Борис Орлов

Робин Гуд с оптическим прицелом

Снайпер-«попаданец»

Автор выражает глубокую признательность Ольге Дорофеевой за неоценимый вклад в создание образа леди Марион и Алексею Лещуку за помощь в работе над книгой.

Часть первая

Наш человек всегда там, где трудно

Глава 1

О мерах предосторожности во время атмосферных явлений

Я приближался к месту своего назначения. Издав шипение обиженного удава, которому подслеповатый носорог наступил на любимый хвост, поезд «Москва-Тайшет» остановился у станции Кипрейный. Стоянка три минуты, ну, да мне этого с избытком хватит. Потому как вещей у меня — шиш да маненько!..

Я десантируюсь с поезда под добрые пожелания проводницы. Если на обратном пути снова придется ехать с ней — доболтаем.

Под привычное насвистывание начал двигаться в сторону моей родной и любимой всем сердцем деревушки Локтево. Эх-х-х… Это только с виду я — москвич, а в душе — кержак, вахлак сибирский! Батя мой родом отсюда… был. Да и маманя — тоже сибирячка. Просто они, по молодости, в Москву рванули да там и осели. А чего, спрашивается?

Соскучился по дому. По бабкиным пельмешкам, вареникам, шаньгам да пирогам, по дедовским задушевным беседам под стопочку-другую… третью… до трех бутылок включительно. У него всего один напиток — самогонка от Алексеича, зато — в тысяче вариантов! Настойка на ромашке, настойка на чесноке, настойка на чернике, настойка на калгане, на антоновском яблоке, на вишневом листе, на кедровых орешках… Я непроизвольно улыбнулся в предвкушении. И на охоту с дедом сходим. Хотя моя охота и… ну, скажем, не вполне законна. Во-первых, я как-то не признаю охотничьих сезонов. Нет, в самом деле: если на человека можно охотиться безо всяких ограничений, то почему у косули или медведя должно быть преимущество? Кто из нас царь природы, в конце-то концов?!

Но это даже и не главное. Я ж не браконьер какой. Не на рынок охочусь, не для продажи, а так — в кастрюлю. Глухаря там, или косулю, или зайца. Ну, конечно, если лось подвернется или кабанчик — тоже не огорчусь. Так что пришел в лес, взял и назад. Больше, чем «на поесть», никогда не брал. И не бил рысь ради шкуры, оленя — ради рогов, волка — ради клыков и ушей. Так что егеря на это бы сквозь пальцы смотрели, когда бы не во-вторых…

С луком я охочусь. С самым настоящим луком. Меня еще сопливым десятилетним пацаном мамочка в секцию по стрельбе из лука отвела. То есть она хотела меня в фигурное катание отдать, но и поздно уже было, и папаня, царствие ему небесное, душе беспокойной, воспротивился. Не хочу, мол, чтобы из моего сына хрен знает что выросло! Я, мол, его лучше в бокс отдам! Парню пригодится.

Ну, тут уже маманю понесло. Мол, кого из ребенка сделать хочешь?! Да вот побьет кого и в милицию попадет, а потом — в тюрьму, а потом… В общем, все знают, как бабы в таких случаях заводятся, а кто не знает, так пусть и дальше не ведает, счастливчик! Короче, препирались мои предки долго, а в результате сошлись на стрельбе. Только оказалось, что в стрельбу из винтовки меня еще не возьмут. Возраст не тот. Вот тут-то и подвернулась секция стрельбы из лука. И начал я из него стрелять, и неплохо так получалось. Между прочим, многие из тех, с кем я тогда вместе занимался, потом больших высот достигли: кто по республике призовые места занимал, кто — по Союзу, а кто и на Олимпийских играх отметился. Только я вот лентяем оказался: камээсом стал, на мастера спорта уже тянуть поленился. Так и остался вечным мальчиком, подающим надежды. Но лук не разлюбил и не забросил. И на охоту хожу исключительно с луком. Сначала ходил с обычным, спортивным, потом — специально прикупал настоящие, охотничьи. В России это запрещено, но прощения просим: с винтовкой я уже на людей так наохотился, что надоело…

Давно это было. Уж почитай двенадцать лет как. А вот как сейчас помню…

Райвоенкомат принял меня — студента, пришедшего своей волей, с распростертыми объятиями. Как же, как же: у них вечный недобор, а тут — такой подарок. А уж как с моим личным делом ознакомились — чуть не до потолка запрыгали. И определили меня в снайперы. Да не просто в снайперы, куда я бы точно попал, будь у меня за спиной пулевая стрельба или биатлон. Попал я в снайперы спецназа, то бишь в снайперы-диверсанты-разведчики. Физподготовка-то у меня ничего себе. Попробуйте-ка по двести раз в день на тренировке лук натянуть — в аккурат шесть тонн и перетаскаете. Так что к рукопашке у меня — все данные. Годен.

