КОСМОПОЛИС

КОСМОПОЛИС

Дон ДеЛило

Перевод: Mishoon_5, корректировка: Селена_Робстен

Специально для twilight-saga.ru

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

2000 г.

Апрель.

1

Сон покидал его чаще теперь. Не раз и не два в неделю, а четыре-пять дней кряду. Почему это случилось? Что он сделал? Он не гулял по ночам до самого восхода солнца. Не было друга, которого он любил бы настолько, чтобы говорить с ним часами по телефону. Сказать было нечего. Дело не в словах, а в тишине.

Он пытался читать, чтобы заснуть, но это только больше располагало к бодрствованию. Он читал научную литературу и стихи. Ему нравились короткие стихи. Ему нравилось просто смотреть на четкие ряды букв, будто бы выжженных на бумаге. Читая стихи, он мог ощутить свое дыхание. Обычно поэзия заставляет смотреть на вещи, которые мы не привыкли замечать. Это и было притягательным в стихах, по крайней мере для него. Долгие недели он сидел по ночам в вращающейся комнате на третьем этаже своего дома, прислушиваясь к собственному дыханию - вздох за вздохом.

Однажды ночью он пытался заснуть стоя, в своей комнате для медитации, но он не был ни монахом, ни адептом, чтобы так спать. Пропустив фазу сна, он впал в транс - в безлунное спокойствие, где все силы находятся в равновесии друг с другом. Покой длился недолго - всего лишь маленькая пауза в суетливой жизни.

Решение невозможно было найти. Он пробовал успокоительные и снотворные препараты, но они вызвали у него зависимость и чувство, будто внутри все сжимается в тугую спираль. Все, что он делал, казалось мучительным и неестественным. Даже самая безобидная мысль носила оттенок беспокойства. Что же он сделал? Он не консультировался с психологом, сидя в высоком кожаном кресле. Он читал Фрейда, но с ним покончено, на очереди Эйнштейн. Ночью он читал его Теорию Относительности, на английском и немецком, но отложил книгу, лежа без единого движения, пытаясь наконец собрать силу воли, чтобы сказать слово, которое выключит свет в комнате. Но кроме шума в голове, для него ничего не существовало.

Когда придет его час, умрет не он. Умрет весь окружающий мир.

Он стоял у окна и смотрел на рассвет великого дня. Оттуда открывался чудесный вид на мосты, узкие речки, поселения на окраинах, которые издалека выглядели как простые клочки земли. И все это делилось на землю и небо, которое можно было назвать только одним словом - недосягаемое. Он не знал чего хотел. Над рекой еще стояла ночь, и пепельного цвета дым парил над трубами. Он представил, что шлюхи уже наверное исчезли из освещенных лампами уголков на улицах, другие представители устаревших профессий только только начинали работу, грузовики с продуктами выезжали из рынков, а грузовики с газетами - из погрузочных доков. Фургоны с хлебом сейчас наверное проезжают через город и несколько отставших от сумасшедшей колонны машин едут по причудливому узору из улиц, с пульсирующим тяжелым звуком, льющимся из динамиков.

Однако, самым величественным зрелищем было поднимающееся за мостом солнце. Он смотрел, как сотни чаек следовали за покачивающимся яликом вниз по реке. У чаек большое и сильное сердце. Он знал, что оно непропорционально размеру их тела. Его как-то заинтересовала анатомия птиц, и он изучил все, даже самые мелкие, подробности. У птиц полые кости. Ему понадобилось несколько часов, чтобы усвоить все это.

Он не знал чего хотел. Но потом его осенило. Он хотел постричься. Постояв еще немного у окна, он смотрел на одинокую чайку, парившую высоко в потоках воздуха, восхищаясь ею, пытаясь понять птицу, чувствуя сильный и частый стук голодного сердца этого падальщика.

Он был одет в костюм с галстуком. Костюм скрывал его слишком накаченную грудь. Ему нравилось качаться по ночам: поднимать тяжелые металлические штанги и отжиматься. Это помогало избавиться от неприятных мыслей, скопившихся в течение дня.

Он гулял по своим апартаментам, состоящим из сорока восьми комнат. Он делал так, когда чувствовал нерешительность и подавленность, прошел рядом с крытым бассейном, комнатой для игры в карты, тренажерным залом, аквариумом с акулой и проекционным залом, остановившись у клетки с борзыми собаками, немного с ними поговорив. Затем он направился в пристройку, служившую для слежения за курсом валюты и исследования финансовых отчетов.

Вопреки ожиданиям, курс иены вырос за ночь.

Он снова поднялся на жилой этаж, шагая теперь медленнее и останавливаясь в каждой комнате, запоминая каждую деталь, поглощая каждый луч и волну энергии.

Картины, висящие на стенах, были в основном красочные и состояли из геометрических фигур. Большие полотна, заполняющие комнаты и высоко висящие картины в белых тонах, вкупе с небольшим фонтаном создающие атмосферу умиротворяющего спокойствия в атриуме. Без них там царила тревожность, требующая полнейшей тишины, чтобы окружающее можно было четко увидеть и почувствовать. Это была своего рода мечеть, под сводом которой шаги были почти не слышны, а сизые голуби тихонько ворковали. Ему нравились картины, которые были непонятны для гостей. Те, которые были светлее, становились незаметными на фоне желто-зеленых мраморных плит. Старые картины внушали чувство опасности. В новых этого уже не было.

На лифте, в котором звучала музыка Сати, он доехал до мраморного холла, задумываясь об асимметрии своей простaты. Он вышел из здания, перешел улицу, и повернулся, чтобы посмотреть на здание, где он живет. Он чувствовал какую-то связь с ним. Это был 89-этажный небоскреб, в неприметной оболочке из темно-бронзового стекла. Небоскреб и человек находились на одной плоскости. Он было высотой в девятьсот футов - самое высокое жилое здание в мире - продолговатое жилище, единственным достоинством которого являлась высота. Постройка была настолько простая, что со временем становилось понятно, насколько она груба. Но небоскреб нравился ему в это время года. Ему было приятно стоять и смотреть на него, когда он чувствовал себя беспокойно, сонно и отреченно.

Ветер дул со стороны реки. Он вытащил карманный органайзер и подумал о том, как старомодно звучит слово "небоскреб". Ни одно современное строение не должно называться этим словом. Это слово принадлежало к старым, наполненным страхом, временам, к напоминающим стрелы башням, которые превратились в мифы еще задолго до его рождения. Органайзеры тоже устарели и скоро канут в небытие. Он знал, что когда-нибудь ему придется его просто выбросить.

Вид небоскреба придал ему силы и решительности. Он знал чего хочет - постричься, но он еще немного постоял среди постепенно усиливающегося шума улиц и изучал здание снаружи и изнутри. Еще одним его достоинством было то, как он едва касаясь приламливал свет, отражающийся от реки, и молча копировал контуры небесных волн. Казалось, он состоял только из углов и отражений. Он провел взглядом от самой макушки небоскреба, до основания, чувствуя какую-то общность, будто находясь по одну сторону плоскости и деля одно и то же окружение. Эта плоскость отделяла внутрь от наружи и пренадлежала ему не меньше, чем небоскребу. Однажды, принимая душ, он задумывался о плоскостях.

Он надел солнцезащитные очки. Затем снова перешел улицу, приближаясь к линии белых лимузинов. В целом там было десять машин: пять стояли у обочины, напротив небоскреба, на Первой Авеню, и еще пять выстроились в ряд на улице, пересекающей эту, в направлении к западу. С первого взгляда, машины выглядели одинаково. Но некоторые из них были на фут или два длиннее остальных, в зависимости от требований владельцев.

Водители курили и болтали, стоя на тротуаре без фуражек, но в темных костюмах. Они все были напряжены, но это можно было заметить только тогда, когда их глаза начинали блестеть, они тушили свои сигареты и принимали более официальную позу, заметив клиента издалека. А пока они продолжали свой разговор: одни говорили с акцентом, другие - без, и ждали инвестиционных банкиров, богатых землевладельцев, рисковых инвесторов, владельцев программного бизнеса, повелителей кабельного и спутникового телевидения, биржевых брокеров, газетных редакторов, или бывшего главу какого-нибудь разрушенного голодом и войной штата.

В парке на противоположной стороне улицы стоял бронзовый фонтан, с железной статуей и разноцветными копейками, лежащими на дне. Мужчина в женской одежде выгуливал семь элегантных собак.

Ему нравился тот факт, что машины были неразличимы друг от друга. Он хотел такую машину, потому что думал, что она была всего лишь теоретической моделью, невесомой, не смотря на размер. Машины были больше идеей, чем объектом для него. Но он знал, что это не так. Он говорил так чтобы произвести впечатление, но сам в это не верил. Он поверил в это только однажды. На самом деле ему нравилась эта машина, потому что она была не только большой, но в ней еще и была какая-то агрессивность и презрение к окружающему миру. Это был страшный мутант, разбивавший любой аргумент против себя вдребезги.

Главе его службы безопасности нравилась машина из-за ее анонимности.

Длинные белые лимузины стали самыми незаметными машинами в городе. Торвал, энергичный и будто бы лишенный шеи человек, чью голову, казалось, можно было спокойно снять с плеч, ждал на тротуаре.

- Куда? - спросил он.

- Мне нужно постричься.

- Президент у нас в городе.

- Неважно. Мы хотим постричься. Нам надо ехать через город.

- В нескольких дюймах отсюда мы наткнемся на митинг.

- А можно мне узнать, о каком президенте мы говорим?

- О президенте Соединенных Штатов. Будут расставлены барьеры, - сказал он, - целые улицы буквально перестанут существовать.

- Покажи мне мою машину, - сказал он мужчине.

Водитель, готовый в скором времени пробежать перед бампером и добраться до своей двери в 35 футах отсюда, держал пассажирскую дверь открытой. Там, где кончалась линия из белых лимузинов, параллельно ко входу в Японское Сообщество, расположилась еще одна линия машин - легковые автомобили, черные или синие, рядом с которыми водители ждали членов дипломатических миссий, делегатов, консулов и атташе в солнцезащитных очках.

Торвал сел впереди, рядом с водителем и разными бортовыми компьютерами, дисплеем ночного видения на нижнем ветровом стекле, отображающим обзор инфракрасной камеры на бампере машины.

Шайнер, его глава по технологии, ждал внутри машины. У него было маленькое мальчишечье лицо.

Он больше не смотрел на Шайнера. Уже три года как не смотрел. Потому что посмотрев однажды, узнаешь все. Даже то, что его костный мозг будто расфасован по колбам. На нем была выцветшая рубашка и джинсы. Он сидел сгорбившись так, будто мастурбирует.

- Что у нас новенького? – спросил Эрик.

- Наша система безопасна. Нас ни за что не взломают. Нет никакого злодейского плана, - ответил Шайнер.

- Поживем - увидим.

- Нет, Эрик. Мы провели все возможные тесты. Никто не перезагружает систему и не манипулирует нашими сайтами.

- И когда мы все это успели?

- Этим занималась группа быстрого реагирования, вчера, в комплексе. Наш страховщик сделал анализ угрозы. Мы защищены от атак.

- Везде?

- Да.

- Даже в машине?

- Именно так, даже в машине.

- В моей машине? В этой машине?

- Да, Эрик, прошу тебя.

- Мы были вместе, я и ты, во всех, даже самых мелких, начинаниях. Я хочу чтобы ты мне сказал, хватит ли тебе стойкости для этой работы. Потому что честность...

- В твоей машине. В этой машине.

- ...и жестокость о тебе многое скажут. Я много слышу про нашу легенду. Что-то вроде: мы такие молодые и умные и нас растили волки. Но феномен репутации - деликатная штука. Человек зарабатывает себе славу играя по-крупному, но его может погубить какая-нибудь мелочь. Не у тебя мне нужно про стойкость спрашивать.

- Что?

- Где была машина после того, как мы провели эти тесты?

- Не знаю.

- Куда деваются все эти лимузины ночью?

Шайнер отчаянно погрузился в пучину смысла этого вопроса.

- Знаю, что меняю тему. Просто я в последнее время мало сплю. В основном смотрю на книги и пью бренди. Но мне интересно, что случается со всеми этими длинными лимузинами, скитающимися по суетящемуся городу весь день? Где они проводят ночь?

Машина наткнулась на пробку еще до того, как достигла Второго Авеню. Он сидел на заднем пассажирском сидении и смотрел на множество дисплеев. На каждом экране была куча информации, разные символы и графики, мелькали разноцветные цифры. Он впитал всю информацию за несколько длинных, спокойных секунд, игнорируя голоса людей, сидящих впереди. Среди разных датчиков стояли микроволновка и кардиомонитор. Он посмотрел в движущуюся камеру и она взглянула на него в ответ. Раньше он управлял здесь всем вручную, но с этим было покончено. Техника теперь почти не требовала прикосновений. Он мог включить большинство приборов с помощью голосовых команд или просто махнуть рукой какому-нибудь монитору, чтобы тот отключился.

Рядом с их машиной протиснулось такси, водитель которого неустанно жал на клаксон. Это запустило цепную реакцию. Шайнер, сидящий лицом к задней части машины, рядом с небольшим баром, выпрямился на своем откидном сидении. Он пил свежий апельсиновый сок через пластиковую соломинку, торчащую из стеклянного стакана под тупым углом. Он кажется свистел через соломинку, в промежутках между глотками сока.

- Зачем? - спросил Эрик.

Шайнер поднял голову.

- У тебя никогда не было чувства, будто ты не имеешь понятия что происходит? - продолжил он.

- Мне стоит спрашивать о чем ты говоришь?

Шайнер говорил в свою соломинку так, будто бы это была какая-то разновидность микрофона.

- Весь этот оптимизм, весь этот прогресс и процветание. Все происходит неожиданно, как взрыв. Причем все одновременно. Если я вывихну руки, что я почувствую? Я знаю, что ты анализируешь миллионы мелочей каждые десять минут. Схемы, коэффициенты, индексы, куча информации. Мне нравится информация. Она - наша любовь и наш свет. Невероятнейшее чудо! И благодаря ей мы что-то значим для мира. Люди едят и спят в тени нашей работы. Но в то же время остается вопрос - зачем?

Повисла долгая пауза. Наконец, он взглянул на Шайнера. О чем он вообще ему говорил? Его замечание не было остроумным или правдивым. На самом деле, то, что он сказал, не имело смысла.

Они сидели среди нарастающего шума клаксонов. Было в этом шуме что-то необычное, то, что он не хотел забывать. В нем звучала боль, будто жалобная песнь, настолько старая, что казалась первобытной. Он подумал о мужчинах, в шерстяных набедренных повязках, яростно кричавших перед тем, как выполнить свое предназначение - убить и съесть. Сырое мясо. Это была их цель - то, в чем они так отчаянно нуждались.

Сегодня в холодильнике были только напитки и ничего подходящего для подогрева в микроволновке.

- Есть какая-то особенная причина, почему мы в машине, а не в офисе? - спросил Шайнер.

- Как ты узнал, что мы в машине, а не в офисе?

- Если я отвечу на этот вопрос...

- На каком основании ты сделал такое заключение?

- ...я точно скажу что-то немного умное, но в основном поверхностное и скорее всего в каком-то смысле неправильное. И ты будешь жалеть, что я вообще появился на этот свет.

- Мы в машине, потому что мне надо постричься.

- Почему бы тебе не пригласить парикмахера в офис и постричься там? Или пусть парикмахер подстрижет тебя прямо в машине, а потом поедем в офис.

- Нет. Что есть у процесса стрижки? Ассоциации конечно же: календарь на стене, множество зеркал. К тому же тут нет парикмахерского кресла. Тут ничего не поворачивается, кроме камеры.

Он поменял позу на сидении и смотрел, как камера последовала за его движением. Когда-то видео, записываемое на камеру, транслировалось по всему миру из машины, самолета, офиса и некоторых частей его дома. Но возникли проблемы с безопасностью и теперь изображение видят только несколько людей: медсестра и два вооруженных охранника, сидящих в офисе без окон. Теперь устарело даже слово офис.

Он бросил взгляд через окно слева. Потребовалась всего секунда, чтобы понять, что он знал женщину, сидящую на заднем сидении такси, ехавшего рядом. Это была его супруга Элиз Шифрин, с которой они были в браке уже целых 22 дня. Она была поэтессой, наследницей великого Шифрина, который потрясал своими произведениями Европу и весь мир. Он предупредил Торвала и, выйдя из машины, постучал в окошко такси. Элиз удивленно улыбнулась ему. Ей было где-то 25 лет, в чертах ee лица угадывалась какая-то утонченность, а глаза были большими и простодушными. В ее красоте было что-то глубокое. Возможно, это было интригующим фактом, а возможно - нет.

Ее шея слегка вытянулась и она неожиданно устало засмеялась. Ему нравилось, как она касалась пальцем своих губ, когда хотела выглядеть погруженной в какие-нибудь мысли.

Ее стихи были говном.

Она отодвинулась и он сел рядом. Звук клаксонов то утихал, то становился громче, будто какая-то ритуальная музыка.

Такси по диагонали пересекло перекресток и остановилось к западу от Второго Авеню, застряв в еще одной пробке. Торвал на лимузине следовал за ними.

- Где твоя машина?

- Мы ее не нашли, - сказала она.

- Поедем на моей.

- Не могу, правда не могу. Я знаю, что ты работаешь даже в машине. А я люблю такси. Никогда не отличалась особым знанием географии, к тому же многое можно узнать, спросив таксиста, откуда он приехал.

- Они приезжают из ужаса и отчаяния.

- Да, именно. Узнаешь о несправедливости в других странах во время поездки на такси.

- Мы в последнее время мало виделись. Я искал тебя сегодня утром.

Он снял солнцезащитные очки, чтобы произвести впечатление. Она взглянула на его лицо, спокойно, фокусируя на нем внимание.

- У тебя голубые глаза, - наконец сказала она.

Он поднял ее руки и поднес их к своему лицу, облизывая и вдыхая их запах. У Сикха, который был за рулем, не хватало одного пальца на руке (Сикхы - индийцы - мусульмане, носят чалму - прим. пер.). Эрик внимательно рассмотрел обрубок оставшийся от пальца. Впечатляюще. Весьма серьезная вещь - след на теле, несущий в себе историю и боль.

- Ты еще не завтракала?

- Нет, - ответила она

- Отлично, я бы сейчас съел чего-нибудь жирного.

- Ты никогда не говорил, что у тебя голубые глаза.

Он почувствовал замешательство в ее смехе и, прикусив сустав ее большого пальца, открыл дверь. Они вышли на тротуар и направились в кафе у угла здания.

Он сел спиной к стене, наблюдая как Торвал занял позицию около входа, откуда было видно все помещение. Здесь было много людей, говорящих на французском, сомалийском. Он слышал обрывки фраз на этих языках в гуще разнообразного шума. Так выглядела 47 улица: смуглые женщины в балахонах цвета слоновой кости, не смотря на ветер, дующий со стороны реки, направлялись в секретариат ООН, виднелись жилые небоскребы, называющиеся Моул и Октавия, няни-ирландки толкали коляски с детьми в парке, и конечно Элиз, швейцарка, наверное, по-национальности, сидела по ту сторону стола.

- О чем будем говорить? - спросила она.

Перед ним стояла тарелка с блинчиками и сосисками, в ожидании кусочка масла, которое растаяло бы на на ней. Нацепив еду на вилку, он бы обмакнул ее в холодный сироп и смотрел бы, как вилка погружалась в него. Он осознал серьезность ее вопроса.

- Мы хотим сделать вертолетную площадку на крыше. Я уже получил разрешение на использование воздушного пространства, но нужно еще кое-что изменить в планировке здания. Ты не голодна?

Похоже, еда ее совсем не привлекала. Зеленый чай и тост оставались нетронутыми.

- И еще надо настроить угол съемки рядом с лифтом. Давай поговорим о нас.

- Ты и я. Мы здесь. Так что да, можем поговорить о нас.

- Когда мы снова займемся сексом?

- Скоро, обещаю, - ответила она.

- Мы давно этим не занимались.

- Когда я работаю, мне нужно много энергии.

- Когда ты пишешь?

- Да.

- Где ты работаешь? Я тебя ищу, Элиз.

Он смотрел как Торвал, в тридцати футах от него, зашевелил губами, видимо говоря что-то в микрофон, прикрепленный на лацкан рубашки. На нем был еще и наушник от мобильника, находящегося под пиджаком, около пистолета с голосовым управлением. Оружие было чешским - еще одно свидетельство интернациональности этого района.

- Нахожу себе какое-нибудь укромное местечко, как всегда. Моя мать вечно кого-нибудь отправляла, чтобы меня найти, - сказала она, - Служанки и садовники искали меня везде. Она наверное думала, что я могу исчезнуть.

- Мне нравится твоя мать. У тебя ее грудь.

- Ее грудь?

- Отличные стоячие сиськи, - ответил он.

Он быстро поглощал свою пищу, затем съел и ее еду. Ему казалось, что он ощущает, как глюкоза внедряется в его клетки, вызывая уже другие желания в теле. Он кивнул хозяину кафе, греку с острова Самос, который махал ему рукой из-за стойки. Ему нравилось приходить сюда, потому что это не нравилось Торвалу.

- Скажи мне вот что. Куда ты сейчас поедешь? - спросила она, - На какую-то встречу? В свой офис? Где твой офис? Кто ты по профессии вообще?

Она взглянула на него поверх скрещенных пальцев, пряча улыбку.

- Ты знаешь многое. Думаю, это и есть твоя работа, - продолжила Элиз, - Думаю, ты посвятил себя знаниям. Ты собираешь информацию и превращаешь ее во что-то великое и ужасное. Ты опасный человек. Я права? Ты мечтатель.

Он смотрел, как Торвал приложил руку к уху, слушая голос звучащий в наушнике. Он знал, что эти приборы тоже устарели. Все, кроме, наверное, пистолета. Но ведь мир и сам уже затерялся в густой мгле.

Он стоял рядом с неправильно припаркованной машиной и слушал Торвала.

- Сообщение из комплекса. Вполне вероятно, что есть опасность нападения. Нельзя этим пренебрегать. Это значит, что наша поездка через город...

- Таких опасностей мы уже навидались. И все было вполне вероятным. Но я ведь все еще стою здесь.

- Опасность грозит не вам, а ему.

- Кому ему, черт побери?

- Президенту. И это значит, что наша поездка через город отменяется, если конечно мы не посвятим этому весь день, запасшись молоком и печеньем.

Ему казалось, что из-за постоянного присутствия Торвала, являющегося, по его мнению, провокацией, его руки были связаны. У него было телосложение тяжелоатлета, умеющего приседать и подниматься со штангой на плечах.

Постоянный контроль усилил чувство собственной физической авторитетности Эрика, изменил его взгляд на стандарты силы и телосложения.

- Люди все еще стреляют в президентов? Я думал, есть более интересные мишени, - сказал Эрик.

Для своей охраны он обычно выбирал людей со спокойным темпераментом. Торвал не попадал под эту категорию. Иногда он был ироничным, а иногда с презрением относился к стандартным процедурам. И его голова... Что-то было не так с этой выпуклостью на его выбритой голове и в необычно посаженных глазах, в которых постоянно был какой-то гнев. Его работа состояла в том, чтобы подбирать правильные слова при каких-либо конфликтах, а не ненавидеть весь безликий мир.

Он заметил, что Торвал перестал называть его "Мистер Пэкер". Теперь он никак его не называл. Этот факт оставил след в характере Эрика.

Он понял, что Элиз уже ушла, а он забыл спросить у нее, куда она направлялась.

- В следующем квартале есть два парикмахерских салона, - сказал Торвал, - нет никакой нужды ехать через город. Ситуация нестабильна.

Бесконечные безымянные люди куда-то спешили, со скоростью двадцать одна жизнь в секунду. Разные лица и разные цвета кожи - потомки самых проворных существ.

Видимо, они все хотели доказать, что необязательно на них смотреть.

Теперь в откидном сидении располагался Майкл Чин, его валютный аналитик. С виду он был спокоен, но в нем угадывалось волнение.

- Я знаю эту улыбку, Майкл.

- Думаю, мы поторопились с иеной. В смысле, есть опасения, что мы слишком рано на нее поставили.

- Все будет так, как нужно нам.

- Да, знаю, как всегда.

- Ты думаешь, я поторопился?

- То, что происходит, нельзя выразить в диаграммах.

- Можно. Просто надо лучше искать. Не доверяй стандартным моделям. Думай за пределами дозволенного. Если иена дает тебе знак, ты должен прочесть его и что-то предпринять.

- Мы делаем большую ставку.

- Я знаю эту улыбку, я хочу ее уважать, но, уверяю тебя, иене уже некуда подниматься.

- Мы взяли в кредит очень, очень большую сумму.

- Я выхожу за рамки обычного, и тебе кажется, что я поступаю опрометчиво.

- Да ладно тебе, Эрик. Все равно эта дискуссия ничего не даст.

- Твоя мать винила улыбку на лице твоего отца. А он винил ее. Видимо, в этой улыбке есть что-то смертельное.

- Думаю, нам придется все уладить.

- Она думала, что тебя нужно записать на специальную консультацию.

У Чина была ученая степень по математике и экономике, но он был еще подростком, со свекольно-красным ирокезом на голове.

Но Эрик принял решение, и Чин начал работать у него и стал частью его системы.

Машина двигалась. Эрик смотрел на овальный монитор под камерой, в котором видел самого себя, проводящего большим пальцем по линии подбородка. Машина остановилась и снова двинулась. Эрик понял, что он только сейчас положил палец на подбородок - спустя одну или две секунды после того, как он это увидел на мониторе.

- Где Шайнер?

- Поехал в аэропорт.

- Почему у нас все еще есть аэропорты? Почему их вообще называют аэропортами?

- Знаю, что если отвечу на этот вопрос, ты меня больше не будешь уважать, - сказал Чин.

- Шайнер сказал, что наша сеть безопасна.

- Значит так и есть.

- Защищена от проникновений.

- Он лучше всех находит бреши в системе.

- Тогда почему я вижу то, чего еще не случилось?

Пол лимузина был обложен каррарским мрамором, из тех же каменоломен, где пятьсот лет назад Микеланджело кончиками пальцев дотрагивался до сияющих белых камней.

Он посмотрел на Чина, погруженного в какие-то свои мысли.

- Сколько тебе лет?

- Двадцать два. Что? Двадцать два.

- Ты выглядишь моложе. Я всегда был моложе, чем все окружающие. Но однажды оказалось, что это уже не так.

- Я не чувствую себя моложе. Я вообще себя не чувствую. Думаю, я готов вообще бросить бизнес.

- Это же как положить жвачку в рот и пытаться ее не жевать. В твоем возрасте, с таким талантом, есть только одна вещь в мире, стОящая профессиональных и интеллектуальных усилий. Понимаешь о чем я, Майкл? Взаимодействие между технологией и капиталом. Их неразделимость.

- Школа была единственной настоящей трудностью в моей жизни, - сказал Чин.

Машина снова застряла в пробке, но уже на Третьей Авеню. Задачей водителя было двигаться вперед через перекресток, а не пятиться понемногу назад.

- Недавно я прочитал стих, в котором крыса становится денежной единицей.

- Да. Это было бы интересно, - произнес Чин.

- Да. Это был бы удар по всемирной экономике.

- Название само по себе лучше, чем "донг" или "квача".

- Название говорит о многом.

- Да. Крыса.

- Да. Торги сегодня закончились понижением крысы по сравнению с евро.

- Да. Финансисты беспокоятся, что русская крыса может быть обесценена.

- Белые крысы. Только подумай.

- Да. "Беременные" крысы.

- Да. Массивный сброс "беременных" русских крыс (сброс - продажа валюты, которая скоро обесценится - прим. пер.).

- Британия переходит на крысу, - сказал Чин.

- Да. Получает статус всемирной валюты.

- Да. США устанавливает крысостандарты.

- Да. Один доллар США равен одной крысе.

- Мертвые крысы.

- Да. Накопление мертвых крыс угрожает всемирному финансовому благополучию.

- Сколько тебе лет? - спросил Чин, - Теперь, когда ты не моложе всех окружающих.

Он смотрел на цифры, бегающие в противоположных направлениях на мониторах позади Чина и понимал, что для него значат все эти графики информации. Он исследовал фигурные диаграммы, показывающие движение органических структур.

Было бы глупо утверждать, что цифры и графики состоят из нестабильной человеческой энергии, будто бы даже тоска или пот превращаются в светлые единицы на финансовом рынке. На самом деле, сама информация имела душу. Она была динамическим аспектом жизненного процесса.

Искусство из алфавитных и нумерических систем, сейчас уже полностью осуществленное в электронной форме, среди бесцветного мира: цифровой мир, определяющий дыхание каждого из миллиардов человек, живущих на планете. Здесь было дыхание биосферы. Наши тела и океаны были здесь - цельные и узнаваемые.

Машина снова двинулась. Он увидел первый из парикмахерских салонов справа от себя, в северо-западном углу улицы. Салон назывался "Filles et Garcons". Он чувствовал что Торвал, сидящий впереди, ждет его приказа, чтобы остановить машину.

Взглянув на козырек второй парикмахерской, находящейся недалеко от первой, он произнес кодовое слово обработчику сигналов на перегородке между водителем и пассажирской частью машины. Сказанное им слово сгенерировало команду на одном из мониторов, вмонтированных в приборную доску.

Машина остановилась перед жилым зданием, находившимся между двух парикмахерских салонов.

Он вышел из автомобиля и, не дождавшись, пока портье отложит телефон, направился по тоннелю в закрытый внутренний двор, мысленно произнося названия растений, обитающих здесь: любящие тень бересклет и лобелия, темно-звездчатый колеус, медово-белая акация с листьями, подобными перу, и нераскрывшимися стручками.

Он не мог вспомнить латинское название дерева, но знал, что оно придет к нему в течение следующего часа или в кратковременном умиротворении следующей бессонной ночи.

Он прошел под аркой, с крестообразным сводом и небольшой решеткой, со свисавшими с нее побегами гортензии.

Наконец Эрик зашел в само здание.

Через минуту он уже был в ее квартире.

Она как-то наиграно коснулась ладонью его груди, будто проверяя, настоящий ли он. Затем они, спотыкаясь и обнимаясь, двинулись в сторону спальни, с грохотом ударившись об дверной косяк. Она освободилась от одной из туфель, но вторую снять не получилось. Ему пришлось ей в этом помочь. Он прижал ее спиной к картине, висящей на стене, изображающей минималистическую схему, написанную за несколько недель, с помощью линейки и графитового карандаша, учениками какого-то художника.

Они даже нормально не разделись до того, как закончили заниматься любовью.

- Я тебя не ждала.

- Просто проезжал мимо.

Они стояли по противоположные стороны от кровати, сгибаясь и выпрямляясь в попытках избавиться от оставшейся одежды.

- Решил заглянуть ко мне? Мило. Я рада. Давно не виделись. Я, конечно же, читала об этом.

Теперь она уже лежала на животе, повернув голову на подушке, и смотрела на него.

- Или может видела по телевизору.

- О чем ты?

- О чем? О свадьбе. Странно, что ты мне не рассказал.

- Не так уж и странно.

- Не так уж и странно. Двое богачей теперь вместе, - сказала она, - Как те свадьбы по-расчету, которые устраивали в старой имперской Европе.

- Если не считать того, что я гражданин мира, с Нью-Йоркскими яйцами.

Он приподнял свои гениталии в руке, затем лег на кровать, вглядываясь в разрисованный бумажный фонарь, свисающий с потолка.

- И сколькими миллиардами вы теперь владеете?

- Она поэтесса.

- Правда? Я думала она из Шифринов.

- Именно.

- Такая богатая и такая черствая. Она разрешает тебе трогать ее "личные" части тела?

- Ты сегодня отлично выглядишь.

- Да. Учитывая что мне сорок семь и я наконец поняла, в чем моя проблема.

- И в чем же?

- Жизнь слишком быстро прогрессирует. Сколько лет твоей супруге? Ладно, неважно. Не хочу этого знать. Прикажи мне заткнуться. Но сначала я задам один вопрос. Она хороша в постели?

- Не знаю.

- Вот в этом и проблема большого наследства, - сказала она, - Теперь, прикажи мне заткнуться.

Он положил руку на ее ягодицу. Несколько минут, они просто лежали в тишине. Ее звали Диди Фэнчер. Она была блондинкой.

- Я знаю то, что тебе хотелось бы узнать.

- Что? - спросил он.

- Ротко сейчас в частной коллекции. Скоро его будут продавать. (Речь идет о картине художника Марка Ротко - прим. пер.)

- Ты видела его?

- Да, три-четыре года назад. Это блестящая вещь.

- Так что насчет капеллы? - спросил он.

- А что с ней?

- Я думал о капелле...

- Ты не можешь ее купить, черт возьми.

- Откуда ты знаешь? Свяжись с владельцами.

- Я думала ты будешь рад даже одной картине. У тебя нет работ великого Ротко, но тебе всегда хотелось иметь хоть одну. Мы же говорили об этом.

- Сколько картин в этой капелле?

- Не знаю. Четырнадцать или пятнадцать.

- Если они продадут мне капеллу, я буду хранить их в целости и сохранности. Скажи им.

- Где ты будешь их хранить?

- В моем доме. Там достаточно места. Я сделаю так, чтобы они поместились.

- Но люди должны это видеть.

- Пусть покупают. Пусть предложат цену выше моей.

- Прости, что я говорю таким недовольным тоном, но капелла Ротко принадлежит миру.

- Она будет принадлежать мне, если я ее куплю.

Диди ударила его по руке, лежащей на ягодице.

- Сколько они за нее хотят? - спросил он.

- Они не хотят продавать капеллу. А я не хочу читать тебе лекции о самопожертвовании и ответственности перед обществом. Потому что я ни на секунду не верю, что ты настолько груб, как стараешься казаться.

- Ты бы поверила. Ты бы приняла мою точку зрения и мое поведение, если бы я был представителем другой культуры, если бы я был пигмейским диктатором, - сказал Эрик, - или каким-нибудь наркобароном, или приходцем из джунглей. Тебе бы это нравилось, не правда ли? Ты бы поддерживала мою несдержанность и эгоистичность. Люди, подобные тебе, вызывают у других замешательство. Но ведь должны оставаться отличии. Если дикарь будет выглядеть и пахнуть как ты - это собьет всех с толку.

Он поменял позу. Теперь его подмышка находилась рядом с ее лицом.

- Здесь покоится Диди, - сказал он, указав на подмышку, - запутавшаяся в своих педантичных нравах.

Он перекатился на живот. Они лежали ближе друг к другу, соприкасаясь бедрами и плечами. Он провел языком по краешку уха и зарылся лицом в ее волосы, нежно их поглаживая.

- Сколько? - спросил он.

- Что для тебя означает трата денег? Какая разница: доллар или миллион?

- За картину?

- За что угодно.

- У меня теперь два личных лифта. Один движется в четыре раза медленнее нормальной скорости и в нем всегда звучат произведения Сати. Именно таким должно быть движение под его музыку. Я езжу на этом лифте, когда нахожусь, скажем так, в растерянности. Это меня успокаивает.

