойным, — я пришел к твердому убеждению: правда на стороне тех, кого у нас сейчас называют врагами отечества. Но ведь одного понимания этого факта недостаточно. Если его соединить еще с мужеством! Только в таком случае люди смогут изменить свою судьбу… А пока, — он скрестил руки на груди, — пока мы обанкротились. Да, да, самым постыднейшим образом обанкротились, допустив эту войну.

На несколько секунд воцарилась тишина.

— Но не все обанкротились, дорогой доктор, — возразил Шюттенстрем. — Не все! Есть еще такие, у которых было, да и сейчас есть, мужество. Вы ведь знаете, каково сейчас Шмальфельду. Нетрудно догадаться, что ему предстоит. Это один из тех немногих, кто не утратил мужества. Он не только не позволит согнуть себя в бараний рог„но и останется настоящим человеком. Шмальфельд ни за что не откажется от своей невесты, маленькой еврейки из Сингапура.

Доктор Бек вздрогнул:

— А нельзя ли?..

— Да, доктор, можно! Должно! Необходимо! Я знаю, что вы хотите сказать. Я, возможно… нет, даже определенно обанкротился со своей целью в жизни. Но сейчас, в этой истории со Шмальфельдом, я уж ни за что не покривлю душой.

Мимо иллюминатора промелькнула фигура Фишеля, и через минуту старший помощник вошел в каюту.

— Ваши приказания выполнены, все в порядке! — доложил он.

— Благодарю, Фишель. — Потом, обратившись к геологу, Шюттенстрем сказал:

— Извините, доктор, но вы должны оставить нас одних.

Доктор Бек вышел.

Командир не знал, с чего начать разговор. Поэтому он взял сначала бутылку с виски и налил себе и Фишелю.

— Благодарю, господин капитан-лейтенант, — попытался отказаться старший помощник.

— Ну, Фишель, не валяйте дурака! Вы ведь уже пропустили немного еще до того, как появился этот призрак. В нашем положении мы можем позволить себе немножко для утешения. — Шюттенстрем принужденно засмеялся.

Фишель выпил, сделав недовольную мину.

— Вам хорошо смеяться, господин Шюттенстрем. Ну да ладно, может, ничего страшного и не случится и все обойдется благополучно. Возможно даже, что мы вскоре встретимся с нашими лодками и под их охраной дойдем до места. Вот только когда я подумаю о Бордо… — В складках его рта еще резче обозначились морщинки. — Торжественной встречи не будет… Повесят мне на шею, как раз на том месте, где у других болтается «рыцарский крест», узкий галстук. Им ведь нужно иметь виновника гибели «Нанкина».

Командир, ничего не ответив, молча рассматривал своего старшего помощника.

— В конце концов, что значит «виновник»? Сначала надо все расследовать, а потом доказать, чем я нарушил свой долг, господа судьи! Но меня не так-то легко взять. Партия скажет свое слово!

Последнюю фразу Фишель пролаял, сопровождая каждое слово стуком костяшек пальцев по столу.

Разыгрывая из себя простачка, Шюттенстрем наивно спросил:

— При чем здесь партия? Какое отношение она имеет к взлетевшей на воздух посудине?

— Очень прямое. Или вы полагаете, что я, старый член национал-социалистской партии, ничему не научился?

— Да нет, я просто думал, что… Если судно слишком перегружено взрывчаткой и в то же время не соблюдаются правила безопасности, то на этот счет существуют определенные законы. Или же в зависимости от номера членского билета они различны?

Фишель, волнуясь, даже не уловил насмешки в словах Шюттенстрема. Он серьезно воспринял его замечание:

— Да, закон не для всех одинаков! В конце концов, у нас наказуется не само преступление, а человек, как виновник преступления. Я всей своей службой, — Фишель, говоря это, все время бил себя в грудь, — доказал свое отношение к фюреру. Мой экипаж всегда был готов в любую минуту умереть за идеи нашей партии. Везде, где бы я ни служил, я был не только офицером, но и политиком. Моя служба — это образец служения народу и фюреру. Я всегда был примером для всех. Это они должны будут учесть!

— А вы еще не имели счастья убедиться, учитывают ли это наши канцелярские крысы?

— Вы еще увидите, господин Шюттенстрем! Конечно, вы не можете всего этого понять. В конце концов, национал-социализм не сделал вас великим. Но мне-то все хорошо известно, и я абсолютно уверен в этом!

Фишель, кажется, очень увлекся.

— Я уверен, — напыщенно продолжал он, — что дух фюрера укрепился и в нашей юстиции. Военные судьи уже освободились от старых, отживших представлений и принципов. Если «Нанкин» и был перегружен, значит, на то была воля фюрера. Ну, а что он может сделать против диверсий негодяев и преступников вроде вашего «зайца»? Нет, все его приказы имеют глубокий смысл и, в конце концов, приводят к успеху. При условии, если мы, солдаты, выполняем их точно. Только в одном я должен, пожалуй, упрекнуть себя: я, как воспитатель, недостаточно последовательно выполнял свой долг. Нельзя допускать ни малейшего послабления, ибо это начало конца. — Фишель вытер платком лицо. — Но в этом вопросе вы, господин Шюттенстрем, не можете или просто не хотите придерживаться моей точки зрения. Это я замечал уже несколько раз. Взять хотя бы ваше отношение к поведению Кунерта. Но я хочу сказать только одно: до тех пор, пока я нахожусь здесь, на «Хорнсрифе», я буду исполнять свой долг и ни на минуту не прекращу борьбы с недисциплинированностью и небрежностью. Со всей политической ответственностью я буду бороться за воспитание команды в духе идей нашей партии.

До Шюттенстрема дошел наконец смысл всех речей Фишеля. Пространные тирады незадачливого командира «Нанкина» он выслушал с удивительным спокойствием. Фишель не мог так быстро опьянеть от двух бокалов! Страх, жалкий страх за свою карьеру обуял его! Вот где собака зарыта!

Командир «Хорнсрифа» стукнул кулаком по столу, так что бокалы, стоящие на нем, зазвенели:

— Довольно, господин Фишель! Как вы смеете разговаривать таким тоном со старым капитаном, всю свою жизнь водившим немецкие суда?

— Я попросил бы не ставить мне в упрек, что я, как старый член партии, не могу не исполнять свой долг.

Шюттенстрем вскочил. Необычное для него состояние крайней возбужденности охватило его. Он ухватился руками за спинку кресла и, наклонившись всем телом вперед, прорычал прямо в лицо Фишелю:

— Ах, член партии! Член партии! Оставьте меня в покое с вашей принадлежностью к партии! Меня абсолютно не интересует, какой порядковый номер вашего билета. Меня волнует лишь ваша совесть! Причем я не различаю совести политики и совести моряка, личной или служебной совести. Для меня человек должен иметь только одну совесть! И я спрашиваю, есть ли она у вас?..

Фишель ловил ртом воздух.

— Господин капитан-лейтенант! — До сих пор Фишель сидел сгорбившись. Теперь он тоже вскочил и вытянулся у стенки каюты.

Пока командир говорил, Фишель, белый как мел, стоял, прислонившись к стене. В его глазах горела ненависть. Старшего помощника глубоко задело, что этот старик, этот неотесанный чурбан, так унизил его. Он шагнул вперед и приподнялся на носки.

— Господин капитан-лейтенант, не вам судить о моих действиях. Этим будет заниматься военный трибунал и, слава богу, национал-социалистский. Но если вы полагаете, что, находясь на корабле германских военно-морских сил, можете клеветать на нашу партию и фюрера, вы ошибаетесь. Я встану на их защиту. Вы здесь командир, и я обязан вам подчиняться. Но я не позволю вам критиковать мои политические воззрения! По этому вопросу мы, возможно, поговорим с вами в другом месте.

— Вы что, угрожаете? — Шюттенстрем задал этот вопрос, сохраняя полное спокойствие.

— Я не угрожаю, я только допускаю такую возможность.

«Какой же он жалкий урод», — думал Шюттенстрем, слушая Фишеля.

К Фишелю снова вернулась его обычная наглость.

— Я еще раз заверяю вас, что никогда ни на шаг не отступлю от своих убеждений. Моя совесть — фюрер. И если мне придется предстать перед судом в Бордо, знайте, что я, несмотря на ужасное происшествие, случившееся в Иокогаме, буду твердо стоять на своих позициях…

— Это значит, — перебил его Шюттенстрем, — если я вас правильно понимаю, что вы попытаетесь, находясь здесь, провести еще несколько опытов воспитательного характера.

Немного помолчав, он продолжал:

— Скажите прямо, господин Фишель, что все дело в Шмальфельде!

Старший помощник слегка отступил назад:

— Да, в том числе и в Шмальфельде!

Шюттенстрем с презрением оглядел его с головы до ног:

— Я еще откровеннее скажу вам, Фишель: вам нужен Шмальфельд, вернее, «дело Шмальфельда», чтобы еще раз выслужиться, прежде чем вы предстанете перед судом.

Командир попал в самую точку. После этой словесной дуэли, грозившей Шюттенстрему большими неприятностями, он не ожидал, что Фишель пойдет на уступки. И все же тот отступил первым! Дрожащим голосом старший помощник произнес:

— Господин капитан-лейтенант, как дознаватель, я обязан провести расследование по делу Шмальфельда… это же мой долг.

Шюттенстрем покачал головой, сделал несколько шагов по каюте, потом сказал:

— Подумайте, что будет со Шмальфельдом! Это же конец для него. Вы сами хорошо понимаете, что значит для человека несколько лет тюрьмы или концлагеря.

Старший помощник опять начал понемногу переходить в наступление:

— Но вы ведь не можете потребовать, чтобы я спокойно проходил мимо факта нарушения расовых законов и оскорбления действием начальника. Этого ведь не скроешь. Все это неслыханное свинство, и я требую, чтобы Шмальфельд был отстранен от исполнения своих обязанностей.

Это требование Фишеля прозвучало веско и угрожающе. Шюттенстрем неожиданно вспомнил о своем разговоре с доктором Беком. Разве сейчас все дело в Шмальфельде, только в нем одном? Если они благополучно доберутся до Бордо, Фишель, не моргнув глазом, наденет ему на шею веревку. Это столкновение со своим старшим помощником сильно взволновало Старика. Предостерегающий внутренний голос (на самом деле это было малодушие) останавливал его, заставлял пойти на уступки. Но чувство, которое он называл совестью, победило в его сомнениях и побороло малодушие. Дело касалось человека, давшего отпор системе насилия. Он должен помочь этому моряку, заступиться за него, если не хочет потерять уважение к самому себе.

— Я не могу вам, как дознавателю, подсказывать и предписывать решения, но вопросы несения службы на «Хорнсрифе» решаю пока только я. Шмальфельд не будет отстранен от своих обязанностей.

Шюттенстрему показалось, что неуверенность снова охватила Фишеля. Действительно ли этот нацист таков, что стоит только посильнее нажать на него, и он сразу сдаст? Или же за этим скрывается что-то другое? Командир решил окончательно все выяснить.

Старший помощник ушел. Шюттенстрем также вышел из каюты и поднялся на мостик, чтобы еще раз напомнить вахтенным об опасности, нависшей над «Хорнсрифом», и призвать их быть все время начеку.

Вскоре командир вернулся к себе. Даже реальная угроза атаки своих же подводных лодок не могла отвлечь его от мыслей, вызванных ссорой с Фишелем. Так резко разговаривать со своим старшим помощником ему еще не приходилось ни разу. На борту «Хорнсрифа» внутренние конфликты обострились и между другими лицами. Шюттенстрем еще раз обдумал весь разговор и вспомнил отдельные фразы. Аргументы Фишеля не были вескими, а его методы борьбы были грязными. Выдачей нацистским палачам Шмальфельда он, безусловно, хотел обелить себя.

Значит, позиция, занятая им, Шюттенстремом, была правильной. Командир вздохнул с облегчением. У него отлегло от сердца. Да, Фишелю надо было обязательно показать зубы. Борьбу за Шмальфельда, за человеческое достоинство и за порядочность нужно довести до конца.

У него заметно улучшилось настроение, хотя он и был озабочен судьбой «Хорнсрифа». По судовому телефону командир вызвал к себе Шмальфельда. Разговор между ними длился довольно долго, почти час.

Когда матрос вышел из каюты командира, Старик снова взялся за виски. С довольным видом он посмотрел бутылку на свет и удовлетворенно кивнул. Сделав большой глоток прямо из горлышка, он, закряхтев, почти упал в кресло.

Когда Хенце просунул вскоре голову в дверь каюты, Шюттенстрем неподвижно сидел в кресле. Увидев бутылку с виски, вестовой решил, что Старик хватил лишнего. На вопрос, подавать обед сюда или в кают-компанию, последовал лишь молчаливый кивок головой.

«Совсем неплохо для начала», — подумал Хенце и поспешил на камбуз. Вскоре он вернулся с обедом. Старик сидел в той же позе, уставившись в одну точку. Но вестовой ошибался, думая, что Шюттенстрем пьян. Обстановка была слишком серьезной, а старый моряк был достаточно опытным командиром, чтобы запить в такой ответственный момент. Дело в том, что разговор со Шмальфельдом пролил свет на некоторые вещи, о которых он должен был спокойно поразмыслить.

За день погода не изменилась. Сильный восточный ветер пел в снастях свою монотонную песню. Была уже почти полночь, когда командир вышел на палубу и взглянул на мостик. На крыле стоял старший помощник и смотрел в темноту. Шюттенстрема это удивило. Раньше Фишеля никак нельзя было заподозрить в большой любви к морю. «Кажется, этот «благородный рыцарь» чем-то озабочен», — подумал Шюттенстрем. Заметив командира, Фишель вытянулся. Шюттенстрем подозвал вахтенного офицера, и тот доложил курс и место корабля. Шюттенстрем удовлетворенно кивнул головой, услышав, что никаких происшествий не произошло. Но ничего, кроме короткого «благодарю», в ответ на рапорт не произнес. Прислонившись к рулевой рубке, он вглядывался в темноту. Старшему помощнику ничего не оставалось, как отвернуться в другую сторону. По-видимому, после его сегодняшнего краха у него отпала всякая охота разговаривать. Он стоял и молча наблюдал за рулевым, как будто этим хотел показать свое серьезное отношение к службе.

Тишину прервал крик боцмана:

— Ночная вахта, приготовиться!

Потом опять все стихло, на борту воцарилось обычное спокойствие. Слышно было только тяжелое пыхтение машин. С погашенными огнями «Хорнсриф» медленно пересекал океан.

Вскоре раздались склянки. Новая вахта вышла на палубу.

Шюттенстрем спокойно и, кажется, без особого участия наблюдал за всем происходившим. Вдруг он решительно подошел к старшему помощнику и показал ему на неясные, едва различимые в темноте очертания фигуры, торчавшей на фок-мачте.

— Видите, кто там, господин Фишель?

— Да, господин капитан-лейтенант. Что это с ним?

— Это Шмальфельд… До самого Бордо он будет каждую ночь нести «собачью» вахту в «вороньем гнезде».

Шюттенстрем произнес эти слова с видимым удовольствием. Старший помощник был озадачен и промямлил что-то вроде «не понимаю…»

— Да, Фишель, я наказал Шмальфельда, наложил на него взыскание, дис-цип-ли-нар-ное! Вы понимаете меня?

— Я не понимаю, господин капитан-лейтенант, что еще он успел натворить?

Шюттенстрем засмеялся:

— Ничего нового Шмальфельд не натворил. Ведь должен же он понести наказание за недостойное поведение.

По отношению к Фишелю это было настоящей провокацией. В ярости тот процедил сквозь зубы:

— Я знаю, господин капитан-лейтенант. Но так просто это не кончится. Каждый проступок у нас не остается безнаказанным. Действия Шмальфельда являются преступлением, и за это его будет судить военный трибунал. Вы не можете поступать столь некорректно по отношению ко мне.

Высказав это, Фишель испугался, что Шюттенстрем вспылит и при всех отчитает его.

Но он ошибался. Командир «Хорнсрифа» даже и не подумал отчитывать его. Он медленно пошел по палубе, но потом, вдруг остановившись, повернулся к старшему помощнику.

— А вы поступали корректно, когда, будучи представителем фирмы «Люблинский и К°», проворачивали в Гамбурге аферу с кофе? Гм? С тех пор прошло много времени, господин Фишель. Ну, а как вы полагаете, что будет, если какая-нибудь старая и забытая история всплывет наружу? Спокойной ночи, господин Фишель!

Фишель закрыл глаза. В ушах звенело, словно его огрели дубинкой по голове. Так вот, оказывается, какой козырь был у Старика! Эта история с фирмой «Люблинский и К°»… Старший помощник поспешил спуститься вниз. Но командир был уже на юте.

В эту ночь Фишель не сомкнул глаз.

Когда Шюттенстрем подошел к своей каюте и хотел открыть дверь, к нему подошел доктор Бек в пижаме и накинутом на плечи пальто:

— Все еще не спите, господин Шюттенстрем? Устали?

Шюттенстрем посмотрел на геолога каким-то странным, отсутствующим взглядом.

— Нет, доктор, я не устал. Для этого у меня мало времени. Я хочу сказать вам, кто я есть: я свинья, настоящая паршивая свинья! — сказал он и, не глядя на ошеломленного Бека, вошел в каюту и захлопнул дверь.

* * *

Монотонно, убаюкивающе-ритмично стучали дизели подводной лодки «U-43». Горячий, удушливый воздух обжигал легкие. Трюмные машинисты хлопотали у двигателей, изо всех сил стараясь, чтобы все механизмы действовали безупречно.

В тот момент, когда машинист Геммель начищал поручни, к нему в отсек через узкий проход протиснулся фенрих. Он только что сдал вахту и пришел побеседовать с Геммелем. Он часто делал это, считая, что от машиниста можно много узнать и многому поучиться. Вильдхаген поискал его глазами среди машин:

— Геммель?

— Здесь, господин фенрих!

Машинист медленно вытер руки о масленую тряпку. Вильдхаген вдруг закашлялся: после свежего морского воздуха от стойкого запаха соляра перехватывало дыхание, першило в горле.

— Я вам не помешаю? — спросил он.

На лице Геммеля появилось нечто вроде ела- бой улыбки. Не потому, что он почувствовал себя польщенным. Конечно, нет. Он — и вдруг польщен, в его-то положении… Но этот юноша со своим наивным стремлением все знать явно чем-то привлекал Геммеля. Действительно, это была необычная пара: Вильдхаген, сын влиятельного нациста, служившего в министерстве иностранных дел, и он, Геммель, разжалованный матрос, просто чудом избежавший петли. Но фенрих казался ему честным малым, в то время как типов вроде Крауса машинист избегал.

Встречаясь и беседуя с Вильдхагеном, он видел, что юноша относится к нему искренне. А это в его глазах уже кое-что значило.

— Помешаете? Нет, отчего же. Если вам так интересно, пожалуйста. Вы ведь знаете, кто я. — Произнося последние слова, Геммель пристально посмотрел в глаза Вильдхагену.

— Да оставьте вы наконец это. Все об одном и том же. Вы бы еще табличку себе на шею повесили: «Смертельно! Высокое напряжение!».

Конечно, фенрих знал, что Геммель был «политическим» и нес службу на лодке как штрафник. Говорили даже, что он «красный». Но это, в конце концов, его, Вильдхагена, не касается. Ведь он просто хочет стать хорошим морским офицером, и прошлое Геммеля для него не имеет никакого значения, если тот может научить его чему-либо полезному.

Геммель просто нравился ему. Вот и все. Он умел увлекательно рассказывать и толково все объяснять. Юноша пытался заговаривать с машинистом и на политические темы, желая вызвать его на откровенность. Загадочное прошлое Геммеля все-таки интересовало его. Для Вильдхагена, воспитанного «Гитлерюгендом», с мировоззрением, сформированным «третьим рейхом», Геммель представлял явление чужеродное, необычное, рассмотреть которое поближе и разобраться в нем самому побуждало любопытство молодости-

Ответы Геммеля озадачивали и ошеломляли фенриха. Они были ясными и продуманными, в них не было и следа личной неприязни или придирчивости. Геммель говорил с фенрихом серьезно, сдержанно. Его рассказы были для Вильдхагена такими волнующе новыми, что после встреч с машинистом он часто задумывался над ними.

Сегодня он пришел, чтобы расширить свои технические познания и узнать кое-что о политических взглядах Геммеля.

— Геммель, объясните мне, пожалуйста, еще раз назначение и устройство главного электромотора.

— Ну что же, пожалуйста. Итак, главный электромотор необходим для движения лодки в подводном положении. В отличие от дизеля… — машинист вдруг замолчал и очень серьезно посмотрел на юношу. — Господин фенрих, я, конечно, беспокоюсь не о себе. Но я прошу вас, подумайте над тем…

— Электромотор! Геммель! Разве это относится к…

— Поверьте мне, я ничего не имею против ваших бесед со мной, но это может иметь для вас неприятные последствия! У меня на этот счет нюх. Обер-лейтенант Краус уже давно следит за нами.

— Да бросьте вы, Геммель! Вас уже призраки начинают преследовать. Обер-лейтенант сейчас на мостике.

Но машинист стоял на своем:

— Первый помощник ведь не один. Все машинисты здесь внизу хорошие парни, нам их нечего бояться. Но на лодке есть еще несколько таких, ну, да вы и сами знаете каких. Это как раз о них говорят: товарищи-подлецы…

Фенрих озадаченно посмотрел на приветливое лицо Геммеля. Что это? Объяснялось ли это простым чувством враждебности к людям или же у этого разжалованного «политического» были основания предполагать такое?