Ну вот, стало быть: попал я в учебную часть спецназа, а оттуда — салям алейкум Фергана-Афганистан. По горам набегался, находился и наползался так, что другому на всю бы жизнь хватило. И на прикладе — три десятка зарубок, и на груди — медалька, и что еще, спрашивается, надо? Оказалось — много чего.

После армии вернулся в универ: думал — учеба, работа, и все как у людей станет. И перестанут горы желтые по ночам сниться, и перестанет палец курок искать, и перестану, глядя на людей, упреждение прикидывать. Не перестал. И оказался с казаками в Приднестровье. Пяток зарубок на приклад добавил и в Абхазию махнул. И там добавил… Еще бы где-нибудь попробовал добавить, да не судьба. Вот только мне тихая-спокойная жизнь стала какой-то… Ну, словно щи без соли хлебаешь. И пресной еврейской мацой заедаешь. Еще б не много — честное слово, свинтил бы куда ни попади. Лишь бы воевать. Все равно где и без разницы — за кого, только бы снова это чувство власти испытать, когда вот человек жив, а вот — нет! И в твоей воле решать: жить ему еще сколько-то или точку в его личном деле ты уже сегодня, прямо сейчас поставишь?!

Выручил меня от этой беды дружок закадычный. В одном дворе росли, вместе в школу бегали. Пока я по войнам мотался, Олегинс в бизнес попер. Попер со страшной силой. Сначала палатка, потом — вторая, потом — еще чего-то и еще что-то. А потом — бац! — и наш Олегинс уже никакой не «Олегинс», и даже не «Олег», а Олег Михайлович — надежа, опора и светоч отечественного бизнеса и предпринимательства… А потом понадобился ему друг, потому как в бизнесе друзей — нет. Честно говоря, у них даже любимых жен нет. Либо — партнеры, либо — конкуренты. Только ни в том, ни в другом случае расслабляться с ними нельзя, потому как сожрут. Даже если сейчас не собираются, потом — обязательно. Вот. А я — просто друг, которого можно на работу определить, денюжку ему положить немалую и вызывать к себе, когда душу отвести попросту захотелось. Милое дело…

Я целый год благоденствовал. Вроде и сам бизнесом заинтересовался, стал въезжать, разбираться. Уже и войну потихоньку забывать стал. Только все хорошее в жизни имеет тенденцию плохо заканчиваться. И чем лучше тебе было, тем хуже закончится…

У Олега свет Михайловича объявились какие-то конкуренты, сильно крутые и шибко борзые. И стали они моего «благодетеля» и «задушевного друга» давить по всем фронтам. Вот тут-то он и вспомнил, чем его лепший кореш, Роман Гудков, занимался на малых и больших войнах. И ко мне. Сначала давай плакаться: мол, завалят его да замочат, по миру пустят, до черного волоса ограбят. А потом слезки утер и поставил вопрос ребром: не пора ли отрабатывать те блага, которые он на меня щедрой рукой высыпал. Ну, и что делать? Отработал…

Отработал я их чисто. Что ни говори, а в городе снайперу, а снайперу-диверсанту — особенно, намного легче, чем в горах или, скажем, в зеленке. Тут и подход проще сорганизовать, и лежки тебе — на выбор, да и по дорожке отхода за тобой с собаками на «бэхах» не рванут. Тишь, гладь да божья благодать. Так что и гордиться особо было нечем. Я и зарубки ставить не стал. И не только на прикладе, а и в сердце — тоже. В принципе, все верно: Олег мне друг? Друг. Должен я за него впрячься? Должен. Пусть знают, гады, что за него есть кому постоять! Мы ж друзья…

Олегинс на радостях пир в сауне закатил, с Байкалом выпивки, Эльбрусом шашлыка и целой ротой обнаженных доступных красавиц. Там-то все и случилось.

Сперва он мне гонорар выдал. Типа — приз за снайперскую стрельбу. И кроме щедрого приза в виде толстой такой пачки зеленых бумажек с заокеанскими дядьками, Олегинс на радостях мне еще и лук подарил. Такой лук — закачаешься! Американский, блочный, дорогущий. Называется Bear Attack. Угодил ведь, ничего не скажешь.