- А кто во втором лифте?

- Брута Фез.

- Кто это?

- Суфийская звезда рэпа (Суфизм - религиозно-мистическое течение в исламе. Путь очищения души от скверных качеств - прим. пер.). Ты не знаешь его?

- Есть вещи, о которых я не знаю.

- Он стоил мне больших денег и сделал меня врагом общества, забрав себе тот лифт.

- Деньги за картины. Деньги за все. Мне пришлось учиться понимать деньги, - сказала она, - Я выросла в благополучии. Мне понадобилось время, чтобы задуматься о деньгах и по-настоящему их увидеть. Я смотрела на них, на все эти купюры и монеты, чувствовала удовлетворение, когда их сама зарабатывала и тратила. Это помогало мне быть собой. Но теперь я уже не знаю, что из себя представляют деньги.

- Я сегодня потеряю много денег, много миллионов, потому что поставил на понижение курса иены.

- Я думала иена стабильна.

- Валютные рынки никогда не бывают стабильны. Никкей работает круглые сутки (Никкей - один из важнейших фондовых индексов Японии - прим. пер.). Каждый день происходят финансовые сделки.

- Я и об этом не знала. Я много чего не знаю. Сколько ты теряешь?

- Сотни миллионов.

Она задумалась, затем прошептала:

- Сколько тебе лет? Двадцать восемь?

- Двадцать восемь, - ответил он.

- Я думаю тебе нужна картина Ротко. Она, конечно дорого стоит, но тебе необходимо ее купить.

- Зачем?

- Она будет напоминать тебе, что ты жив. В тебе есть какая-то тяга к загадкам.

Он провел пальцем по линии между ее ягодиц.

- К загадкам? - повторил он.

- Разве ты не видишь самого себя в любой понравившейся тебе картине? Ты чувствуешь восхищение. Ведь это нельзя проанализировать или объяснить словами. Что ты чувствуешь в этот момент? Ты смотришь на картину и все, но понимаешь, что ты жив. Она говорит тебе, что ты действительно существуешь. И да, ты иногда бываешь намного более задумчивым и милым, чем тебе кажется.

Он сжал ладонь в кулак и протиснул между ее бедер, медленно двигая им туда-сюда.

- Я хочу, чтобы ты поехала туда, и предложила любые деньги за капеллу. Я хочу все, что там есть. Даже стены.

Какое-то время она не двигалась, расслабившись, когда он убрал кулак.

Он смотрел, как она одевается, будто даже не думая об одежде. Вместо этого она думала о незаконченных делах, от которых он ее оторвал своим неожиданным визитом. Она выглядела грустной и утомленной, засовывая руку в кремового цвета рукав, а он искал причины, чтобы презирать ее.

- Помню, ты однажды мне кое-что сказала.

- Что же?

- "Талант выглядит эротичнее, когда он утерян".

- И что я имела в виду? - спросила она.

- Ты имела в виду, что я всегда слишком расчетлив. И талантлив. В бизнесе, в личной жизни и в жизни вообще.

- Я и секс имела в виду?

- Не знаю. Ты скажи.

- Не такой уж расчетливый, но талант определенно есть. И ты всегда стараешься быть главным. В одежде или без. Думаю, это тоже талант.

- Но тебе чего-то не хватало. Или нет? В этом была вся суть, - продолжил он, - Талант и энергичность использовались на благо общества.

Она искала свои туфли.

- Но это больше не так, - сказала она.

Он смотрел на нее и думал. Думал о том, что ему не нравится удивляться. Даже если его удивит такая женщина как она, которая могла бы научить его смотреть и чувствовать удовольствие, плавящееся в красочных картинах.

Она нырнула под кровать, в поисках туфель. Но до того, как вытащить их из-под одеяла, упавшего на пол, она посмотрела ему в глаза.

- Это не так после того, как в твоей жизни появилось сомнение.

- Сомнение? Что такое сомнение? - спросил он, - Нету никакого сомнения. Никто больше не сомневается.

Она надела туфли и поправила юбку.

- Ты думаешь, что интереснее сомневаться, чем действовать. Ведь чтобы сомневаться нужна смелость.

Она все еще шептала, но теперь отвернувшись от него.

- Если это делает меня сексуальнее, почему ты уходишь?

Она собиралась ответить на звонок с телефона в кабинете.

Он одел только один носок, когда вдруг вспомнил - г. триакантос. Он знал, что вспомнит, и не ошибся.

Латинское название дерева во внутреннем дворе - гледиция триакантос. Медово-белая акация.

Теперь он чувствовал себя лучше. Он знал, кто он такой и, дотянувшись до рубашки, начал одеваться быстрее.

Торвал стоял за дверью. Когда Эрик вышел, он даже не посмотрел на него. Не обронив ни слова они доехали на лифте до холла. Торвал вышел первым, чтобы проверить территорию. Эрик признавал, что его охранник делал свое дело действительно хорошо, со своеобразной хореографией, дисциплинированно и правильно.

Они направились на улицу через внутренний двор

Дойдя до машины, Торвал указал на парикмахерские по обеим сторонам от него. Затем его глаза стали холодными и неподвижными. Он слушал речь, звучащую в наушнике. Момент был напряженным, насыщенный чувством ожидания чего-то плохого.

- Угроза нарастает, - сказал он наконец, - у нас уже есть одна жертва.

Водитель открыл дверь. Эрик на него тоже не смотрел. Временами он хотел на него взглянуть, но пока не решался.

Умершим оказался Артур Рэпп, финансовый директор Международного Валютного Фонда. Его убили в Северной Корее всего минуту назад. Эрик смотрел навязчиво повторяющуюся видеозапись случившегося, пока машина медленно двигалась вперед в очередной пробке на Лексингтон Авеню.

Он ненавидел Артура Рэппа. Ненавидел даже до того, как с ним встретился. Это была кровная вражда, из-за расхождения мнений в теориях и их интерпретации. Когда он с ним встретился, жестоко возненавидел его лично.

Его убили в прямом эфире на Денежном канале. В Пхеньяне было уже заполночь, он уже заканчивал интервью для северо-американской публики, после исторического дня церемоний, собраний, ужинов, речей и тостов.

Эрик смотрел, как он подписывает документ на одном экране, а на другом - готовится встретить свою смерть.

Мужчина в рубашке с короткими рукавами подошел к нему и ударил чем-то острым сначала в лицо, а потом в шею. Артур Рэпп схватил мужчину, притягивая его к себе так, будто бы хотел поделиться каким-то секретом.

Споткнувшись о шнур микрофона, они вместе свалились на пол, потянув за собой худую женщину, проводившую интервью. Ее юбка задралась, обнажая бедра, привлекая все внимание на себя.

На улице снова звучали клаксоны.

На одном из экранов показывали приближенное изображение корчащегося в спазмах боли шокированного лица Артура Рэппа. Оно было похоже на месиво из перемолотых овощей.

Эрик хотел увидеть это снова. Покажите это снова. Они так и сделали, конечно, и он знал, что они будут показывать это видео всю ночь, пока сенсация не иссякнет или пока все люди в мире не увидят это. Но он мог увидеть это снова, если бы захотел. В любое время, благодаря восстановлению изображения - технологии, которая уступала другим по скорости и качеству. Он бы мог достать замедленную съемку худощавой женщины и того, как ее вместе с микрофоном засасывает в это кровавое месиво. Он мог бы сидеть здесь часами, желая трахнуть ее прямо в этой кровавой суматохе из непонятно кому принадлежащих конечностей, ударов ножом, перерезанных вен, криков убийцы, с прикрепленным к ремню мобильником, и булькающими вздохами умирающего Артура Рэппа.

Двухэтажный туристический автобус, с дымом, клубящимся над ним и рядами голов Шведов и Китайцев, с набитыми деньгами бумажниками, высовывающихся из окон верхнего яруса, застопорил движение на всей улице.

Майкл Чин все еще сидел в откидном кресле, лицом к задней части машины. Он слышал звуки убийства, но не повернулся, чтобы посмотреть на экраны.

Эрик смотрел на него, задумываясь о том, откуда у Чина такое самообладание. То ли из-за того, что он пережил шок, то ли из-за настолько глубокой апатии, что ему даже не была интересна эта своеобразная поэзия, состоящая из секса и смерти.

- Пока тебя не было... - начал Чин.

- Да, говори.

- ...поступило сообщение, что потребительские расходы в Японии упали, - он говорил дикторским голосом, - И из-за этого появились сомнения, насчет экономической стабильности страны.

- Видишь? Я же говорил.

- Курс иены предположительно понизится.

- Ну вот. Видишь? Это должно было случится. Ситуация должна была измениться. Иена просто не может больше подниматься.

Торвал снова вернулся к задней части машины. Эрик опустил оконное стекло. Да, оконное стекло все еще нужно было опускать вручную.

- Можно сказать? - спросил Торвал.

- Да.

- Из комплекса рекомендуют дополнительную охрану.

- Ты не рад этому.

- Сначала угроза президенту...

- Ты уверен, что и сам справишься, чего бы ни случилось.

- ...теперь нападение на финансового директора.

- Принимай их рекомендацию.

Он поднял стекло. Что он чувствовал из-за дополнительной охраны? Он чувствовал себя полным сил. Смерть Артура Рэппа наполнила его новыми силами. А ожидаемое падение иены воодушевило его еще больше.

Он снова посмотрел на экраны с цифрами, расположенные на разном расстоянии от заднего сидения. Одни - с кластерной оболочкой, другие - встроенные в двери. Эти мониторы были больше похожи на красивую и грациозную скульптуру, каждая частичка которой работала в зависимости от остальных.

Ему нравилось, когда звук был на минимуме, или же его вообще не было.

Люди толпой выходили из туристического автобуса, будто бы тонущего в окутавшем его черном дыме. Странный человек, укутавшийся в пузырчатый целлофан, попытался проникнуть в автобус. Вдали звучали сирены пожарных машин, застрявших в пробке, и везде были слышны ненавистные всем клаксоны.

Он испытывал восторг от всего этого. Открыв люк в крыше машины, он высунул голову наружу. Очертания башен банка виднелись на противоположной стороне улицы. Не смотря на свой размер, они были настолько обычными и однотипными, что их было трудно увидеть. Эрику пришлось сконцентрироваться, чтобы были видны не только очертания этих длинных, одинаковых, стоящих друг рядом с другом зданий.

Отсюда они казались пустыми. Ему понравилось это впечатление. Будто бы их сделали пустыми, чтобы будущее наступило скорее, будто бы они стояли на самом краю внешнего мира. На самом деле их здесь и не было. Они находились в будущем - за пределами любых географических карт, вне досягаемости денег и тех, кто их считает.

Он снова сел и посмотрел на Чина, который грыз отмершую кожу возле ногтя большого пальца. Он наблюдал за Чином. Эта привычка свидетельствовала о его задумчивости. Сначала он вонзал зубы в заусеницу, потом грыз ноготь - самый кончик ногтя, и было в этом что-то зловещее. Он представил себе еще нерожденного Чина, согнувшегося внутри матки: маленький пугающий гуманоид, грызущий свои шероховатые пальцы.

Почему заусеницу называют заусеницей? Это слово пришло из среднеанглийского, но образовалось оно от староанглийского слова, выражающего мучения и боль.

Чин выпустил свои вегетарианские газы. В ту же секунду фильтр очистил воздух.

Наконец, машина слегка наклонилась в сторону, объезжая туристический автобус, и двинулась вверх по улице. Мужчина около тележки с тако с серьезным лицом наблюдал за этим процессом. Машина пошатнулась, выехав на бордюр. Чин вытаращил глаза, когда автомобиль проехал по, казавшейся нереальной, пустой улице до самого Парк Авеню.

- Ты должен кое-что сделать.

- Ладно, - сказал Чин.

- Мы же оба знаем, что у тебя есть дела.

- Да, нужно кое-что сделать в офисе. Я должен рассортировать события по времени и посмотреть что получится.

- Ничего не получится. Но все там - в графиках. Ты увидишь.

- Нужно посмотреть исторические данные валюты. Я доделаю это, не знаю, к утру наверное.

- Мы не можем ждать до утра.

- Тогда я проверю все здесь, чтобы не терять времени. Ты будешь доволен. Я считаю временные циклы во сне. Годы, месяцы, дни... Все, даже самые незаметные частицы. Я превратил всю математику во временные циклы и историю цен. А потом я начал находить часовые циклы. Затем вонючие минуты. И в конце секунды.

- Это все можно почувствовать, посмотрев на простую муху, или подсчитав количество сердечных приступов. Так можно увидеть основные силы мира в действии.

- Я чувствую себя настолько старым, что даже не прожевываю еду.

- Ты не можешь остаться здесь.

- Мне тут нравится.

- Нет, не нравится.

- Мне нравится ездить задом наперед, - проговорил Чин своим дикторским голосом, - Он умер пока жил. Задом наперед.

Детали после игры…

Он чувствовал себя отлично. Намного сильнее, чем уже много дней, или недель, а возможно и месяцев. Загорелся красный свет.

На противоположной стороне дороги он заметил Джейн Мэлман, его финансового директора, одетую в шорты для бега и маленький топ. Она стояла около остановки, рядом с бронзовой статуей мужчины, ловящего такси. Ее взгляд остановился на Эрике. Она прищурилась, пытаясь понять его ли это лимузин, или кого-то другого. Он знал, что она скажет ему, слово в слово, и ему хотелось это услышать. Он уже почти слышал эти слова, произносимые ее гнусавым голосом. Ему нравилось знать будущее. Это подтверждало существование какого-то конкретного сценария, доступного только тем, кто может его расшифровать.

Чин вышел из машины до того, как она пересекла Парк Авеню. На встречной полосе стояла женщина, одетая в серого цвета спандекс, держа в руке дохлую крысу. Видимо, это была какая-то актриса.

Загорелся зеленый, и снова зазвучали клаксоны. В этой части города на всех зданиях были прикреплены вывески с названиями финансовых фирм - бронзовые, мраморные, золотистые.

Мелман занималась своей ежедневной пробежкой. Когда автомобиль остановился на углу, она, выйдя из тени стеклянного небоскреба, направилась к нему. Эрик обратил внимание на ее блестящие от пота локти и колени, когда она, со смартфоном, висящим на уровне живота, села в машину. Из-за пробежки она тяжело дышала и буквально упала в откидное кресло с таким выражением лица, какое обычно бывает у людей, наконец облегчившихся в туалете.

- Господи, все эти лимузины... Их невозможно друг от друга отличить.

Он зажмурился и кивнул.

- На таких обычно ездят подростки после выпускного, или новобрачные на какой-нибудь глупой свадьбе. В чем привлекательность одинаковости? - спросила она.

Он выглянул в окно, произнося слова мягко, спокойно, концентрируясь на том, что хочет сказать, будто бы пытаясь донести смысл своих слов стали и стеклу, находящимся за пределами машины, на равнодушной улице.

- В том, что я влиятельный человек, решивший метить свою территорию не каплями мочи. Я должен за это извиниться?

- Мне хочется пойти домой и взасос поцеловать свой Ниссан Максима.

Машина не двигалась. Из гранитного здания, принадлежащего огромной инвестиционной фирме, на северной стороне улицы слышался какой-то шум, из-за которого прохожие были вынуждены прикрывать уши.

- Ты, случайно, не знаешь какой сегодня день?

- Знаю.

- Сегодня у меня выходной, черт возьми.

- Знаю.

- И мне этот день очень нужен.

- Знаю.

- Ничего ты не знаешь. Откуда тебе знать, каково это? Я мать-одиночка.

- У нас особая ситуация.

- Я мать, которую донимают звонками во время пробежки в парке. Я подумала, что это няня, которая не звонит, пока температура у ребенка не поднимется до 40 градусов. Но у нас особая ситуация! Все в порядке с нашей ситуацией. Просто возможно иена обанкротит нас за считанные часы.

- Возьми немного воды. Посиди на скамейке.

- Мне больше нравится общаться тет-а-тет. И мне не нужно смотреть на эти мониторы, - сказала она, - Я знаю, что происходит.

- Иена упадет.

- Правильно.

- Затраты потребителей понизились, - произнес он.

- Правильно. За исключением того, что Японский Банк не поменял проценты ссуд.

- Когда это случилось? Сегодня?

- Сегодня ночью, в Токио. Я звонила своему источнику в Никкей.

- Во время пробежки?

- Нет, во время волочения своего тела вниз по Мэдисон Авеню, чтобы добраться сюда вовремя.

- Иене уже некуда подниматься.

- Действительно. Сущая правда, - подтвердила она, - Проблема в том, что она поднялась.

Он посмотрел на лицо - порозовевшее и потное. Машина наконец двинулась вперед, и Эрик почувствовал как в нем просыпается тоска, которая, казалось, преодолела целую вселенную, чтобы вселиться в него здесь, в запутанной сетке улиц центра города. Он снова выглянул в окно, наблюдая за людьми на улице, ждущими такси, переходящими улицу на красный свет, стоящими у банкоматов в "Чейс Банк".

Она сказала, что он выглядит удрученным.

Автобусы парами с грохотом двигались вверх по улице, пыхтя и скрипя, одной ровной шеренгой, высаживая людей, будто живую добычу, на тротуар. Ничего нового. Строители поедали свой ланч, оперевшись на стены банка, выпрямив ноги, в старых ботинках, глядя на проходящих людей оценивающим взглядом - кто в каком темпе шагает, кто как одет. Бегущие куда-то женщины в развевающихся юбках, женщины в босоножках и в наушниках, туристы, некоторые из которых высокие и скользкие, с ногтями как из вампирских фильмов - длинными и острыми. А рабочие только и мечтают увидеть что-то уродливое, людей, чьи волосы, или одежда, или манера шага были насмешкой над их работой. Или тупиц с мобильными телефонами, которые всегда раздражают рабочих.

Такие сцены обычно возбуждали в нем интерес. Весь этот жадный поток людей, где физическая воля города, лихорадка самовлюбленности, торговля и толпа могут оживить любую анекдотичную ситуацию.

Он будто бы издалека услышал собственную речь.

- Я не спал прошлой ночью, - сказал он.

Машина пересекла Мэдисон Авеню и остановилась перед библиотекой "Меркантиль", как и было запланировано. По всей длине улицы располагались закусочные. Одни люди едят, а другие в это время умирают - подумал он. Почему к нему пришла такая мысль? Он думал о работниках ресторанов, собирающих хлебные крошки со столов. Только владельцы этих ресторанов появлялись редко, один за другим, ради супа с сухариками.

Мужчина, в костюме с галстуком и портфелем в руке, подошел к машине. Эрик перевел с него взгляд. Его разум очистился, остались только мысли, касающиеся пафосности звучания слова "портфель". Иногда, разум очищается, если чувствует угрожающую ему опасность, как мужчина в строгом костюме и с бомбой в портфеле. В подобные моменты невозможно о чем-либо думать, нет времени для новых идей. Это - природная суетливость, обычно сопровождающее чувство нависающей угрозы.

Когда мужчина постучал по окну, Эрик на него не посмотрел.

Но Торвал был уже там, присматриваясь к мужчине, засунув руку под пиджак. С ним были помощники, мужчина и женщина, выделяющиеся на фоне завтракающей толпы. Они выглядели как живые.

Торвал наклонился к мужчине с портфелем.

- Ты еще кто такой? - спросил он.

- Прошу прощения?

- У нас мало времени.

- Я доктор Инграм.

Торвал скрутил руку мужчины за спину, прижав его к автомобилю. Эрик наклонился к окну и опустил стекло. Запахи разной еды смешивались в воздухе: кориандр и луковый суп, вонь жарящихся пирожков с говядиной. Помощники окружили мужчину, но ни один из них не смотрел на него.

Две женщины вышли из японского ресторана "Ёдо" и зашли обратно.

Эрик посмотрел на мужчину. Ему хотелось, чтобы Торвал застрелил его, или, на худой конец, приставил дуло пистолета к виску этого незнакомца.

- Кто ты такой, черт возьми? - спросил он.

- Доктор Инграм.

- Где доктор Невиус?

- Его вызвали. По личным причинам.

- Говори медленно и четко.

- Его вызвали. Не знаю, может семейные проблемы. Меня послали вместо него.

Эрик задумался насчет этого.

- Как-то я промывал Ваши уши.

Эрик посмотрел на Торвала и коротко кивнул. Затем, он снова поднял стекло.

Он сидел с голым торсом. Инграм открыл свой портфель и достал комплект блестящих инструментов. Он приложил стетоскоп к груди Эрика.

Пэкер понял, почему на нем не было майки. Он оставил ее в спальне Диди Фэнчер.

Он смотрел в окно, пока доктор слушал, как открываются и закрываются клапаны в его сердце. Машина двигалась на запад. Он не знал, почему все еще используют стетоскопы. Ведь это уже антиквариат, старомодная вещь, как пиявки.

- Как часто ты обследуешься? - спросила Джейн Мелман.

- Каждый день.

- Неважно.

- Где бы я ни был. Правильно. Неважно.

Она наклонила голову назад и выплеснула родниковую воду из бутылки себе на лицо.

Инграм сделал эхокардиограмму. Эрик лежал на спине, плохо видя монитор, и не мог понять, была ли на нем компьютеризированная схема его сердца, или настоящее изображение. Оно сильно билось на экране. Изображение было на расстоянии одного фута от него, но само понятие сердца получило теперь другой смысл. Что-то необъятное, бьющееся среди крови в самом центре галактики.

Какую таинственность он разглядел в этом комке мышц? Он чувствовал страсть тела, адаптирующегося к любым геологическим изменениям, чувствовал поэзию и химию ее происхождения в пыли взрывающихся звезд. Он чувствовал себя маленьким, по сравнению с собственным сердцем. Его пугало, что изображение жизни находится вне тела, в то время как само сердце билось под ребрами.

Он ничего не сказал Инграму. Ему не хотелось говорить с ним. Иногда он говорил с Невиусом. Тот был понятным человеком, с седыми волосами, легким среднеевропейским акцентом в голосе, высокий и крепко сложенный. А Инграм только бормотал приказы: дышите глубже, повернитесь налево. Ему было сложно сказать что-то, чего он не говорил раньше. Слова формировали все те же скучные предложения, как и тысячу раз до этого.

- Так ты каждый день делаешь одно и то же?

- Зависит от ситуации.

- Значит на выходные он приезжает к тебе домой? Мило.

- Мы умираем даже по выходным, Джейн. Люди умирают. Такое случается.

- Ты прав. Я об этом не задумывалась.

- Мы умираем из-за выходных.

Он все еще лежал на спине, а она сидела лицом к нему, разговаривая с точкой немного выше его лба.

- Я думала мы движемся. Но уже нет.

- Президент в городе.

- Да, действительно. Я забыла. Подумала, что это он, когда, выбежав из парка, увидела колонну лимузинов, едущих вниз по Пятой Авеню, с эскортом из мотоциклов. Если бы эти лимузины были президентскими - я бы еще поняла, но все из-за похорон какой-то знаменитости.

- Мы умираем каждый день, - сказал он.

Он сидел на столе, а Инграм щупал его подмышечные лимфоузлы. Эрик указал на зловещий черный угорь в нижней части живота.

- Что мы будем делать с этим?

- Пусть он проявит себя.

- То есть ничего не делать?

- Пусть он проявит себя, - повторил Инграм.

Эрику понравилось, как это звучит. Эта фраза не вызвала никаких ассоциаций. Он постарался заметить Инграма. Заметить, например, что у него были усы. Эрик их не видел до этого момента. Он ожидал увидеть на нем очки, но их не было, хотя типаж лица и поведение Инграма заставляли верить, что он должен был носить очки с детства, быть слишком защищенным и изолированным от внешнего мира ребенком, которого задирали другие дети. Он был человеком, при взгляде на которого можно было поклясться, что он носит очки.

Он попросил Эрика встать и настроил стол на пол длины. Затем, Инграм попросил его снять штаны вместе с трусами и нагнуться, оперевшись на ближайший край стола, разведя ноги.

Он так и сделал и теперь стоял лицом к своему финансовому директору.

- Ну смотри, - сказала она, - у нас есть два слуха, которые могут сработать в нашу пользу. Первый: в течение последних шести месяцев банкротов становится все больше и больше. Следующими будут большие японские корпорации. Это хорошо.

- Иена должна упасть.

- Люди потеряли веру, и это заставит иену упасть.

- Доллар укрепится.

- А иена упадет, - сказала она.

Он услышал шуршание латекса, затем почувствовал палец Инграма.

- Где Чин? - спросила она.

- Работает с визуальными схемами.

- Такие вещи невозможно выразить в схемах.

- Возможно.

- Не так, как можно выразить ассортимент технологий. Там реально найти какую-то закономерность, заметить предсказуемые компоненты. А здесь все по-другому.

- Мы учим его видеть.

- Ты должен видеть. Ты же провидец. А он кто? Подросток. У него ирокез на голове и серьги в ушах.

- У него нет серьг.

- Если бы он больше мечтал, нам пришлось бы искусственно поддерживать в нем жизнь.

- Какой второй слух? - спросил он.

Инграм исследовал простату, пытаясь найти симптомы. Он пальпировал пальцем железу через ректальную стенку. Появилась боль, скорее всего из-за напряжения мышц в анальном канале. Но было больно. Это была боль, путешествующая по сложной сетке из нервных клеток. Он посмотрел прямо в лицо Джейн. Удивительно, но ему это понравилось. В офисе она раздражала своим присутствием: скептичная, перечащая, отчужденная и жалующаяся все время. А здесь, она была матерью-одиночкой, сидящей на откидном сидении, слабая и, в каком-то смысле, трогательно мрачная. Ее мокрые волосы прилипли ко лбу, потеряв весь объем, показывая первые проблески седины. Бутылка с водой болталась в ее вялой руке.

Она не избегала его взгляда, напротив, спокойно его выдержала. Ее выпуклая ключица виднелась из-под слегка сползшим топом. Ему хотелось слизать пот с внутренней стороны ее запястья. Он видел в ней только запястья, голени и губы.

- Ходят слухи насчет финансового министра. Он оставит свой пост в ближайшее время, - сказала она, - из-за скандала с неправильно истолкованным комментарием. То есть он сказал что-то об экономике, но люди неправильно его поняли. Вся страна анализирует грамматику и синтаксис этой фразы. Хотя скорее это не из-за того, что он сказал, а из-за паузы. Они пытаются понять смысл паузы. Это может быть глубже, чем грамматика. Это может быть... дыханием.

Когда Невиус работал пальцем, все заканчивалось через пару секунд. А Инграм будто пытался нащупать какой-то темный факт. Этим фактом была Джейн. Она держала бутылку между ног и с открытым ртом, обнажающим крупные зубы, смотрела на него. Между ними появилась какая-то связь, нестандартная симпатия, состоящая из жалости, влечения, нежности, всей физиологии нервных движений, ударов сердца и выделений, сексуального возбуждения, тянущего его к ней, со всей своей сложностью и пальцем Инграма в заднице.

- Так что вся экономика в ударе, - продолжила она, - из-за его дыхания.

Он чувствовал все это, чувствовал боль, путешествующую по нервным узлам и спинному мозгу. Она была там, в его теле - то, что он не хотел замечать, внушая себе обычно, что это из-за штанг и гантелей. Он хотел понять ее и выразить словами. Ее можно было показать в виде информационных волн, которые были на овальном экране. Он смотрел на монитор, когда не смотрел на Джейн.

- Ты сжимаешь бутылку с водой.

- Просто пластик мягкий.

- Ты сжимаешь ее, пытаешься задушить.

- Это не так важно.

- Это сексуальное напряжение.

- Это ежедневная нервность в жизни.

- Это сексуальное напряжение, - сказал он.

Он сказал Инграму свободной рукой выудить из кармана пиджака, висящего рядом, солнечные очки. Врач сумел сделать это, и Эрик надел очки.

- В такие дни...

- Что? - произнесла она.

- ...мое настроение поднимается и искривляется. Но когда я чувствую себя живым, бываю слишком резок. Знаешь, что я вижу, когда смотрю на тебя? Я вижу женщину, которая хочет без стыда жить в своем теле. Скажи, что это неправда. Ты хочешь стать как свое тело со временем - ленивым и жирным. Поэтому тебе приходится бегать, чтобы избежать своего основного предназначения. Скажи, что я все придумываю. Не можешь? Все это четко написано на твоем лице. Такое редко бывает. Что я вижу? Кое-что ленивое, сексуальное и ненасытное.

- Это меня устраивает.

- Ты такая внутри своей жизни. Когда я смотрю на тебя, чувствую большее возбуждение, чем в первые горячие ночи подростковой лихорадки. Я возбужден и смущен. Я гляжу на тебя и чувствую нарастающую эрекцию, хотя ситуация совсем к этому не располагает.

- Он не встанет, психологические факторы не позволят, - сказала она, - ведь он знает, что происходит сзади.

- В такие дни, я смотрю на тебя и чувствую электричество. Скажи, что ты его не чувствуешь. С той секунды, как ты села на сидение, после всего этого трагического ритуала бега, после грустной Иудейско-Христианской пробежки. Ты была рождена не для бега. Я смотрю на тебя и знаю кто ты есть. Твое тело мокрое и пахнет потом. Ты женщина, которая рождена сидеть в кресле, пока мужчина говорит ей, как она его возбуждает.

- Как получилось, что мы никогда так не проводили время вместе?

- Секс узнает нас, видит нас насквозь. Поэтому он так разрушителен. Он обнажает наше истинное лицо. Я вижу полуголую женщину, в изнеможении сжимающую бутылку воды между бедер. Достоин ли я чести, или же обязан, думать о ней, как о руководителе и матери? Она видит униженного мужчину, со штанами, спущенными до лодыжек, и выпяченной задницей. Какие вопросы он задает себе с такой позиции в мире? Возможно, важные вопросы. Вопросы, которые задают себе ученые. Например, почему "что-то", а не "ничто"? Почему музыка, а не шум? Красивые вопросы подходят к его такому низкому положению. Или, может, он думает более ограниченно, думает только о самом моменте? Думает о боли.

Боль была местной, но, казалось, она поглощает все вокруг: органы, объекты, улицу, звуки, слова. Ее смысл был в дьявольском осознании своей неизменности, и в то же время смысла не было совсем, кроме как для бессовестного "другого" мозга, расположенного немного ниже его мочевого пузыря. Эрик мог говорить о других вещах, но только через боль. Он будто жил внутри собственной предстательной железы - обидного факта в его физиологии.

- Жалеет ли он, что отказался от достоинства и гордости? Или он в тайне мечтает о самоунижении? - он улыбнулся Джейн, - Может, его мужественность всего лишь притворство? Любит ли он себя, или же ненавидит? Не думаю, что он знает. Или это меняется из минуты в минуту. Или вопрос настолько сильно теряется на фоне его дел, что он даже не отвечает.

Он думал, что говорит серьезно, а не для эффектности. Это были серьезные вопросы. Он знал, что говорит серьезно, но не был в этом уверен.

- В такие дни, он щелкает пальцами и загорается огонь его чувствительности и внутренней гармонии. Вещи, которые обычно не случаются, в такие моменты возможны. Она знает, что он имеет в виду, им даже не нужно прикасаться друг к другу. То, что происходит с ним, происходит и с ней. Ей не нужно залезать под стол, чтобы отсосать у него. Такая банальность не заинтересует ни одного из них. Между ними сильна эмоциональная связь. Пусть она проявит себя. Он видит все ее недостатки и чувствует, как мускулы таза начинают дрожать. Он говорит: "Скажи, чтобы я остановился и я остановлюсь". Но он не ждет, пока она ответит. Нет времени. Его сперматозоидам не терпится вырваться наружу. Она его возлюбленная, любовница и шлюха. Ему не нужно делать невыразимые словами вещи, которые он хочет сделать. Он просто должен о них сказать. Потому что они находятся за пределами любых норм поведения. Ему просто нужно произнести слова.

- Произнеси слова.

- Я хочу медленно трахнуть тебя бутылкой, не снимая солнцезащитные очки.

Она выпрямила ноги и издала какой-то звук, для самой себя, будто бы с таким звуком просыпалась душа.

Он увидел собственное лицо на экране, с закрытыми глазами и губами, изображающими беззвучный обезьяний вой.

Он знал, что камера работала в режиме реального времени, или должна была работать. Тогда как он мог видеть себя, если его глаза были закрыты? Анализировать не было времени. Он чувствовал, как тело следовало примеру независимого изображения.

Мужчина и женщина достигли завершения вместе, не дотрагиваясь ни друг до друга, ни до самих себя.

Инграм содрал перчатку с руки и выбросил в мусорное ведро. Сорвать и выбросить. Мрачно, но со смыслом.

Клаксоны звучали по всей улице. Эрик начал одеваться, ожидая, когда Инграм скажет слово "асимметрия". Но он ничего не говорил. Его настоящий доктор, Невиус, только однажды использовал это слово, во время пальпации, даже не подумав. После, он виделся с Невиусом каждый день, но никогда не спрашивал, что он подразумевал под этим словом.

Ему нравилось самому находить ответы на трудные вопросы. Это был его метод оттачивания мастерства на идеях и людях. Но что-то необычное было в идее асимметрии. Она была интригующей в мире за пределами тела, противоположность балансу и спокойствию, загадочный субатомный поворот, с которого началось сотворение мира. И вот, сам мир стал предательским и беспорядочным, из-за одной прибавленной буквы к слову "симметрия", которая меняет все. Но когда он от космической среды перешел к организму млекопитающего, самца, к своему организму, он почувствовал слабость и страх. Он почувствовал извращенное уважение к миру, боязнь его, далекость от него. Когда он услышал это слово, относящееся к моче и сперме, формирующего в его сознании изображение намоченных штанов и чувство опустошенности из-за импотенции, он был вынужден просто молчать.

Он снял очки и присмотрелся к Инграму, пытаясь прочесть его лицо. Оно было пустым. Он подумал одеть солнцезащитные очки на врача, чтобы тот стал реальным, дать ему особое значение в глазах других людей, но для этого очки должны были быть прозрачными, с толстыми линзами и нести в себе жизнь. Если знать этого человека десять лет, возможно, понадобится все это время, чтобы заметить отсутствие очков. Такое лицо терялось без них.

Первым заговорил не Инграм, а Джейн Мелман, помедлив перед открытой дверью, перед тем как продолжить прерванную пробежку.

- Я хочу сказать кое-что несложное. Есть время выбирать. Ты можешь расслабиться, принять поражение и вернуться с новыми силами. Еще не поздно. Ты можешь сделать выбор. Ты хорошо поработал для наших инвесторов на рынках и с быстрорастущими и с меняющимися ценами. В обоих случаях, ты превзошел все ожидания и на тебя никогда не влияло мнение толпы. В этом твой дар.

Он не слушал. Он смотрел на фигуру худощавого человека, бормочущего что-то себе под нос, рядом с кассовым аппаратом перед банком "Израели" на северо-западном углу улицы.