— Вот что, Геммель, послушайте-ка. Я знаю, что вам пришлось кое-что пережить. Я могу представить себе, что это сильно действует на человека, расстраивает, выбивает его из колеи, ожесточает и восстанавливает против других. Но когда-нибудь, в один прекрасный день, все это пройдет.

Приветливое выражение на лице Геммеля сменилось ироническим.

— Погодите, дайте мне договорить! — продолжал Вильдхаген. — Я еще не кончил. Я хочу сказать, что ваша служба здесь, на лодке, поможет вам… что вы снова станете полноценным… нет, я думаю, что вы, как военный человек, снова получите должное признание.

Фенрих покраснел до корней волос. Серьезный, почти сострадательный взгляд машиниста привел его в замешательство. Он вовсе и не помышлял поучать или тем паче обижать Геммеля.

Геммель открыл было уже рот, чтобы возразить, но вдруг послышались чьи-то шаги. Бросив быстрый взгляд в сторону переборки, он спокойным голосом заговорил:

— Итак, господин фенрих, без кислорода дизель работать не может. Ему необходим воздух так же, как и нам, живым существам. Поэтому идти в подводном положении с помощью дизеля нельзя. Для этого, следовательно, необходима машина, работающая без воздуха…

В то время как Геммель говорил все это, командир лодки медленно подошел к ним:

— Должен вам сказать, фенрих, что вы весьма необычно проводите свое свободное время.

Вильдхаген и Геммель одновременно повернулись к Тен Бринку и вытянулись.

Смутившись, юноша попытался что-то выдавить из себя:

— Я должен многому научиться, господин капитан-лейтенант. И когда время позволяет, я обращаюсь к Геммелю и прошу его объяснить мне кое-что.

— Так-так… — командир сжал губы и резко спросил: — Значит, просите объяснить кое-что? — После короткого молчания он продолжал — У меня есть все основания запретить вам делать это. Ваши беседы носят слишком теоретический характер, вы понимаете? — И, быстро повернувшись к машинисту, громко сказал: — Вы слышите, Геммель? Слишком те-о-ре-ти-чес-кий! — Он еще раз внимательно посмотрел на каждого из них. Затем, не дожидаясь ответа, быстро вышел из дизельного отсека.

Фенрих и машинист, освещаемые скупым светом маленьких плафонов, стояли молча. Лишь когда шаги командира затихли вдалеке, они посмотрели друг на друга.

На лице Вильдхагена появилось выражение беспомощности.

— Насколько я понял, командир догадался, что мы оба ведем беседы, носящие часто далеко не служебный характер. И, если у него есть доказательства, нам предстоят неприятности.

— Вот именно, господин фенрих. Теперь вы должны сами поразмыслить надо всем этим.

Геммель взял юношу за руку, хотя этого он, как простой матрос, не имел права делать, и пожал ее так ласково и дружелюбно, как это делает отец, утешая сына.

— Нам ничего другого больше не остается, — сказал он. — Нужно прекратить наши встречи. Но я все-таки хотел бы вам в последний раз сказать кое-что, господин фенрих. Я не настолько тщеславен, чтобы помышлять о каком-либо другом положении, чем положение простого трюмного машиниста.

Вильдхаген испытующе посмотрел на Геммеля. Потом порывисто подал ему руку.

А в это время Тен Бринк уже стоял на мостике и разговаривал с Краусом.

— Все-таки мы должны встретить хоть одно судно, — сказал он, обращаясь к первому помощнику. Командир закурил сигарету и затягиваясь, заметил:

— Акустик слышит шум винтов. Возможно, это английская подводная лодка, а может быть, и крупное судно. Неплохо было бы, а?

* * *

До обеда доктор Бек видел Шюттенстрема только издали. Короткая и непонятная фраза, сказанная командиром прошедшей ночью, не выходила у него из головы. Он так ни к чему и не пришел в своих долгих размышлениях.

Старик же, хотя и мало спал, выспался отлично. Прежде чем лечь в постель, он выпил оставшееся виски. Потом еще раз мысленно вспомнил свое столкновение с Фишелем и остался доволен собой. На душе стало легко, и он заметно повеселел. Решив, что он все же должен объяснить доктору свое поведение, Шюттенстрем заснул.

Утром Шюттенстрем энергично принялся за свои дела: ходил по кораблю, вникая во все мелочи, как будто кто-то вдохнул в него новые силы. Чтобы не тратить попусту время и заставить Фишеля еще немного «помариноваться в собственном соку», он отказался от обеда в кают- компании и приказал подать в каюту. Потом у него появилась новая мысль. Он вдруг приказал Хенце к 14 часам подать в штурманскую рубку кофе для него и доктора Бека и пригласить геолога. Еще было не так поздно, доктор наверняка сидел у себя со своими камнями. Шюттенстрем, стоя на мостике, бросал угрюмые взгляды на море. Погода опять резко изменилась, солнце ярко освещало «Хорнсриф». Старшему штурману Лангнеру, судя по его выражению лица, этот солнечный день также был явно не по душе. Повсюду, насколько хватал глаз, простиралась бесконечная гладь океана.

— Ни одного корабля не встретили, как будто все вымерло, — сказал Шюттенстрем, обращаясь к Лангнеру.

Старший штурман еще больше помрачнел.

— Поживем — увидим, господин капитан-лейтенант!

— Ну-ну, вы, старый ворон, не накаркайте беды.

— Беды-то я не накаркаю, господин капитан- лейтенант. Но только мне сейчас больше по душе не солнце, а дождь или туман. При такой видимости, как сейчас, дым нашего «Хорнсрифа» можно заметить за пятнадцать миль.

— Точно так же мы можем заметить дым другого судна, — успокоил его Шюттенстрем и направился в штурманскую рубку. Вестовой, ловко балансируя подносом, принес в рубку кофе. Следом за ним вошел доктор Бек.

— Приветствую вас, доктор, здесь, в штурманской рубке! — произнес Старик. Он отпустил Хенце, и они остались в рубке вдвоем.

— Я сегодня ночью был не совсем вежлив с вами, — сказал Шюттенстрем. По добродушному выражению его лица можно было заключить, что ему хотелось, чтобы Бек забыл о его словах.

— Послушайте, господин Шюттенстрем! Во- первых, я не красная девица, а во-вторых, у вас были, по-видимому, для этого свои причины.

Шюттенстрем воспринял эти слова с удовлетворением.

Некоторое время оба молча пили кофе. Шюттенстрем взял сигару, тщательно подрезал ее и закурил.

— Да, — сказал он, выпуская дым, — дело приняло немного другой оборот. Вчера после скандала с Фишелем я говорил со Шмальфельдом.

Геолог насторожился. Он подумал об их вчерашнем разговоре, который затрагивал некоторые вопросы, так и оставшиеся невысказанными.

Шюттенстрем осмотрелся, желая убедиться, действительно ли они одни, и продолжал:

— Должен вам сказать, доктор, что Шмальфельд очень порядочный человек. И если раньше я это только предчувствовал, то теперь знаю точно! Как и в тот раз, после истории с казначеем, он вчера в свою защиту привел только аргументы, вытекающие из ситуации. Но вы ведь знаете, доктор, я не хочу, чтобы Фишель использовал Шмальфельда для собственного оправдания.

Я расспросил Шмальфельда кое о чем. Чутье мне подсказывало, что такая бешеная ненависть, какую питает к нему старший помощник, не случайна. Видимо, для этого у Фишеля имеются более глубокие причины. И только после того, как я рассказал Шмальфельду, что его ожидает в Бордо, он объяснил мне все. Оказывается, Фишель был представителем торговой фирмы «Люблинский и К^0», а Шмальфельд был поверенным этой же фирмы. Фишель долго не удержался там, его выгнали за махинации и растрату. В этом-то и причина его ненависти. Поэтому он и пытается избавиться от Шмальфельда.

Доктор сжал губы:

— Понимаю… Какой негодяй! Но почему же вы тогда вчера вечером так сказали о себе, что вы…

— Да, я так сказал, — перебил его Шюттенстрем. — Потому что, когда я на мостике намекнул Фишелю об этих его темных делишках, я подумал сначала, что это шантаж с моей стороны. В сущности, так оно и есть. История с фирмой и дело Шмальфельда — совершенно разные вещи. А порядочный человек не станет копаться в старых грехах, чтобы заставить другого сделать что-то, не имеющее к прошлому никакого отношения.

— Чепуха!.. О, простите! — доктор Бек был взволнован.

— Я полагаю, господин Шюттенстрем, что теперь вы думаете совсем иначе. Во-первых, оба дела Фишеля имеют некую внутреннюю связь. А во-вторых, я уверен, что на кодекс чести, которым руководствуются порядочные люди, таким типам, как Фишель, в высшей степени наплевать. Ваше слово «шантаж» здесь совсем неуместно!

— Доктор, это не только ваше, но и мое мнение. К нему я пришел сегодняшней ночью. Я рад, что вы думаете так же.

— Вот только одно мне не по душе, — возразил Бек. — Если Шмальфельд был поверенным этой фирмы, то он, следовательно, в известной степени человек образованный. Он не должен был поднимать руку на казначея. Я считаю это самым тяжким оскорблением, которое только может быть.

Шюттенстрем осторожно поставил чашку на стол и возразил:

— Но ведь это действительно только по отношению к нормальным, то есть порядочным, людям. Казначей знал, что девушка-еврейка для Шмальфельда не просто случайная знакомая из порта. Он, видимо, полагал, что имеет право, в силу своего так называемого «мировоззрения», обозвать невесту Шмальфельда жидовкой и уличной девкой. Тут уж некогда было думать о самообладании и приличиях, о чинах и знаках различия! Я прекрасно все это понимаю. Такое мужественное поведение Шмальфельда вызывает у меня чувство глубокого уважения! — Шюттенстрем решительно произнес эти слова и, наклонившись к доктору Беку, посмотрел ему прямо в глаза, как будто хотел заставить его согласиться с собой.

После непродолжительного молчания Бек заговорил:

— Господин Шюттенстрем, — он положил руку на плечо Шюттенстрема. — Вы правы. Я вспоминал наш вчерашний разговор. Это очень хорошо, что есть еще люди, которые не утратили мужества и отстаивают человечность в этом мире бесчеловечности!

— Значит, мы с вами солидарны в этом вопросе. — Шюттенстрем встал. — Пойдемте. Мне еще надо отдать кое-какие распоряжения. И вы знаете, доктор, — его глаза заблестели, — я очень рад, что вы оказались здесь, на моем корабле!

…Командир и Лангнер молча стояли на мостике. От раздумий Шюттенстрема отвлек громкий голос Кунерта, раздавшийся, казалось, у самого уха:

— Новой вахте построиться для развода! — На лице Старика появилось полусердитое, полувеселое выражение.

«Задается Кунерт», — подумал он про себя.

— Ну, я возьмусь за него. Мое судно не казарма! — проворчал он под нос и с опаской посмотрел на матроса Геллера, поднимавшегося к «вороньему гнезду».

Геллер был еще «салагой» и всего лишь во второй раз отправлялся в рейс на «Хорнсрифе». Наверху, в «вороньем гнезде», сидел Клок — ефрейтор Клоковский, один из тех, кто говорили, будто видели привидение. Поглядывая вниз, он строил рожи. Прежде чем вскарабкаться наверх, Геллеру пришлось помучиться, его мутило, то и дело темнело в глазах. При подъеме нельзя смотреть вниз, но матрос не удержался и взглянул. У него сразу же закружилась голова. Наконец он добрался до Клока. Спазмы в горле не давали дышать, Геллера вырвало. Плавные, убаюкивающие покачивания судна на мертвой зыби Атлантики здесь особенно ощущались.

— Потрави, малышка! — добродушно посоветовал Клоковский, помогая своему сменщику взобраться в гнездо. Потом он пробормотал положенные фразы о сдаче вахты и отдал Геллеру бинокль. Кивнув ему еще раз, Клоковский стал спускаться вниз и снова посоветовал:

— Да-да, трави, братец. Рыбам ведь тоже надо что-то есть!

* * *

На мостике подводной лодки «U-43» стоял вахтенный офицер обер-лейтенант Краус. С первого взгляда можно было понять, что он охвачен беспокойством. С того момента, как командир сказал о шуме винтов, его начало лихорадить. Это было не просто волнение, а что-то вроде охотничьего азарта, появляющегося при приближении к дичи. Краус не отрывал глаз от горизонта. Вдруг он опустил бинокль. Что это? Неужели он устал? Протерев глаза, он снова начал рассматривать горизонт. Волнение охватило Крауса. Не может быть, чтобы он сейчас не увидел бы чего-либо более определенного! Продолжая всматриваться слезившимися от напряжения глазами, он размышлял о том, что будет, если ему повезет и он потопит приличную посудину? И это сделает он, Краус, к которому командир лодки относится с неприязнью. Ну тогда Краус показал бы им всем, чего он стоит… Стоп! Горизонт опять стал ясно виден. Неужели он настолько увлекся своими мыслями, что не заметил, как пелена, окутывавшая горизонт, вдруг исчезла? С удесятеренным вниманием он снова стал всматриваться в даль.

— Передать командиру! Справа по борту дым!

Эта весть с быстротой молнии разнеслась по лодке. И первым, кто заметил на горизонте дым, был фенрих Вильдхаген. Он не нес в этот момент вахты. Его крик, раздавшийся с мостика, оторвал Крауса от размышлений. Он подпрыгнул как ужаленный. Проклятье! Этот мальчишка, этот неоперившийся желторотый птенец совсем сошел с ума! Как он посмел вызвать командира! Вот! Есть! Есть! Теперь и Краус увидел столб дыма, правда едва приметный. Но это был дым от парохода, черт возьми! Да, да! Теперь он уверен в этом.

Он увидел его, он увидел дым! Раньше фенриха! Мгновение Краус соображал. Потом крикнул, крикнул громко, изо всех сил, громче, чем до этого только что крикнул Вильдхаген:

— Передать командиру! Справа по борту столб дыма! — И сразу же повернулся к фенриху, смерив его колючим, злым взглядом:

— Слишком много позволяете себе, молокосос!

Юноша открыл рот, пытаясь возразить, но так ничего и не сказал. Да и до этого ли было сейчас! Скрытая энергия, накопленная за многие недели бесплодных поисков, нашла теперь выход. В одно мгновение размеренный ритм жизни на лодке нарушился. Словно вихрь ворвался на корабль и подхватил команду, работавшую четко и слаженно, как хорошо отрегулированный механизм. Все, до последнего человека, жили сейчас одним желанием.

Не успел отзвучать сигнал боевой тревоги, а рулевой уже получил приказ:

— Право руля десять! Оба дизеля — полный „вперед!

На мостик выскочил командир. Вахтенный офицер протянул ему бинокль. Тен Бринк нетерпеливо поднес его к глазам, Лицо командира выражало высшую степень напряжения. Вдалеке едва различимо угадывался столб дыма. Да, сомнений больше не было.

— Поздравляю вас, господин Краус! — В голосе Тен Бринка слышалось одобрение, которое Краус сразу же уловил. — Наверно, крупная посудина. Даже не верится, что нам привалило такое счастье.

— Полагаю, что идет один. Может быть, это даже военный корабль! — поважничал Краус.

Он чувствовал себя именинником. Да, если бы все удалось, то можно надеяться заработать крест.

Тен Бринк покачал головой:

— Военный? Нет!

Помолчав, он добавил: — Левым бортом поворачивается к нам. Как раз то, что нужно. Идет навстречу с «распростертыми объятиями», до чего вежливые люди!

Сказав это, командир посмотрел на вахтенного офицера. В этот момент он тоже забыл о своей ссоре с ним.

— Так как вы первый заметили его, я представлю вас к награде, господин Краус. Ну, а теперь по местам! Срочное погружение! Все вниз!

— Срочное погружение! — разнеслось по всей лодке. В одно мгновение все, находившиеся на мостике ринулись к люку и почти попадали вниз. Быстро задраили рубочный люк. Лодка с большим дифферентом на нос быстро ушла под воду.

Для инженер-механика наступили напряженные минуты. Стоя у глубомера, он четко подавал команды горизонтальщикам:

— Носовые — на погружение до отказа! Кормовые — десять на погружение! Носовые — десять! Носовые — рули на ноль!

Одновременно он передавал для командира данные о глубине. Тен Бринк стоял теперь у перископа, с напряжением ожидая его появления над водой. Двадцать метров!.. Восемнадцать метров!.. Пятнадцать метров!..

И вот наконец лодка всплыла под перископ.

— Оба электромотора — средний ход!

Лодку удифферентовали, и она теперь как бы висела почти у самой поверхности воды. Четыре аппарата были изготовлены для торпедного залпа. «U-43», словно хищница-акула, подкрадывалась к своей жертве.

— Проклятье! — выругался Тен Бринк. — Все к черту!

— Что случилось? — Краус испуганно посмотрел на него. — У нас ведь отличная позиция!

Командир был единственным в лодке, имевшим «глаза». Поэтому никто, кроме него, не видел, что первый выход в атаку не удался.

— Была… — проворчал Тен Бринк. — Но этот англичанин вдруг вспомнил про зигзаги. Теперь нам остается только одно — отвернуть! — И Тен Бринк быстро подал вторую команду — Оба мотора — полный вперед!

Командир очень волновался. Неужели они столько недель провели в поисках, чтобы сейчас, в самый решительный момент, это корыто вдруг ускользнуло от них? Тен Бринк судорожно припал к окулярам перископа. Он видел, как судно выполняло зигзаг. Совсем неплохо, черт возьми! Такая здоровенная посудина и такой отличный зигзаг! Это сделать было не так просто. По-видимому, там опытный командир. Тен Бринк как зачарованный следил за пароходом.

Затем несколько секунд он о чем-то размышлял, и потом последовал приказ:

— К всплытию! Оба мотора — самый полный! Изменить курс! Мы должны его потопить во что бы то ни стало! — добавил он с ожесточением. Но вдруг снова прозвучала команда:

— Отставить! Аппараты!

Эти минуты были самыми решающими. Тен Бринк не отрывал глаз от видневшегося судна. Руки, до боли сжимавшие рукоятки перископа, вспотели от напряжения.

* * *

На «Хорнсрифе» дарила напряженная атмосфера. Шюттенстрем по очереди вызывал матросов в кают-компанию и официально сообщал, что их судно находится в зоне действий немецких подводных лодок.

— Все зависит от того, — говорил он каждому, — успеем ли мы при встрече с нашей подводной лодкой своевременно дать знать ей, кто мы.

Затем командир поднялся на мостик, где десятки глаз неотрывно следили за морем.

В этой тревожной обстановке все забыли о «зайце», сидевшем в четырнадцатой каюте. Он, вынужденный в одиночестве коротать свои дни до конца перехода, беспрерывно ходил из угла в угол. Швед подошел к иллюминатору и открыл его. Ему был нужен свежий воздух. Взгляд скользнул по бескрайней поверхности воды, и пленник еще больше ощутил свою беспомощность и одиночество. Он уже хотел было отойти от иллюминатора, как вдруг заметил что-то на волнах. Это «что-то» было похоже на черный штрих, возвышавшийся над водой и то и дело пропадавший среди волн.

Мысль шведа лихорадочно работала: «Это же перископ! Да, да! Перископ! Подводная лодка!»

Его глаза расширились от ужаса, и он не мог даже сделать шага. Постепенно его действия становились все осознанней.

Швед закричал изо всех сил. Сначала это был бессвязный, неосмысленный животный крик раненого зверя. В паническом ужасе, он как бешеный колотил кулаками в дверь каюты. До крови разбив себе руки, пленный в отчаянии стал биться о задраенную переборку:

— Эй! Слышите! А-а-а-а! Подводная лодка слева по борту! Подводная лодка!.. Проклятье!.. Эй!.. Чертовы свиньи, откройте!.. Подводная лодка!.. На помощь! На по-о-о-о-мощь!!!

И снова в бессильной ярости заколотил кулаками и ногами в переборку. На губах выступила пена, ужас исказил лицо. Голос его то затихал, то снова переходил в дикий рев — Э-э-э-й! Слышите-е-е!!! Подводная лодка еле…

Взрыв огромной силы потряс судно. На «Хорнсрифе» наступила мертвая тишина. Матросы в первую минуту не могли ничего понять. Но в следующий момент на верхней палубе уже царил хаос. Вслед за первым последовал второй взрыв. Чудовищная сила вспорола «Хорнсрифу» брюхо. Дикие вопли людей заполнили отсеки. Вода с ревом и грохотом врывалась сквозь смертельную рану во внутрь судна, беспощадно сметая все на своем пути.

На палубе началась борьба со смертью. Люди вдруг превратились в животных. Каждый делал отчаянные попытки первым перепрыгнуть через леера, первым добраться до шлюпок. А те, кто уже был в воде, пытались как можно быстрее отплыть от судна. От дисциплины, мужества, морального духа в мгновение ока ничего не осталось. Всех охватил слепой, дикий, необузданный страх…

«Хорнсриф», окутанный дымом, получал все больший и больший крен.

* * *

Спустилась ночь.