Стою я с ним в руках, чисто малолетка с леденцом, а Олег рядышком пританцовывает:

— Ром, прикинь, на него в проспекте написано, что «Беар Атак это не просто убийца — это ИДЕАЛЬНЫЙ УБИЙЦА!» — и давай ржать радостно.

А потом, когда я его тут же опробовал да стрелами подброшенные апельсины попротыкал, когда в уже футляр сложил да стрелы спрятал, когда девочка сауновая ко мне уже на коленки мостится, Михалыч вдруг ко мне, со стаканами вискаря до краев, опять подходит. Девок турнул, меня за плечи приобнял да и выдал:

— Ну, давай, братан, дернем за то, что теперь у меня работает идеальный убийца, вооруженный идеальным убийцей!

Я сперва не понял, а потом глянул на него — мама дорогая! Сам-то он, может, и пьяный, а глаза — глаза трезвые, холодные. И в них, как на экране калькулятора: цифры, цифры, цифры… Сколько за заказы брать, какой процент мне отстегивать, сколько себе оставлять. Кого и за сколько нанять, чтоб меня прикрывали и чтоб убрали, случись что… И понимаю я, что там на войне я воином был, а тут — простым исполнителем. И случись что…

Так что на следующий день написал я заявление об уходе, с дедом связался, мол, приеду, и дернул из Москвы, не особо и задумываясь. Не надо мне такого бизнеса.

Подарок последний, правда, с собой прихватил. Лежит себе в сумке, в футляре, часа своего ждет. Ничего-ничего, беар мой атаковый, твое время скоро настанет. Тут, знаешь, какое зверье? У-у-у!..

Сойдя с проторенной дорожки и отвлекаясь от мыслей, я прошел вдоль деревьев-великанов и остановился.

Звонила моя «моторолка». Кто бы это? Олег? Да наверняка… А ну его! Я в твои игры играть не стану. Денежки по счетам раскидал, вон и карты в карманах плюхаются.

Уже десять минут иду, а телефон все звонит. Противно. И погода мерзопакостная. Тучи неизвестно откуда набежали. Быть дождю…

Да ты задрал, сука! — достал из кармана телефон. Но номер… Странно, почему-то не определился. С каким-то мстительным чувством я отключил этого пищащего гаденыша и сунул в сумку поглубже. На кой вы мне сдались?!!

И в этот момент пришел дождь. Да не «дождь», а «ДОЖДЬ»! Дождище! Тропический ливень! В одно мгновение я промок до нитки. Не, ты глянь! Уже и мутные ручейки побежали! Вот ты ж!.. Так, срочно ищем укрытие. Вот хотя бы это дерево. Хотя и говорят, что нельзя прятаться под деревьями во время дождя — молния может шарахнуть, но мокнуть за здорово живешь — фигушки! Сейчас, вот только я до него добегу…

Что-то свистнуло, грохотнуло, и весь мир отделился от меня черной, звуконепроницаемой стеной. Я куда-то провалился и кубарем полетел в бездонную пропасть.

Глава 2

О том, как нужно сохранять бдительность на дороге, ведущей бог весть куда

Голова-то болит, но… Да хоть и болит, но на месте! А вот дорога!.. Дорогу, суки, куда дели?! Не, я не понял…

Повертев раскалывающейся на части головой, я окончательно убедился, что дорога потерялась. Как и куда — понятия не имею, но потерялась.

Вместо нормальной, накатанной колеи — а какой ей еще прикажете быть, когда минимум раза два в день по ней грузовик проезжает? — передо мной имелись:

— просека узкая, изрядно заросшая каким-то кустарником — одна штука;

— тропинка, еще уже — одна штука;

— подозрительные цепочки следов, вернее — просто полоски примятой травы, вдоль которых на сучьях то тут, то там видны клочки чьей-то шерсти — две штуки.

Вот, Роман Алексеевич, а теперь, будь так добр, отгадай загадку: какая из этих «дорог» выведет тебя к родной деревушке Локтево? А на каких ждут тебя развеселые события, навроде «прямо поехати — убитому быти, налево поехати — женатому быти»?..

Однако долго размышлять времени у меня и нет. Я ж еще из Москвы дал телеграмму, в которой сообщал деду с бабкой дату и время прибытия поезда. Могу себе представить, что начнется, когда в назначенный срок меня не будет. Дед-то еще ничего, а бабушка у меня — сердечница, так что… Так что нечего себя жалеть и пялиться на изменившийся пейзаж. Наверняка всему происходящему есть самое простое объяснение…

Подбодрив себя таким нехитрым рассуждением и глоточком коньяку из фляжечки, я поправил сумку на плече и бодро зашагал по тропинке. Вроде бы какая-то тропинка отходила в сторону от дороги… Правда, мне казалось, что с тех пор я уже успел отмахать добрых два-три кэмэ, но… В общем, поспешай, солдат, труба зовет!