- У нас была большая прибыль, мы процветали, тогда как другие фирмы оставались ни с чем, - продолжала она, - Да, иена упадет. Не думаю, что она может подняться. Но в то же время, тебе придется отступить. Притормозить. Я советую тебе поступить так не только как твой финансовый директор, но и как женщина, которая все равно оставалась бы верна мужу, если бы все смотрели на нее так, как ты сегодня на меня посмотрел.

Он не смотрел на нее. Она захлопнула дверь и, пробежав рядом с потрепанным мужчиной около банкомата, направилась на север по Пятой Авеню. Что-то было знакомое в этом человеке. Не полевая куртка цвета хаки и не волосы, уложенные, казалось, бумагоуничтожающей машиной. Возможно ему была знакома его сутулость. Но Эрика не беспокоило, был ли это кто-то, кого он когда-то знал. Ведь таких людей много: некоторые умерли, другие были вынуждены уйти на пенсию, проводя одинокие часы в туалете или гуляя в лесу со своими треногими собаками.

Он думал об автоматизированных банкоматах. Сам термин был стар и носил в себе тяжелую историческую память. Оно работало для противоречивых целей, не имея возможности выбраться из разума опьяненных людей и нелепо движущихся частиц. Оно было антифутуристическим, настолько неуклюжее и механическое, что даже его акронимы звучали старо.

Инграм сложил стол обратно в выдвижной ящик. Собрав свои вещи в портфель, он вышел из машины, повернувшись и коротко взглянув на Эрика. Он стоял на расстоянии нескольких футов, но уже терялся среди толпы, забытый, даже когда заговорил, с широко открытыми глазами и отчужденностью в голосе.

- У вас асимметрия простаты, - сказал он.

2

Признания Бенно Левина

НОЧЬ

Он мертв, буквально. Я перевернул его и взглянул ему в лицо. Его глаза были мирно закрыты.

Но каким образом мирность может быть с ним связана? Из его горла слышался тихий звук, для объяснения которого мне понадобились бы недели. Но ведь невозможно разобрать слова в звуке. Это две разные системы, которые мы отчаянно пытаемся связать.

Звук был похож на то, что он уже однажды сказал. Мне нужно снова повторить его слова. Потому что я уверен, он уже это говорил в связи с какими-то делами, проходя рядом с моим рабочим местом, человеку, который был с ним. В связи с зеркалами и изображениями. Или с сексом и любовью. Это тоже две разные системы, которые мы пытаемся связать.

Но позвольте мне высказать свое мнение. У меня была работа и семья. Я боролся за любовь и обеспечение. Сколькие из вас действительно знают горькую силу простого слова "обеспечение"? Они всегда говорили, что я непостоянный. Это он был непостоянным. У него были проблемы с личностью и гигиеной. Даже его походка была смешной. Я никогда не слышал этих, описывающих его, фраз из уст других людей, но знал, что их можно почувствовать даже только по его внешности и необязательно произносить.

Я угрожал ему по телефону, хоть и сам не верил в собственную угрозу. Но они приняли ее за настоящую, я знал что они так и сделают, ведь мне хорошо были знакомы фирма и персонал. Одного я не знал - как его выследить. Он передвигался по городу безо всякой закономерности, вместе с вооруженной охраной. В такой одежде меня бы даже близко не пустили к зданию, где он жил. И я принял это. Даже в фирме трудно было найти его офис. Он постоянно менял его, иногда работая совсем в другом месте, или где попало, или в пристройке к дому, потому что он не отделял работу от личной жизни, или путешествуя и думая, или проводя время в окутанном разными слухами домике у озера в горах.

Моя одержимость связана с разумом, а не с действиями.

Теперь мое положение позволяет разговаривать с его трупом. Я могу говорить, а он меня не перебьет и не поправит. Он не сможет сказать мне что-то, а может мне так кажется, или я просто обманываю себя? Мой разум отуманен. Это преступление попадет в зал почета самых страшных событий.

Когда я пытаюсь подавить гнев, у меня случаются приступы хвабьюнга (Hwabyung - специфичная для корейцев болезнь, проявляющаяся в виде неспособности подавлять эмоции - прим. пер.). Это культурная паника. Я заразился ею в интернете.

Я был доцентом по прикладным вычислительным системам. Может я уже говорил об этом в муниципальном колледже. Потом я ушел, чтобы заработать миллион.

Карандаш, которым я пишу, желтого цвета, с номером 2. Я хочу запоминать вещи, которыми пользуюсь. Просто так, для галочки.

Я всегда знал, о чем они говорят, неважно словами или взглядами. Это то, что людям кажется они видят в другом человеке. И это становится его реальностью. Если люди думают, что он ходит сгорбившись, тогда он так и будет ходить, с плохой координацией, потому что это его роль в жизнях окружающих, и если они говорят, что одежда плохо на нем сидит, ему придется научиться небрежно относиться к своей одежде, даже презирать ее и наказывать себя.

Я готовлю речи в уме все время. Вы тоже так делаете, но только не всегда. А я - всегда. Длинные речи, адресованные кому-то, кого я никогда не узнаю. Но мне начинает казаться, что этот кто-то - Он.

Бумага, на которой я пишу, стандартного размера, в линию. Я хочу исписать десять тысяч страниц, но чувствую, что уже повторяюсь. Уже повторяюсь.

Я покопался в его карманах, после того, как перевернул труп. Один из его карманов был оборван. Пурпурного цвета рана на его голове уже покрылась коркой. Но мне неинтересно ее описывать. Мне интересны деньги. Я искал деньги. Ему успели постричь только половину шевелюры, на нем были туфли без носок. Тело пахло омерзительно.

Я крал электричество с высоковольтного столба, проведя линию к своему дому. Не думаю, что он это замечал.

Я много раз колебался, но решил, что не буду одним из тех ограниченных людей, которых видишь на улице, думающих и живущих только в минутах. Я живу в философском смысле конца света, и, действительно, собираю вещи с тротуаров. Из мусора, который выбрасывают люди, можно собрать целую нацию. Иногда я слышу свой голос со стороны, когда с кем-то говорю, наполняя воздух, окутывающий мою голову.

Окна опечатаны городом и заключены внутри здания. Но я открыл одно, чтобы впустить воздух. Я не живу в нереальной жизни, наоборот, моя жизнь обычна, не затрагивающая ценностей среднего класса. Я разбиваю стены, потому что не хочу жить в маленьких квартирах, похожих на тюремные камеры, где жили другие люди, среди всех этих дверей и коридоров. Ведь тут побывали столько семей со своими упакованными жизнями, шагая то к кровати, то к двери. Я хочу жить в открытой для разума жизни, где мои Признания были бы ценны для кого-то.

Бывают времена, когда я просто хочу всем телом тереться об стену или дверь. Такой вид контакта мне нравится. Мне нужны были деньги из его кармана из-за их особых качеств, а не из-за ценности. Я хотел почувствовать близость и прикосновение, его прикосновение, следы его личной грязи. Мне хотелось потереть деньги о собственное лицо, чтобы напомнить себе, зачем я его застрелил.

Какое-то время, я не мог отвести взгляд от тела. Посмотрев внутрь его рта, я пытался разглядеть гниль. Именно тогда я и услышал тот звук из его горла. Я даже ждал, что он заговорит со мной и был бы не против поговорить еще немного. После всего, что мы сказали в течение длинной ночи, я понял - у меня еще есть что сказать. В моем разуме рождались интересные темы. Темы одиночества и человеческого изгнания. Кого мне ненавидеть, если уже никого не осталось?

Комплекс был мозговым центром фирмы. Именно туда я и позвонил со своей пустой угрозой. Я знал, что они интерпретируют мои слова как особые знания бывшего сотрудника и скорее соберут информацию о таковых. Для меня этого было достаточно. Я называл им их собственные имена, даже девичьи фамилии матерей некоторых во время великолепных словесных выпадов, в деталях описывая все обычные мероприятия. Я был в их мозгах, установив контакт. Мне не пришлось нести эту ношу в одиночку.

Я тащил письменный стол по тротуару, через аллею и вверх по ступенькам. Дело требовало подготовки. Мне понадобилось два дня чтобы совершить задуманное.

Я никогда не чувствовал разницу между ребенком и взрослым, мальчиком и мужчиной, потому что никогда сознанием не был ребенком и чувствовал себя таким как всегда.

Я писал ему письма после того, как меня выпустили, но перестал, из-за того, как жалко это выглядело. Так же, я знал, что в моей жизни должно быть что-то жалкое, но заставил себя прервать связь. Результат был не в том, чтобы он увидел эти письма. Он конечно же их не видел. Зато видел я. В этом и был результат для меня - писать их и видеть. Так что представьте, насколько я был удивлен, что мне не пришлось выслеживать и преследовать его. Хотя мне все равно не удалось бы это сделать. Я был бы подавлен противоречащими силами внутри меня - заслуживает он смерти или нет.

Что бы я не говорил им по телефону и насколько быстро они бы не собрали информацию, как они могли выследить где и как я живу?

У меня нет ни настенных ни наручных часов. Теперь я думаю о времени по-другому. Я думаю о своем личном временном диапазоне, вместо всех этих многочисленных номеров, обозначающих время на земле, число звезд, беспорядочные световые года, возраст вселенной и все такое.

Мир должен значить что-то. Что-то недоступное. Но нет ничего недоступного. Мои короткие дни превратились в световые годы. Поэтому мне приходится делать вид, что я кто-то. Поэтому, делая записи на этих бумагах, я чувствовал себя никем. Не знаю, возможно все это написал не я, а тот, на кого я так хочу быть похож.

Я все еще постоянно хожу в банк, чтобы смотреть на последние доллары, оставшиеся на моем счету. Я делаю это по психологическим причинам, чтобы знать - у меня есть деньги в официальном учреждении. И потому, что у банкоматов есть особая, для меня, харизматичность.

Я пишу в этом дневнике, когда мертвец лежит в десяти футах от меня. Интересно. В двенадцати футах.

Они сказали, что у меня проблема со стандартами и перевели меня на валюты с низкой стоимостью. Я стал мелким техническим элементом фирмы, технической единицей. Для них я был рядовым рабочим. И я принял это. Потом они меня уволили, безо всяких уведомлений. Я принял и это.

Возбужденное состояние и сильное смущение - симптомы моей болезни. Она известна на Гаити и в Восточной Африке. Буквальный перевод названия означает "сумасшедшие вспышки гнева". В мире сейчас всем делятся, так почему я не могу поделится с миром и своей болезнью?

Я не читал книги для удовольствия, даже в детстве. Чтение никогда не было для меня приятным. Понимайте это как хотите. Я слишком много думаю о самом себе, изучаю себя. Меня от этого тошнит. Но это все, что мне интересно. Ничего больше. Мое, так называемое, эго - маленький запутанный клубочек, который, скорее всего, не так и отличается от вашего, но в то же время, я могу с уверенностью сказать, что оно не дремлет, чуть ли не лопаясь от важности, все время переживая грандиозные поражения и победы.

Еще у меня пачка сигарет в руке. Я хочу чувствовать себя писателем со своей сигаретой. Если не считать то, что я вне игры, их больше нет, а на пачке остались капельки слюны, которые я уже слизал, пытаясь почувствовать дыхание мертвеца, наполненное вкусом сигар, выкуренных им неделю назад в Лондоне.

В течение всего дня я все больше убеждался, что не смогу этого сделать. Но сделал. Теперь мне осталось вспомнить зачем.

Я думал, что проведу столько лет, сколько потребуется, чтобы написать книгу из десяти тысяч страниц, и в ваших руках была бы литература просыпающейся и угасающей жизни, вместе со снами, проблесками воспоминаний, вредными привычками, грязными тайнами, всем, что окружает меня в мире, шумом улицы, но впервые, сейчас, в эту минуту, я осознаю, что никакие слова в мире не опишут то, что я чувствовал в тот ужасный момент, когда спустил курок и наблюдал, как падает тело.

Так скажите, стоит ли мне рассказывать что-то еще?

Машина пересекла улицу и доехала до Вестсайда, сбавив скорость, когда проскочила на красный свет, разгоняя толпу пешеходов.

Голос Торвала доложил об аварии на водопроводной магистрали вверх по улице.

Эрик увидел помощников Торвала, по одному с каждой стороны машины, шагающих в точно высчитанном ритме и одетых в одинаковую одежду: темный пиджак, серые штаны и водолазка.

На одном из мониторов показывали, как гейзер с грязной водой бьет из дыры в земле. Это ему понравилось. На других экранах показывали движение денег. Цифры скользили по горизонтали, а гистограммы - вверх и вниз. Он знал: там есть вещи, которые никто не заметит, система, скрытая в самой природе, скачок в графическом языке, находящийся за пределами стандартных моделей технического анализа и предсказывающий даже тайные схемы своих же последователей. Должен быть какой-то способ, чтобы объяснить поведение иены.

Он был голоден, почти умирал от голода. Бывали дни, когда ему все время хотелось есть, разговаривать с лицами людей и жить в мясной вселенной. Он отвел взгляд от компьютерных экранов и посмотрел на улицу. Они находились в алмазном квартале. Он опустил стекло окна, выходящего на улицу, кишащую торговлей.

Почти над каждым магазином висели мониторы с изображениями драгоценностей, а покупатели высматривали для себя швейцарские часы по обеим сторонам улицы, проскальзывая между инкассаторскими машинами и фургонами с частной охраной, и завтракали в кошерных забегаловках.

Машина ползла со скоростью гусеницы.

Хасиды в сюртуках и высоких фетровых шляпах стояли около дверей, о чем-то разговаривая: мужчины, в очках без оправ и с белыми бородами, свободные от шума улицы. Сотни миллионов долларов каждый день двигались за этими стенами, в такой старомодной форме, что Эрик даже не знал как о них думать. Они были твердыми, блестящими, граненными. Они были всем, что Эрик оставил в прошлом или никогда и не встречал: отполированные и трехмерные. Люди надевали их и они сверкали, снимали, когда шли спать или заниматься сексом, или надевали, чтобы заниматься сексом, а может чтобы умереть. Люди носили их даже мертвыми, находясь уже под землей.

Хасиды направлялись вверх по улице. Молодые носили темные костюмы и важные фетровые шляпы, их лица были бледными и пустыми. Это были люди, которые видели только друг друга, подумал Эрик, когда они исчезали за витринами магазинов или спускались в метро. Он знал, что торговцы и огранщики находились в задних комнатах. Ему стало интересно, заключаются ли все еще сделки с рукопожатиями и благославлениями на идише. На этой улице он чувствовал Нижний Истсайд 1920-х годов и заполненные алмазами города в Европе до второй мировой, как Амстердам и Антверпен. Он немного разбирался в истории.

Он увидел женщину, сидящую на тротуаре и просящую милостыню, с ребенком в руках. Она говорила на языке, который он не смог узнать. Он знал несколько языков, но не этот. Казалось, она пустила корни в этот кусок бетона. Может ее ребенок родился прямо здесь, под знаком "Парковка запрещена".

На улице стояли грузовики ФедЭкс и Единой Посылочной Службы. Чернокожие стояли с табличками в руках и говорили на африканском. Деньги за золото и брильянты. Кольца, монеты, жемчужины, оптовая торговля ювелирными изделиями, антикварные драгоценности. Это был мусульманский базар и еврейский городок. Здесь обитали торговцы и сплетники, продавцы безделушек и дилеры. Эта улица была оскорблением для правды будущего. Но у Эрика появилась ответная реакция на все это. Он чувствовал, как ее атмосфера электричеством приникает в каждый рецептор и изгиб его мозга.

Машина окончательно остановилась и он выпрямился, выйдя из нее. Движение на этой улице было похоже на длинный поток сверкающего жидкого металла. Торвал подошел к нему.

- Нам надо менять направление.

- У нас особая ситуация?

- Это и есть наша ситуация. Вверх по улице, можно сказать, наводнение. Там царит хаос. Проблема в президенте и в его приближенных. Он как жидкость. И он движется. Где бы он не оказался, наш спутниковый приемник показывает волновой эффект и массовый паралич движения. И здесь тоже. Еще проходят похороны в центре города, сейчас процессия движется на запад. С ними много машин и пешеходы. Ну и это наконец. У нас сообщение об угрожающей нашей безопасности активности в этой части города.

- Активности?

- Угрожающей. Хотя пока неизвестно какого характера. Из комплекса сказали обеспечить охрану.

Торвал ждал ответа. Эрик смотрел на витрину магазина за ним, в отличии от остальных не обложенную драгоценными металлами и камнями. Он чувствовал улицу, где люди постоянно проходили рядом друг с другом в закодированных движениях жестов и танца. Они старались шагать не сбиваясь с ритма, потому что сбиваться означает уступать кому-то, быть слабым, но людям иногда приходилось делать шаг в сторону и даже останавливаться, почти все время отводя глаза. Встреча взглядами - деликатная вещь. Четверть секунды обмена взглядами было нарушением соглашений, держащих город в обычном рабочем ритме. Кто кому уступает, кто на кого смотрит или не смотрит, какую обиду таит в себе легкое прикосновение? Никто не хотел, чтобы к нему прикасались, будто бы все заключили пакт о неприкосновенности.

Даже здесь, среди смеси из древних культур, осязаемых и сплетенных друг с другом, с которой смешиваются и простые прохожие, и охранники, и покупатели, прилипшие к витринам, и просто бродяги-дураки, люди все равно не прикасались друг к другу.

Он стоял в разделе поэзии в магазине "Готэм Бук Март", пролистывая дешевую книжку, рассматривая тонкие брошюры, толщиной в несколько сантиметров, выбирая стихи по их длине и ширине. Он искал стихи длиной в четыре, пять или шесть строк. Эрик внимательно изучал такие, вдумываясь в каждый намек, а его чувства будто бы плавали в пробелах между строками. На страницах были символы и сама страница. Белый цвет очень важен для восприятия стихов.

Звук клаксонов доносился с запада, вместе с электрическим воем сирен машин скорой помощи. Да, их до сих пор так называют.

Женщина прошла за его спиной, но он поздно повернулся, поэтому не знал, как понял, что это была женщина. Он не видел, как она зашла в заднюю комнату, но точно это знал. А еще он знал, что должен пойти за ней.

Торвал не заходил в книжный магазин вместе с ним. Один из его помощников расположился недалеко от входной двери. Это была женщина, время от времени поднимающая глаза от книги, которую держала в руках.

Он зашел в заднюю комнату, где несколько покупателей пытались найти старые книги на больших полках. Среди них была женщина, на которую он взглянул один раз и понял, что искал не ее. Как он это понял? Он не знал и в то же время знал. Он проверил офисы и уборную для персонала, а потом заметил, что в эту часть магазина вели две двери. Когда он зашел через одну, женщина, которую он искал, вышла через другую.

Он вернулся в основную комнату, шагая по старому паркету, среди нераспакованных коробок и аромата угасших десятилетий, осматривая все вокруг. Ее не было среди покупателей и персонала. Он понял, что его телохранитель улыбалась ему. Это была чернокожая женщина, с запоминающимся лицом, позволявшая глазам игриво посматривать в сторону двери, находящейся справа от нее. Он подошел к ней и открыл дверь в холл, где на одной стене висели полки с книгами, а на другой - фотографии поэтов-социопатов. Лестничный пролет вел к галерее над основным этажом. На ступеньках сидела женщина, без сомнений, та самая. В ее спокойной позе была какая-то особенность, легкость. Затем он понял кто она.

Это была Элиз Шифрин, его жена, читающая книгу со стихами.

- Прочти вслух, - сказал он.

Она посмотрела на него и улыбнулась. Он встал на колени рядом с ней и положил руки на ее лодыжки, восхищаясь ее мягким взглядом.

- Где твой галстук? - спросила она.

- Я проходил осмотр. Увидел свое сердце на экране.

Он провел ладонями вверх по ее голеням, остановившись на внутренней поверхности коленок.

- Мне не нравится это говорить...

- Но.

- Ты пахнешь сексом.

- Я пахну встречей с врачом.

- Ты весь просто пропах сексом.

- Знаешь что это? Это запах голода, - сказал он, - Я хочу позавтракать. Ты хочешь позавтракать. Мы люди в этом мире. Нам нужно есть и говорить.

Они, держась за руки, направились в забегаловку на другой стороне улицы. Мужчина продавал часы, разложив их на банном полотенце, которое он постелил на асфальт.

Забегаловка была просто длинной комнатой, напичканной телами и шумом. Он протиснулся через толпу заказавших еду на вынос и нашел свободные места у стойки.

- Я не уверена насколько сильно хочу есть.

- Ешь и узнаешь, - сказал он, - Кстати о сексе.

- Мы женаты всего пару недель. Почти пару недель.

- Все в почти паре неделях. Все в днях. На жизнь остаются только минуты.

- Мы же не будем начинать считать время? Или с важным видом спорить на эту тему.

- Нет. Мы хотим заняться этим.

- Тогда займемся. Обязательно.

- Нам этого хочется, - сказал он.

- Секса.

- Да. Потому что нет времени им не заниматься. Времени становится все меньше с каждым днем. Что? Ты не знала этого?

Она посмотрела на меню, занимавшее всю верхнюю часть стены, и выглядела не в духе из-за окружения и настроя. Он громко произносил названия блюд, которые, по его мнению, ей бы понравились, ведь он не знал, что она любит.

В помещении смешивались разнообразные акценты и языки, а продавец объявлял о готовых заказах через мегафон.

На улице пищали клаксоны.

- Мне нравится тот книжный магазин. Знаешь почему? - спросила она, - Потому что он почти под землей.

- Ты чувствуешь себя скрытой. Тебе нравится прятаться. Но от чего?

Мужчины в забегаловке говорили о бизнесе, со скоростью жужжания тату-машинки, в формальной манере, будто напевая слова, с аккомпанементом звона посуды.

- Иногда только от шума, - радостно прошептала она, наклонившись к нему.

- Ты была одной из тех тихих, мечтательных детей, не вылезающих из тени.

- А ты?

- Не знаю. Я об этом не думаю.

- Подумай о чем-нибудь, и расскажи мне.

- Ладно. О чем-нибудь. Когда мне было четыре года, - сказал он, - я высчитал свой вес на каждой из планет солнечной системы.

- Мило. Мне это нравится, - сказала она и поцеловала его около виска, очень по-матерински, - Переплетение самолюбия и науки.

Oна засмеялась, немного колеблясь, и сообщила продавцу их заказ.

Чей-то громкий голос слышался из туристического автобуса, застрявшего в пробке.

- Когда мы поедем на озеро?

- К черту озеро.

- Мне казалось нам там нравится. После всей перепланировки и строительных работ. Там можно было бы укрыться от всего, побыть наедине. Там тихо.

- В городе тоже тихо.

- Там где мы живем - да, наверное. Достаточно высоко и далеко. Как насчет твоей машины? Там уж точно не так тихо, хоть ты и проводишь в ней много времени.

- Я звукоизолировал машину.

- Правда?

- Знаешь как делают лимузины? Берут базовую часть машины и разрезают пополам пульсирующей циркулярной пилой. Потом они добавляют еще кусок, чтобы удлинить каркас на десять, одиннадцать или двенадцать футов. Можно сделать любую длину, по желанию. Двадцать два фута, если захочешь. Пока они делали это с моей машиной, я отправил им просьбу звукоизолировать ее, забить все щели пробкой.

- Это восхитительно, на самом деле. Мне нравится.

Они разговаривали, прижавшись друг к другу. Он сказал себе, что это его жена.

- Машина конечно бронированная. Из-за этого труднее ее звукоизолировать. Но в конце концов им удалось. Это жест. Это то, что делает мужчина.

- И это сработало?

- Как оно могло сработать? Город ест и спит в шуме. Он шумит на протяжении долгих веков и сейчас здесь тот же шум, что и в семнадцатом веке, вместе со всеми теми звуками, которые появились с тех времен. Нет. Но я не против шума. Шум придает мне энергии. Самое главное, что она там.

- Пробка?

- Правильно. Пробка. Это то, что имеет значение в конечном счете.

Торвала не было в поле зрения. Эрик заметил мужчину охранника около кассового аппарата, делавшего вид, что изучает меню. Ему хотелось понять, почему кассовые аппараты не использовались в постановках разных ситуаций в музеях Филадельфии и Цюриха.

Элиз смотрела в свою миску с супом, кишащим различными формами жизни.

- Это то, чего мне хотелось?

- Скажи, чего тебе хотелось.

- Консоме из утки с травами.

Она сказала это издевательским тоном, с акцентом, не принадлежащим какому-либо конкретному народу, немного громче ее обычной интонации. Он присмотрелся к ней, ожидая получить удовольствие от вида изгибов ее ноздрей и слегка кривоватого ребра носа. Но он поймал себя на мысли, что она возможно не такая уж и красивая в конце концов. Может ей чего-то не хватало. Его пронзила догадка. Может она просто посредственность, слишком обыкновенная. Она выглядела лучше в книжном магазине, когда он думал, что это кто-то другой. Он начал понимать, что они вместе нашли в ней красоту, тайно собрав все выдуманные достоинства ради их общего удовлетворения. Они женились под покровом этого невысказанного аккорда. Им нужен был последний термин в этой серии: она была богата и он был богат, она унаследовала все, а он заработал своим трудом, она была образованной, а он был жестоким, она была хрупкой, а он - сильным, она была одаренной, а он был гением, она была красива... Это была основа их взаимопонимания, вещи, в которые им пришлось поверить перед тем, как стать парой.

Она держала ложку с супом над миской, без движения, пока в ее голове формировалась мысль.

- Знаешь, это правда. После сексуальной разрядки появляется особый запах, - сказала она, не отводя глаз от супа.

- Это не секс, которым, как ты думаешь, я занимался. Это секс, которым я хочу заняться. Именно это ты и чувствуешь. Потому что чем больше я на тебя смотрю, тем больше узнаю о нас обоих.

- Скажи мне, что это означает. Или не говори. Нет, не говори.

- И тем больше я хочу заняться с тобой сексом. Потому что есть такой вид секса, который действует как очищение от разочарований, как противоядие.

- Тебя нужно вдохновлять, не так ли? Это твоя основа.

Ему хотелось прикусить ее нижнюю губу, захватить ее между зубами и укусить так, чтобы выдавить капельку крови.

- Куда ты хотела пойти, - спросил он, - после книжного магазина? Тут есть один отель...

- Я хотела пойти в книжный. И точка. Я была в книжном магазине и была там счастлива. А куда ты направлялся?

- К парикмахеру.

Она положила руку на его лицо и посмотрела на него мрачным, сложным взглядом.

- Тебе нужно постричься?

- Мне нужно все, что ты можешь мне дать.

- Будь милым, - сказала она.

- Мне нужно узнать все значения слова "вдохновлять". Тут через улицу как-раз есть отель. Мы можем начать сначала. Или закончить с глубоким чувством. Это одно из значений. Пробуждать страстные чувства. Мы можем закончить то, что даже еще не начали. На самом деле тут два отеля. У нас есть выбор.

- Не думаю, что мне захочется заниматься этим.

- Не захочется, нет.

- Будь милым со мной, - произнесла она.

Он махнул своим сандвичем с отбивной из печени, потом с громким звуком откусил кусочек и начал есть ее суп.

- Когда-нибудь ты вырастишь, - сказал он, - и твоей матери будет не с кем разговаривать.

Что-то происходило позади них. Продавец произнес что-то на испанском. Он разобрал только слово "крыса". Эрик повернулся на стуле и увидел двух мужчин в серых спандексах, стоящих в узком проходе между стойкой и столами. Каждый из них держал в руке крысу за хвост. Они стояли без движения, спина к спине, подняв правую руку, и что-то выкрикивали, но он не смог разобрать слова. Крысы были живыми, быстро перебирали лапками, и Эрик был очарован этим зрелищем, забыв о всех чувствах к Элиз. Он хотел понять что эти люди делали и говорили. Они были молодыми, в цельных костюмах, в костюмах крыс, понял он, и заграждали путь к двери. Он взглянул в длинное зеркало на дальней стене и его взору открылась почти вся комната, вместе с отражениями. Он видел, как позади него продавцы в бейсболках выстроились в моменте задумчивой паузы.

Мужчины разделились, сделав несколько длинных шагов в противоположных направлениях, и начали качать крыс над головой, несинхронно выкрикивая что-то про призраков. Лицо мужчины, режущего копченую говядину, будто бы парило над машиной для резки, а глаза выражали непонимание. Владельцы не знали, как на все это реагировать.

Затем, они отреагировали, почти безумно, проходя под аркой из кружащихся крыс. Несколько человек прорвались к двери на кухню, исчезнув за ней, но основное движение состояло из падающих стульев и оборачивающихся тел.

Эрик был восхищен. Он был почти заворожен этим зрелищем. Он любовался этим, чем бы оно ни было. Охранник сидел у стойки, бормоча что-то в лацкан пиджака. Эрик поднял руку, дав этим знак телохранителю, что не стоит предпринимать какие-либо действия. Пусть они проявят себя. Люди выкрикивали угрозы и проклятия, заглушая голоса двух молодых людей. Он смотрел, как занервничал парень, стоящий близко к нему. Угрозы звучали старо и шаблонно, одна фраза порождала следующую, и даже замечания на английском имели какой-то эпический смысл, смертоносный и растяжимый. Ему хотелось поговорить с парнем, спросить из-за чего все это, в чем их миссия, в чем причина.

Продавцы вооружились колющими и режущими предметами.

Затем парни бросили крыс, снова обездвижив своим действием людей в комнате. Животные хлестали воздух хвостами, врезаясь и отлетая от разных поверхностей, касаясь своими спинами столов. Два зловещих клубка шерсти бежали вверх по стенам, издавая мяукающие и скрипящие звуки. Мужчины тоже бежали, перенося свои крики на улицу, их слоган, или угрозу, или заклинание.

На другой стороне Шестой Авеню, машина медленно двигалась рядом с брокерской фирмой на углу здания.

Через стекло были видны клетушки на первом этаже, в каждой из которых сидели мужчина или женщина, смотрящие на экраны. Он чувствовал безопасность их положения, скорость и запутанность, то, как они врастали в свою работу, тайно и животно. Он подумал о людях, которые заходили на его сайт в те дни, когда он делал прогнозы по финансам, когда прогнозы были чистейшей властью, когда он шпионил за акциями посредством технологии и этим радовал людей, вызывая удваивание биржевого индекса и меняя мировоззрения, когда он с успехом менял историю, до того, как история стала однообразной, мутной, и он начал искать что-то чистое, для усовершенствования техники составления графиков и предсказывания движения денег.

Он торговал валютой любой территориальной единицы, современных демократических наций и древних султанств, республик людей, страдающих паранойей, адских дыр, которыми руководят обкуренные пареньки.

Он находил в этом красоту и четкость, скрытые ритмы в случайных изменениях курсов валют.

Он ушел из забегаловки, взяв с собой половину сандвича, и доедал его сейчас, слушая исступленный рэп, звучащий из динамиков музыкального центра. Это был голос Брута Феза, под аккомпанемент бедуинской скрипки. Но его отвлекло изображение на одном из экранов. Это был президент Мидвуд в своем лимузине, глава администрации, изображение которого транслировалось по всему миру в режиме реального времени. Эрик изучал его в течение десяти неподвижных минут. Он не двигался, президент - тоже. Даже машины не двигались, и там, и тут. Президент, одетый неформально, сидел в обычном для себя ступоре. Один раз он вздрогнул и пару раз моргнул. Его взгляд был пустым, не имел конкретного направления и значения. Он будто бы был наполнен воздухом вечной скуки, приправленной жужжанием мух.

Он не чесался, не зевал, и этим был похож на человека, сидящего за кулисами, ждущего, когда для него настанет время занять место гостя на каком-нибудь телешоу. Но на самом деле все было намного глубже и жутче, потому что в его взгляде не было ничего постоянного, не было жизни, потому что казалось, будто бы он существовал где-то вне времени, потому что он был президентом. Эрик ненавидел его за это. Он разговаривал с ним несколько раз, ждал его в приемной, с желтыми стенами, в западном крыле, давал советы насчет каких-то важных дел. Ему пришлось стоять там, где кто-то попросил его встать, пока их фотографировали. Он ненавидел Мидвуда из-за его вездесущности, ведь когда-то он был точно таким же. Ненавидел, потому что из-за него появилась угроза безопасности Эрика. Он ненавидел и издевался над ним, из-за его грушевидной фигуры и дряблой груди, скрытой под белой рубашкой.

Эрик мстительно взглянул на экран, с мыслью, что картинка передавала всю сущность президента. Он был нежитью, живущей в штате таинственного покоя, желающей воскреснуть из мертвых.

- Мы хотим думать об искусстве делания денег, - сказала она.

Она сидела на заднем сидении, на его сидении с подлокотниками. Он смотрел на нее и ждал.

- У Греков есть слово, описывающее это, - он все еще ждал.

- Хриматистикос, - продолжила она, - Но нам нужно дать этому слову немного свободы. Адаптировать его к данной ситуации. Потому что деньги приобрели новое значение. Теперь люди хотят быть богатыми только ради самого богатства. А большое богатство теперь состоит только из денег, они потеряли свое особое значение, так же, как когда-то и живопись. Денежная единица теперь ведет диалог с собой.

Обычно она носила берет, но сегодня была без головных уборов. Вия Кински, маленькая женщина в консервативной деловой рубашке, старом, украшенном вышивкой, жилете и длинной юбке в складку, прошедшей через тысячу стирок. Она была его главой по теории, опоздавшей на их еженедельную встречу.

- Конечно, после денег идет имущество. Концепция имущества меняется не по дням, а по часам. Все эти невероятные суммы, которые люди тратят на земельные участки, дома, катера и самолеты. И это никак не связано с обычным укреплением самоуверенности. Имущество теперь уже не знак власти, индивидуальности и господства. Это больше не демонстрация своих вкусов. Потому что оно больше не имеет веса или формы. Единственное, что имеет значение - это цена. Сам подумай, Эрик. Что ты купил за свои сто четыре миллиона долларов? Не дюжины комнат, с несравненными видами из окон и частными лифтами. Не вращающуюся спальню с компьютеризированной постелью. Не бассейн или акулу. Было ли это право на воздушное пространство? Или может регулирующие сенсоры и программное обеспечение? Не зеркала, которые говорят тебе что ты чувствуешь, смотря на свое отражение по утрам. Ты заплатил деньги за саму цифру. Сто четыре миллиона - вот что ты купил. И оно того стоило. Цифра себя оправдала.

Машина застряла среди неподвижных автомобилей, между двумя авеню, там, где Кински села в машину, выйдя из церкви Святой Девы Марии, что было довольно интересно, а может и нет. Он сидел в откидном кресле, лицом к ней, удивляясь, почему до сих пор не знает сколько ей лет. Ее волосы были пепельно-серого цвета и выглядели так, будто в них попала молния, иссохшие и опаленные. Но на ее лице не было отметин, кроме большого родимого пятна на скуле.

- Да, и эта машина, которую я люблю. Блеск экранов. Я люблю экраны. Блеск киберкапитала. Такой лучезарный и манящий. Я ничего из этого не понимаю.

Она почти шептала слова, постоянно загадочно улыбаясь.