Из глубины воды показалась расплывчатая, без определенных контуров тень, которая затем постепенно начала принимать форму гигантской хищной рыбы. Поблескивающий сталью обтекаемый корпус с силой разбил зеркало воды и показался над поверхностью. Лязгнул открывшийся рубочный люк. На мостике появились командир, первый и второй помощники, вахтенные сигнальщики. Широко расставив ноги, они с трудом сохраняли равновесие.

Лодка, застопорив двигатели, покачивалась на тяжелых волнах Атлантики. Моряки жадно вдыхали свежий ночной воздух и рукавами вытирали мокрые от пота лица.

Тен Бринк поднял бинокль и посмотрел туда, где, по его предположению, должно было находиться атакованное судно.

— Поздравляю, господин капитан-лейтенант… по меньшей мере пятнадцать тысяч тонн!

Краус искренне поздравил командира, хотя считал, что этим успехом Тен Бринк обязан ему, Краусу.

Но командиру сейчас было не до Крауса. Он слышал его слова, но не обратил на них внимания. В темноте невозможно было что-либо разглядеть. Спустя некоторое время, когда глаза уже привыкли, он начал понемногу различать звезды, поблескивающие в разрывах между облаками.

Тен Бринку не терпелось узнать, как называлась атакованная ими посудина. Только через несколько минут он ответил своему первому помощнику:

— Посмотрим… черт его знает, как называется это корыто.

Снизу послышался голос инженер-механика:

— Балласт продут!

Это означало, что всплытие окончено и «U-43» снова обрела способность маневрировать.

Решив осмотреть лодку, командир, скользя и балансируя, двинулся к носу, но затем тут же повернул обратно и снова поднялся на мостик. В этой проклятой темноте разглядеть что-нибудь было просто невозможно.

После недолгого раздумья он вдруг отдал приказ:

— Малый вперед! Второго помощника ко мне!

Через несколько секунд фенрих стоял перед Тен Бринком.

— Одного человека — на корму! Первый помощник и вы, Вильдхаген, — на нос! К повороту!

Краус, стоявший рядом с командиром, удивленно спросил:

— Простите, господин капитан-лейтенант, уж не хотите ли вы?..

Не договорив до конца, он замолчал, надеясь, что Тен Бринк одумается Но командир посмотрел на своего первого помощника твердо и решительно.

Краус не выдержал:

— Позволю заметить: это ведь нарушение приказа командования!

Первый помощник беспокоился не только о лодке. В первую очередь его пугал этот необычный и, может быть, смертельный риск.

— Вспомните об авиации, господин капитан- лейтенант! Я советую вам: давайте побыстрее уберемся отсюда! Прочь! Пока не поздно! Это же противоречит категорическому приказу командования! — снова повторил он.

Тен Бринк протестующе поднял руку:

— Благодарю за совет, господин обер-лейтенант. Только учтите, что никакое командование не помешает мне принять то или иное решение. Я распоряжаюсь своей лодкой и действую самостоятельно. Вам же известны приказы главного командования по этому поводу? Прошу господ офицеров на бак!

Приказание отдано, и его нельзя было обсуждать, тем более в присутствии вахтенных матросов. Первый помощник приложил руку к козырьку. Во взгляде его сквозило откровенное недовольство, однако он подчинился.

На малом ходу подводная лодка приблизилась к полузатонувшему судну, медленно обошла вокруг черневшего в темноте корпуса. Видно, на нем имелись водонепроницаемые переборки: судно еще держалось на поверхности, хотя лежало на боку, так что его киль возвышался над водой.

— Оба дизеля, стоп! — приказал Тен Бринк.

Лодка по инерции едва заметно продолжала приближаться к судну. Стоявшие на мостике подводники, напрягая зрение, изо всех сил пытались разглядеть что-либо в непроглядной темноте ночи, но все было тщетно.

— Смотреть за плавающими предметами! — крикнул Тен Бринк офицерам, стоящим на носу.

Ему самому в эти минуты было не по себе. В любой момент водонепроницаемые переборки судна могли не выдержать, и пароход устремился бы в пучину, увлекая за собой все вокруг, в том числе й подводную лодку.

Какой-то шорох заставил командира прислушаться. Оглянувшись, он увидел штурмана, высунувшегося на минуту из рубочного люка, чтобы глотнуть свежего воздуха. Штурман был рядом с командиром, и тот вполголоса, чтобы не услышали другие, проговорил:

— Попадет нам какая-нибудь дрянь под винт… и тогда — поминай как звали!

Он уже почти раскаивался, что так необдуманно пошел на риск. Название судна никак не удавалось узнать. Где-то — видимо, за обломками судна — внезапно послышались крики. Все насторожились.

Вы что-нибудь слышите, господин обер-лейтенант? — взволнованно спросил Вильдхаген,

Краус покачал головой, приложил руки к ушам и затем еще раз отрицательно покачал головой:

— Нет, должно быть, вам просто показалось.

Фенрих уставился на торчавшую из воды громадину. Картина уничтожения судна парализовала его. В мозгу вихрем проносились мысли. Теперь он уже знал, что такое «боевой поход». Внезапно юношу поразила страшная догадка: «Внутри этого гиганта, должно быть, находились сотни людей, разорванных в клочья и захлебнувшихся!» Нервы фенриха были напряжены до предела. Переживание было слишком сильным. И скорее себе, чем обер-лейтенанту, он едва слышно пробормотал:

— Может быть, нам следует подойти поближе?.. Там же люди… в воде… нужно же им…

Но для первого помощника не существовало трагичности ситуации, он был занят собственными мыслями, направленными совсем на другое. Краус мысленно представлял себе сообщение ставки верховного главнокомандования о потоплении вражеского транспорта водоизмещением в столько-то тысяч тонн. Чувство гордости охватывало его. Он услышал слова Вильдхагена. Что тот сказал? Краус быстро обернулся в сторону фенриха и металлическим, ледяным голосом произнес:

— То, что здесь происходит, мой мальчик, — это война! Не сентиментальная любовная драма, а фрагмент из мировой истории! Вижу, что у вас немного засосало под ложечкой, а? Возьмите себя в руки и отбросьте прочь всякую жалость! — он вдруг прислушался. — Кто-то крикнул сейчас… мне кажется, кричали «Дьюнедин Стар», вы тоже слышали?

Он вопросительно взглянул на фенриха, пытаясь увидеть в темноте выражение его лица. Глаза Вильдхагена были широко раскрыты, под скулами судорожно ходили желваки. Казалось, юноша видит перед собой призрак.

— Там люди! — его крик прорезал тишину ночи. — Немецкие слова! Я точно слышал! Там немцы, немцы!

Шатаясь, он повернулся к обер-лейтенанту Краусу и вцепился обеими руками в отвороты его куртки. Фенрих ничего не видел. Он забыл, где он и кто он. Вильдхаген затряс первого помощника с такой силой, которой вообще трудно было ожидать от этого тоненького, довольно тщедушного юноши.

Возмущенный Краус схватил фенриха за руки и рванул его вниз.

— Мальчишка! — заревел он. — Истеричная баба! Возьмите себя в руки, шляпа несчастная!

Теперь уже Краус вцепился в куртку Вильдхагена

— Вы слышали… английскую речь, английские слова, — словно молотом, вбивал он ему в мозг. — «Помогите» или «сюда»… или что там они еще кричат в таких случаях! Понятно? А если бы даже это были и немцы, то мы не общество спасания! Зарубите себе это на носу!

Впереди что-то с силой ударилось о борт подводной лодки. В тишине было слышно, как вокруг корпуса журчит и плещется вода. Затем раздался еще один удар, как будто стукнули в большой барабан.

— Внимание! Обломки! — закричал кто-то.

Краус оттолкнул от себя Вильдхагена и отвернулся.

— Внимание, обломки! — закричал он в сторону мостика.

Но командир почувствовал опасность еще при первом ударе.

— Оба дизеля, малый вперед!

С точностью часового механизма люди и машины выполнили приказ. Подводная лодка дала ход.

На палубе раздался топот сапог быстро бегущего человека. В темноте сначала никто ничего не мог понять. Но потом все увидели фенриха, бросившего свой пост на баке и длинными прыжками бежавшего к мостику. Он поднял руки, как будто выкрикивая заклинание.

— Стоп! — закричал он. — Застопорите же, ради всего святого!

Ошеломленный Тен Бринк приказал застопорить дизели, полагая, что лодке угрожает какая-то опасность, которую он, командир, не заметил. На лодке все замерли, и на какую-то долю секунды воцарилась гробовая тишина. Фенрих уже был на мостике и, еще не успев поднести руку к козырьку, задыхаясь, крикнул:

— Немцы! — Повернувшись в сторону судна, он умоляюще вытянул руки вперед. — Я ясно слышал, господин капитан-лейтенант!

Юноша схватил командира за рукав:

— Господин капитан-лейтенант, господин капитан-лейтенант… спасите… спасите! Мы должны… спасти!

Его крик перешел в надрывные рыдания.

Тен Бринк схватил фенриха за руку и освободил свой рукав.

Между тем на мостик подоспел Краус и, наклонившись к командиру, прошептал ему на ухо:

— Парень врет! Я сам ясно слышал, коробка называется «Дьюнедин Стар». Англичанин, черт с ними, пусть тонут!

— Оба дизеля, малый назад! — спокойно скомандовал Тен Бринк. Затем он привлек к себе Вильдхагена и заставил юношу посмотреть ему прямо в глаза.

Взгляды подводников, стоявших на мостике, были обращены на командира — все напряженно ждали, что будет дальше. Закричит? «Разнесет» фенриха за дерзость? Неожиданно для всех тихим голосом, в котором слышался упрек, он сказал Вильдхагену:

— Второй помощник, прекратите шум. Вы будоражите людей.

Голова юноши безвольно упала на грудь. Всхлипывая, он проговорил, с трудом произнося слова:

— Вы же… не можете… дать людям… погибнуть… господин капитан-лейтенант… прошу вас, там же люди… — Слезы градом текли по искаженному страданием лицу.

— Внимание! Внимание! Оповещение о самолетах! Воздушная тревога! — это сообщение молнией пронеслось от радиорубки до мостика. Тен Бринк, отстранив от себя фенриха, склонился над переговорной трубой:

— Что у акустика?

— Акустик докладывает: слышен сильный шум винтов справа по борту!

Тен Бринк немедленно отдал приказ:

Вахтенные стремглав кинулись к рубочному люку. Вильдхаген снова судорожно сжал руку командира:

— Нет, господин капитан-лейтенант… нет… вы не имеете права… вы же не станете убийцей!..

Тен Бринк рванул фенриха за куртку и притянул к себе:

— Молчать!

— Господин капитан-лейтенант!..

— Молчать! Немедленно вниз!

Но фенрих не подчинился, и Тен Бринк силой потащил его к люку.

— Это убийство… убийство! — кричал юноша. Казалось, он потерял рассудок.

Краус, занесший уже ногу в горловину люка, подскочил к командиру, и они вдвоем столкнули вниз упиравшегося, словно совсем обезумевшего фенриха. За ним последовали оба офицера. Кое-как спустившись по трапу в центральный пост, Вильдхаген упал.

— Встать, фенрих Вильдхаген! — громко прозвучал голос командира.

Опустив голову, фенрих медленно поднялся на ноги и выпрямился, упираясь спиной в переборку. Затем, собравшись с последними силами, стал навытяжку.

— Я отстраняю вас от исполнения служебных обязанностей! Своим недисциплинированным поведением вы подвергли лодку и ее команду огромной опасности. Я отдам вас под трибунал! — Тен Бринк произнес это, не повышая голоса, но внутри у него все кипело от ярости. В центральном посту наступила гробовая тишина. Юноша закрыл глаза. Его качало. — Обер-лейтенант Краус! Фенриха на верхнюю палубу не выпускать! Вы отвечаете за него! — Затем Тен Бринк резко повернулся. — Принять главный балласт!

— Принять главный балласт! — как эхо, раздалась команда, передаваемая по постам.

Вильдхаген уже два часа неподвижно, с закрытыми глазами сидел на своей койке. Уперев локти в колени, он крепко сжал голову обеими руками. Где-то далеко раздавались команды и шумы механизмов.

Угроза воздушного нападения противника миновала, и теперь «U-43» шла в надводном положении.

Фенрих, безучастный ко всему происходящему, продолжал неподвижно сидеть в каюте. Он не чувствовал боли, которую причинял ему острый край койки, врезавшийся в ноги.

Юноша мысленно перенесся в родной город. Он видел своего отца, гневного, возмущенного. «Мой сын? Трибунал?» Отец засмеялся. Лицо его было теперь совсем близко. Были видны только глаза. И потом еще рот… широко открытый смеющийся рот… нет, это был не смех, а жалобный плач. В ушах Вильдхагена гудело, перед глазами плясали огненные круги. Застонав, он вскочил и стал испуганно оглядываться по сторонам.

Вот… кажется, снова голоса… крики о помощи… Юноша растерянно провел руками по лицу, как делал это, вероятно, не раз в детстве, вытирая слезы. Ведь это было не так давно! Глупости! Какие голоса мог он слышать в этом стальном гробу.

Но тут снова послышались голоса, но теперь уже другие, словно молотом стучавшие по голове. Голос Тен Бринка: «Отстраняю вас от исполнения служебных обязанностей… своим недисциплинированным поведением… подвергли лодку и ее команду огромной опасности…»

«Трибунал… позор на всю семью… бесчестье…» Вильдхаген закрыл лицо ладонями и повалился боком на койку. Судорожное рыдание потрясло тело юноши. Первый помощник обер-лейтенант Краус положил руку на его плечо. Но тот даже не почувствовал этого. Когда Краус сильнее потряс его за плечо, фенрих вскочил, испуганно озираясь.

— Идемте со мной! На палубу! Командир считает, что вам нужен свежий воздух.

Глаза Вильдхагена выражали сомнение и мольбу Не сопротивляясь, с трудом напрягая все силы, он побрел к центральному посту. В одном из отсеков фенрих прошел мимо Гемме- ля, даже не заметив его, как не замечал он сейчас и других. Не обратил внимания он также и на серьезный, сочувственный взгляд машиниста,

Краус и Вильдхаген поднялись на мостик. Их встретил резкий, порывистый ветер, залепивший лицо и одежду клочьями морской пены.

— Смотрите не грохнитесь на палубу, молодой человек! — Краус держал себя с фенрихом грубовато, с оттенком покровительства. — Не так страшен черт, как его малюют. Поймите, что командир не мог поступить иначе.

Но эти слова, кажется, не дошли до сознания юноши. Глядя на его неподвижное лицо, трудно было угадать, что он сейчас вообще думает.

Но первому помощнику надоело возиться с фенрихом. Должен же он в конце концов образумиться. А он, Краус, уже достаточно позаботился об этом!

Обер-лейтенант потряс его за плечо:

— Послушайте, Вильдхаген! Мы понимаем, что произошло с вами. Это Геммель своей болтовней довел вас до такого состояния. Но об этом будет особый разговор в Берлине. — Но все его увещевания были напрасными. Краус повернулся к вахтенным, стоявшим на мостике. — Фенрих немного погуляет по палубе, ему надо проветриться! — первый помощник сделал при этих словах жест, означавший, что вахтенные должны понаблюдать за юношей. — Будьте молодцом, Вильдхаген, — он ободряюще похлопал его по плечу, — не раскисайте. Дышите глубже! Это всегда хорошо успокаивает. Освежает мозги и сердце!

Краус повернулся к фенриху спиной и скользнул в люк.

Вильдхаген неподвижно смотрел на воду.

«Военный трибунал» — это говорил отец, это говорил командир, товарищи, Краус, судьи, сестры… все говорили это, безжалостно, цинично, злорадно ухмыляясь и насмехаясь. Взгляд фенриха упал на квадратную стальную плиту палубы, окантованную толстым швом сварки.

Этот квадрат стал расти, приближаться, превращаясь в огромную плиту.

Швы сварки выглядели теперь как черная рама, а блики на темном металле стали совсем светлыми. Потом они еще больше побледнели. Вся плита стала белой, окруженная черной рамой.

На ней появился крест… под ним буквы. Вильдхаген судорожно глотал слюну.

«За фюрера и отечество… смертью героя… не возвратился из боевого похода…»

Юноша внезапно рывком поднял голову и, набравшись решимости, сбежал на палубу.

Он не прыгнул.

Он просто упал в воду рядом с бортом. Волны сразу же ласково приняли его в свои объятия.

* * *

Кунерту показалось, что какая-то гигантская рука подняла его в воздух и с силой швырнула в воду. От удара он потерял сознание, но вскоре резкая боль быстро привела его в чувство. У него появилось ощущение, будто внутренности обнажены, а легкие разрываются. Но он не сдавался. Огромная воля к жизни заставила его в ярости бить по воде ногами и руками. Кунерту удалось остаться на поверхности, но громадные волны то и дело накрывали его с головой, крутили в бешеном водовороте, поднимая на головокружительную высоту. В этот момент он мог сделать несколько спасительных вдохов. Кунерт уже не знал, сколько времени это будет продолжаться. Только постепенно его судорожные, беспомощные движения сменились размеренными, осознанными движениями пловца, борющегося за свою жизнь. Несколько раз он пытался поднять голову и посмотреть, что делается вокруг. Но тщетно! После таких попыток волны, казалось, с удесятеренной силой швыряли его в пучину.

Долго ли он сможет так продержаться? Кунерт чувствовал, как силы постепенно покидают его. Руки начали болеть, холод медленно сковывал все тело

Кунерт чувствовал приближение конца. Пытаясь позвать на помощь, он захлебнулся и закашлялся. Внезапно плечом он ударился, обо что-то твердое. Рука инстинктивно схватилась за этот предмет, оказавшийся бортом шлюпки. Кунерт пригнулся, спасаясь от приближающегося грозного вала, и ухватился за борт правой рукой. Теперь, собрав последние силы, он подтянулся на руках и с трудом перевалился через планширь. Несколько минут он лежал неподвижно на дне шлюпки, отдыхая и приходя в себя от внезапно привалившего счастья. Один бог знает, как он уцелел в этом аду.

Внезапно Кунерт услышал крики, сначала еле различимые сквозь грохот накатывавшихся волн, а затем все более явственные. Потом еще один голос… Он громко закричал в ответ. Крик сразу потерялся где-то в ночи. Кунерт напряженно вслушивался. Теперь он совершенно отчетливо услышал:

— На помощь!

Выпрямившись, моряк сложил руки рупором и закричал:

— Сюда! Сюда!

Через некоторое время он увидел в волнах вблизи яла какое-то темное тело, слегка поблескивавшее во тьме, и услышал, как кто-то откашливается и отплевывается:

— Эй! Давай сюда, сюда!

Кунерт стал на колени и, насколько смог, перегнулся через борт. Теперь он ясно увидел человека, мокрые волосы которого почти совсем закрывали его лицо. Кунерт мгновенно схватил его за волосы и почувствовал, что руки тонущего судорожно вцепились в него. Кунерт собрался с силами и рывком втянул человека в ял.

— Тысяча чертей! — вырвалось изо рта спасенного.

«Клоковский!»— догадался унтер-офицер, узнавший товарища по его излюбленному ругательству.

Клоковский быстро пришел в себя, и они занялись спасением товарищей. Люди, совсем было потерявшие надежду выбраться из этого ада, обрели ее вновь, услыхав голоса Кунерта и Клоковского. Из темноты ночи со всех сторон неслись призывы о помощи.

Сначала они вытащили из воды матроса Вольдемара Ринга. Вслед за ним — Яна Помайске, державшегося на воде благодаря толстому бревну, невесть откуда взявшемуся.

Вскоре вытащили Геллера, который в момент гибели судна нес вахту в «вороньем гнезде».

В яле собралось уже довольно много людей. Нескольким матросам пришлось пригоршнями вычерпывать воду, которая потоками захлестывала шлюпку, глубоко сидевшую в воде.

Потом на довольно долгое время наступила тишина. Неприятная, давящая, могильная тишина. Спасенные напряженно смотрели по сторонам — на горизонте появилась тоненькая светлая полоска. За ночь ветер разогнал облака, небо очистилось, и свет звезд, усыпавших темный купол, начал постепенно бледнеть.

Но океан не успокоился. Ял бросало, как ореховую скорлупку… Всякий раз, как только к нему приближался гигантский вал, люди думали, что теперь уже конец. В предрассветных сумерках матросы начали различать некоторые предметы. Удалось подобрать несколько весел, старый разорванный намокший парус. Потом они нашли пустой зарядный картуз, неизвестно как державшийся на воде. Все это были важные, пожалуй, даже необходимые вещи в их положении. Картуз они сразу приспособили для вычерпывания воды.

— Хотел бы я знать, который теперь час? — спросил кто-то.

Кунерт поднял голову, посмотрел на звезды, затем на горизонт, светлевший все больше и больше.

— Я думаю, три-то уже было, — ответил он. Взгляд его остановился на никак не успокаивающихся волнах. — Шторм не кончается. Надо подумать, как нам двигаться вперед.

Несколько секунд Кунерт молча что-то обдумывал. Его взор остановился на жалкой кучке людей, которые, скрючившись, сидели на дне яла. Кунерту пришло в голову выражение «по гроб жизни». Да, именно по гроб жизни они теперь связаны между собой. Это звучало слишком смело. Но Кунерт предполагал, что им предстоят еще более тяжкие времена, когда подвергнется суровому испытанию их дружба, мужество и решительность. И, может быть, они не выдержат этого испытания. Что такое человек перед лицом смерти?