Чертова тропинка петляла припадочным удавом, так что очень скоро я перестал понимать, в какую сторону двигаюсь, да и двигаюсь ли вообще в какую-нибудь сторону или тупо кружусь на одном месте? Вот же незадача! Хоть бы какой человек навстречу попался. Хотя, если вдуматься, с моим «удивительным везением» встречный путник окажется либо заблудившимся еще почище меня туристом, либо глухонемым. Либо и то и другое в одном флаконе!

Нечего и говорить, что подобные домыслы не прибавляли мне ни бодрости, ни оптимизма. Так что окончательно разнюниться мне не давала только фронтовая закалка и абсолютная вера в то, что со мной ничего не может случиться до самой смерти. В свое время эту веру нам вбивал в наши стриженые головы замполит, и, надо заметить, преуспел. Хороший был мужик замполит, стихи нам читал — про Гайавату, например. Все о нашем внутреннем развитии пекся. Хороший был мужик, жаль только…

Опа! А впереди, кажется… не кажется, а совершенно точно — конский топот! Аллах акбар! Воистину — акбар! Ура! Сейчас мы дорожку разузнаем. Только бы этот буденновец мимо не успел проскакать. А ну-ка, поднажмем…

Мы выскочили на тропу одновременно, но из-за разных поворотов. Навстречу мне легкой, неспешной рысцой ехал верхом парень в длинном, чуть не до земли, плаще. На секунду я даже растерялся: уж больно нереальным казался этот всадник. Чтобы быть совсем точным — нереально красивым. Тонкие черты лица — холеного, заметим, лица, длинные светлые волосы, схваченные тонким серебристым ободком с камушком на лбу, большие, чуть зеленоватые глаза, красиво очерченный рот со слегка припухшими алыми губами, тонкие длинные пальцы на тонких длинных руках… Короче, не парень, а мечта старшеклассницы!..

— Эй, паренек! Как тут до Локтево дойти?

Парень чуть придержал коня — красивого, под стать хозяину, и уставился на меня с таким выражением лица, словно с ним заговорил пень, камень или белка. Блин, неужто и впрямь — глухонемой?!

— Слышь, малый, мне в Локтево надо! Очень надо!

Молчит… Может, надо лучше артикулировать, чтобы он по губам прочитать смог?..

— Па-рень! Мне, — тычу себя пальцем в грудь, — мне — в Лок-те-во!

Вроде понимать начинает…

— Смо-три! Ты, — пальцем в его грудь, — ты до-ро-гу зна-ешь? По-ка-зать мо-жешь?

Слава богу, кажись, дотумкал… Всадник поднимает руку с хлыстом. Я смотрю, в какую же сторону он мне сейчас покаже…

Сука! СУКА!!! Острая боль молнией пронзила лицо. Ах ты, гад! Ты меня хлыстом?!

Парень усмехается, затем поворачивает коня и спокойно едет обратно. Ну, падла, это ты напрасно выдумал: спиной ко мне поворачиваться! Я, знаешь ли, не из интеллигентов! Я, знаешь ли, из спецназа!

Можно было бы, конечно, вытащить из сумки моего «беар атак» — «идеального убийцу», да ведь уйдет гаденыш, да и не убивать же хулигана, в самом-то деле. А тут как раз под руку мне подвернулся симпатичный кусок деревяшки, удобно лег в ладонь. Вес — ну, примерно пара кило, расстояние — метров десять, центровка… Н-на!..

Деревяха врезалась парню в затылок, и он, не сказав худого слова, мешком ухнул с седла. Ну вот, обмен любезностями произошел, теперь можно подойти и вдумчиво порасспросить местного «золотого молодежа», какого пса он на людей кидается и как до Локтево дойти. Даже если у него очень крутой папа и очень крутые покровители, в нашей деревне им ни х… не светит: мужики у нас серьезные, таежники, с оружием дружат и своих никому не отдадут! Хоть сам алканавт-президент приезжай — пошлют пьяное рыло куда подальше, вот и вся недолга. «Роман Гудков? Какой такой Гудков? Не знаем, не понимаем, не видали и вообще: надысь только из тайги пришли. Живем в лесу, молимся колесу, гудков твоих не слыхали, романов твоих не читали, ступай себе, пьяненький, ступай, убогенький…»

…Да, блин, порасспросил! Да что ж я косоруким-то таким стал?!! Ведь в затылок метил, а что вышло?!! Парень лежит ничком, неловко подвернув под себя руку. Затылок, который должен быть, по идее, в крови, чистый, зато ниже… Черт, всего на пару сантиметров ошибся! Полешко въехало парню аккурат в основание черепа!