- Но ты ведь знаешь какой бесстыжей я бываю, когда рядом есть что-то, что можно назвать идеей. Идея - это время. Это будущее. Посмотри на все эти цифры. Деньги делают время. А когда-то было наоборот. Время ускорило развитие капитализма. Люди перестали думать о вечности. Они начали концентрироваться на часах, человеческих часах, делая труд результативнее.

- Я кое-что хочу тебе показать, - сказал он.

- Подожди. Я думаю.

Он ждал. Ее улыбка была слегка кривоватой.

- Киберкапитал создает будущее. Сколько будет одна наносекунда?

- Десятая в минус девятой степени часть секунды.

- Это что?

- Одна миллиардная доля секунды.

- Я ничего из этого не понимаю. Но я понимаю, какими безжалостными нам приходиться быть, чтобы адекватно оценивать окружающий нас мир.

- Есть еще зептосекунды.

- Хорошо. Я рада.

- Йоктосекунды. Одна септильонная доля секунды.

- Потому что время теперь общее имущество. Оно принадлежит системе свободного рынка. Настоящее все труднее увидеть. Его будто бы высосали из мира, чтобы проложить дорогу к будущему, с неконтролируемыми рынками и большим инвестиционным потенциалом. Будущее становится привлекательным. Вот почему что-нибудь скоро случится, может даже сегодня, - сказала она, украдкой глядя на свои руки, - Чтобы исправить слишком быстрый ход времени. Привести природу в, более или менее, нормальное состояние.

На южной части улицы почти не было пешеходов. Они вместе вышли из машины и ступили на тротуар, где им стал виден экран с информацией о финансовых рынках, движущиеся единицы сообщений, мелькающие на фасаде офисного здания на другой стороне Бродвея. Кински не двигалась с места. Это было кое-что непохожее на спокойные новостные сообщения на старой башне Таймс в паре кварталов южнее. Информация распределялась по трем бегущим строкам, на сто футов возвышающимся над улицей. Финансовые новости, курс акций, валютные рынки. Информация не кончалась. Быстро бегущие строки, состоящие из цифр и символов, простых и десятичных дробей, стилизованных символов доллара, слов, международных новостей. Все это мчалось слишком быстро, поэтому невозможно было что-либо понять. Но он знал, что Кински все понимала.

Он стоял за ней, глядя поверх ее плеча. За строчками с информацией были часы, показывающие время в самых больших городах мира. Он знал о чем она думает. Она была не против скорости, затрудняющей понимание того, что мелькало перед глазами. Во времени была вся суть. Она никогда не была против спешащих и бесконечных ресурсов, того, как информация исчезала с одного конца строчки, в тот же момент снова появляясь с другой. В этом вся суть, вся опора, все будущее. Мы не очевидцы информационного спектакля, или как ее обожествляют, делают нечитаемой. Маленькие мониторы в офисе, дома и в машине стали своего рода идолами здесь, где толпа в удивлении собиралась перед ними.

- Оно когда-нибудь останавливается или замедляется? - спросила она, - Конечно нет. Зачем это нужно. Фантастика.

Среди строк с новостями он увидел знакомое имя.

Каганович. Но он пропустил контекст. Машины начали потихоньку двигаться, и они снова вернулись к своему автомобилю, сопровождаемые двумя телохранителями. Теперь он сел на заднее сидение, лицом к экранам, прочитав на них, сообщением о смерти Николая Кагановича, человека, владеющего большим состоянием и имеющего довольно плохую репутацию, владельца самого большого в России конгломерата СМИ, которые работали почти во всех сферах, от порно-журналов, до спутникового телевидения.

Он уважал Кагановича. Этот человек был сильным, крепким, жестоким, в хорошем смысле слова. Он сказал Кински, что они с Николаем были друзьями, и взял бутылку кроваво-оранжевой водки, наполнив две рюмки. Они смотрели репортажи об этом инциденте на нескольких экранах. Она немного покраснела, когда выпила свою водку.

Каганович лежал лицом в грязи, перед своей дачей под Москвой. Он только что вернулся из Албании, где установил кабельное телевидение и подписал соглашение на установку тематического парка в столице - Тиране. В него стреляли.

Эрик и Николай когда-то охотились на кабанов в Сибири. Он рассказал об этом Кински. Они видели тигра издалека, мельком и это было непохоже ни на одно чувство, которое он испытывал до этого. Он описал ей этот момент: бесценное чувство заканчивающейся жизни, чувство угрозы, и безбрежная тишина вокруг них. Они с Николаем не двигались еще долгое время после того, как животное исчезло. Вид тигра, будто пламени, вздымающегося посреди высокого снега, заставил их чувствовать привязанными к неписанному кодексу братства красоты и потери.

Но ему приятно было видеть этого человека мертвым, лежащим в грязи. Репортер все время повторял слово "дача". Он стоял к камере под таким углом, чтобы виллу Кагановича, его дачу, было видно, через аллею между сосен. На другом экране комментатор смутно намекала на подозрительных коллег по бизнесу, анти-глобалистические группировки и местные войны. Затем она заговорила про дачу. Он был найден мертвым перед своей дачей. В этом слове они искали безопасности, уверенности в себе. Это было все, что они знали об этом человеке и о преступлении, что-то русское, то, что он был найден мертвым перед своей дачей под Москвой.

Эрику нравилось видеть его там, с немеренным количеством пулевых ранений в теле и голове. Это было какое-то тихое удовлетворение, как гора с плеч. Смерть Николая Кагановича расслабляла его. Этого он не сказал Кински. А потом сказал. Почему бы и нет? Она была его главой по теории. Вот пусть и теоретизирует.

- Твоя гениальность и враждебность всегда были полностью связаны, - сказала она, - Твой разум всегда замышляет что-то плохое по отношению к другим. Думаю, то же самое делает и твое тело. Вражда между людьми - это на всю жизнь. Ведь он был для тебя соперником в каком-то смысле, не так ли? Возможно, он был физически силен. Он был слишком индивидуален. Много денег и женщин. Достаточно причин, чтобы чувствовать эйфорию, узнав о его ужасной смерти. Всегда, всегда есть причины. Но не пытайся их найти. Он умер, чтобы ты жил.

Машина достигла перекрестка и остановилась. Множество туристов пытались протиснуться через "театральный" район. Они двигались толпой, заходя в большие магазины и выходя оттуда с тележками для покупок. Перед кассами, где продавали дешевые билеты на бродвейские шоу, сформировалась очередь в виде изогнутой линии. Эрик смотрел, как люди переходили улицу: ошеломленные, в тени богов нижнего белья, украшающих высоко вздымающиеся рекламные щиты. Это были бесполые люди, не имеющие потомства, зачарованные женщины в мужских шортах и мужчины, с вечным сексуальным возбуждением.

Тяжелые грузовики направлялись в центр города, покачиваясь по дороге, где находился "одеждный район", или же в мясокомбинат, и никто их не замечал. Они увидели англичанина, продающего детские книги из картонной коробки. Эрик подумал, что все эти люди одинаковы, эти двое и старый китаец, делающий акупунктурный массаж, и команда ремонтников, прокладывающих волоконно-оптический кабель, с гигантской желтой катушки, через люк. Он думал о скоплениях машин, дни и ночи стоящих бампер к бамперу, о красном и зеленом цветах на светофоре, о неподвижности вещей, которые уже стареют, хотя этого никто и не замечает. Они увидели, как старик делает терапевтический массаж женщине, сидящей на скамейке, прижавшейся лицом к подушке. Они прочли надпись, написанную от руки - избавление от усталости и паники.

В этом новом, будто бы жидком, окружении такие вещи, как гравитация и время упорно продолжали существовать.

Англичанин, опустившийся на колени, говорил: "Я не спрашиваю, где вы взяли деньги, так что не спрашивайте где я взял свои книги". Они остановились и посмотрели на него, обратив внимание на картонную коробку. Старый китаец стоял выпрямившись, растирая акупунктурные точки женщины, большими пальцами рисуя линии за ее ушами. Эрик смотрел, как люди останавливались около пункта обмена валюты на юго-восточном углу улицы. Это побудило его открыть люк в машине и высунуть голову наружу, чтобы беспрепятственно рассмотреть экран с курсом валют, на здании напротив. Иена все еще поднималась в цене по отношению к доллару. Он снова уселся на откидное сидение, лицом к Кински, и в общих чертах рассказал ей о сложившейся ситуации. О том, что он занял некоторую сумму в иенах, используя деньги для сложных спекуляций на фондовой бирже и что это даст большую прибыль.

- Прошу тебя. Мне непонятен смысл этого.

Но чем выше поднимается курс иены, тем больше денег ему понадобится, чтобы оплатить кредит.

- Стой. Я запуталась.

Он сделал это, потому что знал - иене уже некуда подниматься. Есть уровни, которых она не может достичь. И на бирже об этом знали. Конечно, цена валюты иногда колебалась, но в какой-то момент это всегда прекращали. Даже сама иена знала, что не может больше подниматься. Но поднималась, снова и снова.

Она держала рюмку водки между ладоней, пока думала. Он ждал. На ней были кожаные туфли и белые носки.

- Ты бы поступил мудро, если бы решил отступиться. Тебе это уже советовали, - сказала она.

- Да.

- Но есть кое-что еще. Ты знаешь, что иена не может больше подниматься. А если ты что-то знаешь и не действуешь соответственно, значит ничего не знал с самого начала. Есть такая китайская мудрость: говорить что знаешь и не действовать, означает ничего не знать.

Он любил Вию Кински.

- Отступиться сейчас не будет верным решением. Это будет то же самое, что и в жизнях других людей. Пересказ осмысленного текста, который хочет, чтобы ты верил в существование честных реальностей, понимаешь, которые можно отследить и проанализировать.

- А на самом деле что?

- Который хочет, чтобы ты верил в существование тенденций и сил, которые можно предугадать. А на самом деле все происходит в случайном порядке. Ты знаешь математику и другие дисциплины, да. Но в конце концов ты имеешь дело с системой, которую невозможно контролировать. Это все истерия на высоких скоростях, день за днем, минута за минутой. Люди в свободном обществе не боятся отклонений. Мы сами создаем себе безумие, общественные волнения. Все это из-за думающих машин, над которыми мы не имеем полную власть. Наше безумие в основном почти незаметно. Это просто то, как мы живем.

Она засмеялась. Да, он восхищался ее талантом говорить обоснованно, понятно и убедительно, но без конкретной концовки своей речи. Это то, чего он от нее хотел. Хорошо сформированные мысли, провоцирующие других высказывания. Но в ее смехе было что-то грязное, презрительное и неприятное.

- Конечно ты это знаешь, - сказала она.

И да и нет. Не до такой нигилистической степени, где все суждения оказываются необоснованными.

- На каком-то очень высоком уровне все же есть порядок, - сказал он, - схема, которая хочет, чтобы ее увидели.

- Тогда тебе надо увидеть ее.

Он слышал голоса, доносящиеся издалека.

- Я всегда видел. Но на этот раз она от меня ускользала. Мои эксперты боролись и уже собираются сдаться. Я работал над этим, спал и бодрствовал в работе. Между рыночными сдвигами и природой есть много сходств.

- Эстетическая сторона взаимодействия.

- Да. Но в этом случае я начинаю сомневаться, что смогу найти сходство.

- Сомнение? Что это такое? Ты не веришь в сомнение. Ты мне об этом говорил. Сила компьютера исключает все сомнения. Все сомнение исходит из прошлого. Но прошлое исчезает. Мы когда-то знали прошлое, но не будущее. Но все меняется, - сказала она, - Нам нужна новая теория времени.

Дорога, ведущая в северную часть города, наконец освободилась, но вскоре снова образовалась пробка и машина застряла в маленьком пространстве на перекрестке Седьмой Авеню и Бродвея. Теперь он отчетливее слышал голоса людей, прорывающихся через скопление машин. Толпа бежала в его направлении, некоторые выходили на проезжую часть, некоторые оставались на тротуаре. Испуганные, сбитые с толку люди и пенопластовая крыса высотой в двадцать футов.

Он снова высунул голову из люка на крыше машины и начал наблюдать. Что происходит? Трудно сказать.

Две улицы будто слились в одну, машины были заблокированы и везде кишели люди. Пешеходы бежали по скрещивающимся улицам, прорываясь через линию бегунов. Хотя, это была даже не линия, а просто кривая. Там были бегуны и те, кто пытались бежать, выискивая свободное пространство, руками расталкивая запутанные тела людей.

Он хотел понять, отделить одно от другого, посредством внимательного наблюдения. На улице звучали клаксоны и сирены, а над головами толпы - многочисленные крики. Из-за этого труднее было что-либо рассмотреть.

Он смотрел в южном направлении, туда, где находилось самое сердце Таймс Сквер. Он услышал звон разбивающегося зеркала, осколки которого упали на асфальт. Перед центром Насдак, в нескольких кварталах отсюда, проходили общественные беспорядки. Формы и цвета изменялись среди медленного движения тел. Целая толпа людей прорывалась к выходу. Он представил каково находиться внутри этого сумасшествия, среди людей, бегущих по галереям, украшенным информацией. Они бы ворвались в диспетчерские, разбили бы видеоэкраны и настенные часы.

Прямо перед ним люди покупали уцененные билеты. Большинство из них все еще стояли в очереди, чтобы не потерять свои места. Это было единственное на данный момент негрубое и незапутанное зрелище.

Голоса звучали монотонно, через мегафоны, с той же интонацией, что и у тех парней в забегаловке. Пенопластовая крыса, которую несли четыре или пять мужчин в костюмах грызунов, была уже на тротуаре и направлялась в его сторону.

Он увидел Торвала на улице, вместе с двумя телохранителями. Все трое смотрели в разные стороны, чтобы проверить все окружающее пространство. У женщины-охранника был египетский профиль; она наклонилась к своей левой груди, чтобы сообщить о ситуации через микрофон, вмонтированный в одежду. Микрофоны тоже уже давно устарели.

Бегуны появились с обеих сторон от билетной кассы, большинство из них были в лыжных масках, некоторые остановились, увидев машины. Машины заставили их остановиться. Несколько полицейских машин проезжали к перекрестку. Он чувствовал, что и сам вовлечен во все это. Из автобуса вышли другие участники бунта, в масках животных.

Водитель-азиат стоял около своего такси и курил, терпеливо ожидая, когда прояснится смысл происходящего.

Люди приближались к машине. Кем они были? Протестантами, или анархистами, кем бы они ни были - это все было похоже на уличный театр. Машина, конечно же, была окружена другими автомобилями с четырех сторон. Он увидел, как Торвал столкнулся с мужчиной, в руках которого был кирпич. Телохранитель вырубил его точным ударом справа. Эрик решил наслаждаться видом.

Затем Торвал посмотрел на него. Парень на скейтборде пролетел рядом, соскочив с ветрового стекла патрульной машины. Было понятно чего от него хочет начальник охраны. На один долгий момент они не сводили друг с друга злых взглядов. Потом Эрик снова опустился на сидение и закрыл люк.

Когда он посмотрел на все происходящее через телевизионные камеры, смысл стал более понятен. Налив им обоим по рюмке водки, он продолжил смотреть на экран, доверившись тому, что там говорят. Это действительно был протест. Они разбивали витрины магазинов и выпускали крыс в рестораны и вестибюли отелей.

Люди в масках кружили по городу на крышах машин, бросая дымовые шашки в копов.

Теперь он четче слышал их заклинание, передающееся через спутниковые тарелки на телевизионных фургонах и отделенное от шума сирен и сигнализаций.

- Призрак бродит по миру, - кричали они.

Он наслаждался зрелищем. Подростки на скейтбордах рисовали граффити на рекламных дисплеях, прикрепленных к бокам автобусов. Пенопластовая крыса свалилась на землю, а полиция, сформировав тесный строй, подходила к мятежникам с тыла. Это были мужчины в шлемах, движущиеся в такой тотально-жестокой манере, что Кински кажется даже вздохнула.

Протестанты качали машину. Он посмотрел на Кински и улыбнулся. Камера показывала приближенные кадры обожженных перцовым газом лиц. Увеличительная линза поймала изображение мужчины, прыгнувшего с парашютом с крыши ближайшего небоскреба. Парашют и сам мужчина были раскрашены в анархистские черно-красные полоски, а его пенис был обнажен и так же раскрашен. Они раскачивали машину из стороны в сторону. Снаряды со слезоточивым газом вылетали из винтовок, а копы, будто бы вылезшие из каких-нибудь комиксов, свободно двигались среди толпы, одетые в маски с двойной фильтрацией воздуха.

- Знаешь, что представляет из себя капитализм по Марксу и Энгельсу?

- Это как копать самому себе могилу, - сказал он.

- Но эти люди не копают могилы. Это и есть свободный рынок. Эти люди - фантазия, созданная рынком. Вне рынка они не существуют. Они не могут выйти наружу. Потому что снаружи ничего нет.

Камера отслеживала копа, гоняющегося за молодым парнем через толпу. Это изображение, казалось, существовало где-то далеко, вне этого времени.

- Культура рынка тотальна. Она рождает этих мужчин и женщин. Они необходимы системе, которую так ненавидят. Они дают ей энергию и значение. Ими управляет рынок. Они выгодны для рынков всего мира. Вот почему они существуют, чтобы укреплять и сохранять систему.

Он смотрел, как водка плещется в ее бокале из-за раскачивания машины. Люди пытались разбить окна и пинали капот. Торвал и охрана отгоняли их от машины. Он задумался о перегородке между местом водителя и пассажирами. Она была в кедровой рамке с мозаичными фрагментами Куфистического орнамента на пергаменте конца десятого века, привезенного из Багдада. Бесценная вещь.

Кински потуже затянула ремень безопасности.

- Ты должен понять.

- Что? - спросил он.

- Чем фантастичнее идея, тем больше людей ее не поймут. Вот в чем смысл этого протеста. В мечтах о технологиях и богатстве. В силе киберкапитала, которая в конце концов доводит людей до смерти. В чем главный недостаток человеческой рациональности?

- В чем?

- Она не замечает ужас и смерть в конце построенного ею плана. Это протест против будущего. Они хотят задержать будущее. Они хотят нормализовать его, не позволить ему занять место настоящего.

На улице горели машины, металл шипел и трещал, ошеломленные фигуры двигались будто бы в замедленной съемке, они бродили среди дыма, машин и тел. Люди были везде, некоторые бежали. Одного из копов ранили и он упал на колени рядом с магазином готовых блюд.

- Будущее всегда целостно и однообразно. Там мы все счастливы, - продолжила она, - Вот почему будущее не наступает. Никогда не наступает. Оно не может быть таким же светлым, каким мы его пытаемся сделать.

Кто-то швырнул мусорную урну на заднее стекло. Кински еле заметно вздрогнула. К западу от них, прямо на Бродвее, протестанты строили баррикады из подожженных шин. Полицейские стреляли резиновыми пулями через дым, который уже поднялся высоко над рекламными щитами. Другие копы стояли в нескольких шагах от них, помогая телохранителям Эрика охранять машину. Он не знал, что чувствует по этому поводу.

- Как мы узнаем, что эра глобализации официально закончилась?

Он ждал.

- Когда длинные лимузины начнут исчезать с улиц Манхэттена.

Мужчины мочились на машину. Женщины бросали наполненные песком бутылки из-под содовой.

- Я бы сказала, что это контролируемый гнев. Но что бы случилось, если бы они знали, что в машине находится сам глава "Пэкер Капитал"?

Она сказала это с коварством, с искрами в глазах. Глаза протестантов сверкали под красно-черными банданами, которые они все носили. Завидовал ли он им? На небьющихся стеклах появились тонкие трещины. Возможно, думал он, ему хотелось бы быть снаружи, калечить и крушить.

- Эти люди работают с тобой. Они действуют по твоим правилам, - сказала она, - И если они убьют тебя, то только потому, что ты им это позволил, чтобы заново придать значение идее, ради которой мы все живем.

- Какой идее?

Раскачивание усилилось. Он смотрел, как она следила глазами за качающейся то в одну, то в другую сторону рюмкой, до того, как смогла сделать глоток.

- Идее разрушения, - ответила она.

На одном из экранов он увидел людей, спускающихся по вертикальной поверхности. Ему потребовалась секунда, чтобы понять - они спускались на веревке по фасаду стоящего рядом здания, где были расположены часы.

- Знаешь, во что всегда верили анархисты?

- Да.

- Скажи, - произнесла она.

- Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть.

- Это так же относится и к капитализму. Вынужденное разрушение. Устаревшие промышленности должны быть уничтожены. Новые рынки должны быть утверждены. Старые рынки нужно использовать заново. Разрушая прошлое, мы строим будущее.

Она, как всегда, улыбнулась самой себе, а в уголке рта дернулся небольшой мускул. Она не привыкла показывать сочувствие или недовольство. У нее нет возможности чувствовать, думал он, но теперь ему казалось, что он ошибся.

Они разрисовывали машину аэрозольными красками, медленно двигаясь на скейтбордах. На другой стороне улицы мужчины, спускающиеся по веревке, пытались разбить окна здания. Небоскреб носил название большого инвестиционного банка. Название располагалось под растянутой на нем картой мира. Цифры, показывающие курс валют, сверкали через тускнеющий свет.

Многих арестовывали. Там были люди из разных стран, с окровавленными головами, держа в руках лыжные маски. Они не хотели оставлять свои маски. Он увидел, как женщина, выругавшись, сняла ее. Один из копов бил ее дубинкой по ребрам. Она замахнулась маской и ударила ею по шлему полицейского, как-раз перед тем, как выйти из поля зрения камеры. Теперь на всех мониторах показывали раскачивающуюся машину.

Он увидел на экране собственное изображение, в прямом эфире на овальном мониторе под камерой. Прошло несколько секунд. Он видел себя пошатнувшегося от ударной волны. Прошло еще немного времени. Он ждал, чувствуя себя отстраненным. И сдетонировала бомба, грохот от которой был настолько громок и глубок, что почти поглотил всю окружающую его информацию. Он пошатнулся от ударной волны. Все пошатнулись. Эта фраза была частью движения, знакомого выражения, материализованного этой кучей голов и конечностей, выраженного телами.

Машину перестали качать. Все ждали чего-то, все они, там снаружи, теперь были связаны друг с другом произошедшим.

Бомба была заложена прямо перед инвестиционным банком. Он увидел нечеткие кадры на другом экране. Люди с невероятной скоростью спотыкаясь бежали по коридору, ведь дорога была каждая секунда. Это было изображение с камер наблюдения внутри небоскреба. Протестанты штурмовали здание, врываясь через разрушенный вход, заняв лифты и коридоры.

На улице возобновилась борьба. Полицейские пытались потушить горящие баррикады, а протестанты продолжали выкрикивать свой лозунг, вернув себе бесстрашие и моральную силу.

Но машину они кажется наконец оставили в покое.

Несколько секунд они сидели в тишине.

- Ты это видела? - спросил он.

- Да. Что это было?

- Я сидел, мы разговаривали, я посмотрел на экран, и вдруг...

- Ты пошатнулся от взрывной волны.

- Да.

- А потом произошел взрыв.

- Да.

- Такое случалось раньше?

- Да. Хотя недавно проверили надежность компьютеров.

- И ничего подозрительного?

- Ничего. Да к тому же никто бы не смог как-либо создать такой эффект, сделать что-то подобное.

- То, что ты пошатнулся от ударной волны?

- На экране.

- Потом взрыв. А затем...

- Я пошатнулся уже в реальности, - сказал он.

- Что бы это ни означало.

Она пощипывала родинку на щеке пока думала. Он сидел и ждал.

- Это что-то связанное с гением, - сказала она, - Гений меняет окружающий его мир.

Ему это понравилось, но хотелось большего.

- Посмотри на это с другой стороны. Только у некоторых людей мозг действительно работает, и это люди эрудированы, способны представить себе будущее. Такое гиперманиакальное самосознание, как у тебя, выходит за рамки обычного восприятия.

Он ждал.

- Почему технология так важна для человечества? Потому что она помогает нам строить свою судьбу. Нам не нужен Бог или чудеса или полет шмеля. Но она так же ограничена в какой-то мере.

Подсветка часов на фасаде небоскреба, который штурмовали протестанты, погасла.

- Ты говорила, что будущее нетерпеливо, оно уже давит на нас.

- Это была теория. Я разбираюсь в теориях, - громко произнесла она.

Он отвернулся от нее и посмотрел на экраны. На противоположной стороне улицы находился цифровой дисплей, который сейчас показывал это сообщение:

ПРИЗРАК БРОДИТ ПО МИРУ - ПРИЗРАК КАПИТАЛИЗМА

Он узнал вариацию известной фразы из "Манифеста коммунистической партии" года примерно 1850-ого, в которой на самом деле имелось в виду, что по Европе бродит призрак коммунизма.

Протестанты были смущены и запутаны. Тем не менее его уважение к ним росло. Он снова открыл люк и высунул голову на воздух, пропитанный дымом, газом и запахом паленой резины. Воздух был бодрящим. Человек в мотоциклетном шлеме поднялся на капот и начал карабкаться на крышу машины. Торвал схватил его и сбросил оттуда на землю, где за дело взялись телохранители. Им пришлось использовать электрошоковый пистолет, чтобы угомонить парня; высокое напряжение перенесло его в другое измерение. Эрик почти не замечал треск и заряд электричества, растянувшийся дугой между двумя электродами. Он смотрел, как заработали вторые часы, на которых вместо времени появились слова:

КРЫСА СТАНОВИТСЯ ДЕНЕЖНОЙ ЕДИНИЦЕЙ

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы осознать значение слов и вспомнить, откуда взята эта строчка. Конечно, он узнал ее. Она была из стихотворения, которое он недавно читал. Одно из тех длинных стихотворений, которые он иногда изучал. И это была строчка, точнее половина строчки, из хроники осажденного города.

Его голова была окутана дымом, он видел борьбу и разрушение вокруг, отравленных газом мужчин и женщин из сопротивления, машущих трофейными футболками "Насдак" - все это его возбуждало, а особенно тот факт, что они читали те же стихи, что и он.

Он опустился на сидение, вытащив свой мобильный телефон, и взял в кредит еще одну невероятную сумму. Ему хотелось получить все существующие иены.

Затем он снова высунул голову наружу, чтобы наблюдать за словами, снова и снова пробегающими по блестящему серому фасаду здания. Полицейские, во главе со специальным подразделением, начали контратаку, чтобы отвоевать небоскреб. Ему нравились специальные подразделения. Это были мужчины с автоматическим оружием, в пуленепробиваемых шлемах и темных непромокаемых плащах.

Происходило кое-что еще. В воздухе чувствовалось какое-то изменение. И опять же он не мог точно сказать, что видел. В тридцати ярдах от него, на тротуаре, скрестив ноги, сидел мужчина, дрожащий из-за охватившего его пламени.

Эрик видел, что мужчина носил очки. И он горел. Люди отворачивались от него, падая на землю или стоя прикрыв лицо руками, опускаясь на колени, или проходили, пробегали рядом с ним, не замечая ничего в этой суете, или смотрели на изнеможенные тела и тупые, круглые лица.

Внезапный порыв ветра усилил пламя, но мужчина не двигался, его лицо не выражало боли, хотя очки плавились на его глазах.

Послышались стоны. Какой-то мужчина стоял и кричал, две женщины сидели на бордюре и рыдали. Они прикрывали руками свои лица и головы. Другая женщина подошла к горевшему и попыталась потушить огонь. Она осторожно махала своей курткой, так, чтобы не задеть его. Он слегка трясся, а его голова горела будто бы отдельно от тела. Пламя разделилось.

Огонь охватил его футболку, и она постепенно растворялась в воздухе, превратившись в дымящееся вещество. Его кожа потемнела и на ней появились пузырьки. Этот запах теперь чувствовали все, запах горящей плоти и бензина.

Канистра стояла рядом с его коленями и тоже горела. Пламя охватило ее, когда мужчина себя поджег. Там не было бормочущих что-то монахов и монахинь в коричневато-желтых робах. Похоже, он сам был инициатором этого.

Он был молодым, или нет. Эрик судил по смыслу этого действия. Они хотели, чтобы он был молодым. Эрик верил, что даже полиция этого хотела. Никому не нужен сумасшедший. Это было бы неуважение к их акции, их риску, всей работе, которую они проделали вместе. Он не был человеком со всякими приступами, живущим в узкой комнате, или слышащим какие-то голоса.

Эрик хотел почувствовать боль этого мужчины, его выбор и невероятную силу воли. Он попытался представить его, лежащим в постели и пристально глядящим на стену, продумывая план действий. Пришлось ли ему покупать спички в магазине? Он представил себе звонок кому-то, кто далеко, матери или любимой.

Операторы ушли со своего места, откуда снимали небоскреб. Они перебежали к углу улицы, с камерами на плечах, и начали снимать горящего человека.

Он снова опустился на откидное сидение, лицом к Вие Кински.

Даже после всех избиений, взрывов, нападения на инвестиционный банк, он все еще думал, что в этом протесте было что-то театрализованное, даже чарующее, в этих парашютах и скейтбордах, в пенопластовой крысе, в перепрограммировании часов на строки из стихов и из работы Карла Маркса. Он думал, что Кински была права, когда описывала это как что-то, выдуманное рынком. Протест был частью систематической очистки. И это заново доказало, в тысячный раз, насколько гениален рынок, насколько он гибок и как может поглощать все окружающее.

А теперь... Человек горит. Позади Эрика на всех экранах показывали это. И будто все действие остановилось: протестанты, бунт, полицейские. И только камеры двигались. Что же поменялось? Все. Кински ошиблась. Рынок не мог все контролировать, не мог заставить того мужчину сделать что-то настолько ужасное. Это было кое-что за пределами рынка.

На ее лице была печаль. Интерьер машины предполагал, что главный человек должен был находится там, где сидела Кински, на его месте. И он видел, как ей нравилось сидеть в кресле с кожаной обивкой и передвигаться по городу днем или ночью. Но сейчас она была подавлена и не смотрела на него.

- Это было неоригинально, - наконец произнесла она.

- Эй. А что тогда оригинально? Он ведь это сделал.

- Это было слишком обычно.

- Он облил себя бензином и зажег спичку.

- Как те вьетнамские монахи, один за другим, в позе лотоса.

- Представь его боль. Почувствуй ее.

- Они приносили себя в жертву.

- Он сделал это, чтобы заставить людей думать.

- Это неоригинально, - повторила она.

- Ему что, обязательно нужно было быть буддистом, чтобы его восприняли серьезно? Он сделал серьезную вещь. Он убил самого себя. Не это ли нужно сделать, чтобы показать им свою серьезность?

Торвал хотел с ним поговорить. На двери было множество вмятин, и Торвалу понадобилось несколько минут, чтобы ее открыть. Эрик нагнулся, чтобы выйти из машины. Кински не смотрела на него, даже когда он прошел рядом с ней.

Команда парамедиков медленно двигалась через толпу, используя каталки, чтобы прочистить себе путь. На пересечении улиц звучали сирены.

К этому времени тело уже перестало гореть, но оно все еще оставалось в сидячей позе, источая дым и образуя вокруг себя легкий туман.

Рядом с машиной двое мужчин стояли со строгим безразличием на лицах. Они не смотрели друг на друга. Машина не двигалась. Она была разрисована множеством красно-черных полосок. На ней были дюжины длинных царапин и отметин.

- Только что... - начал Торвал.

- Что?

- ... пришло сообщение из комплекса, касательно вашей безопасности.

- Кажется они слегка опоздали.

- Эта угроза более конкретная.

- Тогда угроза тоже была.

- Вероятность нападения высокая. А значит оно случится очень скоро.

- Теперь мы в курсе.

- И теперь нам нужно действовать соответственно.

- Но нам все еще нужно то, что нужно, - сказал Эрик.

Торвал поменял свое местоположение и посмотрел на Эрика. В этом была какая-то неправильность, оскверняющая логику шифрованных взглядов, тонов голоса и других жестов, которые всегда воспринимаются одинаково. Впервые за все время он так открыто изучал Эрика. Он смотрел и кивал, обдумывая какую-то мрачную мысль.

- Нам нужно постричься, - сказал ему Эрик.

Он увидел лейтенанта полиции, несущего переносную рацию. Какая мысль пронзила его разум, когда он это увидел? Ему хотелось спросить этого человека, почему он все еще использует такое хитроумное приспособление, почему называет его так, как называет, вынося глупую рифму из века индустриальных прорывов и перенося ее в измерения, где все состоит из разума и света.

Он вернулся в машину, ожидая, когда она наконец сдвинется с места. Люди начали расходится, некоторые, в банданах, были все еще защищены от слезоточивого газа и полицейских камер. Стычки все еще продолжались, несколько мужчин и женщин бежали по осколкам стекла, рассыпанным по всей улице, другие свистели на копов, стоящих посередине перекрестка.

Он рассказал Кински о сообщении.

- Вероятность высокая?

- Очень высокая.

Она обрадовалась и снова стала собой, улыбнувшись чему-то. Затем она посмотрела на него и ее улыбка превратилась в смех. Он не знал, что смешного она в этом нашла, но и сам начал смеяться вместе с ней. Он чувствовал определенность и самореализацию, которая усилилась и очистилась.

- Это ведь интересно - сказала она.

Он ждал.

- Тема человека и бессмертия.

Люди чем-то накрыли обугленное тело и на каталке отвезли вверх по улице, на которой кишели крысы. Появились первые капли дождя, а свет резко изменился, став сверхъестественным, но в то же время и естественным, конечно, ведь электрические заряды в небе были частью этой человеческой драмы.

- Ты живешь в здании, которое достает до небес и при этом не несет никакого наказания со стороны Бога.

Ее это смешило.

- И ты купил себе самолет. Я почти забыла об этом. Советский или экс-Советский. Стратегический бомбардировщик, способный уничтожить маленький городок. Это правда?

- Это старый "Ту-160". В НАТО его называют "Блэкджек А". Их использовали где-то в 1988 году. Они носили ядерные бомбы и крылатые ракеты, - сказал он, - Но про это ничего не было сказано в контракте.

Она счастливо и очаровано захлопала в ладоши.

- Но они бы не позволили тебе на нем летать. Или ты все-таки можешь летать?

- Могу и летал. Они не позволили бы мне летать на нем с полным вооружением.

- Кто не позволил бы?

- Государственный департамент. Пентагон. Бюро по контролю за соблюдением законов об алкогольных напитках, табачных изделиях и огнестрельном оружии.

- Русские?

- Какие русские? Я купил его на черном рынке по-дешевке от одного бельгийского оружейного барона из Казахстана. Вот там-то я и сел за руль самолета. Полчаса полета над пустыней обошлись мне в тридцать один миллион долларов США.

- А где он сейчас?

- Стоит среди ветров на складе в Аризоне. Ждет сменных запчастей, которые никто не может найти. Я езжу туда время от времени.

- Зачем?

- Чтобы смотреть. Он ведь мой, - ответил Эрик.

Она закрыла глаза и начала думать. На экранах были все те же графики и диаграммы, рыночные новости. Она сжала одну руку в другой так сильно, что кровь отлила от пальцев.