«По гроб жизни…» — прошептал он. Слово «гроб» казалось ему самым подходящим для данной обстановки, так как в возможность скорого спасения он не верил.

Кунерт стряхнул с себя оцепенение, рывком выпрямился:

— Ну, ребята, давайте поставим парус. Только осторожно! Смотрите, чтобы ял не зачерпнул воды, а то нам тогда каюк!

Последние слова Кунерта слились с новым хриплым криком о помощи. В шлюпке все стали лихорадочно смотреть по сторонам. Но человек, которого они искали, оказался намного ближе к ним, чем они думали. Когда волна подбросила ял, Кунерт заметил в черно-зеленой воде чьи-то бешено размахивающие руки. Когда очередная волна приподняла человека, Кунерт и еще двое быстро подхватили утопающего и втянули его в шлюпку. Это был казначей. Совершенно обессиленный, он свалился на дно и лежал там с закрытыми глазами, тяжело дыша.

Итак, прибавился еще один. Положение людей становилось серьезным, а в случае ухудшения погоды могло стать угрожающим.

— Черт побери! — выругался Кунерт, сидевший одновременно и на банке, и на планшире. — Здесь же должны где-нибудь болтаться еще шлюпки. Не может же быть, чтобы все разбились! Надо постараться раздобыть еще одно корыто!

— Видно, все пошли на дно, — ответил Клоковский, безнадежно махнув рукой.

Когда наконец из-за горизонта показалось солнце, люди увидели над собой небо, а вокруг — безбрежную пустыню океана и… самих себя. Каждый избегал смотреть друг на друга.

— Эй, на шлепке! — закричал Кунерт изо всех сил, сложив руки у рта. При этом двое поддерживали его, чтобы он мог стоять в качающемся на волнах яле. — Эй, на шлюпке!

Никакого ответа. Темное пятно, видневшееся на воде на порядочном расстоянии от них, оставалось неподвижным. Кунерт разозлился:

— Оглохли они, что ли, дьявол их побери!

— Могу держать пари, что это надувная шлюпка, — категорически высказал свое мнение Помайске, — одна из тех, на которых мы всегда доставляли провиант.

Кунерт обернулся к сидевшим в яле:

— А ну-ка, давайте все вместе, разом!

И по его команде над морем разнесся дружный крик:

— Эй, на шлюпке!

Их, видимо, услышали. На шлюпке зашевелились. Теперь можно было различить даже отдельные фигуры. Они махали руками. Кунерт рванул румпель и развернул ял.

Но Атлантика все еще продолжала бушевать. Каких усилий стоило Кунерту и его друзьям приблизиться к шлюпке хотя бы на такое расстояние, чтобы можно было переговорить друг с другом! На это им потребовалось больше часа.

С помощью товарищей Кунерт снова поднялся в яле во весь рост:

— Кто у вас старший?

— Командир! — одновременно ответило несколько голосов. Теперь уже можно было разглядеть также поднявшегося во весь рост Шюттенстрема.

— Сколько вас? — крикнул он»

— Шестеро!

— Видели большой катер?

— Нет! А сколько вас?

— Двадцать пять…

После небольшой паузы Шюттенстрем крикнул:

— Внимание! Иду к вам!

От группы скучившихся людей отделилась фигура. Взметнулся небольшой фонтан воды. Размеренными движениями Шюттенстрем плыл к ялу. Кунерт и его товарищи помогли Старику

выбраться из воды. Откинув со лба мокрые волосы и переведя дух, он сказал Кунерту:

— Надувная шлюпка протекает! Надо во что бы то ни стало постараться раздобыть хорошую шлюпку. До сих пор мы могли еще кое-как держаться на воде. А сейчас нас стало слишком много, и долго мы не продержимся, — в его словах звучала озабоченность. — Просто счастье, что погода сейчас такая, а то акулы давно уже были бы здесь. А у нас десять человек висят за бортом. — Шюттенстрем устало опустился на узкую банку рядом с унтер-офицером. — Надо походить здесь. У вас хоть парус есть. А у них — ничего. Не выпускать их из виду и сделать все, чтобы найти шлюпку!

Целый день до сумерек они курсировали в этом районе, но так ничего и не нашли. Увлекшись поисками и маневрированием, они не заметили, как потеряли из виду своих товарищей на надувной шлюпке. Шюттенстрем спохватился первым. Лицо его посерело, щеки запали.

Когда последние лучи солнца уже таяли за горизонтом, они снова заметили вдали темную точку. Моряки облегченно вздохнули. Значит, надувная шлюпка цела, и их товарищи живы. Однако подойдя ближе, они увидели всего лишь двух человек, державшихся за доски. В них они узнали матроса Пионтека и унтер-офицера Шмальфельда. Пришлось подобрать и их. Теперь борта яла выступали из воды всего на десять — пятнадцать сантиметров.

Ял был переполнен.

Однако моряки не прекращали поиск. Сидевших в яле не покидала надежда, что их товарищи еще живы. Ночь тянулась долго, мучительно долго. Затем наступил и прошел день. За ним снова наступила темнота. Изредка сквозь разрывы в облаках проглядывали звезды. А потом снова утро. Погода не улучшалась, волнение на море даже усилилось.

Так проходил день за днем. Надувная шлюпка бесследно затерялась в бескрайних просторах океана.

* * *

Адмирал в раздумье ходил по кабинету. Начальник оперативного отдела был озабочен. Весной 1944 года звезда фюрера, ранее сиявшая на весь мир, начала быстро закатываться. На Восточном фронте немецкая армия терпела поражение за поражением, над страной висела авиация союзников. Война на море приносила все меньше побед, из ставки фюрера все реже и реже передавались «специальные сообщения об успехах военно-морских сил». В то же время потери своих кораблей и судов росли с каждым днем. Приказы Гитлера мобилизовать все возможности были, в сущности, приказами одержимого человека, не желавшего видеть действительное положение вещей.

Адмирал остановился перед морской картой, задумался, что-то подсчитал и покачал головой. От него требовали донесений об успешно проведенных операциях. Но что он мог сообщить? Ничего! Ни одного потопленного корабля или транспорта противника. Наоборот, потери собственных подводных лодок продолжали расти. Обстановка становилась роковой, чреватой огромными неприятностями. Подводная война не сулила больше никаких перспектив, она была проиграна.

Но что делать? Доложить, что единственная возможность спасти уцелевшие подводные лодки от верной гибели — это прекратить подводную войну? Это будет настоящим безумием! Разве можно об этом докладывать? Адмирал потер рукой лоб. Такое предложение будет расценено как пораженчество, и ему тогда не сносить головы.

Продолжать войну бессмысленно… Значит, конец! Но как спастись самому? Есть ли еще надежда на это? Остается одно: быть на месте и попытаться выжить! Самое главное сейчас — остаться в живых и дождаться конца войны. Долго она уже не продлится. Итак, надо продолжать!

Мысли адмирала прервал адъютант. Обер-лейтенант постучал в дверь и, не дожидаясь разрешения, сразу вошел.

— Покорнейше прошу разрешения войти, — адъютант держал в руке только что полученную радиограмму.

Адмирал растерянно посмотрел на него. Этот молодой офицер словно подслушал его самые сокровенные мысли.

— Ну, что там? — спросил он, быстро оправившись от своих мыслей и растерянности.

— Радиограмма из Бордо, господин адмирал.

Начальник оперативного отдела осторожно

взял листок и прочел: «Донесение командира «U-43». 30 марта потоплен транспорт водоизмещением 16000 тонн. Название точно не установлено. Предположительно «Дьюнедин Стар».

— Ого! — горестные думы и заботы адмирала мгновенно улетучились. — Наконец-то еще один попался! Немедленно направьте это донесение в ставку фюрера,

— Уже сделано, господин адмирал.

— Прекрасно! «U-43» действует в квадрате «Z-З»?

— Так точно, господин адмирал!

— Кто командир?

— Тен Бринк, господин адмирал.

— Пятнадцать тысяч… Тен Бринку повезло. Через неделю… с шестого апреля в этом квадрате охота запрещена. Запишите: по возвращении Тен Бринку прибыть ко мне с докладом. Я награжу его лично!

Адмирал сиял, и обер-лейтенант был счастлив разделить со своим шефом радость по поводу успеха командира подводной лодки «U-43».

* * *

— Они все погибли… Все! — с отчаянием в голосе тихо проговорил Шюттенстрем. — Уже шестой день, Кунерт! Я все время надеялся, что мы все же встретим их. Как вы думаете, они еще живы?

Кунерт молчал.

Старик покачал головой. Он не говорил вслух, но все время думал: «Правильно ли я поступил, пересев в этот ял? Имел ли я право оставлять других в беде?»

Изможденные люди лежали на дне шлюпки. Мучительная жажда высушила губы. Только Кунерт, сидевший на руле, сохранял еще силы. Вдруг он показал на какую-то темную точку, маячившую вдали:

— Это не наша шлюпка?

Через некоторое время утомленные глаза моряков увидели человека, державшегося на воде благодаря спасательному жилету. Моряки попытались приблизиться к нему, но набрали в ял воды, и им пришлось долгое время вычерпывать ее, расходуя на это последние остатки сил. Наконец им удалось подойти к несчастному. В человеке еще теплилась жизнь. С трудом они втянули его в ял.

— Положите его вдоль! — сказал Шюттенстрем.

— Он еще жив! — вдруг закричал Помайске.

Через некоторое время, несчастный открыл глаза и долго смотрел на Шюттенстрема. В его взгляде горели ненависть, ярость и угроза. Это был матрос Биндер. Он никогда ничем не выделялся среди других на судне. Его знали как спокойного, исправно несущего свою службу матроса.

Старик погладил рукой осунувшееся лицо Биндера и спросил:

— Биндер, где остальные? Что с надувной шлюпкой?

Глаза матроса, полные ненависти и ярости, вновь остановились на Шюттенстреме.

— Все утонули!.. Я остался один!.. — крикнул Биндер презрительно. — А вы бросили людей! Будьте вы прокляты!

Шюттенстрем стиснул зубы и отвернулся. Упрек Биндера больно ранил его. Все время он не переставал думать о судьбе двадцати пяти моряков, оставшихся в той шлюпке: «Живы ли они?.. Не лучше ли было остаться с ними? Тогда бы не пришлось слушать сейчас справедливые упреки…»

Биндера тошнило. Делая большие передышки, он рассказывал:

— Все глубже и глубже… Вычерпывали воду… Черт возьми!.. А вы… командир… бросили людей… Конечно, эта… посудина… надежнее. — Рыдания не давали ему говорить.

Седая голова Шюттенстрема упала на грудь.

— Что с доктором Беком? — едва слышно спросил он.

— Доктор Бек еще раньше покончил с собой.

Биндер начал кашлять кровью. Задыхаясь, он

все же продолжал:

— Он что-то проглотил… Не знаю, что… И умер… Его спустили за борт… мертвого, конечно…

Силы оставили Биндера, и он потерял сознание. Кунерт давно собирался заставить его замолчать, чтобы он не сводил людей с ума. Но Шюттенстрем подал ему знак: «Не мешай, пусть говорит».

Шюттенстрем посмотрел по очереди на каждого из сидевших в шлюпке. Все сидели скорчившись, так как распрямиться нельзя было: лодка была слишком переполнена. Голод, холод, жажда и чувство обреченности действовали угнетающе. Только Кунерт, казалось, ничего не чувствовал. А ведь с момента гибели «Хорнсрифа» они ни капли не пили пресной воды. Кунерт даже пытался вселить бодрость в товарищей по несчастью.

— Знаете, командир, сейчас мы приближаемся к пароходным линиям… Бразилия… Ветер попутный и, если нам повезет…

— Эх, Кунерт, воды бы нам! — Шюттенстрем произнес это так тихо, чтобы никто не слышал. Слово «вода» приводила людей в бешенство.

— Дождь… Дождь… нужен! — как заклинание прошептал капитан, складывая молитвенно руки.

Перочинным ножом, случайно уцелевшим в кармане, Клоковский делал зарубки на борту шлюпки. Заметив вопросительный взгляд Шюттенстрема, матрос пояснил:

— Восьмая, капитан! Каждый день — по одной!

Шел восьмой день.

Люди не могли спать. Едва заснув, они судорожно вздрагивали и тут же просыпались. Кругом вода, бесконечный простор… Столько воды — и ни капли пригодной для питья.

Вдруг раздались пронзительные крики, истерический смех:

— Идиоты! Негодяи! Проклятые собаки! Саботажники! Это ваша работа в Иокогаме! — Казначей, до сих пор лежавший неподвижно, вскочил. Костлявыми руками он ловил воздух, кричал, прыгал, топал ногами и едва не опрокинул шлюпку.

Несмотря на безумие, казначей все же узнал своего врага — Шмальфельда. Он хотел броситься на него, но, споткнувшись о банку, упал прямо в крепкие объятия Кунерта.

— Отстань! Оставь Шмальфельда в покое! — с угрозой в голосе проговорил Кунерт. — Ты отправишь всех нас на дно!

Казначею все же удалось вырваться из цепких рук Кунерта, и он снова бросился на Шмальфельда. Исцарапанными пальцами он, словно клещами, сжал горло Шмальфельда. С безумными, ничего не видящими глазами он прорычал:

— Гад!.. Связался с жидовкой… — Истерический смех снова сменился воплем:

— Мы победим… Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра — весь мир!

Никто не заметил, как Клоковский, собравшись с силами, подкрался к казначею и неожиданно резко ударил его в челюсть. С диким криком тот перелетел через борт и шумно шлепнулся в воду. Только раз над поверхностью показались две руки, и казначей скрылся под водой.

Нервы моряков были настолько напряжены, что этот случай не произвел на них никакого впечатления. Казалось, что они даже почувствовали облегчение. Шмальфельд неподвижно смотрел на место, где скрылся его бывший начальник. Фишель, его обвинитель, остался на надувной шлюпке. И, как рассказал Биндер, тоже утонул. Заседание трибунала в Бордо теперь, пожалуй, не состоится. Из горла Шмальфельда вырвался какой-то хриплый звук. Он сам не знал, смех это или еще что-то. Бордо… Где этот город?

Десятый день.

Десятая зарубка на борту. В небе повисли тяжелые тучи. Где-то далеко, на горизонте, шел дождь.

Умирающие от жажды люди воспаленными глазами неотрывно всматривались в даль. Оттуда могло прийти спасение. Хоть бы раз напиться!

— Перестань или я заткну тебе глотку! — простонал Пионтек.

После Клоковского окончательно ослабел Вольдемар Ринг. Впервые за эти дни он раскис. Девять дней и ночей, девять мучительных суток он стойко и молчаливо переносил страдания, А теперь он безудержно плакал. И только Кунерт, сохраняя непоколебимое спокойствие, бессменно сидел на руле.

— Вот увидите, командир, у нас будет вода! — сказал он Шюттенстрему, указывая на небо, которое заволакивало тучами.

* * *

Моряки напились досыта… Досыта! Их желудки были наполнены водой.

Ветер гнал шлюпку к берегам Африки. Свинцово-черные тучи принесли с собой не только питьевую воду, но и шторм. Вскоре ял зачерпнул воду. Кунерт кричал, угрожал, пытаясь расшевелить людей для спасения их же собственных жизней. С огромным трудом ему удалось заставить окончательно обессилевших моряков вычерпывать воду.

Они работали как одержимые. Но едва они успевали освободить шлюпку от смертельно опасного балласта, как на них обрушивалась очередная порция воды.

— Право руля! — закричал Кунерт Шюттенстрему, теперь сидевшему у руля. — Командир, поставьте шлюпку носом против волны.

Делая невероятные усилия, Шюттенстрем боролся с усталостью, давившей на него тысячепудовым грузом. Кунерт бросился к румпелю.

— Держись! — закричал он.

Теперь он твердо держал ял по ветру. Посмотрев на людей, беспрерывно вычерпывающих воду, Кунерт ужаснулся: разъяренные волны смыли за борт и поглотили в своей пучине еще нескольких моряков.

— Клоковского и Ринга нет… Геллера, маленького Геллера тоже смыло, — тихо сказал Кунерт не сразу все понявшему Шюттенстрему. — Пионтека тоже нет. Пионтек от жажды потерял рассудок. Ну, теперь он напьется досыта.

— Еще четверо! — заикаясь пробормотал Шюттенстрем. — Из трехсот… шестидесяти… пяти… еще четверо!

Шторм утих внезапно, и так же неожиданно из-за туч выглянуло солнце. В другое время такая погода обрадовала бы моряков. Но теперь люди неподвижно лежали на дне шлюпки. Ни одной улыбки не появилось на их лицах.

Шюттенстрем отчаянно боролся с самим собой. Вдруг он встал, выпрямился во весь рост и посмотрел на Кунерта. С ужасом он увидел, что осталось от когда-то богатырски сложенного моряка: лицо осунулось до неузнаваемости, из- под лохмотьев выпирали кости, обтянутые дряблой кожей.

— Все бесполезно, Кунерт! — невидящими глазами Старик смотрел перед собой.

— Нет! — решительно возразил тот и сердито посмотрел на командира. — Шлюпку, только на одну восьмую залило водой. Шторм утих. Если пройдет еще небольшой дождь, тогда мы выберемся! Слышите, командир?

Его слова были сказаны впустую. Лицо Шюттенстрема внезапно стало мертвенно-бледным.

В первые дни после катастрофы он еще держал себя в руках, сохраняя присутствие духа. Полный энергии и решимости, он пытался вселять в отчаявшихся бодрость, мужество и уверенность в спасение. Но, узнав о гибели надувной шлюпки, Старик вдруг сдал. Обвинения Биндера он принял молча, без возражений. Все попытки Кунерта ободрить командира остались бесплодными.

Теперь Шюттенстрем сидел скрючившись, дрожа всем телом. Его знобило. Все время с тех пор как он пересел в ял к Кунерту, его лихорадило. Но он все же мужественно переносил все невзгоды, старался думать и принимать решения. «Мне надо было бы остаться на борту «Хорнсрифа», — говорил он себе, — тогда я смог бы умереть с честью». Но сразу же оправдывал себя: «Это, конечно, было бы неправильно! Не мог же я бросить своих людей на произвол судьбы? Разве я был им не нужен? Поступив так, я оказался бы трусом! И перешел к Кунерту я тоже правильно. Я хотел избавить дырявую шлюпку от лишнего груза. Я пытался сделать все, чтобы спасти людей. Кто мог знать, что все окажется напрасным?»

У него начался новый приступ лихорадки. Шюттенстрем хорошо понимал, что долго не протянет. Он уже немолод, и перенести такие мучения у него просто не хватит сил. Старый моряк вновь заставил себя проанализировать свои действия во время и после катастрофы: «Кто виноват в гибели судна и многих людей? Правильно или неправильно я поступал?» И сколько бы он ни думал, все время приходил к одним и тем же выводам. Во время катастрофы Шюттенстрем действовал правильно. Он сделал все, что мог. Он был не в состоянии чем-либо помочь гибнувшим матросам. Шюттенстрем не снимал с себя вины в гибели судна и людей. Но причины этого несчастья лежали значительно глубже. В своих многочасовых размышлениях, прерываемых частыми приступами лихорадки, Старик пришел к выводу, что его отношение к жизни было неправильным. «Доктор Бек был прав, говоря, что нужно делать только то, что близко твоему сердцу и твоим убеждениям, только то, за что ты в любой момент готов нести ответственность. Я не должен был, не имел права принимать командование «Хорнсрифом». Я не должен был поддерживать режим, повинный в этой войне и ввергший Германию в несчастье».

Мысли Шюттенстрема спутались, голова закружилась. Он закрыл глаза. «Надо заснуть… Заснуть и забыться… Избавиться от этих мыслей, день и ночь не дающих мне покоя».

Шюттенстрем вдруг сник и начал медленно сползать с банки. Кунерт бросился к нему и попытался помочь встать. Но это уже было не нужно. Шюттенстрем был мертв.

* * *

Начальник оперативного отдела штаба подводных сил озабоченно потирал лоб. Стоявший рядом с ним адъютант вопросительно смотрел на него, ожидая приказаний. Адмирал резко отодвинул кресло, поднялся и забегал перед картой с нанесенной на ней оперативной обстановкой.

— Как это может быть? — ярость и возмущение слышались в его голосе. — Сегодня уже десятое апреля, а от «Хорнсрифа» все еще нет донесений. Транспорту в шестнадцать тысяч тонн не так-то просто исчезнуть из поля зрения. Вы, обер-лейтенант, не можете объяснить, в чем дело?

Адъютант беспомощно посмотрел на своего шефа, безмолвно пожимая плечами. Что он мог ему ответить? В кабинете воцарилась гнетущая тишина. Адмирал снова упал в кресло.

— Может быть, что-нибудь случилось?.. Это было бы для нас чертовски неприятно. — Сделав небольшую паузу, он в раздумье продолжал:

— Ставка фюрера и так уже имеет на нас зуб!

Что беспокоило начальника оперативного отдела — судьба «Хорнсрифа» или жизнь трехсот шестидесяти пяти человек? Или он волновался, ожидая наказания?

Эти вопросы занимали адъютанта, но он не хотел искать на них ответа… В таких случаях лучше напрасно не перегружать свой мозг подобными мыслями.

* * *

Шестнадцатый день!