Тьфу! — Я редко беседую сам с собой, но тут — накатило. — Чего пялиться-то? Двухсотка натуральная…

Ладно, с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Может, у него «мобилка» есть? А то моя «Моторола» велела мне после этой проклятой молнии жить долго и счастливо. Эх, сейчас бы позвонить… Мать моя, женщина!..

Парень одет, вернее — был одет в очень странную… кой черт «странную»?! — совершенно невероятная одежа! Узкие штанцы, на вид и на ощупь — замша, шелковая рубаха, больше всего напоминающая верхнюю часть дамского выходного платья, бархатная курточка такого фасона, какой у нас самый отвязный модельер не смоделирует. Сплошные разрезы, рюшечки, бантики. Я бы сказал, что он — педик, но на поясе кинжал столь серьезных габаритов, какой и у братков-то не всегда увидишь… СТОП! А пуговицы у него где? ГДЕ ПУГОВИЦЫ?!!

На всей одежде покойничка не нашлось ни одной пуговицы, не говоря уже о «липучках» и застежках-«молниях». Только какие-то ремешки да ленточки, завязанные простенькими узелками. А ботинки? Это вообще улет!

Остроносые туфли без каблуков, расшитые по тонкой коже металлической нитью. Япона мама, я чего — артиста какого уходил?

Постой, Роман Алексеевич, постой… Если это артист, то позвольте полюбопытствовать: где съемочная группа? Хорошо, допустим, съемка — километрах в десяти… бред! Кто б ему разрешил в одиночку по тайге на коняге разъезжать, в сценическом костюме? Значит, киношники должны быть ближе, но чего ж я их не слышу? В лесу не в лесу, а в наших местах звук всяко-разно километра на три разносится. Хоть что-то я должен был услышать? Даром, что ли, у меня слух натренированный?..

Так, хорошо. В том, что это — не артист, я себя, похоже, убедил. И что дальше?.. Не артист, а кто?.. Так сказать, ху?

Ну, ху бы он ни был, а тело лучше куда-нибудь деть. Коня бы прихватить, да вот коня-то вмиг опознают. Жаль, но, похоже, придется конягу того-с…

Точно прочтя мои мысли, серый в яблоках красавец осторожно отшагнул от меня в сторону. Вот зараза… Ладно, конь, авось, не наведет заботливых хозяев на могилку «дорогого усопшего». Пусть его катится на все четыре стороны, тем более что кавалерист из меня — не очень. Лучше, чем из дерьма — снаряд, но не очень. И не очень лучше…

За этими мыслями я как-то не обратил внимания на то, что руки, мгновенно вспомнив былые уроки, сноровисто разоблачили покойничка, отвязали от пояса мешок, видом своим вызывавший в памяти смутно знакомое слово «калита», и теперь, в полном отрыве от воли хозяина, упоенно в нем шарили. Я уж собрался было прекратить это безобразие, но тут шаловливые ручонки извлекли из мешочка на свет божий добычу, от вида которой я окончательно и бесповоротно убедился в своем самом страшном предположении. Как это ни грустно, но, судя по всему, от удара молнии у меня в мозгах что-то основательно перемкнуло, так что теперь я — псих. Полный и абсолютный. Потому что ничем другим, кроме как знатным перекликом в мозгах, невозможно объяснить наличие у этого «странного странника» ТАКИХ штуковин!..

На ладони переливались всеми цветами радуги несколько камней. Явно — драгоценных. Два из них, синий и зеленый, были огранены, остальные — просто ошлифованы или вовсе не обработаны. Та-ак… Картина Репина «Приплыли бревна к водопаду»…

Находка сия означать могла только одно: где-то неподалеку появился прииск по добыче драгоценных камней. Про который я ничегошеньки не слышал. А такого не может быть: дед уж наверняка сообщил бы, что не вдалеке от нашей родной деревни народ в земле роется. Но он не сообщал, а откуда еще могут быть в одном мешке такие разные необработанные камни? Шлифованные камни — это полуфабрикаты для огранки, а граненые… Кстати, огранка-то фиговая, я это и своим дилетантским взглядом вижу. Небось, на прииске и огранили, на пробу, так сказать… СТОП! СТОП!!! Какой, к японской маме, прииск?! Какой прииск, если в одном мешке — разноцветные камни? РАЗНОЦВЕТНЫЕ!..