- Люди не умрут. Ведь это и есть кредо новой культуры? Люди будут поглощены потоками информации. Я мало знаю об этом. Компьютеры умрут. Они и сейчас умирают. Они так же мертвы, как и их отдельные части. Процессор, монитор, клавиатура. Они переплавляются в текстуру ежедневной жизни. Это правда?

- Даже компьютеры, работающие по голосовым командам?

- Даже компьютеры, работающие по голосовым командам, выглядят отсталыми и тупыми.

Она открыла глаза и посмотрела на него, разговаривая тише. Казалось, она видела его насквозь. Он представил ее, ночью, сидящей на его груди, окруженной светом свеч. В этом не было ничего сексуального или демонического, она просто была там, чтобы разговаривать с ним, пока он спал, беспокоя его сны своими теориями.

Она говорила. В этом была ее работа. Она была рождена с этим и ей платили за это. Но во что она верила? Ее глаза были непроницаемыми. По крайней мере для него они были тусклыми, серыми, далекими, неживыми, иногда они сверкали, но только когда она что-то понимала или появлялась новая теория. Где была ее жизнь? Чем она занимается, вернувшись домой? Кто с ней живет, кроме кота? Он думал, что у нее должен быть кот. Но как они могли о подобном говорить? Для них это непозволительно.

Если бы он спросил, есть ли у нее кот, или даже муж, любовник, страховка, это бы разрушило доверие между ними. У тебя есть планы на выходные? Такой вопрос был бы оскорблением. Она бы отвернулась от него, злая и униженная. Она была в первую очередь голосом, а потом уже телом, кривоватой усмешкой, парящей над машинами. Если дать ей какую-либо жизнь, она исчезнет.

- Я ничего в этом не смыслю, - сказала она, - Микрочипы такие маленькие, но такие мощные. Люди и компьютеры слились воедино. Это конечно уже вне моей компетенции. Но здесь начинается бесконечная жизнь.

На секунду она взглянула на него.

- А триумфальная смерть великого человека не идет наперекор идее о бессмертии?

Голая Кински на его груди.

- Мужчины думают о бессмертии и не берут в расчет того, что думают женщины. Мы слишком малы и реалистичны, чтобы что-то означать, - сказала она, - В истории великие мужчины должны были жить вечно, даже если они строили себе монументальные гробницы на дальнем берегу реки, где садится солнце.

Кински в его кошмарах, комментирует происходящие там события.

- Например ты, человек широких взглядов и гордых действий. Зачем умирать, если можно жить на диске? На диске, а не в гробнице. Идея вне тела. Разум, который будет тем, чем ты был и будешь. Но он никогда не устанет, не запутается и не испортится. Для меня это загадка. Как такое возможно? И возможно ли вообще? Это случится раньше, чем нам кажется, потому что все происходит раньше, чем нам кажется. Может уже сегодня. Может сегодня произойдет все лучшее и худшее, бум - вот так.

На город опустились сумерки, воздух окрасился в серебристый цвет. Он стоял рядом с машиной и смотрел, как такси отделялись от пробки. Он не помнил, как давно уже не чувствовал себя так хорошо. Как давно? Он не знал.

Часы на здании снова включили, иена с новой силой укреплялась по отношению к доллару, поднимаясь на одну миллионную долю каждую секстиллионную часть секунды. Это было хорошо. Это было правильно. Ему было приятно думать в зептосекундах и смотреть на бесконечный бег цифр. И рыночные часы тоже были правильными. Он смотрел, как пробегали цены разных валют и чувствовал себя очищенным этим зрелищем. Да, это действовало на него возбуждающе, и он откинул голову назад, ловя капельки дождя открытым ртом.

Дождь омывал весь опустошенный Таймс Сквер, вместе с освещенными тусклым светом рекламными щитами и баррикадами из шин, которые почти уже расчистили, открыв наконец проезд по 47-ой улице.

Дождь - это хорошо. Дождь был драматически правильным в данной ситуации. Но угроза - это еще лучше. Он увидел несколько туристов, крадущихся по Бродвею с зонтиками в руках, чтобы посмотреть то почерневшее место на асфальте, где неизвестный мужчина поджег себя. Это была его могила и это было правильно для такого дня. Но возможная угроза делала его подвижнее и быстрее. Дождь на его лице был приятным, кисловатый запах тоже был приятным и правильным, запах мочи на его машине. Он находил в этом удовольствие, радость из-за всех неудач. Но возможность умереть сегодня ночью давала ему информацию о схеме судьбы, которая, он всегда знал, станет ему понятна со временем.

Теперь он мог заняться своей жизнью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

3

У нее были кораллово-коричневая кожа и выпуклые скулы. Ее губы были намазаны пчелиным воском.

Ей нравилось быть в центре внимания и когда она раздевалась, казалось, что она делает это на публику: разоблачение, не знающее границ государств, с элементами показного пренебрежения.

На ней был бронежилет "ZyloFlex" пока они занимались сексом. Это была его идея. Она сказала ему, что волокна, которые составляют основу жилета, самые легкие и мягкие из существующих, к тому же самые прочные, выдерживающие удары колющим оружием.

Ее звали Кендра Хейс и она чувствовала себя легко в его присутствии. Полторы секунды они дрались шутя. Его язык оставлял влажные следы на разных участках ее тела.

- Ты качаешься, - сказала она.

- Всего шесть процентов жира тела.

- Когда-то у меня было так же. Потом я обленилась.

- И что ты делаешь, чтобы это исправить?

- Занимаюсь на тренажерах по-утрам. Бегаю в парке ночью.

Цвет ее кожи напоминал корицу, или сплав меди и бронзы. Ему было интересно, считает ли она себя обычной, думая о ленче, одной ездя на лифте.

Она сняла жилет и, взяв стакан скотча, подошла к окну. Ее одежда была сложена на стуле, стоящем неподалеку. Ему хотелось провести один день в тишине своей комнаты для медитации, просто глядя на ее лицо и тело, как упражнение в Дао, или сдерживая свои мысли. Он не спросил ее, знает ли она о возможной опасности, грозящей ему. Его не интересовали детали, пока не интересовали, да и Торвал не рассказал бы многого охране.

- Где он сейчас?

- Кто?

- Сама знаешь.

- Он в вестибюле. Ты ведь о Торвале? Наблюдает за людьми. А Данко во внешнем вестибюле.

- Кто это?

- Данко. Мой партнер.

- Он новенький.

- Я новенькая. А он уже довольно долго следит за твоей безопасностью, со времен тех войн на Балканах. Он ветеран.

Эрик сидел на кровати скрестив ноги и, наблюдая за ней, закидывал орешки себе в рот.

- Что он тебе об этом скажет?

- Торвал? Ты о нем говоришь? - она веселилась, - Произнеси его имя.

- Что он тебе скажет?

- Только то, что ты в безопасности и что это его работа, - ответила она, - мужчины бывают собственниками. Что? Ты этого не знал?

- До меня дошли кое-какие слухи. Но правда в том, что технически я уже час как безработный. Так что прямо сейчас мы имеем дело с моим временем.

Она ему нравилась. Чем больше он понимал, что Торвал бы ее возненавидел, тем больше она ему нравилась. Торвал бы всем сердцем ее ненавидел за это. Он бы неделями пристально смотрел на нее из-под нахмуренных бровей.

- Ты находишь это увлекательным?

- Что? - спросила она.

- Защищать кого-то, кому грозит опасность.

Ему хотелось, чтобы она отошла немного влево, тогда бы свет лампы упал на ее губы.

- Что заставляет тебя так рисковать?

- Может просто ты этого стоишь, - ответила она.

Она окунула палец в свой скотч, но забыла облизать его.

- Может из-за вознаграждения. Оно довольно щедрое. Риск? Я не думаю о риске. Мне кажется рискуешь ты. Ты ведь стоишь на перекрестье.

Ей все это казалось забавным.

- Но это интересно?

- Интересно находится рядом с человеком, которого кто-то хочет убить.

- Знаешь, что об этом говорят?

- Что?

- По-логике бизнес то же самое, что и убийство.

Для нее это тоже было забавно.

- Подвинься влево, - сказал он, - еще немного. Вот. Отлично. Идеально.

Ее кожа напоминала шерсть лисы, волосы были туго затянуты лентой.

- Какое оружие он тебе дал?

- Электрошоковый пистолет. Он пока не доверяет мне настоящее оружие.

Она подошла к кровати и забрала из его рук рюмку водки. Он все продолжал подбрасывать орешки в рот и не мог остановиться.

- Тебе надо питаться здоровой пищей.

- Сегодня все по-другому. Сколько вольт в твоем пистолете? - спросил он.

- Сто тысяч. Парализует твою нервную систему, заставит тебя упасть на колени. Вот так.

Она вылила несколько капель водки на его гениталии. Острая боль пронзила его, он чувствовал жжение. Она засмеялась, а ему захотелось снова это испытать. Она вылила еще немного и наклонилась, чтобы слизать водку. Языком распространить ее по его телу. Затем она села к нему на колени. В каждой ее руке было по рюмке и она старалась держать баланс когда смеялась.

Он допил ее скотч и, пока она принимала душ, ел арахис горстками. Он смотрел, как она моется и думал, что никогда не увидит ее совершенно голой, безо всяких ленточек и поясов.

Потом он встал около кровати, чтобы посмотреть, как она одевается. Она не торопилась, застегнув бронежилет, надев штаны, туфли и прикрепила кобуру к поясу, увидев его, стоящего в одних шортах.

- Парализуй меня. Я серьезно. Наведи пистолет и выстрели, - сказал он, - Хочу, чтобы ты это сделала, Кендра. Дай мне почувствовать каково это. Парализуй до самого ДНК. Давай же, сделай это. Нажми на курок. Прицелься и выстрели. Я хочу чтобы пистолет был на полной мощности. Сделай это. Выстрели. Сейчас же...

Машина была припаркована перед отелем, через улицу от "Бэрримор", когда группа людей зашли в палатку, чтобы перекурить.

Он сидел в машине, занимая все большие суммы в иенах и наблюдая, как цифры на экранах постепенно теряются в тумане. Торвал стоял под дождем скрестив руки на груди. Он был одинокой фигурой на улице, смотрящей в сторону пустых погрузочных доков

Активность иены освобождала Эрика от влияния его разума. Он чувствовал себя свободнее, чем обычно, настроившись на сигналы "нижнего" мозга и отдаляясь от нужды заняться чем-то вдохновляющим, делать оригинальные суждения и от всех причин, из-за которых все люди оказались в заднице, а птицы и крысы - нет.

Электрошоковый пистолет помог. Напряжение на десять-пятнадцать минут превратило его мускулатуру в желе и он покатывался на гостиничном коврике от электрических импульсов. Странно, но от этого его настроение поднялось.

Но теперь он мог понять что произошло. Курс валюты падал, банки рушились. Он взял сигару из коробки и зажег ее. Стратеги не могли объяснить скорость и глубину этого падения. Они открывали рты и что-то говорили. Он знал, что все это из-за иены. Его действия по отношению к иене спровоцировали весь этот беспорядок. У него на руках были все козыри, его фирма была связана с ключевыми учреждениями в сфере финансов, и все они были настолько уязвимы, что вся система оказалась в опасности.

Он курил и наблюдал, чувствуя себя сильным, гордым, глупым и исключительным. Но ему было еще и скучно. Люди делали из мухи слона. День-другой, и все уладится. Он уже хотел дать шифрованную команду водителю, но заметил, что люди в палатке уставились на раскрашенную машину.

Он опустил стекло и присмотрелся к женщине, стоящей там. Сначала он подумал что это Элиз Шифрин. Так он иногда воспринимал свою жену, по имени и фамилии, из-за ее знаменитого родственника. Но он не был уверен что это она, потому что не мог ее четко разглядеть и потому что у непонятной женщины в руке была сигарета.

Он с трудом открыл дверь и перешел улицу. Торвал шел рядом, умело сдерживая гнев.

- Мне нужно знать куда вы направляетесь.

- Подожди и увидишь, - ответил он.

Женщина отвернулась, когда он к ней подошел. Это действительно была Элиз. Он видел только ее профиль.

- С каких пор ты куришь?

Она ответила не повернувшись к нему. Ее голос будто бы доносился издалека.

- С тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Так поступают многие девушки. Это помогает нам внушать себе, что мы нечто большее, чем просто тощее тельце, на которое никто не смотрит. В наших жизнях есть что-то грустное.

- Вы начинаете ценить себя. И другие люди вас начинают ценить. А потом вы выходите замуж за одного из них. И идете с ним ужинать, - сказал он.

Торвал и Данко шли рядом с лимузином, пока тот медленно двигался вниз по улице, рядом с многочисленными такси. Муж и жена выбирали в какой пункт быстрого питания пойти. Один из экранов показывал путь к ресторанам на этой улице, и Элиз выбрала старое, маленькое, надежное подземное бистро. Эрик выглянул в окно и увидел трещину в стене, называющуюся "Маленькое Токио"

Там было пусто.

- На тебе кашемировый свитер.

- Да.

- Он бежевого цвета.

- Так и есть.

- И юбка вручную вышитая бисером.

- Да, именно так.

- Видишь, я оцениваю. Как прошел спектакль?

- Я ушла во время перерыва.

- О чем был спектакль и кто там играл? Я пытаюсь поддерживать диалог.

- Я не планировала на него идти. Зрителей было мало. Через пять минут после того, как поднялся занавес, я поняла почему.

Официант стоял около стола. Элиз заказала овощной салат, если возможно, и маленькую бутылку минералки. Но без газа, пожалуйста.

- Принесите мне сырую рыбу, отравленную ртутью (практически во всех морепродуктах в той или иной степени содержится ртуть, в некоторых видах рыбы ее довольно много, что может привести к проблемам со здоровьем - прим. пер.), - сказал он.

Он сидел, глядя на улицу. Данко стоял прямо перед дверью, но с ним не было его напарницы.

- Где твой пиджак?

- Где мой пиджак.

- На тебе был пиджак от костюма. Где он?

- Видимо затерялся во время протеста. Ты видела машину. На нас напали анархисты. Примерно два часа назад был большой глобальный протест. А теперь о нем уже забыли.

- Есть кое-что еще, что мне хотелось бы забыть.

- Ты чувствуешь запах моих орешков.

- Я видела, как ты вышел из отеля, пока я стояла перед театром.

Он наслаждался этим. Она была в невыгодном положении, играя роль красавицы, проводящей допрос, и это заставляло его чувствовать себя по-мальчишечьи изобретательным и непослушным.

- Я могу сказать, что там проходило совещание моего персонала из-за сложившегося кризиса. Ближайший конференц-зал находился в отеле. Или могу сказать, что мне надо было воспользоваться туалетом в вестибюле. В машине есть туалет, но ты ведь об этом не знала. Или я пошел в тренажерный зал отеля, чтобы сбросить напряжение, накопившееся за день. Я могу сказать тебе, что провел некоторое время на беговой дорожке, а потом плавал, если конечно там есть бассейн. Или я поднялся на крышу, чтобы понаблюдать за вспышками молнии. Я обожаю, когда дождь бывает таким нестабильным, а такое случается редко в последнее время. Когда он хлещет по крышам волнистыми струйками. Или бар в машине внезапно опустел и я пошел выпить чего-нибудь. Я могу тебе сказать, что пошел выпить в баре рядом с вестибюлем, где арахис всегда свежий.

- Наслаждайтесь, - сказал официант.

Она посмотрела на свой салат и начала его есть, обращаясь с ним как с едой, а не как с веществом, неизвестным науке.

- В этот отель ты хотел меня отвести?

- Нам не нужен отель. Мы сделаем это в женском туалете. Мы пойдем по аллее, ведущей на задний двор, и будем греметь мусорными ведрами. Слушай, я просто пытаюсь установить контакт самым обычным способом. Смотря и слушая. Понимая твое настроение, оценивая твою одежду. Это важно. На тебе обычные чулки? Я в этом кое-что смыслю. В том, как люди выглядят, что они носят.

- Чем они пахнут, - сказала она, - Ты не против, что я сказала это? Или я веду себя как типичная жена? Я скажу тебе, в чем проблема. Я не могу быть равнодушной. У меня это не получается. И это делает меня восприимчивой к боли. Другими словами - мне больно.

- Это хорошо. Мы разговариваем как люди. Они ведь так разговаривают?

- А я откуда знаю?

Он выпил свое саке. Повисла долгая пауза.

- У меня асимметрия простаты, - наконец произнес он.

Она откинулась на спинку стула и задумалась, глядя на него с беспокойством.

- Что это означает?

- Не знаю, - ответил он.

Между ними было ощутимое согласие, общее беспокойство и чувствительность.

- Тебе надо пойти к врачу.

- Я только что был у врача. Он каждый день меня осматривает.

Комната и улица были совершенно неподвижны и сейчас они ему что-то шептали. Он подумал, что они с Элиз никогда не были так близки.

- Ты только что был у врача.

- Тогда я об этом и узнал.

Они думали. Хотя момент и был в каком-то смысле торжественным, что-то забавное пробежало между ними. Может есть смешные аспекты в некоторых частях тела, даже если их дисфункция медленно убивает человека, в любовниках, лежащих на грязных простынях, или людях, курящих в фойе.

- Послушай. Я женился на тебе из-за твоей красоты, но тебе необязательно быть красивой. Я женился на тебе из-за твоих денег в каком-то смысле, из-за их истории, из-за того, что они копились поколениями и прошли через мировые войны. Это мне не нужно, но немного истории не помешает. Первоначальный семейный капитал. А еще за старинные винные погреба. За интимные моменты дегустации вин, разлитых по бутылкам в поместье. Совместного сплевывания Мерло. Это глупо, но мило. За статуи в саду эпохи Возрождения, рядом с виллой на вершине холма, среди лимонных деревьев. Но тебе необязательно быть богатой.

- Мне просто нужно быть равнодушной.

Она заплакала. Он никогда не видел ее плачущей и, почувствовав себя немного беспомощным, вытянул руку. Она так и осталась вытянутой между ними.

- Ты надел тюрбан на нашу свадьбу.

- Да.

- Моей матери это понравилось, - сказала она.

- Да. Но я чувствую перемены. Я сам меняюсь. Ты прочитала меню? У них есть мороженное со вкусом зеленого чая. Это тебе может понравится. Люди меняются. Теперь я знаю что важно.

- Ты только что сказал очень скучную вещь.

- Я знаю что важно.

- Ладно. Но обрати внимание на скептический тон, - произнесла она, - Что же важно?

- Обращать внимание на окружающее. Понимать ситуацию других людей, их чувства. Вкратце знать что важно. Я думал тебе обязательно быть красивой. Но это больше не так. Еще утром это было правдой, но то, что было правильно тогда, сейчас уже неправильно.

- И это означает, что я уже не красивая. Ты так думаешь. Я это принимаю.

- Зачем тебе быть красивой?

- А зачем тебе быть богатым, знаменитым, мозговитым, влиятельным и наводящим страх?

Его рука все еще была протянута между ними. Он взял ее бутылку и выпил оставшуюся воду. Затем сказал ей, что влияние "Пэкер Капитал" почти уже ничего не значит и его состояние в десятки миллиардов долларов из-за этого оказалось в опасности. Еще он ей рассказал, что кто-то там, в окутанной дождем ночи, вероятно угрожает его жизни. Потом он смотрел, как она переваривает эти новости.

- Ты ешь. Это хорошо, - сказал он.

Но она уже не ела. Она переваривала новости, молча сидя на своем месте, держа в руках вилку. Он хотел выйти с ней на аллею и заняться сексом. А кроме этого что? Он не знал. Он не мог ничего представить. Но ведь он никогда не мог. Для него это имело смысл. Ведь его планы на будущее станут частью событий, составляющих следующие несколько часов, или минут, или даже меньше. Только такими единицами он измерял длительность жизни.

- Это хорошо, нормально, - сказал он,- Из-за этого я чувствую себя свободным в такой степени, о которой я даже не знал.

- Это так ужасно. Не говори больше подобные вещи. Свободен, а дальше что? Остаться без гроша и умереть? Послушай меня. Я помогу тебе финансово. Я честно сделаю все, что смогу, чтобы помочь. Ты сможешь все восстановить, найти свое место, свой путь. Скажи что тебе нужно. Обещаю, что помогу тебе. Но как пара, как муж и жена... Ведь между нами все кончено? Ты говоришь о свободе. Сегодня тебе везет.

Он оставил свой бумажник в пиджаке, который в свою очередь оставил в номере отеля. Взяв чек, Элиз снова расплакалась. Она плакала, когда пила чай с лимоном и когда они вместе вышли на улицу, крепко обнявшись. Ее голова покоилась на его плече.

Его сигара тлела в пепельнице на полке с напитками, и он снова ее зажег. Из-за аромата он почувствовал себя совершенно здоровым. Он чувствовал запах благополучия, долгой жизни, даже безмятежного отцовства, где-то, в горящих листьях.

Через улицу находился еще один театр, под названием "Билтмор", рядом с пустынным концом квартала. Он увидел, что фасад здания был обстроен лесами, а в контейнере для мусора, находящемся недалеко, лежали строительные камни. Процесс реставрации шел полным ходом. Двери были закрыты на замок, но некоторые люди проскальзывали через вход, ведущий к сцене: молодые мужчины, женщины, пары и даже группы. Он слышал какой-то шум, или звуки города, или музыку с сильным ритмом, доносящуюся из глубин здания.

Он знал что пойдет туда. Но сначала ему надо потерять еще больше денег.

Кристалл в его наручных часах тоже был экраном. Когда он активировал онлайновые функции, другие возможности отключились. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы расшифровать закодированные подписи. Так он взламывал корпоративные системы, за небольшое вознаграждение проверяя их защиту. На этот раз он воспользовался своим навыком, чтобы исследовать банковские, брокерские и офшорные счета Элиз Шифрин, а затем, благодаря алгоритмам, выдать себя за нее и перевести деньги с этих счетов на "Пэкер Капитал", где он откроет новый счет, почти в ту же секунду, используя крошечную клавиатуру на корпусе часов.

Затем он приступил к потере денег, разбрасывая их в дыму гремящих рынков. Так он мог убедиться, что не сможет принять ее финансовую помощь. Этот жест его тронул, но, конечно, надо было сопротивляться или умереть душой. Но это не единственная причина, почему он транжирил ее деньги. Он сам делал жест по отношению к ней, знак иронического конца их соединения. Пусть все рушиться. Пусть они увидят друг друга чистыми и одинокими. Это была месть одного человека мифической паре.

Сколько же она стоила?

Он был удивлен. Общая сумма - семьсот тридцать пять миллионов долларов США. Цифра казалась ничтожной, как джекпот лотереи, разделенный между семнадцатью работниками почты. Слова звучали ничтожно и жалко. Он попытался почувствовать стыд за нее. Но все это был только воздух. Воздух, который выдыхается изо рта, когда кто-то говорит, произносит шифрованные строки, взаимодействующие в симулированном пространстве. Пусть они увидят друг друга в чистом, смертоносном свете.

Данко шел впереди него, пока они не дошли до двери, ведущей к сцене. Там стоял гигант-вышибала, накаченный стероидами. На его больших пальцах были перстни с черепами. Данко поговорил с ним, расстегнув пиджак, чтобы показать оружие в кобуре - лицензию на работу охранником, и мужчина показал куда надо идти. Эрик следовал за охранником вниз по проходу, стены которого были покрыты еще не отсохшей штукатуркой, затем по крутой, узкой, металлической лестнице и небольшому подиуму.

Он посмотрел вниз, на невзрачный театр, наполненный звуками электронной музыки. Тела теснились рядом с оркестровой ямой и в ложах, на почти развалившемся втором балконе кружили танцоры, занимавшие все пространство от ступенек до вестибюля. Их тела двигались в циклоническом танце. И на сцене, и в яме, тела купались в бесцветном свете.

С балкона свисал плакат из простыни. Надпись, сделанная вручную, гласила:

ПОСЛЕДНИЙ ТЕХНО-БУНТ

Музыка была холодной и повторяющейся, с помощью компьютера она образовывала длинную петлю из ударных переходов, с далекими, глухими, пульсирующими звуками.

- Это сумасшествие. Они захватили весь театр. Что вы думаете? - спросил Данко.

- Не знаю.

- Я тоже не знаю. Но думаю, что это сумасшествие. Выглядит как галлюцинация. Как вы думаете?

- Да.

- Мне кажется это действие наркотика. Его называют "Ново". Избавляет от боли. Посмотрите как им хорошо.

- Дети.

- Да, это дети. Именно. Какую боль они могут чувствовать, что им необходимо принять лекарство? Ладно музыка слишком громкая, и что? Они красиво танцуют. Но из-за чего они чувствуют боль? Из-за того, что им еще нельзя покупать пиво?

- Сейчас боли всем хватает, - сказал Эрик.

Трудно было одновременно говорить и слушать. В конце концов им пришлось смотреть друг на друга, читая по губам слова, заглушаемые шумом. Теперь, когда он знал имя Данко, можно было его по-настоящему увидеть. Это был человек примерно сорока лет, среднего роста, со шрамами на лбу и на щеке, кривым носом и короткой стрижкой. Он не жил в своей одежде, в водолазке и пиджаке. Он жил в теле, выкованном из опыта, страданий и доведенного до крайности.

Музыка, исходящая из динамиков, расставленных среди разрушенных фресок со стен, поглощала окружающий воздух. Он чувствовал себя в каком-то другом мире и видел странную аритмию в открывшемся ему зрелище. Танцоры будто бы действовали против музыки: чем быстрее она становилась, тем медленнее они двигались, открывая рты и запрокидывая яйцеобразные головы. Девушки представляли из себя воплощение истощенности. Источник света находился на техническом этаже, над балконами, излучая длинные, холодные, сероватые волны. Если смотреть сверху - свет падал на людей с какой-то мягкостью. Визуально он будто давал ответный удар зловещим звукам. За музыкой еле слышался женский голос, что-то шепчущий и завывающий. Голос говорил вещи, которые одновременно имели и не имели смысла. Он слушал, как тот говорит на языке, не принадлежащем ни одному народу мира, и когда звуки прекратились, ему стало их не хватать.

- Не верится, что я здесь, - сказал Данко.

Он посмотрел на Эрика и улыбнулся тому факту, что находится здесь, среди стилизованного бунта американских подростков, с музыкой, которая овладевает человеком, заменяя кожу и мозг цифровой паутиной. Что-то заразительное витало в воздухе. Не музыка и не свет, который так притягивал, не спектакль, состоящий из массовых танцев, в театре без кресел, красок и истории. Эрик подумал, что это могут быть наркотики, этот "Ново", распространяющий свое действие от тех, кто его принял, на остальных. Можно было почувствовать то, что чувствовали они. Сначала ты просто сторонний наблюдатель, а потом - смешиваешься с толпой, и наконец ты и есть толпа, тесная и танцующая как один.

Там, внизу, они были в невесомости. Он подумал, что наркотик скорее всего имеет разобщающее действие, отделяя разум от тела. Это была бесцветная толпа, находящаяся за пределами тревог и боли, притягиваемая прозрачным повторением. Вся эта угрожающая электронная музыка и была повторением. Это была их музыка: громкая, банальная, бескровная и контролируемая. Она начинала ему нравиться.

Но, наблюдая за их танцами, он почувствовал себя старым. Целая эра пришла и ушла пока его не было. Они сливались воедино друг с другом, чтобы не быть слабыми поодиночке. Шум, пускавший свои корни в его волосы и зубы, был почти невыносим. Он видел и слышал слишком многое. Но это было его единственной защитой против распространяющегося психического состояния. Хотя он никогда не дотрагивался до наркотика, не пробовал и даже не видел его, но сейчас чувствовал себя больше толпой, бушующей внизу, чем самим собой.

- Скажите мне когда будем уходить. Я вас выведу.

- Где он?

- У входа. Вы же о Торвале? Он наблюдает за людьми у входа.

- Ты когда-нибудь убивал?

- А вы как думаете? Так же часто, как завтракаю, - ответил Данко.

Сейчас они были в состоянии транса, танцуя, как в замедленной съемке. Музыка стала похожей на погребальную песнь, со звуками клавишных, пронизывающих каждый кусочек сожаления. Это был последний техно-бунт, конец того, что заканчивалось сейчас.

Данко провел его вниз по длинной лестнице и через еще один проход. Там находились примерочные для актеров, сидящих или лежащих везде, скользящих рядом друг с другом. Он стоял в дверном проеме и наблюдал, потеряв способность говорить или ходить. Один из них лизнул лицо другого, и это было единственным движением в комнате. Даже тот факт, что его самосознание ослабевало, не помешало ему увидеть то, кем являются эти люди в своих химических галлюцинациях. Для него это осознание их хрупкости было нечто нежным и волнующим. Потому что они были всего лишь детьми, пытающимися не рассыпаться в воздухе.

Он почти дошел к двери, когда понял, что Данко уже не с ним. Но он понимал его. Наверное тот остался где-то и танцевал вне досягаемости войн и трупов.

Они с Торвалом зашагали к машине. Дождь закончился. Это хорошо. Это именно то, что должен был сделать дождь. На улице мерцали натриевые лампы и распространялось настроение раскрывающейся неопределенности.

- Где он?

- Решил остаться внутри, - ответил Эрик.

- Отлично, он нам не нужен.

- Где она?

- Я отправил ее домой.

- Хорошо.

- Хорошо, - сказал Торвал, - Все выглядит хорошо.

Кто-то был в лимузине. Это была женщина, расположившаяся на сидении, в полудреме. На ней была одежда из всяких тряпок. Торвал выкинул ее из машины. Вырываясь из его рук, она будто бы танцевала. Эта женщина была похожа на кучу лоскутов, разного барахла и сумок для бутербродов, прикрепленных к ремню, которые она использовала для хранения милостыни.

- Мне нужны цыгане. Кто-нибудь здесь умеет гадать по руке?

Один из тех бесполезных голосов, звучащих за пределами этого мира.

- А как насчет ног? - спросила она, - умеете гадать по ногам?

Он порылся в карманах, ища мелочь, при этом чувствуя себя немного по-дурацки, немного огорченно, будто бы потерял счет чему-то, что могло колонизировать планету, но женщина уже двигалась вверх по улице, хлопая подошвами своей обуви, а он не нашел ни одной купюры или монеты в карманах, там не было даже документов.

Машина пересекла Восьмое Авеню и выехала из "театрального" района, наполненного ресторанами, пабами, крытыми двориками, где продают всякую мелочь, подальше от офисов авиакомпаний и автосалонов. Сейчас машину окружали невзрачные кварталы со множеством прачечных и школьных дворов. Только почти незаметные намеки на кипение жизни здесь и пожарные лестницы на кирпичных зданиях оправдывали название района - "Адская Кухня".

Машин было мало, но лимузин все еще двигался медленно, из-за того, что Эрик, сидя в своем кресле, разговаривал через окно с идущим рядом Торвалом.

- Что нам известно?

- Нам известно, что это не группа. Это не организованная террористическая группировка и не международные похитители, требующие выкупа.

- Всего один человек. Зачем беспокоиться?

- Мы не знаем его имени. Но он нам позвонил. В комплексе анализируют голосовую информацию. Они сделали некоторые оценки и сейчас строят проекцию действий этого человека.

- Почему мне ничего нельзя знать об этом?

- Потому что это не имеет значения, - сказал Торвал, - Кем бы он ни был, он тот, кем является.

Эрик согласился с этим высказыванием, что бы оно ни значило. Они двигались вниз по улице, между рядами мусорных ящиков, выставленных для того, чтобы мусоровоз их забрал, рядом с мрачного вида отелем и синагогой для актеров. Вся улица была покрыта грязной водой, и ее уровень поднимался по мере того, как они двигались вперед. Теперь он достиг трех-четырех дюймов (8-10 см. - прим. пер.). Это были последствия ранее произошедшей аварии на водопроводной магистрали. Рабочие в ярких жилетах и резиновых сапогах все еще были здесь, под светом прожекторов. Торвал делал большие шаги, и брызги воды под его ногами расходились в разные стороны.

Впереди дорогу забаррикадировали полицейские, закрыв проезд на Девятое Авеню. Сначала Торвалу показалось, что это связано с затоплением улицы. Но на другой стороне не было рабочих. Потом он подумал, что возможно кортеж президента направлялся к центру города, наконец высвободившись из пробок. Но вдали слышалась музыка, и там собирались люди. Их было слишком много и они были слишком молодыми, а значит точно не пришли встречать президента. Они все были в наушниках. Наконец он заговорил с одним из копов.

Там проходила похоронная процессия.

Эрик вышел из машины и остановился около магазина велосипедов на углу улицы. Торвал стоял неподалеку. Громадный мужчина приближался к ним через собирающуюся толпу: грубый, мясистый, серьезный, одетый в светлые льняные брюки и черную кожаную рубашку-безрукавку. На нем сверкали платиновые аксессуары. Это был Козмо Томас - продюсер более дюжины рэпперов и бывший совладелец конюшни скаковых лошадей, сейчас принадлежащей Эрику.

Они пожали друг другу руки и полуобнялись.

- Зачем мы здесь?

- Ты не слышал?

- Что? - спросил Эрик.

Козмо ударил себя в грудь.

- Брута Фез.

- Что?

- Мертв.

- Нет. Как. Не может быть.

- Мертв. Умер. Сегодня утром.

- Почему я этого не знал?

- Похороны проходили в течение всего дня. Семья хочет, чтобы весь город смог отдать ему дань уважения. Звукозаписывающая компания хочет поднять шум. На всех улицах, всю ночь.

- И я этого не знал? Как такое возможно? Я люблю его музыку. Его песни звучат в моем лифте. Я знал его.

Он знал его. Грусть и громкость этой фразы отражалась в самой музыке, Каввали (исполнение суфийской поэзии под музыку - прим. пер.) с религиозными ритмами и импровизацией. По мере того, как похоронная процессия двигалась вниз по очищенной от машин улице, музыка становилась все громче.

- Его застрелили?

Сначала показалась группа полицейских мотоциклистов, построившихся клином. За ними ехали два фургона с охраной, рядом с патрульной машиной. Все было понятно - еще один мертвый рэппер, который не смог отдать свой долг в виде денег или возможно женщин, какому-нибудь легкомысленному человеку и вышел к гремящим выстрелам, бормоча что-то себе под нос. Сегодня тот день, когда влиятельным людям приходит конец.

Козмо смотрел на него искоса.

- У Феза со школы были проблемы с сердцем. Он был под наблюдением специалистов, лечился у целителей. Сердце просто пришло в негодность. Это тебе не бандит в каком-нибудь темном переулке. Его даже на алкоголь не проверяли с семнадцати лет.

Затем подъехали машины с цветами, десять штук, обложенные белыми розами, подрагивающими на ветру. За ними следовал катафалк: открытая машина, в задней части которой находился гроб с телом Феза, приподнятый под небольшим углом, чтобы все могли его видеть. Везде стояли букеты из ярко-розовых асфоделий, цветов Аида - места, где находят свой покой души умерших.