Полный штиль. Шмальфельд лежал около неподвижного тела Помайске. Еще утром моряки с ужасом увидели, что Помайске мертв, но у них не было сил, чтобы спустить его за борт. После полудня Шмальфельд приподнялся и, с трудом шевеля губами, проговорил:

— Не можешь… ты его… Помайске… за борт? Я не могу… больше смотреть… на него, — рыдания прервали его слова.

Шмальфельд плакал без слез. Страшный плач! Моряк снова со стоном упал:

— Больше не могу… Не могу…

И откуда только взялись силы у Кунерта! Он с большим трудом приподнялся, встал на колени, чтобы исполнить желание своего последнего оставшегося в живых товарища.

— Счастливого плавания, моряк! — эти торжественные слова прозвучали так, будто Кунерт говорил: «Скоро и мы пойдем за тобой».

Семнадцатый день!

— Эй, Юрген! Ты не мог бы меня сменить? — крикнул Кунерт своему товарищу.

От усталости и истощения он едва держался на ногах. Но Шмальфельд еще больше ослаб, он уже не мог подняться.

— Воды… Воды… — стонал он почти беспрерывно.

Восемнадцатый день!

Навалившись всем телом на румпель, низко опустив голову, Кунерт пытался держать хотя бы примерный курс. Все еще безветренно. Парус бессильно повис. С носа шлюпки едва слышны стоны Шмальфельда:

— Воды… Воды…

Но что вдруг случилось со Шмальфельдом?

Он встал, неподвижными стеклянными глазами уставился на море:

— Что, если я… морскую воду… несколько капель…

Кунерт очнулся:

— Только попробуй! — Он бросил румпель, подполз к товарищу и на ухо ему прорычал: — Выпьешь морской воды — конец!

Двадцатый день!

Кунерт спит лишь урывками. Он сам удивляется, как у него еще хватает сил, как ему вообще удалось сохранить ясность мыслей. «Могу поклясться, что сегодня уже двадцать третий день. Когда-то я читал, — вспоминал Кунерт, — что человек без пищи, а особенно без воды, не может прожить больше двадцати дней». Несколько дней назад он нашел живую рыбу, каким-то образом оказавшуюся в яле, и сразу же проглотил, предварительно оторвав кусочек для Шмальфельда. Но тот даже не раскрыл рта.

«Без пищи, — думал Кунерт, — я еще смогу прожить несколько дней». Третий и пятый дни были днями кризиса. Тогда протестовали кишки, желудок и мозг, дико билось сердце, к горлу то и дело подступала мучительная тошнота, затмевающая сознание. Но с тех пор все прошло, и теперь все его мысли были заняты одним: выдержать! Тогда, после пятого дня, он оторвал от своей тужурки пуговицу и сунул ее в рот.

Теперь он сосал ее все время. Пользы от нее, конечно, никакой, но все же во рту что-то есть. Кунерт заставлял себя не думать о воде. Слизистая оболочка рта стала как пергамент, глотать было мучительно больно. Но пить морскую воду? Нет!

Шмальфельд лежал в полной апатии. «Бедняга», — думал Кунерт, глядя на него.

Двадцать первый день!

Со Шмальфельдом случилось что-то непонятное. Он стал невероятно оживленным. В глазах появился блеск, восторг, экстаз. На его губах застыла блаженная, счастливая улыбка. Кунерта это очень испугало. Такая улыбка может быть только у ангела или у сумасшедшего. Шмальфельд начал бредить. Он звал свою невесту, называя имена людей, которые Кунерт впервые слышал. Потом приподнялся, попытался запеть, но тут же упал на дно яла. Его тело несколько раз содрогнулось, а затем замерло. Широко раскрытыми глазами он неподвижно смотрел на небо. Кунерт нагнулся над ним и сразу все понял:

— Юрген! Ты напился морской воды!

Ужас застыл в глазах Кунерта. Он тряс своего последнего товарища, все время называя его по имени. Но Шмальфельд не отвечал. Кунерт понял, что остался один.

Под вечер пошел дождь. Встав на колени, Кунерт подполз к мачте и, с величайшим трудом отвязав парус, расстелил его. Когда дождь усилился и на парусине появилась вода, Кунерт с жадностью начал пить. Он пил, пил и пил. Его вырвало, но он опять пил… Пил он долго, пока его высохшее тело не впитало нужное количество живительной влаги. Напившись, Кунерт опустил голову в скопившуюся в парусе воду, сполоснул лицо, шею, грудь. Он фыркал, плескался, радостно вскрикивая, как ребенок, барахтающийся в ванне.

Затем Кунерт подполз к своему мертвому товарищу и заглянул ему в лицо. Тот все еще лежал с открытым ртом. Осторожно и нежно Кунерт приподнял его безжизненное тело и плавно, не глядя, опустил за борт.

На следующее утро Кунерт лежал на дне яла так же неподвижно, как накануне Шмальфельд. Сознание возвращалось к нему редко и лишь на короткие мгновения. Маленький японский ял, никем не управляемый, одиноко покачивался на волнах Атлантического океана.

Над морем послышался какой-то шум. Тук- тук-тук-тук. Слух Кунерта уловил его, но сознание не воспринимало ничего. Потом он почувствовал, как его подняли и понесли…

* * *

Капитан португальского танкера «Компоамор» Гомес сделал в вахтенном журнале следующую запись: «30° северной широты, 21° западной долготы, взят на борт человек в бессознательном состоянии, национальность не известна. Шлюпка, вероятно, японского или китайского, возможно, и индонезийского происхождения также принята на борт».

Танкер «Компоамор» шел в один из портов Вест-Индии.

Тяжелое стальное тело танкера, разрезая волны, прокладывало себе путь через океан. Огромные водяные валы, гонимые ветром, набегали так быстро, что, казалось, старый танкер идет со скоростью не менее сорока узлов. На самом же деле он почти стоял на месте.

Кунерт без сознания лежал в каюте старшего помощника капитана. Когда-то очень сильный человек, он казался сейчас совсем маленьким под ветхим шерстяным одеялом. Тихо, почти неподвижно сидел около него боцман-испанец и неотрывно смотрел на ставшее похожим на маску лицо с впавшими щеками, ввалившимися глазами и спутавшейся бородой.

— Боже! — бормотал испанец, уже несколько лет плавающий на португальском танкере. — Боже милостивый, сохрани жизнь этому несчастному!

Очень медленно он поднес ко рту Кунерта чашку с мясным бульоном. Испанец осторожно приподнял голову моряка и влил ему в рот немного теплой жидкости. Кунерт сделал два слабых глотка, но после третьего поперхнулся, и бульон оказался на одеяле.

Боцман бережно опустил голову Кунерта на подушку и пошел доложить капитану о неудавшемся опыте. Врача на судне не было.

— Как бы нам не сделать ошибки, — сказал капитан. — В таком состоянии малейшая оплошность может стоить ему жизни.

Затем капитан решил, что сейчас самое лучшее— это дать пострадавшему немного коньяку.

Когда боцман с коньяком вошел в каюту старшего помощника, Кунерт все еще лежал с закрытыми глазами. Но боцману показалось, что это было уже не бессознательное состояние, а глубокий сон, который, возможно, вернет человека к жизни.

* * *

Время шло. Все теснее сжимались клещи вокруг гитлеровской Германии, все нервознее становилась работа немецких штабов, все больше и больше неудач терпела германская армия на фронте.

Командующий подводными силами переместился вместе со своим штабом в убежище. Обстановка в Париже стала очень опасной, и командующий не хотел рисковать собственной жизнью.

В кабинете начальника оперативного отдела уже несколько часов шло совещание. Двадцать минут назад по приказу командующего для доклада прибыл командир подводной лодки «U-43» капитан-лейтенант Тен Бринк. В совещании участвовали все начальники отделов и служб. За письменным столом сидел адмирал. Капитан-лейтенанту Тен Бринку предложили занять место напротив начальника оперативного отдела. Смущенно и даже растерянно начал Тен Бринк свой доклад. Собравшиеся очень внимательно слушали его, время от времени одобрительно кивая. Перед их глазами оживала картина нападения подводной лодки «U-43» на английский транспорт. Тен Бринк подробно описал также характерные особенности потопленного судна. Каждому из присутствовавших было ясно, что за потопление английского транспорта Тен Бринк заслуживает высокой награды.

Начальник оперативного отдела порывисто встал. Поправив очки и многозначительно откашлявшись, он торжественно произнес:

— Атаку, господин капитан-лейтенант, вы провели блестяще! Только жаль, что потеряли фенриха. Видно, была очень большая волна!

Тен Бринк, поднявшийся одновременно с адмиралом, вытянулся и с окаменевшим лицом ответил:

— Так точно, господин адмирал! Страшное волнение! Никакой возможности не было его спасти. Кроме того, акустик услышал шум винтов корабля противника. Ожидалось появление самолетов… Очень жаль, господин адмирал!

— Я, конечно, понимаю. Фенрих был отличным парнем. Как вы считаете?

— Так точно, господин адмирал! Отличный моряк! Из него вышел бы блестящий офицер.

— Гм, так… — адмирал с минуту раздумывал, потом сказал: — Я думаю, мы наградим фенриха Вильдхагена посмертно. Нужно наградить. Он из хорошей семьи. Его отец занимает высокий пост в министерстве иностранных дел, близок к Риббентропу.

Достав из стола маленькую коробочку и обежав семенящими шажками огромный письменный стол, адмирал подошел к Тен Бринку:

— А вас, мой дорогой Тен Бринк, от имени фюрера и верховного главнокомандующего награждаю германским золотым крестом. — С этими словами начальник оперативного отдела прикрепил орден на грудь Тен Бринку.

Адмирал пожал капитан-лейтенанту руку и обвел взглядом присутствующих, давая понять, что церемония окончена. Затем он вышел через предупредительно распахнутую адъютантом дверь. В конце коридора адмирала догнал молодой офицер из его штаба:

— Извините, господин адмирал. Покорнейше прошу разрешения задать один вопрос. Как быть с «Хорнсрифом»?

— Ах, не приставайте ко мне с этим «Хорнсрифом»! Ничего не делать, ждать! — прервал его адмирал. — Вам что-нибудь известно о потоплении? Нет? Ну вот! Завтра все это дело будет выглядеть совсем иначе! — с этими словами начальник оперативного отдела повернулся и пошел дальше, оставив молодого офицера в недоумении.

Приняв поздравления офицеров штаба, Тен Бринк тоже вышел из комнаты. На улице его догнал капитан 1 ранга, бывший командир подводной лодки, теперь служивший в штабе командующего подводными силами:

— Послушайте, Тен Бринк. Не делайте так больше. Никогда не подходите близко к атакованному вами судну. Это может вам дорога обойтись!

— Так точно, господин капитан первого ранга! Впредь я буду уходить от них.

Тен Бринк, получив отпуск, решил провести его в Гамбурге, в доме своего тестя консула Хуземана. Дом, в котором родилась его Ютта, был одним из лучших домов города.

В зимнем саду, лениво развалившись в кресле, сидел консул Хуземан, перед ним — его зять командир подводной лодки капитан-лейтенант Тен Бринк.

Хуземан был не в духе. Приходится отпустить Анни, которая хозяйничала у него, пока Ютта была в деревне. Теперь дочь вернулась в город. В деревне, хотя и скучно, но зато безопаснее — нет таких страшных бомбардировок. Но все-таки консул был озадачен не только этим. Что же произошло?

Власти узнали, что у консула есть служанка и заставили Анни пойти работать на военный завод, где изготовляли снаряды. Еще год назад консул использовал бы все знакомства и, будучи владельцем нескольких работающих на военную промышленность фирм, не допустил бы, чтобы его оставили без прислуги.

Но теперь… Теперь, пожалуй, лучше не показывать лишний раз своих связей с этим режимом. Ибо… Вот это-то «ибо» и было той черной кошкой, которая пробежала между консулом и его зятем. Хуземан считал, что теперь лучше всего смотреть на вещи и события трезво и реально.

Недавно — это было в первый день отпуска Тен Бринка, — открывая бутылку своего излюбленного вина, консул сказал:

— Видишь, мальчик, вот этого они еще не могут нас лишить.

— Это замечательно, папа, что ты так говоришь. Раньше…

— Ну да, да, — рассмеялся Хуземан, — мы ведь все же взрослые люди. Никого не обманываем, но и не допустим, чтобы нас провели. Или при той обстановке, какая сложилась сейчас, ты еще веришь в победу? Ну хорошо, я не хочу ставить тебя в неловкое положение. Но что касается меня, то я считаю, что пора уже перестраиваться на иной лад.

«Крысы бегут с тонущего корабля», — подумал капитан-лейтенант, а вслух сказал:

— Значит, ты готовишься к чему-то новому, папа? Интересно знать, как ты себе представляешь это новое?

— Бог его знает! Ведь в мире нет ничего вечного, все меняется. Будь здоров!

— Ну, хорошо. Ты же был всегда там, где бывает наш господь бог, — у сильных мира сего. Интересно, пригодятся ли новым представителям сильных мира сего твои заслуги перед фюрером?

— Об этом уж позабочусь я сам, — недовольно пробурчал консул.

— Сам! Сам! — вспылил моряк. — Тогда, по- твоему, пусть государство летит к черту? У тебя и тебе подобных одна забота — нажиться, набить карман!

— Позволь, позволь! — вскочил старик. — Как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Я говорю, как солдат, который за таких вот, как ты, идет на смерть!

Услышав громкий спор, из соседней комнаты вышла растерянная Ютта:

— Не хватало еще, чтоб вы поссорились! Ведь, в конце концов, папа думает о нашем счастье.

— Ах вот как! Счастье Хуземанов! — вырвалось у Тен Бринка.

Ютта обиделась, и это сбило с толку Тен Бринка. Сейчас, да, и потом, он ломал себе голову, стараясь найти ответ на вопрос: «На чьей стороне Ютта — мужа или отца?»

С Краусом он так ни до чего и не договорился. Тен Бринк мог понять его. После разговора с первым помощником, беседы с Вильдхагеном и Геммелем командир много размышлял. Как же должен вести себя человек в этой ситуации? Как ему действовать, как поступать? В сущности, он завидовал Геммелю, который был духовно богаче его, Тена Бринка.

После первой ссоры с тестем Тен Бринк с нетерпением ждал конца отпуска. Серьезные разговоры больше не велись. Да и о чем говорить! С женой Тен Бринк разговаривал только о незначительных вещах.

Ютта, лежа в своей комнате, отдыхала. Ее тоже больше не радовал отпуск мужа. Анни просунула голову в дверь и сказала:

— Я иду в кино. Господин Хуземан разрешил.

По дороге в кино Анни бросила в почтовый ящик письмо, адресованное старшему унтер- офицеру Георгу Геллеру, служившему в штабе командующего подводными силами. Они переписывались, но эта переписка не была похожа на любовную. Сохрани боже! В такое-то время! Кроме того, Анни было уже за тридцать. Они познакомились на набережной Альстера, и каждый почувствовал, что встретил хорошего, порядочного человека. У них завязалась переписка.

Анни писала, что ее, как и многих женщин, посылают работать на военный завод и что если он ей ответит, то его добрые слова будут значить много больше, чем до сих пор. «Хорошо, что он служит в штабе, — думала Анни, — это не так опасно. По крайней мере, сидит на берегу, не то что его брат, который ушел на «Хорнсрифе», и о нем уже давно ничего не слышно».

* * *

Шторм наконец утих. Лишь изредка набежавшая волна разобьется о нос танкера, и ее брызги с шумом упадут на палубу. Человек, закутанный в дождевик, шел на бак, пригибаясь от встречного ветра. Это был капитан Гомес, которого беспокоило состояние подобранного моряка, лежавшего в каюте старшего помощника. Он шел туда еще и затем, чтобы посмотреть, как боцман ухаживает за больным. Когда капитан вошел, Кунерт уже проснулся. По его глазам было видно, что он начинает различать людей и предметы, окружающие его. Гомес собрал весь свой запас слов пяти языков, пытаясь хоть что-нибудь узнать об этом человеке. Делая невероятные усилия, Кунерт несколько раз безуспешно пытался говорить, но, кроме нечленораздельных звуков, ничего произнести не смог.

«Что же делать?» — думал Гомес. Боцман рассказал, что больной не ест и не пьет. Коньяк давать опять опасно: кто знает, какое действие может оказать алкоголь на внутренности, превратившиеся в сплошную рану. Капитан хорошо все понимал, но надо же, наконец, что-то делать.

Гомес направился в радиорубку, где сидел смуглый радист с наушниками на голове. Он пытался связаться с каким-нибудь судном, находящимся- поблизости. Наконец ему удалось установить связь с судном, проходившим на расстоянии семидесяти — ста миль. Как потом выяснилось, это был пароход одной из нейтральных стран, направлявшийся в Южную Америку. Гомес приказал радисту узнать, нет ли там врача.

«Говорит танкер «Компоамор»… — отбивал ключом радист. — Есть ли у вас на борту врач?.. Вопрос… Что давать потерпевшему кораблекрушение?.. Пищу желудок не принимает… Прием.»

С нейтрального судна ответили: «Растирать тело… Массировать… Горячий бульон с яйцом… Прием…»

Гомес покачал головой.

Радист отстучал: «Его рвет».

«Ром… Коньяк… По чайной ложке…» — посоветовали с нейтрального судна.

— Ну, что! — весело сказал капитан и быстро вышел из радиорубки, сильно хлопнув дверью.

Гомес решил лично проделать процедуру, рекомендованную врачом. С волнением смотрел боцман, как его капитан влил в рот Кунерта чайную ложку коньяку.

Мучительно морщась и давясь, Кунерт проглотил обжигающую жидкость. Через некоторое время лицо больного ожило, и он произнес первые слова: «Gott sei Dank!» («Слава богу!»).

— Немец! — в один голос вскрикнули капитан и боцман.

Теперь они наконец узнали, кто он. Это известие как на крыльях облетело танкер.

В течение нескольких часов капитан и боцман стояли у постели больного, жадно ловя каждое его слово. Часто отдыхая, делая большие паузы, Кунерт рассказывал о своей судьбе, о страшном пути, который привел его на танкер.

Рассказывая друг другу о Кунерте, моряки танкера поражались, как этот человек смог перенести такие лишения и страдания.

Танкер шел своим курсом, приближаясь к острову Аруба. За последние дни здоровье Кунерта значительно улучшилось. Моряки танкера, следуя неписаному морскому закону, собрали ему одежду. Сильно ослабевший, он чувствовал, что к нему возвращается жизнь.

В полуденных лучах ослепительного солнца на горизонте показалась сначала едва заметная темно-синяя полоска, а несколько позже на фоне южного неба уже отчетливо вырисовывался скалистый берег острова Аруба, одного из островов Вест-Индии, расположенных у берегов

Венесуэлы. Кунерт лежал в подвесной койке на палубе, когда к нему подошел капитан Гомес. Больной умоляюще поднял руку. Говорил он все еще с напряжением, произнося слова едва слышным шепотом:

— Разрешите, пожалуйста… вопрос… Аруба, голландский?

— Да, да, — успокоил его капитан.

Гомес понял, что немцу на острове, вероятно, придется столкнуться с трудностями. Известно, что отношение голландцев к немцам не было в то время особенно хорошим. Их родина сильно пострадала от нацистского вторжения. Гомес пытался успокоить Кунерта, сообщив ему, что на острове есть также и американские военные власти. Однако лицо Кунерта и жесты его худых рук выражали глубокое беспокойство. Моряк попросил капитана оставить его на борту и взять с собой в Португалию. Там он рассчитывал при содействии германского консула устроиться на какое-нибудь немецкое судно и вернуться на родину:

Капитан колебался. Наконец он заверил Кунерта, что сделает все, чтобы исполнить его желание. Тот с благодарностью пожал Гомесу руку.

Войдя в порт, танкер пришвартовался у стенки. Кунерт видел, как капитан и боцман сошли на берег. «Ничего, все обойдется благополучно, — успокаивал он себя. — У прибывшего в чужой порт капитана всегда много дел на берегу». Но беспокойство не проходило. Немец с тревогой и подозрением следил за происходящим на судне и на берегу.

Вдруг Кунерт вздрогнул. Мимо белых стен домов по тротуару шел Гомес и рядом с ним — человек в незнакомой моряку военной форме.

Кто этот офицер, поднимающийся на палубу со снисходительной улыбкой на лице?

— Врач… Американец… Не бойтесь! — просто и спокойно сказал Гомес.

Врач, мужчина лет тридцати, с квадратным подбородком и водянистыми холодными глазами, начал молча осматривать Кунерта. Затем, обратившись к Гомесу, он о чем-то попросил его на испанском языке. Капитан подозвал двух матросов, которые быстро принесли матрац и положили на него больного. Человек в военной форме показался Кунерту странным, непохожим на врача, и это насторожило и встревожило моряка. Теперь, когда он, беспомощный, лежал на полу и видел лицо склонившегося незнакомого офицера, тревога возросла еще больше.

Неожиданно, не меняя выражения лица и не проявляя никакого сочувствия к больному, врач на чистейшем немецком языке сказал:

— Не представляю, как вы еще живы. Если вы переживете еще одну ночь, то благодарите за это коньяк, который поддерживает в вас жизнь. Но больше он вам не поможет.

Глаза Кунерта расширились от ужаса. До предела напрягая силы, он приподнялся на локтях, и в его голосе прозвучала неожиданная для всех присутствовавших сила:

— Я… умереть? Нет! Нет! Я встану! Пусть капитан возьмет меня в Португалию! Я выдержу! Нет, я не хочу умирать!