Я в геологии дуб дубом, но одно знаю точно: не могут в одном месте добываться похожие на сапфиры синие камни, напоминающие изумруды зеленые и красные — не то гранаты, не то рубины! Не могут! Такое только в сказках про самоцветные горы бывает! Но даже если бы такой прииск и существовал и о нем бы никто ничего не знал, то уж в любом случае такие камни, самый крупный из которых с мой большой палец, этому клоуну-педику перевозить бы не доверил! Вывод? Правильно: ты, Роман Алексеевич, умом тронулся, вот и чудится тебе невесть что!..

Я сидел и пытался переварить случившееся. Ладно, однако, в своем я уме или в чужом, а идти в деревню все равно надо. Шмотки с голого покойничка я аккуратно уложил в свою сумку. Не поместился только плащ, который я пристроил на манер скатки, да ремень с шикарным тесаком, который я, на всякий пожарный, просто надел поверх своего, как ковбойский оружейный пояс. На нем же остался и кошель, в который я аккуратно сложил камушки. Кстати, там еще оказалась горсть серебряных монеток, от вида которых я расстроился окончательно. Нумизмат я еще хуже, чем геолог, но то, что монет таких не чеканят уже лет пятьсот, понять сумел. Голый труп аккуратно забросал ветками и прикрыл пластами мха, который надрал тут же, с ближайших деревьев. Так, вот вроде и все. Ну что, псих, пошли?..

Через полчаса узкая тропка вывела меня на более или менее широкую дорогу. Солнышко над головой, так что сориентироваться, где запад, а где — восток, труда не составило. Мне — на восток, так что вот туда я и пойду, тем более что дорога как раз туда и ведет. Примерно. Первые двести метров…

Я прошагал двести метров до поворота, потом еще метров пятьсот — до следующего, потом еще поворот, и еще поворот, и еще… Повороты не то чтобы крутые, наоборот: мягко так вписываются в окружающий пейзаж. То холмик обогнут, то дерево здоровенное, то какую-то низинку с лужицей на самом дне. А это что такое?

Следующий поворот не привел никуда. Вернее, куда привел? Прямо за поворотом лежало здоровенное, в добрых полтора-два обхвата дерево, под которым и терялась проказница дорога. М-да… как же через такого монстра перебираться? Вон, сучья толстенные и торчат так часто, что и застрять между ними недолго. Может, обойти?

Ага, обойти! С одной стороны верхушка дерева терялась в густом можжевельнике, продраться через который можно только на танке. С другой стороны дороги стояли такие же лесные великаны, да как плотно! Ну, стало быть, придется перелезать. Я ухватился за торчащий перпендикулярно стволу сук, подтянулся…

Раздался свистящий шорох, потом глухой удар, и прямо перед моим носом выросла стрела. От неожиданности я выпустил сук и плюхнулся задницей на дорогу. И тут же, с тем же самым звуком над моей головой вонзилась еще одна стрела…

И вот откуда только силы берутся у людей в экстремальной ситуации? Я почти одним прыжком перелетел через эту махину под свист еще парочки стрел. Так, Романыч, дело-то очень-очень плохо! Если я до последней секунды думал, что тронулся своим невеликим умишком, то как тогда объяснить вполне реальные стрелы? Подобрав длинную ветку, я пристроил на нее скатанный плащ и стал поднимать. Несколько раз свистнуло, и хороший плащ стал походить на лохмотья. И снова в лесу — тишина. Ну, теперь кто кого перемолчит?..

Где-то сбоку неосторожно хрустнула ветка. Вон ты где, сволочь! Сейчас ты у меня получишь. Я потянулся было к тесаку незадачливого кавалериста-педераста, но передумал и достал из кармана привычную «раскладушку». Тут я и в клинке уверен, да и руке привычней. Бесшумно продвигаясь к краю этого нехилого бревнышка, я выжидал. Чутье и военная выучка подсказывали, что с первым противником я увижусь довольно скоро. В том, что я с ним управлюсь, сомневаться не приходилось. Бывали мы в переделках и похуже…

Вот из-за дерева показалась нога этого идиота-лучника, и я тут же вогнал ему нож прямо в ступню. Чуть не по самую рукоять. Вместо здрасьте.