Голос усопшего, звучащий откуда-то с самого края процессии, пел медленно и гипнотизирующе, под аккомпанемент фисгармонии (клавишнo-духовой музыкальный инструмент, по типу органа - прим. пер.) и ударных.

- Надеюсь ты не разочарован.

- Разочарован.

- В том, что он не был застрелен. Надеюсь он тебя не разочаровал. Потому что на самом деле это разочарование.

Козмо указал большим пальцем за свое плечо.

- Что с твоим лимузином? Зачем показывать публике хорошую машину в подобном виде? Это скандал, чувак.

- Все, что происходит - скандал. Смерть тоже скандал. Но мы все умираем.

- Я слышу голоса по-ночам. Потому что знаю - ты не мог сказать того, что сейчас сказал.

Множество женщин шли рядом с лимузинами, прикрыв головы платками или одетые в длинные балахоны с капюшоном. Их руки были запачканы хной, а на ногах не было обуви. Они рыдали. Козмо снова ударил себя по груди. Эрик повторил его движение. Он подумал, что Козмо выглядит впечатляюще, когда спокоен, со своей длинной бородой, белым шелковым кафтаном с капюшоном и символической красной, слегка приподнятой, феской на голове. Он представил, как трогательно это: видеть мертвого человека, лежащего обвитым своими же вокальными адаптациями исторической суфийской музыки, под рэп на панджаби, урду и уличном английском.

Пуля в лоб - проблем нет,

Проверял семь раз.

Теперь я одинокий поэт,

В рифмах своих увяз.

В толпе было много людей, но все они сохраняли тишину, шагая по тротуарам, а другие, в пижамах, смотрели на все это из окон своих квартир. Четверо личных охранников Феза шли рядом с катафалком, по двое с каждой стороны. Они были одеты по-западному, в темные костюмы и галстуки, отполированные оксфордские туфли, держа в руках боевые дробовики.

Эрику это понравилось. Охрана даже после смерти.

За катафалком шли танцоры брeйк-данса, в узких джинсах и кедах. Они были здесь, чтобы выказать свое уважение к истории жизни умершего, рожденного под именем Рэймонд Гэдерс в Бронксе и получившего признание публики. Танцоры были его ровесниками, в возрасте от тридцати до сорока, и они вернулись на улицы после стольких лет, чтобы снова показать невероятные трюки.

- Спроси, нравится ли мне все это дерьмо, - сказал Козмо.

Но энергия и великолепие заставили толпу впасть в уныние, они были больше огорчены, чем взволнованы. Даже молодые казались подавленными, относясь ко всему сверхуважительно, пока танцоры кружились, опираясь на локти и держа свои тела параллельно к земле, впав в горизонтальную лихорадку.

Скорбь должна быть всепоглощающей, подумал Эрик. Но толпа все еще училась, как надо оплакивать такого рэппера, как Фез, смешивающего языки, темпы и темы.

Только Козмо проявлял хоть какую-то живость.

- Я такой большой ретро-негр, мне ведь должно нравиться то, что я вижу. Потому что я даже и не могу мечтать о чем-то подобном в своей жизни.

Да, они вертелись на головах, теперь их тела были направлены перпендикулярно к земле, а ноги разведены в стороны. У одного из танцоров руки были связаны за спиной. Эрику показалось, что в этом есть что-то мистическое, за пределами человеческих возможностей, страсть сбрендившего святого, бродящего по пустыне. Какими потерянными для мира им нужно быть здесь, в грязи и черноте Девятого Авеню.

За танцорами следовали семья и друзья, в тридцати шести белых лимузинах, три из которых находились на одной линии. В них ехали мэр, полицейские комиссары, дюжина членов Конгресса, матери безоружных чернокожих, застреленных полицией, друзья рэпперы в машинах, едущих посередине, и представители прессы, высокопоставленные заграничные чиновники, лица из фильмов и телевидения. В толпе были люди, принадлежащие разным религиям мира, в робах, сутанах и кимано.

Четыре новостных вертолета пролетели над головой Эрика.

- Ему нравилось возить с собой духовенство, - сказал Козмо, - Он однажды пришел ко мне в офис с имамом и двумя белыми парнями из Юты в костюмах. Он всегда молился.

- Некоторое время он жил в минарете, в Лос Анджелесе.

- Я слышал об этом.

- Я гостил у него однажды. Он построил минарет рядом со своим домом, а потом туда переехал.

Голос мертвеца становился все громче, по мере приближения фургона с динамиками. Его лучшие песни становились сенсацией, и даже те, которые не были хороши, все же считались хорошими.

Аплодисменты на фоне голоса становились более заметными, подводя Феза к импровизированному ритму, который звучал безрассудно и неустойчиво. Из толпы раздавались крики и вой. Они так показывали свою преданность. Аплодисменты от записи распространились на людей в толпе и в лимузинах. Теперь ночь получила конкретную эмоциональную окраску - восторг от лихорадочного единства, он и они, мертвец и пока еще живые.

Группа пухленьких пожилых католических монашек произносили молитвы вслух. Появились учителя школы, где учился Фез.

Его голос быстро бормотал что-то на урду, затем перешел на английский, и музыку пронзил крик одной из участниц аккомпанирующего хора. Это был крик восхищения, эйфории и чего-то еще, что невозможно выразить словами, чего-то запредельного. Весь смысл превратился в ничто, осталась только харизматичная речь, где слова неуклюже следовали друг за другом, без ударных или женских голосов. В конце концов голос затих. Люди подумали, что все закончилось. Они дрожали и были истощены. То, что Эрик хотел оказаться без гроша, здесь казалось осмысленным и благословенным. Внутри него не оставалось чувств, кроме исключительного спокойствия, безразличной обреченности и свободы.

Потом он задумался над собственными похоронами и почувствовал себя жалким. Не учитывая охранников, которых у него было трое, а у Феза - четверо. Какие элементы надо комбинировать, чтобы соответствовать тому, что происходило здесь? Кто придет смотреть на его труп? Люди, которых он сломал, которые злы на него. Люди с плакатов, которым только и надо позлорадствовать над кем-то. Он станет мумифицированным телом, над которым все будут издеваться.

Мысли о всех этих плачущих людях вызывали уныние. Здесь проходил спектакль, которым он точно не мог управлять. И похороны еще не закончились.

Потому что вышли дервиши, будто призванные тихим звуком единственной флейты. Это были тощие мужчины в туниках, широких юбках и зеленоватых, длинных, цилиндрических колпаках без полей. Они медленно крутились и вертелись, раскинув руки и слегка подняв головы.

Теперь хриплый голос Брута Феза, без музыкального сопровождения, читал медленный рэп, которого Эрик никогда прежде не слышал.

Парень думал, что он может быть мудрее системы.

Все делал по-своему, уличным принцем считал себя,

Но его мудрость не затрагивала сложные темы.

Никогда не говори того, чего не говорили до тебя.

Молодой танцор брейк-данса, привлекающий к себе опасности улицы, его аресты и избиения, танцы за милостыню на платформах метро, его стыд строчка за строчкой, женщины в блестящих колготках, недосягаемые, а потом момент истины.

Нить рассвета, будящего восток,

Ведет к рыданиям раскрывшихся душ.

Его видение суфийских традиций, борьба за то, чтобы стать не простой попрошайкой, а попрошайкой рифм, читающим бессодержательный рэп (так он его называл), учащим языки и традиции, которые были для него естественны, а не закованным в тайну и чуждость, с благословением, вырезанным на коже.

О Бог, о Человек, в роскоши живущий.

Грудное молоко молитв жадно сосущий.

Богатство, уважение в разных странах, бронированные машины и охранники, женщины в блестящих нарядах, женщины в чадре, с разрисованными телами, хватающиеся за спинки кроватей - обо всем этом Фез пел с горечью в голосе, будто рассказывая галлюцинацию, которая сообщила ему, что его сердце совсем ослабело.

В комнате кривой, новости слушал я не дыша,

Серебряно-холодная правда пронзила меня.

Я чувствовал, как у меня изо рта вылетела душа.

Мои золотые зубы потрескались до корня.

На улице было где-то двадцать дервишей. Эрик подумал, что возможно, они являются прототипами, ранними, прямостоящими, версиями тех танцоров брейк-данса. Последние слова Феза не находили ничего хорошего в смерти молодым.

Я хочу быть тем, кем всегда был -

Глупцом без рифм,

Потерянным, но живым.

Теперь ночь была наполнена музыкой, звуками арабской лютни, флейты, кимвала и ударных. Танцоры вращались против часовой стрелки, все быстрее с каждым оборотом. Они вращали свои тела, навстречу окончанию эры собственничества.

Хор пел громче. Потому что вращение - это все. Вращение - это драматическое действие, избавление от всего. Потому что грация их движений была общей. И потому что кое-кто сегодня умер и только вращение может унять печаль толпы. Он верил в это и попытался представить себе вращающихся людей без плоти, в жидком состоянии, превращающихся в жидкость, в круги на воде, а затем в туман, который в конце концов исчезает.

Когда охранники, полицейские и несколько машин прошли рядом с ним, он начал неистово плакать. Он скрещивал руки и бил по своей груди кулаками. Показались три автобуса с прессой, а за ними шли еще люди, плачущие, до боли похожие друг на друга, но разных рас, верований и в разных одеяниях. Он плакал и трясся, пока проезжали восемьдесят или девяносто машин с плакальщиками.

Он оплакивал Феза, всех здесь присутствующих и, конечно, самого себя, содрогаясь от рыданий. Другие стояли рядом и тоже плакали. В толпе началась цепная реакция - теперь все били себя по груди. А потом Козмо приобнял его и притянул к себе. И все происходящее ничуть не казалось странным. Когда люди умирают - надо плакать. И чем знаменитее покойник, тем шире распространяется горе. Люди рвали на себе волосы, выкрикивая имя усопшего. Эрик медленно успокаивался. Прижатый к Козмо, этой груде плоти и кожи, он почувствовал начало задумчивого осознания.

Было кое-что, чего он хотел от этих похорон. Ему хотелось увидеть, как катафалк, с приподнятым трупом, снова проедет по улице, хотел увидеть повтор. Для него было неправильным то, что катафалк проехал только один раз. Ему хотелось, чтобы тот снова появился, открывая гордое тело темноте ночи, чтобы снова наполнить толпу горем и интересом.

Он устал смотреть на экраны. Плазменные мониторы не были достаточно плоскими. Они казались плоскими, но теперь все изменилось. Он смотрел, как президент Всемирного Банка говорил что-то напряженным экономистам. А потом президент Соединенных Штатов заговорил на английском и финском из своего лимузина. Он неплохо владел финским и Эрик ненавидел его за это. Он понимал, что в конце концов люди догадаются о его действиях, о действиях одного человека, лишенного всего и уставшего. Он закодировал мониторы так, чтобы интерьер машины приобрел свой обычный вид. Теперь он мог свободно рассматривать окружающее, хоть его тело и было изолировано от внешнего мира. Он почувствовал, что вот вот чихнет.

Улицы быстро опустели, баррикады погрузили в грузовики и увезли. Машина двинулась вперед. Торвал сидел на переднем сидении.

Он чихнул и почувствовал, что чего-то не хватает, но скоро понял, что всегда чихал два раза, или может ему это просто показалось. Он подождал и вот, будто в награду за ожидание, чихнул второй раз.

Почему люди чихают? Чтобы избавиться от инородных частиц - защитная реакция слизистой оболочки носа.

Улица будто вымерла. Машина проехала рядом с испанской церковью и кучей бурого песчаника. Он налил себе бренди и снова почувствовал, что голоден.

На южной стороне улицы находился эфиопский ресторан. Эрик представил себе мягкий ломтик ржаного хлеба и мясо, тушеное с чечевицей. Он представил тушеную баранину с берберской смесью. Ресторан был уже закрыт, но со стороны кухни виднелся тусклый свет. Он приказал водителю остановить машину.

Ему хотелось тушеной баранины, хотелось сказать это, почувствовать запах и съесть.

Дальше все происходило слишком быстро. Он вышел из машины, к нему подбежал какой-то мужчина и ударил его. Эрик поднял руку, чтобы защититься, но, не успев, вслепую ударил мужчину то ли в голову, то ли в плечо. Он почувствовал какую-то слизь, смесь крови и чего-то еще на своем лице. Его глаза были покрыты этой смесью, но он слышал звуки борьбы между Торвалом и тем мужчиной.

Эрик достал платок из кармана и встал на бордюр, начав вытирать лицо, осторожно, на случай если вдруг сместилось глазное яблоко. Наконец, ему стало видно, что Торвал прижал мужчину к капоту лимузина, сковав ему запястья за головой.

- Объект обезврежен, - сказал Торвал в лацкан пиджака.

Эрик чувствовал какой-то запах и вкус. Сначала он понял, что частично это вкус его собственной спермы, которую он вытер этим платком еще днем. Но вкус на языке сбивал его с толку.

Мужчина, объект, что-то говорил, но ничего не было понятно. Торвал поднял его с капота машины и, держа его лицом к Эрику, заставил откинуть голову назад.

- Я тебя выслеживаю уже долгое время, сукин ты сын, - сказал он, - Хорошенько я тебя в дерьме обвалял.

Эрик заметил несколько фотографов справа от них и мужчину, опустившегося на колени, снимающего видео. Рядом стояла их машина с открытыми дверьми.

- Сегодня, благодаря стараниям настоящего виртуоза, ты весь в креме, - продолжал мужчина, - Это моя миссия во всем мире - саботаж власти и богатства.

Теперь Эрик понимал. Это был Андрэ Петреску, "убивавший" людей пирогами и тортами. Он выслеживал руководителей корпораций, военачальников, звезд футбола, политиков, и размазывал по их лицам пироги. Он нападал на глав штатов, когда они находились под домашним аррестом, выслеживал преступников и судей, которые выносили им приговор.

- Я три года этого жду. Пироги у меня всегда свежие. Я не напал на президента Соединенных Штатов ради этого. Он легкая цель, а ты - важнее. Тебя трудно достать.

Петреску был низкорослым парнем, он был выкрашен в блондина и на нем была рубашка с логотипом "Мир Диснея". Эрик поймал восхищенную интонацию в его голосе. Он пнул его между ног, наблюдая, как тот корчится от боли, не в силах вырваться из рук Торвала. Когда наконец включился свет, Эрик напал на фотографов, нанося им множество ударов. Для него это стало облегчением. Трое мужчин, пятившихся от него, споткнулись о мусорные ящики, а потом удрали. Оператор с камерой сразу сел в машину.

Эрик вернулся к лимузину. Он соскребывал крем с лица пальцем, а потом облизывал его. Крем был со вкусом лимона.

Теперь они с Торвалом были связаны насилием и посмотрели друг на друга с уважением. Петреску все еще корчился от боли.

- У Вас нет чувства юмора, Мистер Пэкер.

Эрик потряс его за плечо. Он молчал несколько минут, прежде чем заговорить.

- Вам нужна только репутация. А меня столько раз избивали охранники, что я практически ходячий мертвец. В Англии меня заставляют носить ошейник, который передает радиосигнал, чтобы Королева была в безопасности, чтобы они могли выслеживать меня, как какую-нибудь вымирающую птицу. Но одно точно. В течение шести дней я три раза размазал пирог по лицу Фиделя, пока он был в Бухаресте. Я художник, а пироги - мои краски. Однажды я спрыгнул с дерева на Майкла Джордана. Это был мой знаменитый "Летающий Пирог". То видео хоть в музее выставляй. Да я Султана гребанного Брунея достал в собственной ванне. Они потом засунули меня в черную дыру, пока я не охрип от криков.

Они смотрели, как Петреску, спотыкаясь, шел вверх по улице. Ресторан был закрыт на замок и они остановились около него. Волосы и уши Эрика были в креме. Его одежда была запачкана кусочками лимонного пирога. Он чувствовал, что один из репортеров своей камерой поранил ему лоб. Ему надо было облегчиться.

Он чувствовал себя превосходно, держа кулак в другой руке. Ему это нравилось: жжение и теплота. Его тело шептало что-то. Именно оно придало ему силы, чтобы набить морды тем фотографам. Он чувствовал, как стучит сердце и как поднимается давление крови в венах, когда вспоминал журналистов, свалившихся на мусорные ящики.

Эрик нашел свои солнцезащитные очки в шампанском и положил их в карман рубашки. На улице кто-то играл в баскетбол. Он уже собирался уезжать оттуда, но передумал, когда услышал звук подпрыгивающего мяча, и вышел из машины, перейдя улицу, где находилась игровая площадка. Он посмотрел сквозь двойную ограду и увидел нескольких ребят, играющих в баскетбол один на один.

Первые ворота были закрыты. Ему пришлось перелезть через ограду с острыми металлическими выступами. Вторые ворота тоже были заперты. Он перелез и через эту ограду, хотя предыдущая была в два раза ниже. Торвал молча следовал за ним.

Они прошли к дальнему краю парка и наблюдали за игрой.

- Умеешь играть?

- Немного. Не мое это, - ответил Торвал, - Регби - вот что я умею. А вы?

- Немного. Мне само действие нравится. Но сейчас я только качаюсь.

- Надеюсь, вы понимаете, что кто-то все еще угрожает вашей безопасности.

- Кто-то еще остался.

- То, что произошло, тоже было нападением. Но крем - это всего лишь знак неуважения.

- Конечно. Я все понимаю.

Дети были сосредоточены и издавали непонятные горловые звуки.

- В следующий раз никаких пирогов и тортов.

- Десерта больше не будет.

- Он где-то там и он вооружен.

- Он вооружен, но и ты тоже.

- Действительно.

- Тебе придется воспользоваться оружием.

- Скорее всего, - ответил Торвал.

- Можно мне посмотреть?

- Посмотреть. Ладно. Почему нет? Вы же за это платите.

Они оба вяло рассмеялись.

Торвал достал оружие из пиджака и отдал Эрику. Красивый, черно-серебряный, с красно-коричневой рукояткой, пистолет, дуло которого было длинной в четыре с половиной дюйма (около 12 сантиметров - прим. пер.).

- Производство Чешской Республики.

- Отлично.

- Умная вещь. Даже слишком умная.

- С распознаванием голоса?

- Да, - ответил Торвал.

- Как это? Ты говоришь и он распознает твой голос?

- Именно так. Механизм не активируется, если голос не соответствует хранящейся в нем информации. А соответствует только мой голос.

- Тебе приходится говорить на чешском, чтобы выстрелить?

Торвал широко улыбнулся. Эрик впервые видел его улыбку. Свободной рукой он достал из кармана очки.

- Но голос - это только половина действия, - сказал Торвал, а затем замолчал, будто ожидая вопроса.

- Значит есть еще и кодовая фраза?

- Заранее спрограммированный код, который надо произнести.

Эик надел очки.

- Какой?

На этот раз Торвал улыбнулся самому себе, а потом посмотрел на Эрика, который сейчас целился в него пистолетом.

- Нэнси Бабич.

Он застрелил Торвала. В глазах охранника промелькнуло неверие. Эрик выстрелил один раз и Торвал сразу же свалился на землю. Вся властность испарилась, теперь он выглядел глупо и сконфужено.

Игра в баскетбол прекратилась.

Конечно, он был громилой, но теперь не производил никакого впечатления. Он просто лежал и умирал. Да, у него было хорошее воспитание и чувство ритма, но он не понимал движение по-настоящему.

Эрик посмотрел на детей, неподвижно стоящих и смотрящих на него. Мяч лежал на земле. Он махнул им рукой, ведь ничего особенного не произошло и они могут продолжать свою игру.

Бросив оружие в кусты, он подошел к ограде.

Ни одно окно не открылось и никто не закричал. На оружии не было глушителя, но, возможно, одного выстрела было недостаточно. Возможно, людям нужно было услышать три или четыре выстрела, чтобы оторваться от постели или телевизора. Это был один из обычных звуков ночи. Даже если человек знает, что это выстрел, он не захочет зря беспокоиться, если конечно выстрелов не будет много. Живя рядом с оживленной улицей, где вечно что-то шумит, к тому же еще и потерянной в вечной тоске, необязательно реагировать на каждый хлопок.

К тому же, выстрел беспокоил людей меньше, чем баскетбол. Когда он выстрелил - дети перестали играть, так что многие может даже благодарны ему за это.

На секунду он остановился, подумывая вернуться за пистолетом.

Он бросил его в кусты, потому что ему хотелось посмотреть, что случиться. Пистолеты стали обычными предметами обихода. Ему хотелось довериться власти предопределенных событий. Дело сделано - пистолет должен исчезнуть.

Он перелез через ограду из проволоки, порвав штаны в области кармана.

Ему не нужно было обдумывать свои действия перед тем, как бросить оружие, ведь он так хорошо чувствовал себя от этого. Убил человека, бросить пистолет. Уже слишком поздно, чтобы передумать.

Он спрыгнул на землю и подошел к железной ограде.

Ему не было интересно кто такая Нэнси Бабич и он не думал, что выбранный Торвалом код был связан с каким-то человеком, которого надо жалеть. Торвал был его врагом, он угрожал его самооценке. Тот, кому платят за охрану человека, начинает действовать на нервы. То, что он сделал, произошло из-за грозящей ему опасности и банкротства его компании. Смерть Торвала открыла для него путь к последующим действиям.

Он перелез через железную ограду и зашагал к машине. На углу улицы, мужчина, будто из прошлого века, играл на саксофоне.

Признания Бенно Левина

УТРО

Теперь я живу в режиме оффлайн. Сейчас я совершенно голый, пишу это на своем железном столе, который толкал по тротуару до здания, где живу. У меня есть велотренажер, на котором одной ногой я действительно жму на педаль, а другой - всего лишь делаю вид, что жму.

Благодаря этим строкам я хочу сделать свою жизнь публичной. Это будет духовная автобиография, длинною в несколько тысяч страниц, в основу которой я поставлю свое решение: или я выслежу его и убью, или нет, и просто напишу ему письмо.

Когда я еще работал, у меня было несколько небольших счетов в пяти самых влиятельных банках. От названий этих банков захватывает дух, а их филиалы рассыпаны по всему городу. Я ходил в разные банки или в филиалы одного и того же банка. Бывали времена, когда я по ночам ходил из филиала в филиал, переводя деньги с одного счета на другой или просто проверяя баланс. Я вводил код и изучал цифры. Машины делают все пошагово. Машины спрашивают "Вы уверены?". Они учат нас рассуждать логически.

Недолгое время я был женат на женщине-инвалиде с ребенком. Я смотрел на ее ребенка, который только только вышел из младенческого возраста, и думал, как низко я пал.

В то время я преподавал и читал лекции. Хотя, читать лекции - это неправильное выражение. В своем мозгу я все время прыгаю с одной темы на другую. Но я не хочу здесь писать свою биографию - о родителях, об учебе. Я хочу восстать из слов на этой странице и что-то сделать, причинить кому-то боль. Во мне есть потребность причинять боль, но я об этом не всегда знал. Глубина того, что я пишу, подскажет мне, смогу ли я это сделать.

Конечно, мне важна ваша симпатия. Я проводил дни без гроша, на одной только бутылке воды. И я не только пил эту воду, я ею еще и мылся. Я сам сделал для себя туалет, нашел места, где можно покупать готовую еду и воду, живя в здании, где нет воды, отопления и света, ну кроме того, что я сам приношу.

Мне трудно общаться с людьми напрямую. Когда-то я пытался говорить правду. Но не лгать трудно. Я лгу людям, потому что ложь - мой родной язык, только так я умею говорить. Ложь сидит внутри меня. Я не делаю замечаний собеседнику, просто стараюсь смотреть поверх его плеча.

Через некоторое время я начал получать от этого удовлетворение. Говорить то, что думаю - это не мое. Каждая, даже самая мелкая, ложь меняет человека. Теперь я это четко понимаю. И только я мог бы себе помочь.

Я все время смотрел видео в прямом эфире на его сайте. Я смотрел это днем и ночью, наблюдал за тем, что он говорил людям, как он поворачивался в своем кресле. Ему казалось, что кресла - это глупо и унизительно. Я наблюдал за тем, как он плавал, ел, играл в карты, как он тасовал карты. Хоть мы и работали в одном здании, я ждал снаружи, чтобы увидеть, как он уйдет. Мне нужно было засекать все его действия. Для меня важно было знать, где он был, даже если зашел куда-то всего на секунду. Это упорядочивало мой мир.

Они не были ложью, не были фальшью, по крайней мере большинство из них. Но всего лишь малейшее движение тела слушателя, его, ну или ее, плеч, и все впечатление разрушалось.

Для меня невыносимо говорить что-то человеку в лицо. Но на этих страницах я постараюсь писать правду. Доверьтесь мне. Меня понизили в должности и я работал с малозначимой валютой. Я пишу, чтобы замедлить работу разума, но иногда не могу сдержать себя.

Сейчас я хожу только в один банк, потому что у меня уже почти не осталось денег. Это небольшой банк с одним банкоматом внутри и одним снаружи, встроенным в стену. Я пользуюсь тем, который снаружи, потому что охранник меня не впустит.

Я мог бы сказать ему, что у меня есть счет, и доказать это. Но банк весь из мрамора и стекла, к тому же там вооруженная охрана. И я это принимаю, хотя и могу сказать, что мне нужно проверить "недавнюю активность", не смотря на то, что таковой просто нету. Но мне просто хочется пользоваться банкоматом снаружи.

Мне стыдно каждый день, и с каждым днем мне все больше стыдно. Но я проведу всю оставшуюся жизнь здесь, записывая свои воспоминания в этот дневник, фиксируя свои действия и мысли, находя в этом хоть какой-то почет.

Но позвольте сказать. Я восприимчив к глобальным болезням. У меня иногда случаются приступы сусто (От португальского susto - страх, приступы страха - прим. пер.), можно сказать "потеря души", и болезнь эту я подхватил в интернете, за некоторое время до того, как моя жена забрала своего ребенка и ушла, а точнее ее утащили братья-нелегальные иммигранты. С одной стороны это всего лишь выдумка, миф. С другой стороны я же восприимчив. В своем дневнике я опишу симптомы этой болезни.

Он всегда впереди, думает о том, что будет после настоящего, всегда ставя под сомнение то, что мы с вами считаем великим и надежным. Мне хотелось этим восхищаться. Вещи очень быстро изнашивались в его руках. В своих мыслях я хорошо с ним знаком. Ему хочется быть на одну ступень цивилизации выше, чем мы.

У меня раньше была небольшая пачка купюр, завязанная синей резиновой лентой, на которой было написано "Калифорнийская Спаржа". Эти деньги сейчас в обороте, ходят из рук в руки, наверное покрылись грязью. У меня есть велотренажер без одной педали, который я нашел однажды ночью.

Я искал себе пистолет, бывший в употреблении, купил его в интернете и до сих пор пользуюсь, хоть и очень редко, зная, что скоро настанет заветный день. Он непредсказуем, его рабочие привычки меняются, и это было заметно на лицах других людей, работающих с ним. Не будем брать в счет тот смешной и, возможно, пафосный факт, что такой человек как я владеет таким сложным оружием.

Я знаю, что иногда совершаю жалкие и смешные поступки. И, так как я беспомощен, мне приходится этим наслаждаться.

Моя жизнь больше мне не принадлежит. Но она мне и не нужна. Я смотрел, как он завязывает галстук и знал, кто он на самом деле. Зеркало у него в ванной рассказывало о температуре его тела и артериальном давлении, росте, весе, частоте ударов сердца, пульсе, рекомендовало лекарства, одним словом зачитывало всю медицинскую карту просто по его лицу, а я был его человеческим сенсором, читающим его мысли, знающим его разум. Оно измеряет рост, на случай, если человек за ночь уменьшился, а такое может случиться от анаболиков.

Сигареты не часть облика такого человека, каким вы меня себе представляете. Но я заядлый курильщик, не могу жить без того, что мне нужно. Я не получаю удовольствия от чтения. Я нечасто моюсь, потому что не могу себе этого позволить. Я покупаю одежду в аптеке. Да, в Америке возможно найти одежду даже в аптеке. И мне это нравится. Но не смотря на различия, мы с вами очень близки в аспектах восприятия жизни, ведь все мы неуправляемы.

Они тащили ее вниз по лестнице вместе с ее инвалидным креслом и ребенком. Мой разум дезориентирован. Может вы видели зигзаги на детекторе лжи. Такой вид иногда принимает поток моих мыслей, и я думаю, как мне на такое реагировать. Я оставил профессию преподавателя, чтобы заработать миллион. Это было самое подходящее время. Но потом, сидя на своем рабочем месте, я чувствовал раздражение. Мне казалось, что кто-то меня туда засунул, я чувствовал себя человеком, за которого уже все решили, хотя я ведь сам решил взяться за другую работу. Однажды я находился от него на таком расстоянии, что мог даже слышать, о чем он говорит.

У меня противоречивые мысли насчет убийства. Делает ли это меня для вас менее интересным или нет?

Я не один из тех шагающих тел, на которые не хочется смотреть на улице. Но я тоже на других не смотрю. Я разбиваю стены там, где живу. Это заняло несколько недель, но все уже почти готово. Я покупаю воду в мексиканском магазинчике недалеко от дома. Там двое продавцов, ну или владелец и продавец, которые все время говорят "нет проблем". Я говорю "Спасибо". "Нет проблем".

В детстве я облизывал монеты. Точнее ребра обычных монет. Так называемый рифленый гурт монеты. Я все еще их облизываю, иногда, но меня беспокоит грязь, накопившаяся на них.

Но забрать жизнь другого человека? Это видение нового дня. Наконец-то я решительно настроен и буду действовать. Этот акт насилия войдет в историю и изменит все, что было до него. Но как представить этот момент? Я не уверен, что даже мысленно смогу представить это: двое безликих людей в цветной одежде.

И как я его найду, как я буду целиться и стрелять?

Когда я плачу монетами, иногда мне трудно их считать.

Но как я буду жить, если он не умрет? Он может стать мертвым отцом. Я буду на это надеяться. Можно собрать его сперму, потом заморозить ее на пятнадцать месяцев. Затем с легкостью можно внедрить ее в яйцеклетку его вдовы или еще кого-то.

И этот ребенок станет таким же, как он, а у меня будет еще один объект ненависти, конечно когда он станет настоящим мужчиной.

В самый тихий час ночи, люди думают о том, кто они. А у меня в голове эта мысль постоянно крутится, и каждую секунду я чувствую необъятную пустоту в душе. У меня есть железный стол, который я, благодаря веревкам, сумел затащить вверх по лестнице. У меня есть карандаш, который я точу ножом для очистки овощей.

Существуют потухшие звезды, которые все еще сияют, потому что их свет застрял во времени. Так где же мое место в этом свете, которого на самом деле и не существует?

4

Лимузин был четко виден под светом старого уличного фонаря. Машина будто все чувствовала и умела говорить. Подсветка здания оперы была включена. Окна, которых с каждой стороны было по двенадцать штук, ярко освещались. Водитель стоял около багажника машины и держал заднюю дверь открытой. Эрик не сразу занял свое место на заднем сидении. Он остановился и бросил взгляд на водителя, которого по-настоящему видел только впервые. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы рассмотреть его.

Водитель был худым афроамериканцем среднего роста, с длинным лицом. Его левый глаз почти не был виден под обвисшим веком. Виднелась нижняя часть радужной оболочки. Жизнь этого человека явно не была скучной. Белки его глаз были испещрены прожилками крови. В его жизни много чего случалось.

Человек с поврежденным глазом зарабатывал на жизнь профессией шофера - Эрику это понравилось. К тому же тот вел именно его машину, а это даже лучше.

Он вспомнил, что ему нужно в туалет и справил свою нужду в машине, наблюдая как наполненная мочой банка снова возвращается на свое место. Он не знал, что случалось с отходами. Может они хранились в каком-нибудь отсеке под машиной, а может выливались прямиком на улицу.

Противотуманные фары были включены. Всего в нескольких кварталах находилась река, загрязненная химикатами и разным мусором, призрачно плывущим к самому краю острова, навстречу океану.

Горел красный свет. На улице почти не было движения и Эрик, сидя в машине, задумался над тем занимательным фактом, что он, как и его водитель, не хотел, чтобы машина двигалась, всего лишь из-за какого-то там цвета. Но его не интересовало соблюдение социальных обязанностей. Просто он был в терпеливом настроении, вот и все, и, возможно, на него нахлынула задумчивость, из-за того, что он был совсем один, в отсутствии своей охраны.

Машина пересекла Десятую Авеню и проехала около первой небольшой бакалейной лавки. Он заметил, что на тротуаре припаркованы две машины, накрытые оборванным синим брезентом. Там же была и бродячая собака, они всегда где-то шляются, обнюхивают скомканные страницы газет. Здешние мусорные ящики были сделаны из железа, в отличии от резиновых на улицах в восточной части города. В открытых ящиках виднелся мусор, а около супермаркета стояла тележка, тоже набитая всяким мусором. Эрик почувствовал, как спускается тишина, пустота, не связанная с настроением улицы в этот час. Машина проехала рядом со второй бакалейной лавкой. Он заметил вал рядом с железнодорожными путями, которые находились ниже уровня улицы, и гаражи, и автомастерские, закрытые на ночь, куски стали, с граффити на испанском и арабском.

Парикмахерская находилась на северной части улицы, через дорогу от нескольких кирпичных зданий. Машина остановилась, но Эрик еще пять-шесть минут сидел внутри, задумавшись. А затем дверь со скрипом открылась и он увидел водителя, стоящего на тротуаре, заглядывающего внутрь.

- Мы на месте, - сказал он.

Эрик стоял на асфальте, наблюдая за зданиями на противоположной стороне улицы. Он смотрел на здание посередине и чувствовал дрожь одиночества в теле. В окнах четвертого этажа не горел свет. Здание было слишком мрачным. Вся улица была мрачной. Но люди жили здесь, счастливые, как и в любом другом месте. А может все еще живут и все еще счастливы.

Его отец вырос здесь. Были времена, когда Эрик приходил сюда, чтобы почувствовать дыхание этой улицы. Ему хотелось прочувствовать ее, каждую частичку. Но это желание, ностальгия не принадлежали ему. Он был слишком молод, чтобы подобное чувствовать и эта улица никогда не была его домом. Он чувствовал то, что чувствовал бы его отец, стоя здесь.

Парикмахерская была закрыта. Он знал, что она будет закрыта в такой поздний час, но, подойдя к двери, увидел свет в дальней комнате. Там всегда горел свет. Он постучал в дверь, ожидая, пока старый хозяин парикмахерской, Энтони Адубато, откроет дверь. На нем была рабочая форма: полосатая белая туника, мешковатые штаны и спортивная обувь.

Эрик знал, что скажет Энтони, когда откроет дверь.

- В последнее время ты редко сюда наведываешься.

- Привет, Энтони.

- Давно не виделись.

- Да, давно. Мне нужно постричься.

- Заходи, посмотрю как ты выглядишь.

Он щелкнул выключателем и ждал, пока Эрик сядет в парикмахерское кресло. Рядом стояло еще одно, но оно было в виде машины с красным рулем и предназначалось для детей.

- В жизни не видел такой крысиной прически.

- Сегодня утром я проснулся и понял, что пришло время...