— Как все же называлось ваше судно? — спросил врач.

От этого неожиданного вопроса, как от тяжелого удара, Кунерт навзничь упал на матрац. Глаза его неподвижно смотрели на небо. Не получив ответа, врач засмеялся одним ртом, его водянистые, без блеска глаза оставались холодными и серьезными.

— Мистер Кунерт — в общем хорошее немец* кое имя. Да… Мистер Кунерт, свою историю вы рассказали нашему дорогому капитану Гомесу. Это хорошо. Но теперь для полноты рассказа вы должны назвать ваше судно и имя капитана. Это нам нужно, собственно говоря, для того, чтобы знать, с кем мы имеем дело.

Глядя на этого человека, на его рот с застывшей искусственной улыбкой, Кунерт понял, что от него, говорящего наигранно вежливо, в любой момент можно услышать любую гадость.

— Нет! — коротко ответил моряк.

Человек в военной форме спокойно отвернулся и заговорил с Гомесом. Насколько Кунерт мог понять, мнимый врач в самых мрачных тонах изображал те трудности, с которыми придется столкнуться капитану, если больной умрет у них на борту, хотя судно и находится в голландских водах.

— Нет! — крикнул Кунерт еще раз.

Через некоторое время, обращаясь к человеку в военной форме, больной сказал:

— Доктор, вы должны все же понять: название судна и имя командира я не имею права…

Американец сделал вид, что не слышит. Он продолжал разговаривать с Гомесом. Потом вдруг пристально посмотрел на Кунерта и, смеясь, спросил:

— Значит, это был военный корабль? Может быть, военный транспорт?

Моряк закрыл глаза и прикусил губу: «Проклятие! Теперь я выдал себя».

— Нет! — крикнул он что есть силы.

Но этот крик был подтверждением как раз обратного.

На незнакомца это не произвело никакого впечатления. Спокойно и решительно он потребовал, чтобы капитан Гомес снял больного с судна.

— В противном случае, — настаивал американец, — «Компоамор», к сожалению, не сможет выйти из порта. Кроме того, господин капитан, я прошу понять меня правильно. Долг врача обязывает меня сделать для смертельно больного все, что в моих силах. Разумеется, я доложу об этом моему шефу — командиру базы, находящейся на этом острове. — Американец сделал паузу и продолжал — Больной служил на немецком военном корабле. Следовательно, он военнослужащий и сейчас находится в плену. Чей пленный? Прежде всего, конечно, Голландии. Неужели капитан Гомес хочет иметь неприятности от голландского правительства в Лондоне? Вряд ли…

Говоря это, американец явно рассчитывал, что Кунерт также поймет смысл сказанного. Поэтому, когда Гомес, встревоженный такими неприятными перспективами, был готов ответить согласием, американец вдруг резко повернулся к Кунерту:

— Думаю, что вы меня поняли, господин Кунерт.

Почти два месяца лежит немецкий моряк на острове в небольшом американском госпитале. С того дня, как его поместили сюда, здоровье его начало быстро улучшаться. Ему уже начали понемногу давать твердую пищу. Но примерно на третьей неделе наступил кризис. Опять начались тяжелые приступы лихорадки, озноб, деятельность сердца ослабла, и его поддерживали уколами. Доктор Монро — Кунерт за это время узнал фамилию американца — многое сделал для улучшения состояния больного. Но выздоровление шло медленно, и нетерпеливому Кунерту приходилось с этим мириться.

И еще один человек также нетерпеливо ждал затянувшегося выздоровления Кунерта. Голландский резидент господин ван Пладден. Перевозка немецкого моряка с португальского танкера в американский госпиталь, конечно, не могла пройти незамеченной.

На острове не было еще ни одного более или менее значительного события, о котором в кратчайшее время не узнало бы все население. Поэтому полковнику Хатчинсону, командиру американской военной базы, и в голову не пришло создавать тайну из того, что в подведомственном ему госпитале находится немец. Вскоре полковник Хатчинсон пригласил господина ван Пладдена и официально сообщил ему об этом. Правда, полковник подошел к делу весьма осторожно.

Собеседники — американский полковник и голландский резидент — удобно расположились на веранде, любуясь заходом солнца. Вначале они поговорили о красотах природы, о недостатках людей и о прочих вещах, не имеющих никакого отношения к теме предстоящей беседы. Полковник был большой любитель выпить, и на этой почве он нашел в лице господина ван Пладдена единомышленника.

Сообщение полковника о временном пребывании немца на территории американской базы сначала встретило понимание со стороны резидента. Возможно, затем слова «временное пребывание» несколько задели голландца. Ведь как-никак эта земля принадлежит королевству Нидерландов, и в этом случае голландцы сами могли бы выделить врача. Но, бросив взгляд на бутылку, господин ван Пладден подумал, что в данном случае действия американцев не ущемляют прерогативы местных голландских органов.

Несколько позже, когда они уже обсудили международные события и посплетничали на местные темы, Хатчинсон перешел к основному вопросу и стал говорить яснее:

— Соединенные Штаты заинтересованы в том, чтобы мистер Кунерт все время находился под наблюдением американских военных властей, и даже тогда, когда он выздоровеет.

Это заявление полковника натолкнулось на сопротивление резидента, что вызвало некоторое удивление американца. Ибо до сих пор господин ван Пладден был весьма приятным и сговорчивым гостем. Трудно сказать, что заставило резидента занять такую отрицательную позицию — выпитое ли вино, или действительно какие-то особые причины. Во всяком случае, он коротко сказал:

— Нет!

Собеседники больше не возвращались к этому вопросу. Оставшееся время они провели мирно, дружески улыбаясь. Прощаясь, каждый притворялся, что у него хорошее настроение. Но Хатчинсон теперь знал, что ему делать.

* * *

Подводная лодка «U-43» снова бороздила воды Атлантики. Стальная сигара вновь заняла заданный квадрат, где, как акула, выслеживала добычу.

Жизнь на подводной лодке была опять точно такой же, как во время последнего боевого похода. Рулевой внимательно следит за командами, штурман ведет прокладку. У плиты в маленьком камбузе кок готовит обед. Все как и раньше.

И все же на всю команду огромной тяжестью давило предчувствие беды.

На лодке все заметили, что их командир вернулся из отпуска совсем другим человеком. Строились разные предположения и догадки, но никто не мог правильно объяснить причину столь резкой перемены. Все только видели и чувствовали это.

Эта перемена впервые была замечена не на лодке.

В конце своего отпуска Тен Бринк пригласил нескольких наиболее близких ему офицеров в один из гамбургских ресторанов, чтобы вместе провести вечер. В центре внимания собравшихся был он сам. Его поздравляли, спрашивали, он рассказывал, слушал других. И все же хорошее настроение не приходило: слишком большие потери понесли они за последнее время.

Много говорили о вероятных судьбах пропавших без вести подводных лодок. Упоминался и «Хорнсриф», на счастливое возвращение которого уже никто не рассчитывал. Тен Бринк узнал, что запрещение боевых действий в квадрате «Z-З» было вызвано тем, что там должен был проходить «Хорнсриф». Командиру «U-4-З» рассказали также о том, что «Хорнсриф» — бывший английский шестнадцатитысячный транспорт. Расспросив еще о некоторых деталях, касающихся этого судна, Тен Бринк неожиданно простился и вышел, сопровождаемый удивленными взглядами офицеров.

Придя домой, он сразу же раскрыл справочник по иностранным флотам и, сравнивая различные торговые суда, обнаружил то, чего больше всего боялся. Командир «U-43» потопил не «Дыонедин стар», а «Хорнсриф»! Это открытие страшно поразило Тен Бринка. Он долго не мог собраться с мыслями. Несколько успокоившись он попытался восстановить в памяти все подробности потопления. Тогда, в ночной темноте, невозможно было что-либо точно определить. Но Вильдхаген говорил же, что он слышал крики на немецком языке! А разве Краус не возражал фенриху, утверждая, что это англичане? Мучительно медленно проходили последние дни отпуска Тен Бринка. Он не мог прийти к окончательному выводу и решил поговорить с Крау- со м.

Но и разговор с первым помощником не внес ясности и не успокоил капитан-лейтенанта. Краус не разделял волнений командира. Для него было ясно: запрещение ведения «охоты» вступало в силу 6 апреля, а транспорт был потоплен 30 марта. Они действовали согласно приказу, значит, правильно. Когда Тен Бринк высказал свое предположение о том, что они, по всей вероятности, потопили «Хорнсриф»— немецкое судно, Краус только пожал плечами:

— Война есть война, и потери неизбежны. Но… — добавил он высокопарным тоном, — но даже если бы мы и знали, что это немецкое судно, мы все равно должны были его атаковать. Этого требует приказ, и наш высший долг состоит именно в том, чтобы неукоснительно выполнять приказы фюрера.

Внутренне возмущаясь словами Крауса и убедившись, что продолжать разговор с ним бесполезно, Тен Бринк замолчал.

Он еще долго думал об этом разговоре. Капитан-лейтенант Тен Бринк не был нацистом, как его первый помощник, и всегда считал себя только офицером, солдатом, которого политика не касается. Он воевал, не зная во имя чего. Вильдхаген, маленький фенрих, понимал сложность такого положения лучше, чем он, загнавший его в могилу. В этот момент он снова позавидовал Геммелю, которому все было ясно и который знал, чего он хочет. Моторист не бездействовал, прикрываясь аполитичностью. Наоборот, убедившись в преступном характере нацистского режима, он начал действовать. Конечно, для оправдания своей аполитичности он, Тен Бринк, мог бы найти много причин, но он их не искал. Командир не мог простить себе того, что выполнял приказы как машина. А в результате он потопил немецкое судно, лишил жизни триста шестьдесят пять человек, своих товарищей, таких же моряков, как и он… Непостижимо! Военные законы оправдали его, но его собственная совесть оправдать его не могла никогда.

Большую часть времени он проводил теперь в каюте, погрузившись в свои мысли и абсолютно безучастно относясь ко всему, что происходило на борту. Так продолжалось до того дня, когда наконец случилось то, чего все ожидали, томимые страшным предчувствием.

Тен Бринк стоял на ходовом мостике. Полчаса назад он получил от командира флотилии оповещение о самолетах противника. Командир «U-43» и вахтенные сигнальщики внимательно следили за горизонтом, готовые каждую секунду по тревоге нырнуть в рубочный люк. Из рубки на мостик вылез обер-лейтенант Краус и стал рядом с командиром.

— В-о-оздух!

Люди вздрогнули от крика. В это мгновение солнце как раз выходило из-за облака, и его лучи заиграли на стальном корпусе лодки.

— Боевая тревога! Срочное погружение!

Командир сразу заметил на горизонте самолет и быстро подал команду. Вахтенные скользнули в люк. Тен Бринк прыгнул последним и задраил крышку. Через несколько секунд «U-43» с большим дифферентом на нос начала уходить под воду.

И вдруг раздался глухой грохот. Люди инстинктивно втянули головы в плечи. Вслед за первым раздался второй взрыв, но теперь уже рядом с лодкой. За ним третий. Лодка подпрыгнула и затряслась мелкой дрожью. Погас свет. Но электрики быстро включили аварийное освещение.

Лодка продолжала идти. Моряки облегченно вздохнули.

Но тут совсем рядом раздался четвертый оглушительный взрыв, подбросивший лодку вверх, словно спичку. Люди в отсеках попадали с ног. Дизели сорвались с фундаментов и со страшным грохотом пробили корпус. В пробоины хлынула вода.

В какие-то доли секунды Тен Бринк понял всю опасность положения. Рядом с ним стоял Геммель. Он глядел на командира, и в глазах его Тен Бринк прочел обвинение и упрек. Капитан- лейтенант не мог выдержать этот взгляд и отвел глаза в сторону. В это мгновение новый страшный взрыв увлек лодку в пучину. Навсегда.

* * *

После беседы с голландским резидентом Арубы полковник Хатчинсон понял, что переговоры с голландцами по поводу Кунерта не дадут никаких результатов. Тогда он решил пренебречь дружелюбием ван Пладдена и одним ударом разрубить этот узел.

Однажды солнечным утром в одной из бухт острова Аруба опустился на воду гидросамолет американских военно-воздушных сил. Покачавшись некоторое время на волнах, он снова взмыл в воздух. В это время голландский резидент еще спал — он отсыпался после очередной попойки. Но несколько часов спустя голландец узнал, что на гидросамолете американцы вывезли того самого военнопленного, который являлся предметом его спора с Хатчинсоном. Теперь, говорят, немец находится в одном из военных госпиталей в Соединенных Штатах.

Больше всего в этой истории ван Пладдена разозлило неуважение к его авторитету представителя королевства Нидерландов.

Очень обозленный, он, сидя в своем кабинете, развил бурную деятельность. Между радиостанцией Арубы и резиденцией голландского правительства в Лондоне завязался оживленный обмен радиограммами, окончившийся тем, что ван Пладдену по поручению правительства Ее Величества надлежало немедленно заявить протест.

Голландец считал ниже своего достоинства заявлять Хатчинсону устный протест. С помощью своего секретаря он составил дипломатический документ, в котором на довольно большом количестве страниц доказывались права голландского правительства на Кунерта. Это было подлинное произведение дипломатического искусства, которое Хатчинсон сразу же отправил в — Вашингтон, одновременно послав голландскому резиденту открытку с любезным приглашением на вечер в американскую военную базу.

Обе стороны были удовлетворены: ван Пладден, который не последовал приглашению и не пошел на вечер, и государственные чиновники в Вашингтоне, изучившие документ и решившие оставить его «без последствий». Таким решением они избежали серьезных дипломатических затруднений с одним из своих союзников.

Что же касается виновника всей этой истории, то он благополучно перенес перелет. В тот день утром в его палате, как обычно, появился врач, чтобы сделать ему инъекцию витаминов. Однако вместо свежести и бодрости Кунерт почувствовал, что его непреодолимо тянет ко сну. Проснувшись через несколько часов, он не увидел над собой белоснежного потолка больничной палаты. Кунерт лежал в темно-зеленой подвесной койке, по реву моторов он понял, что находится на самолете. Вскоре один из военных санитаров, сопровождавших его, разъяснил, что его личная безопасность и быстрое восстановление здоровья потребовали перевоза на континент.

И вот уже три недели Кунерт лежит в госпитале в США. Казалось, что все его первоначальные опасения не сбылись. С ним обращались чрезвычайно вежливо и предупредительно. Он не мог понять, почему с ним, каким-то незаметным унтер-офицером, американцы так много возятся. Врачи были очень внимательны. Стоило ему высказать малейшее желание, как оно немедленно исполнялось. Кунерт чувствовал себя хорошо. Он был рад, что уехал из этой дыры — Арубы. Теперь, когда он находился в прекрасных условиях и ему с каждым днем становилось все лучше и лучше, моряк хотел во что бы то ни стало остаться в американском госпитале. Со временем к нему вернулась бодрость, и он начал интересоваться происходящими вокруг событиями, беседовать с обслуживающим персоналом, насколько это было возможно при сдержанности американцев.

Однажды в палате появились два санитара и молча поставили кровать Кунерта на тележку. Его провезли по длинному чистому коридору и поместили в пустой комнате с голыми стенами. Это озадачило Кунерта, тем более, что на все вопросы он получал уклончивые ответы. Несколько дней его уже не навещали врачи. Уколы ему делала грубая и неприветливая сестра. Она же давала лекарства. Моряк начал раздумывать над своим положением и попытался вспомнить последние часы «Хорнсрифа». Он вспомнил доктора Монро, которому он тогда проговорился на Арубе. Может быть, пребывание Кунерта на американской территории связано с тем, что он был военным моряком и служил на судне германских военно-морских сил? Он никак не мог найти ответа на этот вопрос.

Шли недели. Кунерт все еще в одиночестве лежал в. своей палате. Внимание к нему заметно уменьшилось. Нельзя сказать, что к нему стали относиться плохо, но интереса больше не проявляли.

На улице, в госпитальном саду, уже опадали листья. Шел ноябрь 1944 года. Однажды в палату к Кунерту вошли четверо. Каждый принес с собой стул, и они уселись полукругом около кровати больного.

Пришедшие представились сотрудниками военно-морского министерства и заявили, что они, поскольку мистер Кунерт уже почти совсем здоров, должны задать ему несколько вопросов. Все это было сказано очень вежливо. Но моряк, привыкший за свою жизнь только к приказам, насторожился. «Им что-то нужно от меня!»— подумал он и, инстинктивно натянув одеяло повыше к подбородку, внутренне приготовился к отпору.

Один из чиновников начал беседу:

— Из показаний капитана «Компоамор» Гомеса мы знаем, что ваше судно было потоплено в точке примерно тридцать шесть градусов северной широты и тридцать четыре градуса западной долготы. Вы, мистер Кунерт, проделали на вашем яле громадный путь.

Кунерт, соглашаясь, кивнул и почувствовал при этом удовлетворение и гордость. Ему показалось, что американцы восхищены его подвигом.

— А теперь будьте внимательны, — продолжал чиновник. — Мы не обидимся, если вы не ответите на наш вопрос. Вы честный моряк, были военнослужащим. И мы прекрасно понимаем, что вы считаете себя обязанным хранить военную тайну. Но нам нужна одна-единственная справка.

Кунерт задумался. Он ни в коем случае не хотел выдавать служебную тайну. Но, с другой стороны, он должен вести себя так, чтобы это ему не повредило. Прежде всего надо узнать, что эти чиновники хотят от него.

— Пожалуйста, — сказал он по-английски.

Чиновники улыбнулись:

— Мы бы предпочли говорить по-немецки… Итак, вы знаете, что ваше судно было потоплено торпедой?

— Конечно!

— Значит — подводной лодкой.

— Разумеется, подводной лодкой. Я в этом убежден.

— Но эта была не американская лодка…

— То есть как? — невольно вырвалось у Кунерта.

— Американская подводная лодка, несомненно, донесла бы о потоплении судна, и военно-морское командование немедленно узнало бы об этом. Вам понятно, мистер Кунерт?

— Но если… — заикаясь, начал Кунерт, — если американская лодка не вернулась в базу?

Один из чиновников, молча до сих пор сидевший у изголовья кровати, сказал:

— Вы можете фантазировать сколько угодно, можете верить или не верить, дело ваше. Однако мы знаем наверняка, что это была не американская подводная лодка и не лодка наших союзников.

— Вы можете поклясться в этом? — вырвалось у Кунерта.

— Поклясться-то мы можем, — с иронией заметил сидевший у изголовья, — но вы, наверное, посчитаете это за сказку, если я скажу, что спустя несколько недель после гибели вашего судна в море была найдена бутылка, которую в момент катастрофы, видимо, бросил кто-нибудь из ваших товарищей.

— Нет, господа, так не пойдет. Вы вообще не имеете представления, что бывает, когда такая коробка, как «Хорнсриф», идет ко дну?

Кунерт испуганно закусил губу. Американцы перехитрили его. Своей дурацкой историей они выманили у него название судна. Но четверо сделали вид, что ничего не случилось. Они были по-прежнему полны участия.

— Но так оно и есть. «Хорнсриф» потоплен немецкой подводной лодкой.

В голове Кунерта все перевернулось. Вновь ожили ужасные картины, которых никогда не забыть, снова все навалилось на него, как страшный кошмар.

— Немецкой… — захрипел он, — немецкой подводной лодкой… может быть… ведь мы оказались в операционном районе своих лодок…

Губы Кунерта потеряли способность шевелиться. Сердце бешено заколотилось. Чиновники поднялись и с сочувственными улыбками стали прощаться.

— О, — вежливо сказал один из них, — мы слишком утомили вас, мистер Кунерт.

Но Кунерт уже не слышал этих слов.

Он только почувствовал легкую боль, когда сестра сделала ему укол. Господа из американской разведки могли спокойно возвращаться в свое учреждение. После нескольких часов сна Кунерт придет в себя.

В тот же день американские радиостанции сообщили о потоплении «Хорнсрифа» немецкой подводной лодкой. Особенно часто это сообщение повторялось в передачах для Германии. Разумеется, офицер разведки штаба подводных сил услышал его. Он тщательно застенографировал текст, в котором говорилось, что единственный оставшийся в живых из команды «Хорнсрифа», старший унтер-офицер Кунерт находится в плену, чувствует себя прекрасно и шлет привет своим родственникам на родине. После сообщения раздалась танцевальная музыка. Офицер хотел было продолжить свои поиски в эфире, как вдруг музыка неожиданно оборвалась и из приемника послышался серьезный голос:

— «Друзья! Почему от вас скрыли, что команда «Хорнсрифа» погибла от торпеды, выстреленной немецкой подводной лодкой? Ваши правители не хотят, чтобы вы поняли, что творится вокруг! Мы заверяем вас, что говорим правду. После войны вы убедитесь в этом. А конец ее недалек. Война неудержимо идет к победе союзников!»

Разведчик немедленно доложил начальнику оперативного отдела о сообщении, принятом по радио. Адмирал мелкими шажками подбежал к карте и вызвал адъютанта.

— Тридцать шесть север, тридцать четыре запад, — тихо сказал он. Потом стал отыскивать нужное место. На большой карте было воткнуто много булавок. Каждая означала потопленное судно. В зависимости от времени потопления и класса потопленного судна головки булавок были окрашены в различные цвета. И пока адмирал отыскивал на карте место с указанными координатами, адъютант достал папку с надписью «Хорнсриф».