Мужик взвыл, да так, что даже мне стало не по себе. И тут кто-то за моей спиной что-то произнес на самом настоящем тарабарском языке.

Дальше все произошло на одних рефлексах. Бросив складник в ноге охромевшего лучника, я мгновенно оказался на ногах, спиной к дереву. Хромого пришлось использовать в качестве щита, для уверенности приставив ему к горлу трофейный тесачок. Пленник было завозился, но поняв, что еще чуть-чуть, и он сам перережет себе горло, стал смирным и больше не рыпался.

Передо мной стояли два типа с луками в руках. Луки не олимпийские и не английская «классика», это я как бывший кандидат в мастера спорта мог бы и с закрытыми глазами сказать, но вот стрелы… Хотя тоже не олимпийские, но менее опасными от этого не кажутся. На обеих хищные широкие наконечники, которые, случись что, такую рану нанесут — мало не покажется. Пара таких ран, и кровью изойдешь раньше, чем «ква» сказать успеешь!

Лучники стояли напряженно, но луки до конца не натягивали. Ну, во-первых, потому как долго с натянутым луком не простоишь — стоялка отломится! Усилие натяжения на хорошем луке — килограммов сорок будет, и удерживать такой вес на согнутых пальцах — занятие не для слабонервных. Но совсем отпущенной тетиву тоже нельзя держать — не успеешь стрелу пустить, случись что. Вот и стоят так, что еще немного — и получим мы с моим «защитником» пару хороших гостинцев, чуть не метровой длины. Только они что-то не рвутся нам их слать. Наверное, своего жалеют, если бы он им был не нужен — с такой дистанции продырявили бы нас обоих, навылет. Пат. Значит, пора начинать переговоры.

— Ребята? Вы скажите только, где я нахожусь и как до деревни дойти. Я с вашим другом немного пройду, а потом отпущу. Слово.

Лучники смотрят на меня с выражением, которое было у барана при виде новых ворот. Затем один из них что-то произносит. Судя по всему, он обращается не ко мне, а к своему товарищу. Несколько раз повторяется слово «Рейк», возможно — имя. Хотя с тем же успехом это может означать приказ убить меня, грешного, желание пообедать или просто описание ситуации, в которой мы все оказались.

Один из лучников выдает какую-то фразу в повелительном наклонении, явно обращаясь ко мне. Ну, это я и без переводчика понимаю: приказывает нож бросить и товарища их отпустить. Ага, щаз!

Мотаю головой. Похоже, понял.

— Мужики, мож, миром разойде…

Договорить я не успеваю. На голову мне обрушивается небо, и уже второй раз за сегодня мне выключают свет. Вместе со звуком…

Глава 3

О Вильгельме Телле и о том, что родственники, они и в Африке — родственники

На этот раз сознание возвращалось ко мне куда как медленнее. Поначалу возник неясный шум в ушах, потом какая-то раздвоенная, словно бы размытая картинка в глазах. После нескольких минут нечеловеческих усилий, вызвавших мигрень эффективностью в пару килотонн, мне, наконец, удалось навести взгляд на резкость и вычленить из общего шума отдельные звуки. Я огляделся.

Пребывал я на краю какой-то поляны, прислоненный спиной к здоровенному дереву в положении полулежа. Судя по всему — не привязанный. Разве что руки спутаны за спиной, но так паскудно спутаны, что после трех минут интенсивного шевеления я мог освободить их в любой момент.

Ни сумки, ни шмотника-«сидора» при мне не наблюдалось. Однако «Ролекс» остался на руке, а стоит он, всяко разно, не меньше, чем остальное мое барахлишко. Карманы, если верить ощущениям, тоже не обчищены. Пояс с клинком, который я прихватил у нахального, ныне покойного наездника, разумеется, отсутствовал, но мой собственный ремень мне оставили. Так что если дело дойдет до драки, то его тяжеленная пряжка может сослужить мне добрую службу. А передо мной, на поляне…

На поляне человек двадцать разного возраста и пола, одетые в удивительные одеяния, м-м-м… ну, по-видимому, веселятся. По крайней мере, они очень стараются веселиться. Посередине поляны стоит несколько бочек с чем-то, должно быть — хмельным, исходя из того, с каким восторгом веселящаяся публика черпает из бочонков вожделенный нектар. Рядом с бочками — костер, на котором жарятся туши. Спасибо, что хоть не человечьи! Судя по всему, это представители каких-то парнокопытных: не то овцы, не то козы.