- Ты знал куда идти.

- Я сказал себе, что хочу постричься.

Энтони снял с Эрика очки и, протерев их, поставил на полку под длинным зеркалом.

- Может ты хочешь сначала перекусить?

- Было бы неплохо.

- В холодильнике есть готовая еда.

Он ушел в заднюю комнату, а Эрик начал осматривать помещение. Краска на стенах облупилась, обнажив розоватую штукатурку, а потолок местами был испещрен трещинками. Много лет назад отец впервые привез его сюда, и тогда, возможно, это место было в лучшем состоянии, чем сейчас. Энтони стоял в дверном проеме, с одной маленькой белой коробкой в каждой руке.

- Значит ты женился на той девушке.

- Да.

- Ты ведь не знал, насколько состоятельна ее семья. Я не думал, что ты женишься так рано. Но что я знаю? У меня есть горошек и кабачки, фаршированные рисом и орехами.

- Я хочу кабачки.

- Ты их получишь, - сказал Энтони, но не двинулся со своего места, - Он скончался вскоре после того, как они это нашли. Ему поставили диагноз и он умер. Как будто в один день он бодро со мной разговаривал, а на другой - его уже не стало. Так, по крайней мере, мне показалось. У меня есть еще кабачки, только они с чесноком и лимоном. Может ты захочешь попробовать? Ему поставили диагноз в январе и рассказали ему. Но он не говорил об этом твоей матери, пока все не стало очевидным. В марте его уже не стало. Но мне показалось, что все произошло за один, максимум за два дня.

Эрик уже слышал эту историю несколько раз, и каждый раз Энтони использовал почти одни и те же фразы, в разной последовательности. Этого он и хотел от парикмахера. Услышать те же самые слова. Увидеть календарь нефтяной компании на стене и старенькое зеркало.

- Тебе было четыре года.

- Пять.

- Точно. Твоя мать была очень умной. Именно от нее ты унаследовал свой ум. Она была мудрой. Он сам это говорил.

- А ты? Как живешь?

- Ты меня знаешь, сынок. Я мог бы сказать, что мне не на что жаловаться. На самом деле есть на что, просто я не хочу жаловаться.

Он наклонился так, что четко стали видны его голова и бледные глаза.

- Потому что нет времени на жалобы, - сказал он.

После короткой паузы он подошел к полке напротив Эрика и поставил на нее коробки, вытащив из нагрудного кармана две пластиковые ложки.

- Дай-ка вспомнить что у меня есть из напитков. Выпьешь воды из-под крана? Теперь я только ее и пью. Еще есть бутылка ликера. Она у меня даже не помню сколько лет лежит.

Слово "ликер" Энтони произнес с какой-то осторожностью. Все слова, которые он говорил, не впервые звучали из его уст, в отличии от этого. Из-за него он нервничал.

- Я бы выпил ликеру.

- Отлично. Потому что если бы твой отец зашел сюда и если бы я ему предложил воду из-под крана, он сломал бы последнее оставшееся кресло.

- И если можно, пусть мой водитель тоже зайдет. Он сейчас в машине.

- Мы можем угостить его кабачками.

- Хорошо. Это было бы неплохо. Спасибо, Энтони.

Они ели и разговаривали. Эрик с водителем сидели, а Энтони стоял рядом. Он нашел ложку для водителя и они оба запивали еду простой водой.

Водителя звали Ибрагим Хамаду. Оказалось, что они с Энтони оба были водителями такси в Нью-Йорке, много лет назад.

Эрик сидел в парикмахерском кресле и наблюдал за водителем, который не снимал пиджак и не ослаблял узел галстука. Он сидел на раскладном стуле, спиной к зеркалу, и спокойно размешивал еду ложкой

- Я вел большое такси, раскрашенное в клеточку, - сказал Энтони, - Работал в основном по ночам. Я был молод. Что могло со мной случиться?

- Работать по ночам не очень хорошо, если есть жена и ребенок. К тому же, днем тоже нескучно.

- Мне нравилось мое такси. Я работал по двенадцать часов без передышки. Останавливался только чтобы отлить.

- Однажды другое такси сбивает человека. Он летит на мое такси, - сказал Ибрагим, - Летит прямо на ветровое стекло и разбивается. Прямо на мое лицо. И везде кровь.

- Я всегда брал с собой "Уиндекс" (Товарный знак универсального моющего средства для стеклянных поверхностей - прим. пер.), - произнес Энтони.

- В прошлой жизни я - исполнительный секретарь по внешней политике. Я ему говорю, слезь оттуда! Я не могу вести машину, когда твое тело лежит на ветровом стекле.

Эрик не мог отвести взгляда от левой части лица водителя. Поврежденный глаз Ибрагима зачаровал его, как ребенка, и ему даже не было стыдно так пялиться. Глаз будто бы был скручен, а бровь была прямая и немного приподнята. Веко было разделено на две части большим шрамом. Но не смотря на то, что веко обвисло и закрывало почти весь глаз, под ним все еще виднелось какое-то движение глазного яблока. Глаз будто жил собственной жизнью, отдельно от остального тела.

- Я ел за рулем, - сказал Энтони, размахивая своей коробкой с едой, - Заворачивал сандвичи в фольгу.

- Я тоже ел за рулем. Я не мог позволить себе перерыв на обед.

- Где ты облегчался, Ибрагим? Я делал это под Манхэттенским Мостом.

- Я тоже, точно там же.

- Я делал это в парках и скверах. Однажды даже на кладбище домашних животных.

- В некоторых случаях по ночам действительно лучше работать, - сказал Ибрагим.

Эрик будто слушал этот разговор издалека и начинал засыпать. Он выпил свой ликер, налитый в потрескавшийся стакан. Доев свой ужин, он положил ложку на коробку и осторожно поставил ее на ручку кресла. "Ручки" и "ножки" кресел надо переименовать. Он запрокинул голову и закрыл глаза.

- Бывал я здесь по четыре часа в день, - продолжал Энтони, - помогал отцу. По ночам работал таксистом. Я любил свое такси. У меня был небольшой вентилятор, который работал на батарейках. В то время не было кондиционеров. У меня была кружка с магнитом, которую я прикреплял к приборной доске.

- Я сделал обивку руля в черно-белую полоску, - сказал Ибрагим, - А на солнцезащитный козырек прикрепил фотографию своей дочери.

Со временем голоса становились просто сплошным звуком. Наконец-то закончилась мучившая его столько ночей бессонница. Он уплывал, чувствуя один единственный вопрос, оставшийся где-то в темноте.

Неужели так трудно было заснуть?

Сначала он услышал, как кто-то жует и сразу понял где находится. Затем он открыл глаза и увидел собственное отражение в зеркале. Комната давила на него. Он задержал взгляд на отражении. Его глаз был подбит там, где его ударили пирогом, а на лбу красовался порез от удара камерой, покрывшийся багровой коркой. Его волосы были дико взлохмочены, и он кивнул самому себе, сохраняя в памяти собственное лицо, вспоминая то, кем он является.

Парикмахер и водитель уже перешли к десерту в виде слоенного пирога с медом и орехами.

Энтони смотрел на него, но говорил с Ибрагимом, или с ним тоже, а может и со стенами и стульями.

- Я сделал ему первую стрижку. Он не хотел сидеть в кресле-машине. Его отец пытался усадить его туда, а он кричал: "Нет-нет-нет". В конце концов он сел там, где сидит сейчас. Отец его заставил, - говорил Энтони, - Сначала я стриг его отца, когда он был еще ребенком, а потом и его.

Он говорил с самим собой, с тем, кем когда-то был, с человеком, держащим в руках ножницы

- Его отец вырос с четырьмя братьями и сестрами. Они жили в здании через улицу. Пятеро детей, мать, отец, дед - все жили в одной квартире.

Эрик слушал.

- Восемь человек в четырех комнатах, с двумя окнами и одним туалетом. Я до сих пор помню голос его отца. Четыре комнаты, две - с окнами. Он любил повторять эту фразу.

Эрик сидел в кресле, и в его памяти всплывали нечеткие сцены из детства, лица из отцовских воспоминаний, лица, поднимающиеся из снов его отца, кухня, изображение которой то появлялось, то исчезало, стол, покрытый эмалью, пятна на обоях.

- Две - с окнами, - повторил Энтони.

Он чуть не спросил, сколько времени спал. Но ведь люди всегда спрашивают, сколько они спали. Вместо этого, он рассказал им о грозящей ему опасности. Он им доверял. Было приятно доверять кому-то. Для него казалось правильным рассказывать об этом именно в этом месте, где прошлое витает в воздухе, охватывая предметы и лица. Здесь он чувствовал себя в безопасности.

Было понятно, что Ибрагиму об этом не говорили.

- А где глава охраны в такой момент? - спросил он.

- Я отпустил его.

Энтони стоял около кассового аппарата и жевал.

- Но ты ведь защищен в машине.

- Защищен.

- Защищен. Тебе не знаком смысл этого слова?

- У меня был пистолет, но я его выбросил.

- Но зачем? - произнес Ибрагим.

- Я не задумывался о будущем, не хотел строить планы и принимать меры предосторожности.

- Знаешь как это звучит? - спросил Энтони, - Знаешь? Я думал у тебя есть репутация, думал, что ты можешь в миг уничтожить любого человека. Но то, что ты сказал, звучит очень сомнительно. И это сын Майка Пэкера? У которого был пистолет, но он его выбросил? Что это?

- Да, что это? - повторил Ибрагим.

- В этом районе города? Без оружия?

- Есть вещи, которые необходимы для обеспечения безопасности.

- В этом районе города? - произнес Энтони.

- Ты не сможешь и пяти метров прошагать после наступления темноты. Будешь невнимателен - убьют сразу.

Ибрагим смотрел на него. Взгляд был пустым, далеким, не направленным на какую-то конкретную точку.

- Будешь умничать - долго помучаешься. Вырвут тебе кишки.

Он будто смотрел сквозь Эрика. Его голос был спокоен. Водитель был просто спокойной фигурой в костюме и с галстуком, сидящей в кресле и держащей кусок пирога в вытянутой руке, а то, что он говорил, принадлежало только ему и находилось за пределами этого города, этих улиц и темы, которую они обсуждали.

- Что произошло с твоим глазом? - спросил Энтони, - Почему он так скручен?

- Я хорошо вижу, могу водить машину, прошел все тесты.

- Оба моих брата были тренерами по борьбе, но я в жизни не видел подобных увечий.

Ибрагим отвел взгляд. Он не хотел показывать нахлынувшие на него воспоминания и эмоции. Может история его жизни принадлежала только и только ему. Одно дело рассказывать о своем опыте, сравнивать с чем-то, и совсем другое – детально описывать незнакомцам ад, через который он прошел, ведь они просто выслушают и забудут, это будет оскорбительно по отношению к его боли.

- Тебя избили и пытали военные, - сказал Эрик, - Или какая-нибудь секретная служба. Может они думали, что убили тебя. Выстрелили прямо в лицо. Оставили умирать. А может это были какие-нибудь бунтовщики, стреляющие безо всякого разбора.

Он говорил тихо. На лице Ибрагима выступили мелкие капельки пота. Он осторожничал. Энтони откусил кусок от своего пирога. Они слушали рассказ.

- Я любил свое такси. Проводил за рулем двенадцать часов без передышки, ночь за ночью, без выходных.

Энтони стоял около кассового аппарата. Он открыл дверцы шкафа под кассой и достал несколько салфеток.

- Но я не думал о защите...

Эрик видел его раньше – старый исцарапанный револьвер , лежащий в глубине шкафа.

Они разговаривали с ним. Они обнажали зубы и ели. Они настаивали, чтобы он взял револьвер. Но он не думал, что оружие ему еще понадобиться. Он боялся только того, что ночь уже кончается, и угроза, которая должна была материализоваться в тот же момент, когда погиб Торвал, уже никогда не будет серьезной.

Никто за ним не охотится. Не смотря на разрушения, которые он оставил после себя, кульминационного момента уже не будет.

Осталось только постричься.

Энтони накинул на него полосатую ткань и побрызгал воду на волосы. Разговор перешел на более нейтральные темы. Он снова наполнил стакан Эрика анисовым ликером и пощелкал ножницами в нескольких сантиметрах от его уха. Разговор был обычным для такого места, как парикмахерская: налоги, машины. Эрик держал стакан на уровне подбородка.

Через некоторое время он сорвал с себя ткань, потому что просто не мог больше там сидеть. Он вскочил с кресла и залпом выпил оставшийся ликер.

Энтони, держащий расческу в одной руке, а ножницы - в другой, почему-то вдруг показался таким маленьким.

- Как так?

- Мне нужно уйти. Не знаю как так. Просто так.

- Ну дай мне закончить хотя бы правую часть, чтобы обе части были симметричны.

Симметрия обеих частей видимо много значило для Энтони.

- Я вернусь. Даю слово. Ты закончишь начатое.

Водитель сразу все понял. Ибрагим взял револьвер и протянул его Эрику. На его руке пульсировала вена.

На его лице появилась решимость, он будто хотел убедить кого-то, что в мире есть слишком жестокие вещи. Эрику хотелось принять это, или рискнуть и разочаровать водителя.

Он взял пистолет - никелированный кусок металлолома. Но он почувствовал глубину того, что пережил Ибрагим. Он пытался читать по его жуткому глазу, по кровавой линии под обвисшим веком. Там определенно что-то было - история времени и судьбы.

Из длинной синей трубы валил дым - самое заурядное зрелище, но сейчас этот призрачный пар казался таким красивым, несущим в себе какую-то странность, неизвестную новизну.

Машина подъезжала к Одиннадцатому Авеню. Он сидел впереди, рядом с водителем и попросил его выключить все устройства, связывающие их с комплексом. Ибрагим выполнил просьбу. Затем он активировал дисплеи ночного видения, и в левом нижнем углу ветрового стекла появилось тепловое изображение объектов, находящихся за пределами досягаемости света фар. Он увеличил яркость кадра, с изображением мусорных куч около реки, и активировал микрокамеры, следящие за активностью вокруг машины.

Если кто-то подойдет к машине с любой стороны, они увидят это на одном из экранов.

Для Эрика все эти технологии были всего лишь игрушками.

- Ибрагим, скажи мне кое что.

- Да.

- Эти лимузины, которых так много на улицах. Мне интересно...

- Да.

- Где их паркуют на ночь? Для этого ведь нужно много места. Где-нибудь рядом с аэропортом, или в Лонг Айленде, или в Нью Джерси.

- Я поеду в Нью Джерси. А лимузин останется здесь.

- Где?

- Через квартал есть подземный гараж. Там паркуются только лимузины. Я оставлю там эту машину, сяду в свою и поеду домой через вонючий туннель.

Старое, десятиэтажное, индустриальное здание возвышалось на юго-восточном углу улицы. Это была старая фабрика одежды и настоящая ловушка для людей, если там вдруг вспыхнет пожар. Окна были опечатаны, здание было обстроено строительными лесами. Ибрагим остановил машину с правой стороны, держась подальше от мест, где проезд был закрыт. Прямо перед ними остановилась еще одна машина, фургон, в котором обычно продают готовые завтраки. Странно такое видеть в этот час, но стоило понаблюдать.

Он засунул пистолет за ремень, хотя это причиняло ему некий дискомфорт, и вспомнил, что сегодня уже спал, а значит сейчас он бодр и жаждет зрелищ. Что-то должно было скоро случиться, он не сомневался в этом, что-то чрезвычайное, возможно субъект наконец приведет в действие свой план.

Затем включился свет, с хрустом и шипением. Большие карбоновые прожектора на треножниках были подключены к уличным фонарям. Появилась женщина в джинсах, жестом указав водителю машины остановиться. Перекресток пропитался дрожащим светом, ночь вдруг ожила.

Люди бегали по улице, кричали что-то, или говорили по телефону, водители выгружали оборудование из длинных фургонов, припаркованных на обеих сторонах улицы. Трейлеры стояли на заправке. Мужчина в фургоне открыл опускающуюся часть машины, ту, откуда выдают еду, и только сейчас Эрик заметил тяжелую движущуюся платформу, на краю которой была установлена кинокамера и сидели несколько мужчин.

И это было не единственным, чего он не заметил. Когда он вышел из машины и приблизился к месту, которое не было заблокировано фургоном, он увидел приготовление к съемкам сцены.

По всей улице растянулись сотни голых людей. Они заполнили перекресток, лежа в случайных позах: некоторые тела лежали на других, некоторые просто распластались, или же приняли позу зародыша. Среди них были и дети. Никто не двигался, у всех были закрыты глаза. Это было стоящим зрелищем: город из недвижимой плоти, голый, освещенный. Столько беззащитных тел, которые совсем не подходят месту, где днем как обычно кипит людская жизнь.

Конечно, во всем этом был смысл. Кто-то снимал фильм. Но это была всего лишь внешняя часть. Эти тела - обыденная реальность, оголенная на асфальте. Их сила принадлежала только им и не зависела от каких-либо обстоятельств. Но в этой сцене было что-то смущающее и бесцветное, тень одиночества. Женщина закашляла и ее голова и колено слегка дернулись. Он не спрашивал себя, должны ли они быть мертвы, или просто лишены чувств. Для него эти люди были одновременно и грустными и отважными. Никогда в жизни они не чувствовали себя настолько обнаженными.

Техники ходили среди тел с измерителями света, осторожно переступая через головы и разведенные ноги, произносили цифры в ночи, а женщина с хлопушкой готовилась отмечать номера сцен и дублей. Эрик прошел к углу улицы и протиснулся между досками, закрывающими тротуар. Он стоял внутри какого-то строения из фанеры, вдыхая запах строительного раствора и пыли, и снял одежду. Он вспомнил, почему в области живота его то и дело пронзает жгучая боль. Именно туда попала охранница, выстрелив из электрошокера. Как сенсационно она бы выглядела здесь в своем бронежилете.

Внизу живота он так же чувствовал жжение, от водки, которую она туда вылила.

Он сложил штаны, спрятав в них пистолет, и оставил одежду на тротуаре. Темнота будто сама указывала ему путь, и он шел, касаясь плечом досок, пока не увидел свет. Он шел медленно, осторожно, и, сделав где-то десять маленьких шагов, достиг края перекрестка.

Он тоже лег на асфальт между остальными и чувствовал неровности на земле, когда-то бывшие жвачкой, которую многократно переезжали машины. Он чувствовал запах испарений, исходящих от земли, утечек топлива, паленой резины, горячей смолы. Он лежал на спине, повернув голову и положив руку на грудь. Его тело чувствовало себя здесь глупо. Одним глазом он видел камеру, снимающую их с двадцатифутовой высоты. Но основные съемки еще не начались, думал он, пока женщина с любительской камерой снимала происходящее.

- Бобби, давай начинать, - сказал один ассистент другому.

Через некоторое время улица погрузилась в тишину. Голоса умерли, исчезло чувство далекого движения. Теперь он чувствовал присутствие тел, всех тел, их дыхание, тепло и кровь, бегущую по венам. Люди, непохожие друг на друга, вдруг стали похожи в этой куче, все вместе они были живы и мертвы. Они были всего лишь массовкой в этой сцене, им просто приказали не двигаться, но впечатление от всего этого было настолько сильным, что Эрик не мог думать о чем-либо другом.

- Привет, - произнес кто-то.

Это был человек, лежащий лицом вниз рядом с ним, женщина, вытянувшая руку. Ее волосы были светло-каштанового цвета, или скорее каштаново-желтые. Возможно серо-желто-коричневого или красно-коричневого. Или цвета щавеля. Да, "цвет щавеля" звучит лучше.

- Мы должны быть мертвы?

- Не знаю, - ответил он.

- Никто нам ничего не сказал. Меня это раздражает.

- Ну, прикинься мертвой.

Положение руки заставляло ее говорить в асфальт, поэтому слова получались нечеткими.

- Я нарочно приняла такую позу. Что бы с нами ни случилось, скорее всего, случилось без предупреждения, и я хотела показать это, индивидуализировав своего персонажа. Целая рука скручена. Если поменяю позу - будет неправильно. Кто-то сказал, что фильм не получил финансирования. Наверное кто-то передумал в последний момент. Денег больше нет. Это последняя сцена, которую они снимут перед тем, как свернуть проект. Так что нельзя идти на поводу у своих желаний, не правда ли?

У Элиз ведь волосы тоже были цвета щавеля? Он не видел лица женщины, а она не видела его. Но он с ней разговаривал и она точно его слышала. Если это Элиз, то почему она не реагирует на голос собственного мужа? Хотя, зачем ей реагировать? Это неинтересно.

Грохот проехавшего где-то грузовика вибрацией отдавался в его позвоночнике.

- Но мне кажется на самом деле мы не умерли. По крайней мере если мы не какой-нибудь культ, - говорила она, - где происходят массовые самоубийства. Очень надеюсь, что это не так.

- Закрываем глаза, люди. Никаких звуков или движений, - голос раздался из динамиков.

Камера медленно опускалась, и он закрыл глаза. Теперь, лишенный обзора, он видел тела как будто через камеру, смотрел на них таким же холодным взглядом. Притворялись ли они, что голые, или же действительно были голыми? Теперь он сомневался. Там были люди с самыми разными оттенками кожи, но почему-то он видел их всех черно-белыми. Возможно такую сцену преподнести лучше всего именно в таком варианте.

- Мотор, - выкрикнул другой голос.

Эти попытки, увидеть тела здесь, в этой реальности, а не на экране где-нибудь в Осло или Каракасе, взрывали ему мозг.. А может все эти места связаны друг с другом? Зачем вообще задаваться такими вопросами? Зачем все это видеть? Они изолировали его, разрывали на кусочки, а он ведь не этого хотел. Он хотел быть здесь среди людей, среди тел, татуированных спин, волосатых задниц, среди тех, от кого воняет. Он хотел быть в самом центре перекрестка, рядом со стариками с выпуклыми венами и карликом с длинной головой. Может тут есть и больные люди, с отслаивающейся кожей. Но есть и молодые, сильные. Он был одним из них, одним из спортивно сложенных, загорелых и молодых людей. Он подумал о том, как красиво смотрятся позы угловатых тел детей. Головы одних покоились на телах других, на груди или на руке. Он думал о тех, кто лежит на спине, лицом к небу, раскинув руки словно крылья и обнажив гениталии.

Там была темнокожая женщина с маленькой красной точкой посередине лба. Был ли там человек без одной конечности, с протезом, прикрепленным к колену? Сколько из лежащих здесь тел носят на себе послеоперационные шрамы? И кто та девушка с дредами, из-под волос которой выглядывали одни ступни?

Он хотел осмотреться, но не открывал глаза, пока не прошло несколько длинных минут и мягкий мужской голос не сказал:

- Снято!

Он сделал шаг, обернулся, и, вытянув руку, почувствовал ее ладонь в своей. Она последовала за ним к свободной части тротуара, где он в темноте поцеловал ее, произнеся ее имя. Она обхватила ногами его тело и они занялись любовью среди запаха разрушения.

- Я потерял все твои деньги, - сказал он ей.

Он услышал ее смех и почувствовал ее дыхание на своем лице. Он уже и забыл, как приятно слышать этот смех, больше похожий на кашель. Смех курильщицы из какого-нибудь старого черно-белого фильма.

- Я вечно что-то теряю, - сказала она, - Сегодня утром я потеряла свою машину. Мы об этом не говорили? Я уже не помню.

Все это было похоже на сцену из черно-белого фильма, который показывают в кинотеатрах по всему миру, которому не нужны сценарий или финансирование. Сцена, после голой толпы. Уединение любовников вне памяти и времени.

- Сначала я украла деньги, потом их потеряла, - смеялась она, - так на что ты их спустил?

- На иену.

- Интересно, куда они деваются, когда человек их теряет?

Она лизнула его лицо и крепче ухватилась за его тело, а он никак не мог вспомнить, куда же деваются деньги.

Она провела языком по его глазу и брови. Он поднял ее выше и зарылся лицом в ее груди, чувствуя как они подпрыгивают.

- Что поэт может знать о деньгах? Наше дело любить мир и показывать это в своих стихах. И ничего кроме этого, - сказала она, - Ну, еще кое-что...

Она схватила его за волосы и потянула его голову назад, наклонившись, чтобы поцеловать его. Через некоторое время она отстранилась, оставив на его губах горячий поцелуй. Он подумал, что наконец-то узнал свою Элиз, вздыхающую, кусающую его губы, произносящую невнятные слова. Их тела сливались, он чувствовал ее горячие ягодицы в своих руках.

В ту секунду, когда он понял, что любит ее, она соскользнула с него и он не смог ее удержать. Затем она протиснулась через узкую щель между досками и он наблюдал, как она переходит улицу. Там не было никакого движения. Она была единственным двигающимся объектом, съемочная группа и массовка исчезли, экипировка тоже, а она казалась спокойной и стройной, шагая с поднятой головой к последнему трейлеру, где оставила свою одежду, чтобы быстро одеться и исчезнуть.

Он одевался в темноте, чувствуя грубый гравий с улицы на своей спине и ногах. Несколько минут он искал свои носки, и, не найдя их, вышел босым на улицу, держа свои туфли в руках.

Трейлера уже не было, перекресток опустел. На этот раз он не сел рядом с водителем. Ему хотелось сесть на заднее сидение своего звукоизолированного пробкой лимузина. Ему хотелось быть одному в этом бронзовом свете, отмечая линии, незаметные детали, изменения и очертания текстур. Он чувствовал запах кожи, окружающей его, и кедра, которым была отделана перегородка межу водителем и пассажирами. Он чувствовал холодный мрамор под ногами. На потолке было изображено расположение планет в момент, когда он родился, все рассчитано до секунды.

Они пересекли Одиннадцатую Авеню. Рядом находились старые гаражи и занюханные магазинчики. Ремонт машин, автомойка, продажа б/у машин. Вывеска, со словами "Столкновение Инк.". Каркасы машин, оставленные на тротуаре, багажниками к улице. Это был последний квартал до реки. Здесь не было жилых домов, пешеходов, одни лишь машины за проволочной оградой. Именно здесь должен находиться его лимузин в его нынешнем состоянии. Он надел туфли. Машина остановилась около въезда на подземную парковку, где она останется на всю ночь, а может и навсегда, или пока ее не разберут на запчасти.

Он стоял на улице, рядом с опустевшим зданием, с забитыми досками окнами и закрытой на замок металлической дверью там, где когда-то был вход, и чувствовал ветер на своем лице. Он подумал, что хотел бы найти канистру бензина и сжечь машину. Развести на берегу костер из дерева, кожи, резины и электронных устройств. Это было бы отличным зрелищем здесь, в "Адской Кухне". Сжечь машину дотла, прямо здесь, на улице. Но Ибрагим не был частью этого спектакля.

Ветер с реки подул сильнее. Он и его водитель снова встретились рядом с машиной.

- Мужчины в белых комбинезонах моют лимузины здесь рано утром. И парковку тоже.

Они обняли друг друга. Затем Ибрагим сел обратно в машину и заехал на парковку. Стальная решетка снова опустилась. На собственной машине он выедет через другой выход вверх по улице и отправится домой.

Основная часть луны скрывалась в тени, поскольку, по его расчетам, это был двадцать второй день лунного месяца. Делать было нечего. Он и не думал, что с ним такое может случиться. В тот момент жизнь была пустой, безо всяких срочных дел. Он этого не планировал. Где же та жизнь, к которой он привык? Ему не хотелось никуда идти, ни о чем думать, никто его не ждал. Как он может сделать шаг в каком-либо направлении, если все направления вдруг стали одинаковыми?

И вдруг зазвучал выстрел. Ветер разнес звук по всей округе. Это уже что-то, да, событие, но в то же время почти незначительное. Пустой хлопок, который исчез сразу после того, как зазвучал, несущий в себе очень незначительную долю опасности. Но за первым выстрелом последовал второй, на этот раз под аккомпанемент мужского голоса, сорванным визгом завывающего его имя. Это было намного страшнее выстрела.

- ЭРИК МАЙКЛ ПЭКЕР!

Значит эти выстрелы предназначались ему. Он вспомнил, что у него есть пистолет и, достав его, приготовился пробежать к нескольким кучам мусора на тротуаре позади него. Там можно было укрыться и открыть ответный огонь. Но вместо этого он просто стоял на месте, посередине улицы, лицом к закрытому зданию. Зазвучал еще один выстрел, но его почти не было слышно из-за шума ветра. Кажется стреляли с третьего этажа.

Он посмотрел на свой пистолет. Это был револьвер со вздернутым дулом и широким курком, маленький и прямой. Он проверил барабан, в котором помещалось всего лишь пять пуль. Он знал, что не будет считать выстрелы и приготовился стрелять, закрыв глаза, представляя свой палец на курке, во всех деталях, видя человека на улице, самого себя, стоящего лицом к мертвому зданию.

Кто-то к нему приближался с левой стороны. Он открыл глаза и увидел человека на велосипеде, почтальона, без рубашки. Он промчался около него и свернул на Вест-Сайдское шоссе, направляясь на север, через терминалы и доки. Несколько секунд Эрик смотрел ему вслед, затем повернулся и выстрелил. Выстрелил в само здание. Именно оно было его целью. Для него это имело смысл. Мужчина выстрелил в ответ.

Почему люди принимают выстрелы за петарды или за звук лопнувшей шины? Потому что за ними не охотятся убийцы.

Он подошел к зданию. Дверь была заперта на замок, который невозможно было открыть. Он подумал, что можно выстрелить в замок, как делают в глупых фильмах. Он знал, что должен быть другой вход, ведь тот, кто находится внутри, не мог открыть замок. Слева от него находились ворота, там начиналась узкая дорожка, ведущая к дворику за зданием.

Он толкнул старую деформированную дверь. Его спортивным инструктором была женщина, латышка. Дверь поддалась и он вошел в здание. Коридор был затоплен. В вестибюле, если можно так назвать то, что от него осталось, лежал мертвый или спящий мужчина. Он обошел тело и поднялся по двум лестничным пролетам в мутном, мерцающем свете нескольких подвешенных лампочек.

Ветер дул с верхних этажей. Лестничные площадки были обсыпаны штукатуркой и всяким хламом с улицы. На третьем этаже он перешагнул через пенопластовые тарелки с недоеденным обедом и выкуренными сигаретами. Только одна дверь здесь оставалась на месте, ветер проникал в здание через не забитые окна. Ему нравился звук ветра, странствующего через комнаты и коридоры. Ему понравились две крысы, подбирающиеся к еде.

Крысы - это хорошо, правильно. Они подходят к происходящему.

Он стоял перед единственной квартирой с дверью, прижавшись спиной к стене, держа пистолет рядом со своим лицом, дулом вверх, и смотрел прямо перед собой, всматриваясь в обветренный коридор. Хоть он и не мог видеть все четко, но его мысли обдумывали этот момент.

Затем он повернул голову и посмотрел на пистолет в нескольких сантиметрах от своего лица.

- У меня было оружие, с которым я мог говорить, - начал он, - Чешское. Но я его выбросил. Иначе я бы стоял здесь, пытаясь изобразить голос Торвала, чтобы механизм заработал. Так получилось, что я знаю пароль. Я даже представляю себя стоящим здесь и шепчущим "Нэнси Бабич" голосом Торвала. Я могу произносить его имя, потому что он мертв. Это было оружие, а не пистолет. А ты пистолет. Я много раз видел подобную ситуацию. Мужчина, пистолет и закрытая дверь. Моя мама часто водила меня в кинотеатр после смерти отца. Это было наше основное семейное занятие. И я видел две сотни фильмов с такой сценой, где человек с пистолетом в руках стоит перед закрытой дверью. Моя мать могла назвать актера в любом фильме. Он стоит так же, как стою я, спиной к стене, выпрямленный как пенис, и держит пистолет так же, как держу я, дулом вверх. Затем он поворачивается и выбивает дверь ногой. Дверь всегда закрыта, но он всегда ее выбивает. Это есть и в старых и в новых фильмах. Не имеет значения. Есть дверь и есть удар ногой. Она могла сказать второе имя актера, рассказать о его семейном положении, об остальных людях в доме, где он оставил свою мать, дремлющую в кресле. Всегда дверь открывается с одного удара. Дверь сразу же открывается. Я оставил свои солнцезащитные очки в машине или в парикмахерской. Я могу представить себя, стоящего здесь, тщетно шепчущего пароль. Нэнси Бабич, чертова сука. Но опять же, что? Как только он произнес ее имя, возможно система огня активировалась на какой-то конкретный период времени, или пока патроны не закончатся. Потому что я не могу представить, что человек должен стоять и повторять ее имя, отстреливаясь от бесчувственных бандитов на какой-нибудь аллее. Эти мамы, смотрящие фильмы днем. Мы сидели в пустых кинотеатрах и я говорил ей, что невозможно одним ударом ноги открыть дверь. Не расшатанную дверь в каком-нибудь плохом районе, где убийства происходят все время. Я был педантичным ребенком, но я все еще понимаю, что был прав. Он не произносил мое имя, а я не произносил его. Но теперь, когда он мертв, я могу его произнести. Я немного знаю чешский язык. Его можно использовать в ресторанах и с таксистами. Но я никогда не изучал этот язык. Я могу стоять здесь и перечислять языки, которые я изучал, но в чем смысл? Я никогда не любил думать о прошлом, возвращаться к произошедшим событиям, анализировать прожитый день, неделю или всю жизнь. Разбивать и разрушать. Опустошать. Власть эффективнее, когда ни о чем не помнишь. Выпрямившись как пенис. Когда я видел подобную сцену, я говорил своей матери, что создатель фильма не имеет никакого понятия, насколько трудно выбить крепкую деревянную дверь в реальной жизни. Кажется я оставил их в парикмахерской. Потому что неважно, на какой фильм мы бы не пошли, был ли это шпионский триллер, вестерн, мелодрама, комедия, там всегда присутствовал человек с пистолетом перед закрытой дверью, готовый ее выбить ногой. Сначала меня не интересовали их отношения. Но теперь я думаю они хорошо проводили вместе время, потому что зачем еще ему бы захотелось шептать ее имя своему оружию? Власть эффективнее всего, когда она не ставит различия. Даже в научной фантастике, он стоит там, со своей лучевой пушкой, и выбивает дверь. Какая разница, между телохранителем и убийцей, когда они оба вооружены и ненавидят меня? Я могу представить его накаченное тело над ней. Нэнси, Нэнси, Нэнси. Или он произносит ее имя и фамилию, потому что это пароль к оружию. Интересно, где она живет, о чем она думает в автобусе, на котором едет на работу. Я могу стоять здесь и представлять, как она выходит из ванной, суша волосы. Босые женские ноги на паркете заставляют мои коленки дрожать, а меня самого превращают в безумца. Я знаю, что говорю с пистолетом, который не может ответить мне, но интересно, как она раздевается? Я задумываюсь, встречались ли они в ее квартире, или у него. Эти мамы в кинотеатрах днем. Мы шли в кино, потому что мы пытались понять, каково это - быть одинокими вместе. Мы были холодны и потеряны, а дух моего отца пытался найти нас, чтобы вселиться в наши тела. Не то чтобы я хочу или мне нужно твое сочувствие. Я могу представить ее в сексуальной горячке, без эмоций, потому что такова Нэнси Бабич, с пустым лицом. Я произношу ее имя, но не его. Я мог его произнести, но сейчас не могу, потому что знаю, что было между ними. Интересно, стоит ли его фото в рамке на ее комоде. Сколько раз двое должны потрахаться, до того, как один из них заслужит смерть? Я стою здесь и в моей голове бушует ярость. Другими словами, сколько раз я должен убить его? Эти мамы, верящие в иллюзию выбивания дверей. Что такое дверь? Это движимая структура, обычно висящая на петлях, которая закрывает вход и чтобы ее выбить, требуются долгие старания.