— Пожалуйста, господин адмирал!

Адмирал раскрыл папку, полистал ее и нашел то, что искал. Потом он еще раз прочитал донесение командира «U-43»: «30 марта потоплен транспорт водоизмещением 16 000 тонн. Название точно не установлено. Предположительно «Дьюнедин Стар»…»

Покусывая дужки очков, начальник оперативного отдела задумался.

— Скажите, ведь командир «U-43», кажется, очень молод? Я имею в виду его неопытность.

— Так точно, господин адмирал, он молод. Что касается неопытности… я не знаю. Господин адмирал наградил его золотым крестом…

Начальник оперативного отдела удивленно поднял брови и сердито посмотрел на адъютанта.

— Мы разве не вели тогда контрольную прокладку? Не может же быть, чтобы «Хорнсриф» в этот день оказался именно в этом квадрате?

Старший лейтенант не знал, что ответить. Дело принимало неприятный оборот.

— Передайте приказ: по возвращении в базу командиру «U-43» немедленно явиться ко мне с докладом! Понятно?

Приказ прозвучал категорически, и было ясно, что возражения недопустимы. Но адъютант набрался смелости и сказал:

— Прошу прощения, господин адмирал, к сожалению, это невозможно. «U-43» из боевого похода в базу не возвратилась.

Адмирал закусил губу: «Неприятная история, надо немедленно что-то предпринять, пока не вмешались другие».

— Как фамилия того человека, что остался в живых?

— Кунерт, господин адмирал. Старший унтер-офицер Кунерт.

— Надо сделать все, чтобы заполучить его. Немедленно свяжите меня с абвером[2]. Полагаю, мы сможем предложить американцам кого-нибудь в обмен. Надо это сделать во что бы то ни стало!

Об этом уже думали и другие люди — господа с изображением черепа на фуражках…

Ничего удивительного не было в том, что представитель Соединенных Штатов при встрече с немцем в одной швейцарской гостинице проявил полное взаимопонимание, когда ему предложили назвать фамилии двух американских офицеров, которых американцы хотели бы обменять на старшего унтер-офицера Кунерта.

* * *

Давно уже никто не навещал Кунерта в его палате, которую он начал считать камерой. Такая изолированность даже при хорошем питании и прекрасном обращении начала уже действовать ему на нервы. Его обуяла смертельная скука. Чем больше было сил, тем невыносимей казалось пребывание в госпитале. Моряку не давали газет, и он ничего не знал о ходе войны. В какой-то библиотеке ему раздобыли несколько старых романов на немецком языке, но эти книги мало помогали коротать время. Кунерт был предоставлен самому себе. Сотни раз он вспоминал и продумывал все случившееся с ним. С тех пор как Кунерт узнал, что «Хорнсриф» был потоплен немецкой подводной лодкой, он не мог примириться со своей судьбой, с пленом. Ведь, в конце концов, по вине своих же соотечественников Кунерт оказался в таком положении, не говоря уже о двадцати одном дне страшных мучений и страданий. А вспоминая погибших товарищей, он приходил в ярость. Конечно, здесь не так уж плохо дождаться конца войны, который, видимо, наступит довольно скоро. Но чем больше он думал о причине гибели «Хорнсрифа», тем сильнее росло в нем желание как можно скорее возвратиться в Германию. Часто мысленно моряк представлял себе, как он, ранее неизвестный старший унтер-офицер, от имени своих погибших товарищей выскажет свое мнение высоким чинам.

Рождество 1944 года прошло очень однообразно. Кунерта пригласили принять участие в богослужении, а затем снова быстро водворили обратно в палату. Он видел только полную сестру, когда она, немного более любезная, чем обычно, принесла в маленькой соломенной корзиночке небольшой рождественский подарок и поставила его на ночной столик. Там лежало несколько яблок, пачка печенья, сигареты и маленькая бутылочка джина.

В расположенном неподалеку длинном деревянном бараке отмечали праздник ходячие больные госпиталя вместе с персоналом. Если бы Кунерт мог быть среди них, то этот рождественский подарок был бы настоящей радостью для него. А так его одиночество действовало на Него еще сильней.

Но вскоре после рождества положение Кунерта изменилось.

Однажды январским утром 1945 года сестра, войдя в палату, попросила его встать и одеться, так как к нему скоро должны были прийти важные посетители. Больше она ничего не сказала. Кунерту было безразлично, что с ним будет. Главное, что кончится наконец это томительное ожидание.

Побрившись, он надел обычный для американских госпиталей темно-красный махровый халат и стал ждать важных американцев. Спустя некоторое время сестра проводила его в комнату для посетителей, где уже находился офицер американских военно-морских сил. Кунерту предложили сесть. То обстоятельство, что разговор предстояло вести не в палате, как раньше, а в специальной комнате, позволяло сделать вывод, что речь пойдет о чем-то необычном. Это подтвердилось после того, как сестра появилась в комнате с подносом, на котором стоял кофейник с ароматным кофе.

На раздумье у Кунерта оставалось немного времени. Удовлетворенно посмотрев на дрожащие руки немца, когда тот потянулся за сигаретой, офицер без обиняков начал:

— Наше военно-морское командование сообщило по радио о потоплении «Хорнсрифа». Можете себе представить, какое впечатление произвело это сообщение в Германии. Ну, а поскольку сейчас война, о сентиментах думать не приходится. — Офицер сделал паузу, чтобы посмотреть, какое действие произвели его слова на немца. Затем, сделав несколько затяжек и выпустив густую струю дыма изо рта, он продолжил:

— Странно, как немецкие власти реагировали на наше сообщение… Главное командование военно-морских сил не опровергло его, как оно это обычно делает, а, наоборот, подтвердило. Правда, подтвердило весьма своеобразно, и я хотел бы, чтобы вы узнали об этом…

Кунерт почувствовал, что на верхней губе у него выступили капельки пота. Он взволнованно затянулся, не сводя глаз с американца.

— Да, Кунерт, когда подумаешь… — офицер сделал искусственную паузу, — когда подумаешь, что вам пришлось перенести, какой ужасной была для людей эта катастрофа, то утверждение германского военно-морского командования следует считать бесстыдным оскорблением всего экипажа «Хорнсрифа». Берлинское радио передало, что немецкая подводная лодка была вынуждена потопить «Хорнсриф», именно вынуждена… потому что его командир собирался направить «Хорнсриф» в английский порт и тем самым совершить предательство. Командир подводной лодки реабилитирован, поскольку своими действиями он предотвратил большое несчастье. Далее в сообщении говорилось, что офицеры и команда «Хорнсрифа» отмечали какой-то праздник и перед лицом, так сказать, врага напились пьяными. По мнению германских властей, в несчастье виноваты все члены экипажа «Хорнсрифа», в том числе и вы сами… Мне очень неприятно сообщать вам об этом, так как в настоящий момент я не вижу возможности разоблачить эту ложь!

Кунерт откинулся на спинку стула. Это сообщение подействовало на него, как удар обухом по голове. Сначала он не мог ничего возразить. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Какая подлость, какая мерзость! Неужели в Германии остались одни мошенники и подлецы? Моряк весь кипел. С большим удовольствием он разбил бы что-нибудь сейчас. Но, к сожалению, приходится сидеть тихо! Как немецкое военно-морское командование могло решиться на такую бесстыдную ложь! Да еще раструбить ее по всему миру!

Американец внимательно следил за выражением лица Кунерта. Он был большим специалистом своего дела и умел правильно оценивать слова и поступки. Этот унтер-офицер сейчас на нужном пути. Американец прекрасно понимал, что происходит сейчас в голове Кунерта, и знал, к какому решению тот придет.

В действительности главное командование военно-морских сил Германии, конечно, опровергло сообщение о потоплении «Хорнсрифа» немецкой подводной лодкой, утверждая, что судно было потоплено англичанами. Но для американцев было важно, чтобы Кунерт согласился на обмен.

План офицера удался. Кунерт вскочил и возбужденно заговорил:

— Господин офицер… это же невозможно! Наверняка есть выход! Я не могу оставить так дело! Этого пятна не должно быть на нас, на всей команде «Хорнсрифа». Какая-то сволочь издает дурацкие приказы, а из-за этого гибнут триста шестьдесят пять человек! Да они еще оказываются виноватыми в этом! Я требую, чтобы все было поставлено на свое место, чтобы люди узнали, как все было на самом деле! — В волнении Кунерт начал кричать и теперь спохватился: — Простите, но вы должны меня понять! Я не могу примириться с этим обвинением. Я обязан разоблачить их ради тех, которых больше нет. Скажите, вы не можете…

— Нет, дорогой Кунерт, в этом деле я помочь вам ничем не могу. Подумайте сами: если мы сообщим, как все произошло на самом деле, кто нам поверит? Кроме того, какую помощь это окажет лично вам! Для германского командования вы такой же дезертир, как и все ваши товарищи. — Офицер произнес это, пожав плечами. На лице его было написано лицемерное сочувствие.

Кунерт провел тыльной стороной руки по лбу, несколько раз судорожно глотнул воздух и взял сигарету из пачки, лежавшей на столе.

— Господин офицер, я подумал… мне кажется… я не знаю, возможно ли это, но я когда-то слышал об этом… — Кунерт замолчал, но, увидев ободряющий жест американца, продолжал — Нельзя ли сделать так, чтобы я сам мог что-нибудь сделать, ну, я имею в виду, чтобы дело дошло до общественности?.. Я хотел бы попасть в Германию. Нельзя ли меня обменять? Вы извините, может быть, это глупость, но я думаю, что я мог бы тогда… — В волнении Кунерт не подумал о том, что в нацистской Германии ему никогда не удастся сделать так, чтобы правда о гибели «Хорнсрифа» стала известна широким кругам.

Американский офицер внимательно посмотрел на немца и задумчиво произнес:

— Да, мистер Кунерт, эта мысль не так уж плоха. Мы вас можем обменять. Более того, это совершится очень быстро, я уже думал, что вы можете изъявить такое желание. Храбрый моряк никогда не допустит, чтобы на нем оставалось позорное пятно. Мне это было ясно. Я ведь тоже моряк и понимаю, как сильно задела вас эта история. Итак, если вы думаете…

— Так точно, я совершенно уверен, что мои земляки поверят мне. Правда пробьет себе дорогу, и я хотел бы посмотреть на того адмирала, который посмеет назвать меня лжецом!

— Значит, вы возвратитесь в Германию, если это будет можно? Вы предлагаете, чтобы вам путем обмена предоставили возможность вернуться на родину?

— Вот именно! И немедленно!

Американец встал. Кунерт тоже.

— Хорошо, мистер Кунерт, мы все это сделаем… очень скоро!

Моряк готов был броситься американцу на шею, настолько он был рад предстоящему возвращению на родину. Да и американский офицер имел все основания радоваться. Ведь немцы предложили Кунерта как объект для обмена, а за него можно получить двух очень нужных американцев.

Несколько недель спустя Кунерт был приятно удивлен вежливостью и даже дружелюбием, проявляемым двумя немцами в штатском, которые сопровождали его в специальном купе поезда Базель — Берлин. Внешне они поразительно походили на американских офицеров, с которыми он совсем недавно встречался…

Наконец наступил день встречи адмирала со старшим унтер-офицером. Это произошло в пасмурный мартовский день. Кунерта провели в кабинет начальника оперативного отдела. Адмирал, сидевший за письменным столом при свете настольной лампы, приказал адъютанту включить люстру. Кунерту неприятно было стоять на ярком свету перед такой важной персоной.

Вот оно, это место, где он надеется найти справедливость, где должна победить правда. Моряк был неприятно поражен, заметив, что адмирал не ответил на его приветствие.

С язвительной улыбкой тот начал разговор:

— Так. значит, это вы! Мы не предполагали, что вы будете так торопиться на родину. Но это хорошо, иначе мы сами бы вас затребовали. Ну, так что же вы хотите?

Кунерт был ошеломлен. Так вот как с ним разговаривают на родине! В нем поднялась волна лютой ненависти. С каким удовольствием он ответил бы сейчас этому наглому типу! Но он быстро овладел собой:

— Я полагаю, господин адмирал, что должен кое-что разъяснить! Я обязан это сделать ради своих погибших товарищей и ради самого себя.

Адмирал с большим трудом подавил ярость. С напускным равнодушием он сказал:

— Разъяснить? Я не знаю, что вы можете разъяснить нам. А если нам и нужно было бы что-нибудь выяснить, то я не представляю, чем могли бы помочь нам вы, именно вы.

Кунерт пропустил мимо ушей это циничное заявление и упрямо, громким голосом спросил:

— Я прошу сообщить мне фамилию командира подводной лодки, который…

Адмирал изо всех сил ударил по столу.

— Это вас совершенно не касается, понятно!

Кунерт вздрогнул. Ничего не сказав, он только крепче сжал губы. Он, наверное, ослышался. Ведь он пришел сюда, чтобы высказать свое мнение, а вместо этого его самого разделывают под орех, как будто это он виновник происшедшей катастрофы! Или, может быть, из него хотят сделать козла отпущения, и он должен отвечать теперь за грехи военно-морского командования?

Словно издалека, он услышал предостерегающий голос адмирала:

— Вы много перенесли, Кунерт. Каждый, кто хоть немного об этом знает, отдает должное вашему мужеству. Но именно поэтому я не могу понять, почему вы хотите сделать из себя несчастного. Командира лодки, от которого вы требуете ответа, уже нет в живых. Но вам должно быть ясно, что вы не имеете права задавать подобный вопрос офицеру. Не превратило ли странствование по океану дисциплинированного военного моряка в дерзкого штатского? Надеюсь, что я ошибся в этом предположении!

Прищурив глаза, Кунерт молча смотрел на адмирала.

— Господин адмирал… я маленький человек, незаметная песчинка в океане, я знаю это. Но все же я имею право узнать, кто виновник всего этого несчастья, кто отправил нас на дно? Неужели триста шестьдесят пять человек не заслуживали лучшей участи, чем быть оклеветанными после своей гибели только потому, что это входит в расчеты штаба руководства войной на море?

Начальник оперативного отдела побледнел.

— Как вы смеете! — взревел он. — Разве вам неизвестно до сих пор, что переход «Хорнсрифа» был совершенно секретным? Ваши намеки — это неслыханная наглость! Вы ответите соответствующим органам за свое поведение.

Адмирал сделал знак своему адъютанту, означавший, что неприятная беседа окончена. Кунерт был так ошеломлен, что, выходя из кабинета начальника оперативного отдела, забыл отдать честь.

Если до разговора с адмиралом моряк полагал, что его снова отправят в море, предоставив предварительно отпуск, то теперь у него уже не было больше оснований надеяться на это. Не успел он выйти из кабинета адмирала, как его тут же мягко, но властно взял под руку адъютант и провел в соседнюю комнату. Дверь за ними захлопнулась, и Кунерт увидел, что в комнате находится еще один человек, одетый в штатское. Сидя в небрежной позе на подоконнике, тот курил сигарету. Моряк в ожидании остановился посреди комнаты. Мужчина, сидевший на подоконнике, сделал последнюю затяжку, бросил окурок на пол и растоптал его. Пододвинув стул, он молча указал Кунерту на него, давая понять, что тот может сесть. Потом он снова взобрался на подоконник. Вся эта процедура совершалась в полном молчании. С серьезной миной на лице человек в штатском бросил несколько многозначительных взглядов на Кунерта. Затем он спросил:

— Расскажите, как вам жилось в Америке.

Не столько по наивности, сколько желая выиграть время, Кунерт ответил вопросом:

— Вы что, с луны свалились?

Штатский оторопел. Он не ожидал такого- дерзкого ответа.

— Послушайте, не валяйте дурака. У меня нет времени возиться с вами.

Кунерту стало жарко. Если этот штатский здесь, рядом с кабинетом адмирала, разговаривает с ним таким тоном, значит, тут что-то не то. Он судорожно глотнул. Проклятье! Ведь сегодня с самого утра он ничего не ел! Кунерт почувствовал, как во рту у него собирается слюна, а горло пересохло.

— Я не понимаю… — только и смог он выдавить.

— Так-так… Значит, вы не понимаете… В таком случае я вам скажу, что вы порядочный негодяй! Предатель! — Последние слова штатский громко выкрикнул.

Кунерт вскипел:

— Я не предатель! Вы что здесь, с ума все посходили, что ли? Я вернулся на родину, чтобы… — Он замолчал, подыскивая слова. — Вы хотите убить меня!! — Несколько мгновений он смотрел прямо в глаза штатскому, и вдруг из груди у него вырвались глухие рыдания. Он рухнул на пол.

— Спокойно, спокойно, моряк…

Штатский медленно поднялся с подоконника,

перешагнул через лежавшего на полу Кунерта и, открыв дверь, крикнул в коридор:

— Отто, иди сюда. Еще один слабонервный!

В комнату вошел огромный детина в кожаном

пальто. В движениях его рук, в выражении лица угадывалось что-то скотское, животное, какая-то дикая, необузданная сила и — ничего человеческого. Он молча остановился около Кунерта, все еще лежавшего на полу, и так же молча стал рассматривать его, в то время как штатский давал ему указания:

— Останешься здесь, пока он не придет в себя. Потом сразу же сведешь его вниз в столовую. Пусть он думает, что ты санитар. Покорми, если захочет. А я пойду к «старику», узнаю, что делать с ним дальше. Понятно?

…Уже несколько часов автомобиль мчался в ночной тьме. Мимо мелькали населенные пункты. Нигде ни огонька. Сейчас, как узнал Кунерт от своего сопровождающего, был воздушный налет. Поэтому они, несмотря на большую скорость, ехали с потушенными фарами. Впереди, рядом с водителем, сидел штатский, допрашивавший Кунерта, а рядом — верзила в кожаном пальто. Моряк молчал, в голове у него шумело. Один раз он попытался узнать, что с ним хотят сделать. Но ему ответили:

— Заткнись! Слишком много хочешь знать? А то живо успокою! — При этих словах огромный детина в кожаном пальто несколько раз многозначительно подбросил на руке пистолет.

Автомобиль остановился у железнодорожного переезда. Кунерт случайно бросил взгляд через ветровое стекло и увидел щит с надписью: «Вильгельмсгафен». Из отдельных замечаний, которыми перебрасывались оба немца, Кунерт понял, что именно в эти дни различные отделы главного командования германских военно-морских сил переезжали в Вильгельмсгафен. Вдруг водитель круто свернул вправо, но автомобиль нырнул влево, в какую-то дыру. Последовал резкий удар, и машина остановилась.

«Черт бы тебя побрал!» — выругался про себя Кунерт, когда верзила в кожаном пальто всей тяжестью тела навалился на него.

— Чтоб тебе пусто было! — проворчал штатский, сидевший рядом с водителем. — Только этого нам не хватало!

Они попали в воронку. Мужчины вышли из автомобиля и вывели Кунерта, недвусмысленно ткнув его пистолетами в ребра. Водитель принялся хлопотать у машины, но потом, тяжело вздохнув, объявил, что сделать ничего нельзя. В этот момент где-то совсем рядом послышались разрывы бомб: начинался новый воздушный налет. Небо над городом во многих местах окрасилось в кроваво-красный цвет…

В подвале одного из гамбургских домов, в котором размещался сейчас один из отделов главного командования военно-морских сил, сидел старший унтер-офицер Геллер. Недавно его перевели сюда из штаба подводных сил, и теперь он числился в штате одного из подразделений флотилии тральщиков. Сегодня случайно, только потому что привозил почту, он оказался в Гамбурге.

Забравшись в самый дальний угол бомбоубежища, Георг Геллер пытался прочесть полученное накануне письмо от Анни. Наверху, у входа, раздались шаги: кто-то спускался по лестнице. Стальная дверь отворилась, и в убежище вошли трое мужчин. Лицо одного из них было бледным и растерянным. Двое других охраняли его. Геллер тотчас же заинтересовался ими. На одном было надето кожаное пальто, другой сразу же бросался в глаза перекошенным ртом, придававшим его лицу наглое выражение, и неприятным взглядом. Этот косоротый был, по-видимому, старшим. Он сказал несколько слов верзиле в кожаном пальто. Геллер не разобрал что, но увидел, как тот утвердительно кивнул головой. После этого косоротый быстро вышел из убежища через второй выход, ведущий наверх, в штаб.

Тем временем третий мужчина подошел к Геллеру и сел рядом с ним на скамью. Свободных мест в убежище почти не было; здесь находилось много солдат и гражданских, забежавших с улицы, чтобы переждать очередной налет.

Кунерт осмотрелся. Несмотря на скудное освещение, побеленные стены убежища после многочасовой ночной езды показались ему светлыми. Они напомнили ему белый чистый потолок над больничной койкой в госпитале на Арубе.

— Аруба… — пробормотал он.

— Что вы сказали?

— Ох, нет, ничего, это я просто так. Про Арубу вспомнил. Есть такое гнилое место в Вест-Индии. Настоящая дыра. Лежал я там в госпитале… у американцев…

Геллер покосился на человека в кожаном пальто, стоявшего у входа, и, чуть двигая губами, шепотом спросил:

— Ты с ним?

— Гм… влип я в историю…

— Ты моряк? — опять шепотом спросил Геллер.