Он отошел от стены и повернулся, занимая позицию прямо перед дверью. Затем он ударил ее каблуком. Дверь сразу открылась.

Он сразу выстрелил, не целясь, просто стрелял. Пусть он проявит себя.

Стены были снесены. Это первое, что он заметил в мерцающем свете. Он вглядывался в пространство, обсыпанное обломками стен, пытаясь обнаружить субъект. Рядом стоял сломанный диван, на нем никого не было, а около него велотренажер. Он увидел тяжелый, старый металлический стол, на котором валялась куча бумаг. Он обратил внимание на остатки кухни и ванной, где пустое пространство занимали электронные приборы. Там была переносная оранжевая кабинка туалета высотой в семь футов (примерно 2,13 метров - прим. пер.), со стройплощадки, почерневшая от дыма и помятая. Он заметил кофейный столик с незажженной свечой на блюдечке и дюжиной монет, разбросанных рядом с военным пистолетом Mk.23 длинной в 9,5 дюймов (примерно 24 см - прим. пер.), с матово-черным дулом и лазерным прицелом.

Дверь кабинки открылась и оттуда вышел мужчина. Эрик снова выстрелил, не задумываясь, отвлеченный появлением мужчины.

Он был без обуви, в джинсах и майке, с банным полотенцем, обвязанным вокруг его головы и плеч.

- Что ты тут делаешь?

- Не этот вопрос надо задавать, - сказал Эрик, - Ты должен отвечать на мой вопрос. Почему ты хочешь меня убить?

- Нет, этот вопрос тоже не нужно задавать. На него слишком легко ответить. Я хочу убить тебя, чтобы рассчитывать хоть на что-то в своей жизни. Видишь как все просто?

Он подошел к столу и взял пистолет, а затем сел на диван, наклонившись вперед, почти затерявшись в полотенце.

- Ты не склонен к размышлениям. В своей голове я все осознаю, - сказал он, - Дай мне сигарету.

- Дай мне выпивки.

- Ты узнаешь меня?

Он был худым и небритым, выглядел абсурдно, держа в руках такое грозное оружие. Пистолет выглядел главнее, даже не смотря на полотенце.

- Я нормально тебя не вижу.

- Садись. Поговорим.

Эрику не хотелось садиться на велотренажер. Их противостояние превратилось бы в фарс. Он заметил заплесневелую пластмассовую табуретку и перенес ее к кофейному столику.

- Да, я не против посидеть и поболтать, - сказал он, - У меня был долгий день. Вещи и люди. Пришло время для философской паузы. Немного размышлений, да.

Мужчина выстрелил в потолок. Его это испугало. Не Эрика, другого, субъекта.

- Ты не знаком с этим оружием. А я из него стрелял. Это серьезный пистолет. Тогда как это... - признес он, тряся своим револьвером в руке, - Я подумываю сделать тир в своем доме.

- Почему не в офисе? Можно построить рабочих в линию и стрелять по ним.

- Ты знаешь мой офис. Я прав? Ты там бывал.

- Как ты думаешь, кто я?

То, как необходимо ему было это, то, как он ждал ответа, дало понять Эрику, что его следующее слово может стать последним. Они смотрели друг на друга, сидя по противоположным сторонам стола. Он даже и не подумал, что может выстрелить первым. Хотя в барабане могло и не остаться пуль.

- Не знаю. Кто ты? - наконец ответил он.

Мужчина снял полотенце с головы. Для Эрика это было пустым действием. У него был высокий лоб, взлохмаченные волосы, свисающие немытыми клочьями.

- Может ты назовешь свое имя.

- Оно тебе ничего не скажет.

- Я узнаю имена лучше, чем лица. Скажи мне свое имя.

- Бенно Левин.

- Это выдуманное имя.

Мужчина был слегка поражен этой фразой.

- Оно выдумано. Фальшивое имя.

Он был озадачен и смущен.

- Оно фальшивое, ненастоящее. Но думаю теперь я тебя узнаю. Сегодня днем ты стоял около банкомата перед банком.

- Ты меня видел.

- Ты выглядел знакомо. Не знаю почему. Может ты когда-то работал на меня. Возненавидел меня и теперь хочешь убить. Отлично.

- Все в наших жизнях, в твоей и моей, вело нас к этому моменту.

- Отлично. Сейчас мне бы не помешала большая кружка пива.

Не смотря на его усталость, отчаяние, в глазах субъекта все еще был виден свет. Он находил воодушевление в том, что Эрик его узнал. Ну, на самом деле не узнал, а просто видел. Видел и нашел связь, тонкую, но все же узнал его из толпы на улице. А ведь свет уже почти затерялся в отчаянии этого человека.

- Сколько тебе лет? Мне интересно.

- Думаешь, такие люди как я не могут существовать?

- Сколько?

- Мы существуем. Сорок один.

- Простое число.

- Но неинтересное. Или может мне уже сорок два, что вполне возможно, потому что я не слежу за временем. Зачем мне это?

Ветер дул через коридор. Субъект замерз и снова обмотал голову полотенцем.

- Я стал загадкой для самого себя. Так сказал Святой Августин. Это и есть моя болезнь.

- Хорошее начало. Потрясающее самосознание, - сказал Эрик.

- Я говорю не о себе, а о тебе. Вся твоя сознательная жизнь для тебя конфликт с самим собой. Поэтому-то ты и планируешь собственное поражение. Зачем ты здесь? Это первая фраза, которую я произнес, выйдя из туалета.

- Я обратил внимание на туалет в первую очередь. Куда деваются отходы?

- Под туалетом есть дыра. Я проделал дыру в полу. Потом я установил унитаз так, чтобы он находился прямо над дырой.

- Дыры. Интересно. Есть книги о дырах.

- Есть книги и о дерьме. Но нам интересно, зачем тебе по собственному желанию заходить в дом, где находится кто-то, собирающийся тебя убить?

- Ладно. Скажи мне. Зачем я пришел?

- Это ты мне скажи. Какое-нибудь провалившееся дело. Что-то задело твое самолюбие.

Эрик задумался над этим. Субъект, сидящий напротив, опустил голову. Двумя руками он держал оружие между колен. Его поза свидетельствовала о терпеливости и задумчивости.

- Иена. Я не смог ее понять.

- Иена.

- Я не смог понять ее схему.

- И из-за этого ты решил покончить со всем.

- Иена будто скрывалась от меня. Такого раньше не случалось. И я стал неуверен...

- Ты всегда неуверен. Дай мне сигарету.

- Я не курю.

- Большие амбиции. Презрение. Я могу все перечислить, назвать твои предпочтения, имена людей. Некоторых ты унижаешь, других игнорируешь, третьих осуждаешь. Высокое самомнение, отсутствие совести - вот твои таланты, - говорил он грустно, безо всякой иронии.

- Что еще?

- Ты нутром чувствуешь кое-что.

- Что?

- Разве я не прав?

- Что же?

- Предчувствие ранней смерти.

- Что еще?

- А что еще. Тайные сомнения. Сомнения, которые ты никогда не сможешь развеять.

- Ты действительно знаешь некоторые факты обо мне.

- Я знаю, что ты куришь. Не сигареты, а сигары. Я знаю все, что когда-либо было сказано или написано о тебе. А после нескольких лет изучения, я знаю то, что вижу на твоем лице.

- Ты на меня работал. Чем ты занимался?

- Я был финансовым аналитиком. Работал с батом (Денежная единица Таиланда - прим. пер.).

- Бат. Интересно.

- Мне нравился бат. Но твоя система мчится настолько быстро, что я не успевал за батом. Я не смог за ним проследить. Твои временные рамки настолько бесконечно малы. Я начал ненавидеть свою работу, и тебя, и все эти цифры на моем мониторе, и каждую минуту своей жизни.

- Сто сатангов (Монетная единица Таиланда - прим. пер.) за один бат. Как твое настоящее имя?

- Ты его не узнаешь.

- Скажи мне свое имя.

Он откинулся назад и отвел взгляд. Если бы он сказал свое имя, это было бы для него почти поражением, означающим слабость воли. Но это настолько неизбежно, что нет смысла сопротивляться.

- Шитс. Ричард Шитс.

- Мне это ни о чем не говорит.

Он произнес это Ричарду Шитсу прямо в лицо. Мне это ни о чем не говорит. Он почувствовал уже забытое ощущение наслаждения от того, что человек чувствует себя ненужным, из-за одного “безобидного” высказывания. Фраза забыта, а человек все еще над ней задумывается.

- Скажи мне. Можешь представить, что я украл у тебя идеи? Интеллектуальную собственность.

- Как работает людское воображение? Мы представляем сотню вещей в минуту. А для меня, представлял ли я что-либо или нет, оно реально. Например у меня есть Малайзийский синдром. Вещи, которые я представляю, превращаются в факты, у которых есть время и место.

- Ты заставляешь меня умничать. Мне это не нравится.

- Я опасаюсь, что мой половой орган может втянуться в мое тело.

- Но это не так.

- Он втянется в брюшную полость.

- Но это не так.

- Так или не так, но я знаю, что это происходит.

- Покажи.

- Мне не нужно смотреть. Есть народные поверья. Случаются эпидемии этой болезни. Тысячи мужчин по-настоящему проходят через страх и боль.

Он закрыл глаза и выстрелил в пол, не открывая их, пока эхо от выстрела не перестало вибрировать в воздухе.

- Ладно. Такие люди как ты могут существовать. Это я понимаю. Но не насилие. Не пистолет. Пистолет - это неправильно. Ты не жестокий человек. Насилие должно быть реальным, основанным на реальных мотивах, на силы, которые заставляют нас хотеть защищать себя или действовать агрессивно. А преступление, которое ты хочешь совершить, всего лишь дешевая имитация, глупая фантазия. Люди делают это, чтобы подражать другим, как еще один синдром, которым ты заразился от других. И у этого синдрома нет истории.

- Все и так уже история, - сказал он, - Все происходящее входит в историю. А у тебя в руках столько грязных денег. И не надо мне тут рассказывать про свою благотворительную деятельность.

- Я не занимаюсь благотворительностью.

- Я знаю.

- Не тебе осуждать мое богатство. Ты далек от этого.

- А к чему я близок?

- К запутанности. Поэтому ты и не можешь работать.

- Почему?

- Потому что тебе хочется убивать людей.

- Нет, не в этом причина моей неработоспособности.

- Тогда в чем причина?

- В том, что я воняю. Понюхай меня.

- Сам меня понюхай, - ответил Эрик.

Субъект задумался над этим.

- Даже когда разрушаешь собственную жизнь, хочется облажаться сильнее, потерять больше, умереть мучительнее, вонять невыносимее. В старых племенах вождь, который уничтожал больше собственного имущества, чем остальные, считался самым могущественным.

- Что еще?

- У тебя есть все, за что стоит жить и даже умереть. А у меня ничего нет. Вот еще одна причина, почему я хочу тебя убить.

- Ричард. Послушай.

- Я предпочитаю имя Бенно.

- Ты волнуешься, потому что не находишь себе места, роли в этом мире. Но ты должен спросить себя, по чьей вине возникло это чувство. Потому что на самом деле совсем необязательно ненавидеть общество.

Эти слова рассмешили Бенно. В его глазах промелькнул гнев, и он осмотрелся, трясясь от смеха. Смех не был веселым и вселял беспокойство. Его дрожь усилилась, и ему пришлось положить оружие на стол, чтобы свободно смеяться.

- Подумай, - сказал Эрик.

- Подумай.

- Для насилия нужна правдивая причина.

Сам он думал об охраннике, со шрамом на лице и странным именем славянского происхождения, Данко, который воевал за свой народ. Он думал о водителе-сикхе, без одного пальца на руке, которого он едва рассмотрел, когда сидел в такси вместе с Элиз. Это было утром, во времени, которое теперь осталось за пределами воспоминаний. Он думал об Ибрагиме Хамаду, о своем собственном водителе, которого мучили из-за политических или религиозных взглядов. А может он попал в межклановый конфликт. Он стал жертвой жестокости, пустившей корни еще в предках его врагов. Он даже подумал об Андрэ Петреску, "убивавшего" тортами, обо всех пирогах, размазанных по лицам людей и обо всех пинках и тумаках, которые он обычно получает взамен.

Наконец он подумал о горящем человеке, снова представив себя на Таймс Сквер, наблюдающим за тем, как горящее тело глядит на него сквозь дым и пламя.

- В мире ничего нету, кроме людей, - сказал Бенно.

Ему было трудно говорить. Слова взрывались на его лице, но говорил он не громко, просто фразы резко вылетали из его рта.

- Однажды меня посетила эта мысль. И я понял, что это была главная мысль моей жизни. Я окружен людьми. И купля-продажа, и завтраки. Я подумал, посмотрите на них и посмотрите на меня. Свет проходит сквозь меня на улице. Я... как же это называется? Ах да, светопроницаемый.

Он широко раскинул руки.

- Я думал обо всех остальных людях. Я думал, как они стали тем, чем стали? Все благодаря банкам и парковкам, билетам на самолет, которые можно заказать с помощью компьютера, ресторанам, наполненным людской болтовней, людям, подписывающим контракты, людям, достающим контракт из кожаной папки, подписывающим его, отделяющим часть, которая предназначена для клиента и держащим кредитку в бумажнике. Все это само по себе может влиять на людей. Например еще люди, у которых лечащие доктора вместо них сдают анализы. Одно это... - говорил он, - Я беспомощен в их системе. Она мне непонятна. Ты хотел, чтобы я стал беспомощным механическим солдатиком, но я стал просто беспомощным.

- Нет, - сказал Эрик.

- Например женские туфли. Все эти названия туфель, люди в парке за библиотекой, разговаривающие под лучами солнца.

- Нет. В твоем преступлении нет осознания. Тебя на это не толкала какая-нибудь давящая социальная сила. Как же я не люблю умничать. Ты не против богатства. Никто не против. Ведь любой находится на расстоянии пяти шагов от богатства. Или так все думают. Нет. Твое преступление только в твоей голове. Ты станешь еще одним глупцом, расстрелявшим ужин, потому что, потому что...

Он посмотрел на Mk.23, лежащий на столе.

- Пули, летящие сквозь стены и пол. Это так глупо и бесполезно, - сказал он, - Даже твое оружие - фантазия. Как оно называется?

Субъект выглядел так, будто его обидели и предали.

- Что там прикреплено к предохранителю? Как оно называется? Что оно делает?

- Ладно. Я не настолько мужественен, чтобы знать все эти названия. Некоторые их знают. Например у тебя есть некоторый опыт мужественности. Я могу задумываться о будущем. Это единственное, что делает меня личностью.

- Насилие должно иметь цель.

Эрик приложил дуло своего пистолета к левой ладони, пытаясь думать четче. Он подумал о главе его отдела безопасности, лежащем на асфальте, в последнюю секунду жизни. Он подумал о других людях, безликих и безымянных и почувствовал невыносимые угрызения совести. Это чувство, под названием чувство вины, двигалось внутри него. Странно, насколько мягким казался курок под его пальцем.

- Что ты делаешь?

- Не знаю. Возможно ничего, - ответил он.

Посмотрев на Бенно он сжал курок и как раз в тот момент когда зазвучал выстрел, может на пару секунд раньше, он понял, что это был последний патрон в барабане. Но было уже поздно. Выстрел проделал дыру в его руке.

Он сидел, опустив очистившуюся от мыслей голову, и чувствовал боль. Рука будто была обожжена. Она казалась отделенной от его тела, живой в собственном небольшом пространстве. Пальцы согнулись, средний - дергался. Он подумал, что чувствует, как давление падает до уровня шока. Кровь стекала с обеих сторон руки и темное пятно, похожее на след от ожога, распространялось по всей ладони.

Из-за боли ему пришлось закрыть глаза. Смысла в этом не было, хотя может смысл и был в каком-то смысле, интуиция подсказывала, что это указывает на его концентрацию, на его прямое участие в действии ослабляющих боль гормонов.

Кажется для мужчины, завернувшегося в свое полотенце, не оставалось ничего стоящего, о чем можно было подумать. Слова и звуки сыпались из полотенца. Одной рукой он сжимал вторую, неподвижную.

Была боль и было мучение. Он не был уверен, страдал ли сам, но точно знал, что Бенно страдает. Эрик смотрел, как он приложил холодный компресс к раненной руке. На самом деле компресс не был холодным, да и компрессом это назвать было нельзя, но между ними возникло безмолвное согласие называть это компрессом, так как само слово имело смягчающий боль эффект. Эхо от выстрела электричеством вибрировало в его запястье и предплечье.

Бенно осторожно завязал компресс, состоящий из двух связанных друг с другом платков, под большим пальцем. В нижней части предплечья он сделал жгут из куска ткани и карандаша.

Он снова вернулся на свое место и начал изучать страдающего Эрика.

- Думаю, нам надо поговорить.

- Мы и так уже говорим.

- Я чувствую, что знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. У меня иногда бывают озарения, не знаю правдивые или нет. Когда-то я по интернету смотрел как ты медитируешь. На твое лицо, на твою спокойную позу. Я не мог не смотреть. Иногда ты медитировал часами. И благодаря этому твое сердце еще больше обледенело. Я наблюдал за тобой каждую минуту. Я всматривался в тебя. Я знал тебя. И то, что ты мог сидеть в своей комнате и медитировать, а я - нет, стало еще одной причиной для моей ненависти. Комната у меня конечно была, но никогда не было такой концентрации, чтобы тренировать свой разум, очистить его, думать только об одном. А потом ты закрыл свой сайт. Когда это случилось, я был, ну не знаю, мертв наверное, долгое время.

Его лицо смягчилось, на нем читалось сожаление о своих словах, насчет ненависти и бессердечности. Эрик хотел ему ответить. Но боль давила на него, казалось, уменьшала целого человека. Дело было не в руке, а в мозгах, хотя и в руке тоже. Рука выглядела некротизированной. Он подумал, что может даже уловить запах миллионов умирающих клеток.

Ему хотелось что-то сказать. Ветер подул снова, на этот раз с новой силой, поднимая пыль с разрушенных стен. В завывании ветра, в том, как он открывал и закрывал дверь, было что-то интригующее, чувство чего-то незащищенного, будто они находились не внутри, а снаружи.

- У меня асимметрия простаты, - сказал он.

Его голос был едва слышим. На полминуты повисло молчание. Он чувствовал, как субъект кропотливо изучал его. В атмосфере было что-то теплое, человеческое.

- У меня тоже, - прошептал Бенно.

Они посмотрели друг на друга. Повисла еще одна пауза.

- И что это значит?

Бенно кивал несколько секунд. Ему нравилось просто сидеть и кивать.

- Ничего. Это ничего не значит, - сказал он, - Безобидное изменение. Не о чем беспокоиться. Зачем беспокоиться в твоем возрасте?

Эрик не думал, что слова, услышанные от человека в том же положении, что и он, могут даровать ему такое облегчение. Он почувствовал прилив сил. Старые проблемы и бесполезные, но почти душащие, мысли исчезли. Платки пропитались кровью. Он чувствовал умиротворение, сладкий покой окутывал его.

Он все еще держал пистолет в здоровой руке.

Бенно все сидел, завернувшись в полотенце.

- Ты должен был прислушаться к своей простате, - сказал он.

- Что?

- Ты пытался предсказать изменения иены, заимствуя схемы у природы. Да, конечно. Математические схемы годовых колец деревьев, семечек подсолнуха, сегментов галактических спиралей. Я научился этому, когда работал с батом. Мне нравился бат. Мне нравилась перекрестная гармония между природой и информацией. Ты меня этому научил. Тому, как сигналы с пульсаров (Космические источники излучений, достигающих Земли в виде периодически возникающих импульсов - прим. пер.) из далеких уголков вселенной следуют классической очередности цифр, изменения которых могут указывать на колебания конкретного курса валюты. Ты мне это показал. Как рыночные циклы могут перекрещиваться с циклом размножения саранчи и сбором пшеницы. Ты сделал эту форму анализа невероятно точной. Но при всем этом забыл кое-что.

- Что?

- Важность отклонений, вещей, которые асимметричны. Ты искал баланс, прекрасный баланс, равные части, равные стороны. Я знаю. Я знаю тебя. Но ты должен был обратить внимание на неожиданные повороты иены, на ее деформацию.

- На ее отклонения.

- Ответ был здесь, в твоем теле, в твоей простате.

Эти слова не носили в себе упрека. И Бенно, возможно, был прав. Что-то было в его словах. В них был сложный смысл. Может в конце концов он действительно убийца.

Он прошел около стола и приподнял платки, чтобы посмотреть на рану. Они оба смотрели. Рука затвердела как картон, вены около суставов пальцев полопались и посерели. Бенно подошел к своему железному столу и вытащил несколько бумажных салфеток. Он вернулся к столу и убрал кровавый компресс, заменив его на салфетки, приложив их с обеих сторон руки. Потом он развел собственные руки, беспокойно, показывая что чего-то ждет. Салфетки прилипли к ране. Он стоял и смотрел, пока не удостоверился, что салфетки останутся на своем месте.

Несколько минут они просто сидели, смотря друг на друга. Время висело в воздухе. Бенно протянул руку через стол и взял пистолет из рук Эрика.

- Мне все еще нужно тебя пристрелить. Я собираюсь обсудить это. Но я не смогу нормально жить, если этого не сделаю.

Мир стал болью. Разум не мог найти места за ее пределами. Он мог слышать боль, пульсирующую в ладони и запястье. Снова ненадолго закрыв глаза, он почувствовал себя заключенным в темноте, но в то же время находящимся за ее пределами, на светлой наружной поверхности, на другой стороне, принадлежа одновременно и тьме и свету, чувствуя оба. Он был собой и видел себя.

Бенно встал и начал расхаживать по комнате. Он был обеспокоен, на его ногах не было обуви, в каждой руке он держал по пистолету. Пройдя рядом с забитыми окнами на северной стене, он перешагнул через электрические провода и перила из штукатурки и обшивочных листов.

- У тебя никогда не бывало так, что идешь через парк за библиотекой, видишь всех этих людей, сидящих в маленьких креслах, пьющих за столами на террасе после работы, слышишь их голоса, смешивающиеся в воздухе, и тебе вдруг хочется убить их всех?

Эрик задумался над этим, затем ответил:

- Нет.

Субъект нарезал круги рядом с тем, что осталось от кухни, остановившись, чтобы отодвинуть полуоторвавшуюся доску и выглянуть на улицу. Он что-то сказал в ночь, затем продолжил свою прогулку. Он дрожал, бормоча что-то слышимое на этот раз, про сигареты, его походка была больше похожа на танец.

- У меня корейский приступ паники. Это из-за того, что я держал в себе гнев все эти годы. Но теперь все. Ты должен умереть, что бы не случилось.

- Можно сказать, мое положение изменилось в течение дня.

- У меня есть синдромы, у тебя свой Комплекс. Икар ведь тоже упал. А ты сам с собой это сделал. Сам сгорел в пламени солнца. Ты нырнешь на глубину в три с половиной фута навстречу собственной смерти. И совсем не будешь героем.

Теперь он неподвижно стоял позади Эрика и дышал.

- Даже если бы между пальцами моих ног жил грибок, который говорил бы со мной. Даже если бы грибок приказал мне убить тебя, даже тогда твоя смерть была бы оправданной, только из-за твоего положения в мире. Даже если бы у меня в мозгу жил паразит. Даже тогда. Он бы передавал мне сообщения из космоса. Даже тогда преступление было бы реальным, потому что ты человек, мысли и поступки которого отражаются на всех людях. История, которую ты так любишь, на моей стороне. Ты должен умереть, из-за твоих мыслей и поступков. Из-за твоего дома и тех денег, которые ты за него заплатил. Из-за твоих ежедневных осмотров у врача. Только за это ты уже заслуживаешь смерти. Осмотр у врача каждый день. Из-за того, сколько у тебя было и сколько ты потерял. Из-за лимузина, портящего тот воздух, который необходим людям в Бангладеше. Только из-за этого ты уже заслуживаешь смерти.

- Не смеши меня.

- Не смешить тебя.

- Ты только что все это придумал. Ты никогда, ни на секунду, не беспокоился о других людях.

Он заметил, как субъект отступил.

- Ладно. Но воздух которым ты дышишь. Только это. Мысли, которые у тебя в голове...

- Можно сказать, что за этот день мои мысли изменились. Мое положение изменилось. Имеет ли это для тебя значение? Может и не имеет.

- Не имеет. Но если бы у меня была сигарета, может быть и имело бы. Одна затяжка и мне бы уже не нужно было убивать тебя.

- На тебе действительно растет грибок, который говорит с тобой? Серьезно. Люди всякое слышат. Некоторые даже глас Господень.

Он был серьезен. Он хотел быть серьезен, слышать то, что скажет этот человек, всю историю его падения.

Бенно снова прошел около стола и грохнулся на диван. Он отложил старый револьвер и посмотрел на свой модифицированный пистолет. Может он был модифицирован, может какой-нибудь военный выбросил его пару дней назад. Он еще больше стянул с лица полотенце и нацелил пистолет на Эрика.

- В любом случае, ты уже мертв. Ты похож на кого-то, кто уже сотню, тысячу лет был мертв. Мертв, как короли, как королевская свита в пижамах, объедающаяся бараниной. Интересно, я в своей жизни вообще хоть раз использовал слово "баранина"? Оно пришло мне в голову из ниоткуда. Баранина.

Эрик пожалел, что не застрелил своих собак, борзых, до того, как уйти из дома утром. Пришло ли это ему в голову из-за жуткого предчувствия? У него была акула в тридцатифутовом танкере, с кораллами и морской травой, вмонтированном в стену из песочно-стеклянных кирпичей. Он мог оставить приказы для своих помощников, чтобы те отвезли акулу к Джерсийскому пляжу и выпустили в море.

- Я хотел, чтобы ты исцелил, спас меня, - сказал Бенно.

Его глаза сияли из-под покрова полотенца. Опустошающий взгляд был устремлен прямо на Эрика. Но Бенно ни в чем его не обвинял. В его глазах будто проходил судебный процесс, меркли надежда и нужда.

- Я хотел, чтобы ты спас меня.

Голос был ужасающе близок. Но эту близость чувств и опыта Эрик не мог разделить. Ему стало грустно за Бенно. Какая одинокая преданность, ненависть и какое разочарование. Субъект знал его так, как никто не знал. Он сидел в ступоре, нацелив пистолет, но даже смерть, которая, как он думал, так важна для его освобождения, ничего бы не изменила. Эрик разочаровал этого преданного и недружелюбного человека, непредсказуемого человека, этого психа, и разочарует его снова. Ему пришлось отвести взгляд.

Он посмотрел на свои часы с ремешком из крокодиловой кожи, на запястье, между салфетками, прилипшими к ране, и жгутом с желтым карандашом. Но часы не показывали время. На стекле было изображение лица, его лица. Это означало, что он случайно активировал электронную камеру, может когда стрелял в себя. Камера была настолько микроскопической, что ее можно было считать чистой информацией, метафизической частицей. Она работала внутри каркаса часов, собирая изображения по всей окружности и выводя их на экран.

Он повернул руку и лицо исчезло, вместо него появилось изображение проводов, свисающих с потолка. Последовал приближенный кадр, показывающий медленно движущегося жука на проводах. Увлеченный его детализированной и сияющей красотой, он начал изучать насекомое: ротовой аппарат, крылышки. Затем что-то изменилось вокруг него. Он не знал, что это могло значить. Что это могло значить? Он понял, что уже чувствовал подобное, правда слабее, не так четко. Теперь на экране было изображение тела, лежащего на полу лицом вниз.

Он почувствовал шипение крови и время остановилось.

В поле зрения не было тел. Он подумал о теле, которое видел ранее в вестибюле, но как экран мог показывать то, что находилось за пределами зоны видимости камеры.

Он посмотрел на напряженного Бенно.

Чье это было тело? Неужели все миры соединились, все возможные положения стали вдруг реальными? Он снова повернул руку, затем выпрямил ее и согнул, направляя часы в шесть разных точек, но кадр с телом мужчины оставался на экране. Он посмотрел вверх, на жука, медленно двигающегося вниз по запутанным проводам, думющего что он на дереве, и направил камеру на него. Но тело с экрана так и не исчезло.

Он посмотрел на Бенно, накрыв часы здоровой рукой и подумал о жене. Он скучал по Элиз и хотел поговорить с ней, сказать, что она красивая, солгать, изменить ей, жить с ней в браке, ужинать вместе с ней, слушать, как она спрашивает о том, что сказал врач.

Посмотрев на часы он увидел кадр внутри машины скорой помощи, с капельницами и врачами, который длился меньше секунды. Но эта сцена, эти обстоятельства были до боли знакомы, в каком-то внеземном смысле. Он снова накрыл часы и посмотрел на Бенно, который покачивался взад и вперед, что-то бормоча. В очередной раз, посмотрев на дисплей часов, он увидел склеп, много склепов, или ячеек. Но все они были заперты. Затем он увидел, как крайняя ячейка открылась и накрыл часы рукой. Когда он снова посмотрел на часы, он увидел идентификационную бирку. Он знал, чувствовал, что будет приближенный кадр, и решил снова прикрыть часы. Но он этого не сделал. На бирке красовалось имя: Мужчина N. Он знал, что это означало, хотя и не знал, откуда это знал. Как мы узнаем что-то? Как мы узнаем, что стена, на которую смотрим, белого цвета? Что такое белый цвет? Он знал, что "Мужчиной N." называют неопознанный труп мужчины в морге и прикрыл часы здоровой рукой.

Дерьмо. Я мертв.

Он всегда хотел стать квантовой пылью, превосходящую массу его тела, мягкую материю на костях, мышцы и жир. Ему хотелось жить за пределами возможных границ, на чипе, на диске, как информация, таким образом спасти свое сознание от пустоты.

Технология была неизбежной, или нет. Она полумифична. Для природы это был бы следующий шаг, но такого никогда бы не случилось. Странно, что это происходит сейчас, эволюционное продвижение, для которого всего лишь нужно было построить проекцию человеческой нервной системы на электронной памяти. Продление человеческой жизни до бесконечности, для корпоративного роста и инвестиций, для накопления доходов и решительных реинвестиций, было бы большим ударом по киберкапиталу.

Но его боль пересекалась с его бессмертием. Боль была решающим фактором для его самобытности, боль была слишком жизненно важна, ее нельзя было недооценивать, и к тому же, как он думал, невосприимчива, к компьютерной имитации. Вещи, которые делали его тем, кем он является, будут почти не видны в конвертированной информации, вещи, которые жили внутри его тела, в нейронах и пептидах, в височных венах, в поворотах его извращенного интеллекта. Столько всего было и прошло, вот кем он являлся: забытым вкусом молока из груди своей матери, тем, что он нюхает, это он, и то, как личность превращается в отражение, которое он видит в запыленном окне, пройдя мимоходом. Наконец он узнает самого себя, непередаваемо, через свою боль. Сейчас он чувствовал усталость. Его хватка за жизнь, за материальные вещи, великие вещи, его реальные и выдуманные воспоминания, туманные зимние сумерки, все это непередаваемо, бледные ночи, когда его личность успокаивалась из-за недостатка сна, маленькая бородавка на бедре, которую он чувствовал каждый раз, принимая душ, весь он, и мыло, которое он использовал, запах изогнутого барной стойки заставлял его ощущать себя тем, кем он является, потому что он знает названия ароматов. Миндальный крем, искривление его члена – непередаваемо - и странный зуд в области колена, и хруст в колене, когда он его сгибает, весь он, и многое другое, что нельзя перевести на какую-нибудь высшую безупречность, технологию бесконечного разума.

Он посмотрел на дальнюю стену белого цвета. Насекомое все еще спускалось по свисающим проводам. Он отвел руку с часов и посмотрел на дисплей, который продолжал показывать бирку "Мужчина N.".

Остались следы от ферментов, старой биохимии его Эго, его насыщенной личности. Он представил Кендру Хейс, свою охранницу и любовницу, обмывающую его внутренности в пальмовом вине во время церемонии бальзамирования. Ее лицо, структура костей и цвет кожи, подходили для этого. Ее лицо будто сошло с картин, висящих на стенах старой усыпальницы, зарытой под песками на четыре тысячелетия, у входа которого стоят статуи богов с собачьими головами.

Он подумал о своей главе по финансам и платонической любовнице, Джейн Мелман, тихо мастурбирующей на последней скамейке во время похорон, в шепчущей полутьме бессонницы, в темно-синем приталенном платье.

Было еще кое-что, стоящее обсуждения: он женился именно сейчас, чтобы оставить после себя вдову. Он представил свою жену, вдову, возможно с выбритой головой, решившую целый год носить одежду черного цвета, вместе с матерью и журналистами наблюдающую издалека, как его хоронят в изолированной пустынной земле.

Ему хотелось, чтобы его похоронили в ядерном бомбардировщике "Блэкджек А". Нет, он не хотел, чтобы его похоронили, лучше пусть его кремируют, сожгут, а потом похоронят. Он хотел быть сожженным солнцем. Он хотел, чтобы самолет на дистанционном управлении, с его бальзамированным телом, в костюме, галстуке и тюрбане, с трупами его собак, его больших русских волкодавов, на борту, набрал максимальную сверхзвуковую скорость, а потом огненным шаром разбился о пески, оставив после себя произведение искусства, искусство обожженной земли, которое будет взаимодействовать с пустыней и будет храниться под покровительством его дилера, душеприказчика и давней любовницы Диди Фэнчер, для почетного созерцания исключительных групп и просвещенных людей, освобожденных от статьи 501(с) (3) налогового кодекса США.

Что сказал доктор?

Это ничего. Это нормально.

Может в конце концов он совсем не хотел такой жизни, не хотел начинать ее сначала без гроша, останавливая такси на переполненном машинами перекрестке, где тела умело поворачивались так, чтобы скрыть каждую точку предела. Чего ему хотелось после смерти? Он уставился в пустое пространство, понимая, чего не хватает: хищного порыва, чувства возбуждения, которое было в нем все эти дни.

Его убийца, Ричард Шитс, сидел, лицом к нему. Он потерял в нем интерес. В его руке была боль всей его жизни, вся боль, эмоциональная и физическая, и он еще раз закрыл глаза. Это не конец. Ведь он мертв только на дисплее его часов, но все еще жив в настоящем пространстве. Жив, до той секунды, когда прозвучит выстрел.

КОНЕЦ

Content

КОСМОПОЛИС