— Плавал на одной посудине… потопили ее… «Хорнсриф», может быть, слышал?.. Я один остался в живых…

На какое-то мгновение Геллер оцепенел. Затем, глотнув судорожно слюну, спросил:

— Черт возьми, постой-ка! Так ты, значит, Кунерт, которого обменяли на американцев? Я слышал в штабе кое-что об этом. Ты, наверно, знал на «Хорнсрифе» Геллера? Это мой брат…

Кунерт посмотрел в лицо Геллеру. Потом сказал:

— Все погибли…

Долгое время оба молчали. Верзила в кожаном пальто открыл дверь и вышел. Он встал так, чтобы видеть все происходящее внутри.

Снаружи бухнуло где-то еще раз.

Вдруг Геллер оживился:

— Ты… послушай… Тебе надо удрать отсюда, пока не поздно! — прошептал он, наклонившись к Кунерту.

Моряк вопросительно посмотрел на него.

— Слушай и запоминай хорошенько: Гамбург, Белльвю, тринадцать… Там живет моя невеста… Анни Ратьен… Белльвю, тринадцать…

Он тихо, в перерывах между разрывами бомб, объяснил Кунерту, что второй выход из бомбоубежища ведет в штаб. Надо выскочить наверх, сразу же свернуть влево и спуститься вниз по лестнице к главному выходу. За, дверью будет стоять часовой. Но, если быстро пробежать мимо него, он не успеет сообразить, и темнота скроет тебя. А этого типа в кожаном пальто он, Геллер, как-нибудь заговорит. Чтобы Кунерт хорошо запомнил адрес, Геллер показал ему конверт. Проклятье, в этот момент верзила в кожаном пальто повернулся…

— О чем это вы треплетесь друг с другом? — спросил он грубо. Люди, сидевшие в убежище, подняли головы и посмотрели на него. Они все сразу поняли.

— Разве нельзя разговаривать? Я ему только о своей невесте рассказывал. Она мне письмо прислала…

В подтверждение своих слов Геллер показал конверт. Тот схватил его и, осмотрев со всех сторон, пробурчал что-то под нос и бросил письмо на колени Геллеру.

— Я запрещаю тебе разговаривать с ним, ясно?!

— Тогда повесьте ему на шею вывеску! — проворчал Геллер и, повернувшись, сел вполоборота к Кунерту. Мужчина в кожаном пальто, казалось, хотел что-то возразить, но смолчал и снова повернулся к двери, явно выражая нетерпение. По его мнению воздушный налет слишком затянулся.

— Все ясно? — прошептал за его спиной Геллер, нагнувшись к Кунерту. Моряк кивнул головой. Какое-то мгновение оба пристально смотрели друг другу в глаза, потом Геллер встал и медленно пошел к выходу. Он остановился около двери, рядом с гестаповцем, так, чтобы тот не мог видеть, что делается в убежище.

— Да, чертовски долго сегодня что-то тянется. Должны были уже, кажется, сбросить все «яйца»… — произнес он негромко.

Мужчина в кожаном пальто не ответил. Он молча курил. Геллер тоже решил закурить. Так стояли они минуты три — четыре, и вот наконец завыла сирена. Отбой!

Убежище вмиг ожило. Поднявшись, люди устремились к выходу. В этот момент мужчина в кожаном пальто обернулся. Он попытался прорваться сквозь лавину спешивших к выходу людей, чтобы войти в убежище. А Геллер в это время незаметно смешался с толпой, которая вы несла его наверх. Уже на улице он услышал громкие ругательства, раздававшиеся в почти опустевшем убежище. Геллер ускорил шаг, и вскоре его фигура растаяла в непроглядном мраке ночи. Побег Кунерта, кажется, удался.

Моряку действительно повезло. Когда Геллер загородил спиной выход, он встал. Быстро осмотревшись вокруг, он убедился, что ему никто не помешает. Несколько человек подняли головы, посмотрели на него, но тут же опустили глаза вниз. Они не хотели ничего видеть.

Кунерт выскочил через второй выход, промчался по лестнице и оказался в узком коридоре. Как и предупреждал его Геллер, у выхода стоял часовой. Воздушный налет нагнал, видимо, на него страху, и он стоял, плотно прижавшись к стене.

Кунерт проскочил мимо него, и через секунду— часовой даже не успел сообразить — темнота скрыла его. Он бежал беспрерывно повторяя: «Белльвю, тринадцать! Белльвю, тринадцать!» Когда наконец прозвучал отбой, он был уже далеко. Теперь ему легко было затеряться среди людского потока, словно ручейками выливавшегося со всех сторон из бомбоубежищ на улицы.

Спросить у кого-нибудь, как добраться до Белльвю, тринадцать, моряк побоялся. Он решил идти по направлению к порту. Улица шла теперь вниз. Она вывела Кунерта на огромный пустырь. Повсюду виднелись сараи и длинная изгородь какого-то большого склада.

Наконец он услышал плеск морской волны о гранитный берег. Значит, где-то рядом порт- Еще несколько шагов, и перед ним открылась темная блестящая гладь воды. Осторожно, почти на ощупь, он стал продвигаться вперед. Увидев около мостков привязанную шлюпку, он нагнулся и подтянул ее к себе. Моряк бесшумно забрался в шлюпку, отодвинул в сторону брезент и спрятался под парусиной.

«Все повторяется! — подумал он. — Жизнь есть величайший обман. Однажды я вот так же лежал… Только тогда меня мучила жажда, а теперь… меня мучит страх… Страх перед родиной!» Вскоре он уснул.

Верзила в кожаном пальто перепугался. Его лицо, на котором был написан страх, имело глупое выражение. Он тупо уставился на шефа, со лба градом катился пот.

— Вы идиот… я упеку вас в лагерь, вам там живо кости переломают!!!

Начальник службы безопасности военно-морских сил Северного моря бушевал. Эту ярость, низвергавшуюся на голову стоявшего перед ним гестаповца, нельзя было описать словами. Группенфюрер СС вне себя от бешенства выскочил из-за стола, его руки искали что-нибудь потяжелее, чем можно было бы запустить в нерадивого агента. Не найдя ничего подходящего, эсэсовец схватил кипу бумаг, лежавших на столе, и с размаху бросил на пол.

— Объясните же, наконец, вы, скотина, как вы его… Ах, черт! Все равно от вас ничего не добьешься. Убирайтесь вон! Я не хочу вас ни слышать, ни видеть! — Он вдруг замолк, потом, открыв дверь, громко позвал ординарца.

Тотчас же появился юнец в полевой форме эсэсовских войск.

— Избавьте меня от этого идиота! Заставьте его сказать все, что он знает. И представьте мне его рассказ в письменном виде. Рихтеру немедленно начать розыск сбежавшего. А этому «господину»… — группенфюрер, вытащив руки из карманов брюк, пальцем показал на дрожавшего парня, — этого «господина» надо немного проучить… Скажем, недель восемь, чтобы в будущем его бедные усталые кости не уставали, понятно?

Мужчина в кожаном пальто рассказал гестаповцу Рихтеру все, что знал о побеге Кунерта. А знал он не так уж много. На листке бумаги гестаповец записал всего лишь четыре слова: «Анни, № 13, Гамбург».

На столе перед Рихтером лежала книга адресов жителей Гамбурга. Он долго, больше часу, листал ее. Но это был напрасный труд. Все же он должен найти беглеца. Охота на Кунерта началась.

* * *

Консул Хуземан сидел в своем кабинете. Его знобило. Холодный воздух первого апрельского дня проникал в комнату сквозь щели в окнах. Хуземан чувствовал себя отвратительно. Проклятое ожидание! Прошло уже столько томительных недель. Неизвестно, когда наладится нормальная жизнь. Его подчиненные почти не вылезают из подвала. Воздушные налеты следуют один за другим. На немецкие города беспрерывно падают бомбы. И его вилла не избежала этой печальной участи. Ровно половину дома словно бритвой срезало. Жизнь стала теперь временным явлением. А это действовало на нервы. Консул, как зверь в клетке, беспокойно ходил по кабинету. Когда же все это кончится! О, тогда он знал бы, что ему делать. Раньше у него были неплохие связи с американскими и английскими фирмами. Заморские друзья не оставят его в беде. Он подошел к радиоприемнику, включил его и услышал: «Говорит Лондон… говорит Лондон!» «Сейчас будут передавать последние известия», — подумал Хуземан.

Вдруг консул услышал позади себя скрип открываемой двери. Черт возьми! Он забыл запереть ее! Он втянул голову в плечи, словно ожидая удара, потом медленно обернулся. В дверях стоял незнакомый мужчина, одетый наполовину в военную форму, наполовину в штатское платье. Хуземан посмотрел на вытертое пальто незнакомца, потом перевел взгляд на его бледное лицо, заросшее щетиной.

— Что вам угодно, кто вы такой? — хрипло спросил он.

Незнакомец посмотрел на консула, потом на приемник, затем снова на консула.

— Это Белльвю, тринадцать?

— Д-да… Белльвю, тринадцать, — неуверенно произнес Хуземан. Оба облегченно вздохнули: консул — потому что удостоверился, что этот человек не из гестапо; незнакомец — выяснил, что попал туда, куда надо.

— Где Анни?

— Анни здесь больше не — живет… Откуда вы знаете ее?

Мужчина покачал головой. У него сейчас не было времени для долгих объяснений. Он еще раз бросил взгляд на радиоприемник, как будто для того, чтобы придать своим словам больше веса, и повелительным тоном сказал: — Вы сейчас меня спрячете… и дадите что-нибудь из одежды… только поскорее… меня ищут…

Хуземан помедлил немного. В наступившей тишине вдруг раздался голос диктора, говорившего по-немецки: «Вы сделаете это! Или вы хотите…»

— Нет, нет, — заторопился вдруг консул, — конечно, я помогу вам… — Он жестом пригласил незнакомца следовать за собой.

Кунерт хорошо выспался. Было раннее утро, когда он проснулся. На улице еще царили предрассветные сумерки. Весь дом словно вымер, снаружи тоже не доносилось ни единого звука. Моряк встал и прошел в ванную. С нескрываемым любопытством он стал рассматривать одежду, которую ему приготовил консул. Еще вчера вечером Кунерт понял, что тот решил помочь ему вовсе не из благих намерений.

— Я дам вам одежду моего зятя. Ему она больше не понадобится. В ней вы не так будете бросаться в глаза, как в вашем странном наряде. Мне, конечно, не хотелось бы, чтоб я из-за вас влип.

«Разумеется, нет», — подумал Кунерт и про себя посмеялся над этой любовью к ближнему, вызванной скорее страхом, чем желанием сделать добро. Выкупавшись, Кунерт побрился и теперь выглядел совсем другим человеком, Только голод снова напомнил, в каком положении он все еще находится.

Закончив туалет, Кунерт вернулся в комнату, в которой было невыносимо холодно. На месте окон зияли огромные дыры, через которые в комнату вместе с пронизывающим ветром попадали струи холодного дождя. Хозяина Кунерт нашел в кабинете. Старик сидел, закутавшись в купальный халат, лицо его выражало недовольство. По всей вероятности, он обдумал ночное происшествие и пришел к определенному выводу. Консул холодно приветствовал Кунерта.

Несомненно, он твердо решил отделаться от ночного гостя, и как можно скорее:

— Гм… я хотел вам сказать, вы поймете меня… у меня нет больших запасов продуктов. Если вы уйдете сейчас, я дам вам немного денег. Вы пойдете по улице до ближайшего поворота. Увидите небольшую лавку. Там будет женщина, ее мужа нет сейчас. Назовете мое имя, получите, что вам нужно. Но если в лавке будут люди, подождите, пока они уйдут. Сделайте вид, что вам необходимо поговорить с хозяйкой наедине.

С этими словами консул открыл ящик письменного стола, вытащил несколько крупных банкнот и протянул их Кунерту.

Наступило неловкое молчание. Хуземан кашлянул несколько раз, затем встал и начал нервно расхаживать по кабинету.

— Ну, я тогда пошел… — неуверенно произнес Кунерт.

Консул остановился, затем подошел к нему:

— Желаю удачи… только, ради бога, будьте осторожны!

Старик пожал незнакомцу руку, и невольно радостное выражение появилось на его лице. Он поспешно проводил моряка до двери.

Полдня пробродил Кунерт по улицам. В лавке на углу, о которой сказал ему Хуземан, он купил только самое необходимое.

Иногда он садился в трамвай, притворяясь, что едет по какому-то делу. Два раза заходил в бар и пил пиво. Он старался избегать оживленных мест, ведь мало ли что могло случиться…

Во второй половине дня ему пришлось больше трех часов просидеть в подвале одного из больших магазинов на Менкебергштрассе. В промежутках между разрывами фугасок он прислушивался к разговорам людей, сидевших вместе с ним. Давно он уже не был в Германии, и если не считать его разговора с адмиралом и знакомства с гестапо, то можно сказать, что он совсем не знал мыслей и дум простого народа, не один год уже несшего на себе непосильное бремя войны. Откровенность, с которой горожане проклинали сейчас все на свете, поразила его. Но одновременно она казалась ему неоспоримым доказательством, что эта война не может долго продолжаться. Только бы выжить, дотянуть, дождаться конца! Эта мысль все чаще и чаще вспыхивала в его мозгу.

В кармане пальто он нащупал бумажку, которую ему дал Хуземан. На ней был написан адрес Анни Ратьен, а также название фабрики, где она работала. Анни жила недалеко от главного вокзала. Кунерт решил, что идти на фабрику не имеет смысла. Он не знал Анни, а спросить о ней было некого. Там можно было навлечь на себя только подозрения. Значит, придется подождать, пока она вернется с работы.

Около шести часов вечера он пришел к ее дому.

Сердце учащенно забилось, когда на двери квартиры он увидел табличку: «Ратьен». Было ли за этой дверью спасение для него? Найдутся ли здесь люди, которые не побоятся помочь ему? Кунерт чувствовал себя сейчас очень одиноким.

Не найдя кнопки звонка, он осторожно постучал в дверь. Прислушался. В квартире определенно кто-то был: Кунерт ясно слышал голоса. Он постучал еще раз.

— Сейчас! — раздался за дверью женский голос. И пока Кунерт размышлял, принадлежал ли этот голос Анни, дверь открылась.

Он увидел перед собой женщину среднего роста, примерно лет тридцати. Она стояла, склонив немного набок голову, едва приметная улыбка играла на ее губах.

— Что вам угодно?

Кунерт растерялся. Осторожно он осмотрел лестничный пролет и, убедившись, что они одни, робко спросил:

— Вы знаете Геллера?

Женщина ответила утвердительно.

— Он послал меня к вам. Не могу ли я…

Анни не дала ему договорить и пригласила войти.

Консул Хуземан стал вдруг чудить. Последние несколько недель особенно подействовали на него. После гибели Тен Бринка Ютта снова переехала за город, Анни тоже ушла от него. Беспрерывные воздушные налеты нарушили нормальный ритм жизни. Консул постепенно опускался. Каждый день он старался как-то убить время и все, начиная с чистки обуви и кончая приготовлением обеда, делал сам. Правда, служанка приходила к нему через каждые два — три дня, но эти посещения были для него скорее неприятны и вызывали у него не чувство благодарности, а совсем обратное. Консул ни разу не обмолвился с Анни о незнакомце, искавшем ее и ночевавшем в его доме. Он вообразил себе» что если он будет молчать, то все будет так, будто ничего не случилось. Потом он просто не хотел, чтобы она знала об этом. Но с того дня, когда ой выпроводил незнакомца из своего дома, ему казалось, что женщина смотрела на него так, будто была о чем-то хорошо осведомлена. В ее взгляде старик читал еще что-то. Это было презрение. Хуземан чувствовал себя покинутым. В это тяжелое время каждый был занят только собой, поэтому его никто не навещал. В один дождливый день в дверь его дома громко постучали. И не успел консул сказать: «Войдите!» — как дверь распахнулась.

Перед ним стоял Рихтер, тот самый гестаповец, которому было приказано поймать Кунерта. Стоя на пороге и заложив руки в карманы пальто, он внимательно осматривал комнату. Циничная усмешка обнажала его длинные, лошадиные зубы.

— Я нахожу весьма оригинальным, что член национал-социалистской партии Хуземан укрывает врага государства!

Консул поднялся. Его задрожавшие руки искали опоры. Нащупав письменный стол, он попытался дать твердый, вразумительный ответ.

— А я нахожу ваши слова не менее оригинальными. Позволю спросить, с кем имею честь?

— Ха-ха-ха-ха!.. Ты слышал, Ханне? — с этими словами Рихтер повернулся ко второму мужчине, стоявшему позади него. — «Честь»… ну и насмешил… Вы попали в самую точку. Как вы полагаете, что за разговорчивые люди стоят перед вами? Ну, хватит, это только для начала. Знаете некую Анни?

— Да, это была наша служанка, но сейчас она у нас не…

— Хватит, заткнись. Остальное мы выясним в другом месте!

Рихтер подошел к Хуземану и схватил его за рукав.

— Пойдем!

— Но, господа, я же кон…

— Молчать! О том, кто ты есть, мы тебе еще постараемся внушить! Очень возможно, что ты скоро никем не будешь! Пошел, хватит дурака валять! — Рихтер толкнул старика, потом с силой двинул его в зад ногой, так что консул вылетел в коридор.

Белльвю была тихой улицей. И едва ли кто-нибудь заметил, как двое мужчин втолкнули третьего в автомобиль, стоящий около дома № 13.

Дни «тысячелетнего рейха» были сочтены. Его последний правитель олицетворял теперь для всех смерть с косой, которая безжалостно косила, сметала все на своем пути, опустошала улицы, поля, последние очаги сопротивления, подвалы и квартиры. Везде она пожинала свой кровавый урожай.

Допрос консула Хуземана не дал сколько-нибудь значительных результатов. Дом, в котором жила Анни Ратьен и где Кунерт нашел для себя убежище, стал жертвой очередного воздушного налета. Анни, ее отец и моряк приютились у друзей в Альтоне.

В эти дни, когда меловые надписи на полуразрушенных стенах служили единственным указателем улиц, само гестапо не в состоянии было найти что-либо. Трое исчезли, растворились в этом хаосе.

Рихтер чувствовал, что консул его обманывает. Он мучил Хуземана, пытал его с упорством одержимого, пытаясь выжать нужные показания.

Однажды — это было в часы, когда фашизм неудержимо приближался к своему концу, — Хуземана нашли в камере мертвым. Не выдержав пыток, он повесился.

Они сидели в маленькой, тесной рабочей квартирке. Анни варила суп, секрет приготовления которого был известен только ей одной. У стены на табурете, сгорбившись, сидел ее отец, наблюдая за двумя другими мужчинами, расположившимися у стола. Один из них, молодой, радостный и счастливый, нашедший наконец после долгих поисков свою Анни, был бывший унтер- офицер, а теперь рабочий судоверфи Георг Геллер. Вторым был Кунерт. Он был тих и задумчив. Казалось, что он выздоравливает во второй раз, так же, как это было год назад, в Штатах. Последние недели перед капитуляцией он словно находился в летаргическом сне, часами просиживая в углу, не произнося ни слова и безучастно слушая, что говорил старик Ратьен, обращаясь к нему. Когда кончилась война и вернулся Геллер, Кунерт немного оживился. У Геллера была своя манера справляться со всем: он не раздумывал долго, а делал все одним махом. Он заботился о топливе, доставал откуда-то хлеб, картофель. Его жизнерадостность и энергия заражали окружающих, и понемногу Кунерт начал приходить в себя. Но по-настоящему матрос с «Хорнсрифа» ожил всего несколько дней назад.

Однажды вечером, вот так же, как и сегодня, они сидели все вместе за столом. Кунерт рассказывал о своих переживаниях. Об этом он говорил уже не в первый раз. Ему было хорошо, когда его слушали. Разочарование при возвращении в Германию, возмущение несправедливостью бередили душу.

В этот вечер Геллер не выдержал. Он грубо оборвал Кунерта:

— Да перестань же ты наконец! Все об одном и том же! Так же нельзя! Мы ведь все немало горя хлебнули. Посмотри же хоть раз вперед, начни работать. Руины надо убрать, на их месте мы хотим построить новый, лучший мир… И рассчитаться с теми, кто виноват во всех наших несчастьях, мы тоже должны! Вот здесь и ты скажи свое слово, ты, единственный человек с «Хорнсрифа», оставшийся в живых. Нам некогда сейчас бездельничать. Ты слышишь, Кунерт, мы хотим начать новую жизнь! Ты должен, черт тебя побери, собрать всю свою волю!

Старик Ратьен вмешался в разговор и говорил с моряком, наверное, целый час, спокойно, уверенно. Его слова были для Кунерта чем-то вроде крепкого рукопожатия верного друга.

Лишь в конце этой длинной беседы — был уже поздний вечер — Кунерту показалось, что с его глаз спала пелена, так долго мешавшая видеть то, чего он не увидел в родительском доме в годы детства, в годы военной службы и войны. Он положил руки на стол и поочередно посмотрел на всех:

— Все, что было до сих пор, кажется мне злой, ужасной ошибкой. Мне действительно нужно начать все сначала. У меня сейчас такое чувство, будто я ребенок и должен заново научиться ходить. Вы поможете мне?

В глазах его светилась страстная мольба. Все радостно кивнули ему в ответ.

Примечания

1

Игра слов: по-немецки рыба — фиш. — Прим. ред.

2

Абвер — гитлеровская военная разведка и контрразведка.

Content

Вальтер Треммин
ТАЙНА «ХОРНСРИФА»
Перевод с немецкого

Примечания