В стороне от гулеванящих пирамидой составлены луки, копья, еще что-то, столь же древнего изобретения и столь же воинственного назначения. Короче, если отбросить всю абсурдность и невероятность происходящего, то я попал в руки шайки разбойников. Блин, да что я вам — девочка Герда?!!

Опа! Один из гуляк прямиком направляется ко мне. Он завернут в мой «собственный» трофейный плащ, а по тому, как он прихрамывает, можно утверждать, что он свел знакомство еще и с моим ножом. Что-то будет…

Хромой доковылял до меня и теперь бесцеремонно разглядывает, уперев руки в боки. Ну, и чего тебе надо, хороший ты мой?..

«Хороший» открывает рот и, обдав меня запахом свежего перегара и гнилых зубов, интересуется: «Гыр гахыр кво тебеюс?» Возможно, он сказал как-то иначе, но я расслышал именно так. Я буквально чувствую, как от такого вопроса у меня вытягивается лицо. Ну и что я ему отвечать должен?..

— Вар хабыр дертико намер ду?

— Меня зовут Роман Гудков.

Теперь морда вытянулась у хромого. Он старательно переваривает услышанное, потом снова что-то спрашивает. Вроде бы убивать не собирается… А, рискну!

Я стряхиваю с себя веревки, вскакиваю на ноги и, с некоторыми вариациями, повторяю ту же пантомиму, которую показывал днем нахальному жокею:

— Я (тычок в грудь) — Ро-ман Гуд-ков! Из (жест рукой за спину) де-рев-ни Лок-те-во! Ло-ок-те-во-о!

Хромец озадаченно чешет в затылке и смотрит куда-то внутрь меня невидящим взглядом. Но внезапно его взгляд проясняется.

— Лоукосцеули! — радостно орет он и энергично кивает. — Лоукосцеули!

Из дальнейшей его тирады можно понять, что он хотя бы имеет представление о том, где находится мое Локтево. Слава богу! Хоть один нормальный попался! А я его еще ножом в ногу и горло прижал. На миг мне становится неудобно: чего ж я хорошего-то мужика? Но я тут же успокаиваю свою растревоженную совесть простым вопросом: а он чего? Чего на меня полез?..

Тем временем мой собеседник вдруг как-то по-особенному приглядывается ко мне, потом неожиданно изумленно икает, приоткрывает рот и, развернувшись, на предельной скорости несется к костру. Чего это он, а?

На поляне поднялся такой ор! Аж уши заложило, впору руками прикрыть… Подбежали все ко мне и, значит, начали тыкать пальцами, шушукаться. Ну, ребята! Цирк вещь для организма полезная. Говорят, что минута смеха жизнь продлевает. Но вроде я вам не клоун. Один из подбежавших, не худой мужичок, одетый в непонятного цвета балахон, тыча в меня крестом, внезапно окатил из бадьи водой. Блин горелый! Чудо, ты — идиот?! Вода ж… она ж холодная и мокрая, дефективный! «Дефективный» напоследок тюкнул меня крестом в лоб и сам осел на землю, изумленно хлопая глазами…

— Лоукосцеули? — недоверчиво спросил один из толпы.

— Да! Локтево! Мужики, может, миром разойдемся и не будем устраивать событие вселенского масштаба? — я поднял руку.

Вот дурак!!! И зачем только это сделал. Я опустил руку очень быстро, но окружившие меня чокнутые упали на пятые точки еще быстрее…

О! Еще одно явление! Из толпы ошалевших лесных психов прямо на меня шагает единственный одетый не в полные обноски мужик. Та-ак, а где это я твою рожу мог видеть?! Мать моя! Да он же — вылитый мой отец!..

Ну, правда, не совсем вылитый. Батя у меня и ростом повыше, и телом погрузнее, и в плечах… Хотя вот как раз в плечах-то папахен, пожалуй, поуже будет. Во, блин, родственничек нашелся! А что? Очень возможно. Дед, говорят, в молодости тот еще ходок был! Вполне мог мне какого-нибудь дядьку на стороне заделать…

Новообретенный родич тем временем раскрывает мне объятия. При этом лицо у него такое, что вот-вот разрыдается! Ладно, ладно, не станем тебя огорчать, старина. Давай обнимемся…

— Керте дире, Робин! Робин! Изд тоттер… Ливен…

Господи! Да он и в самом деле плачет! Ой!

— Заен! — рявкнул вдруг родич.

Он силой разворачивает меня лицом к толпе и повторяет уже потише:

— Заен! Лейбер заен! — Тут голос его крепнет, и он даже не кричит, а исступленно орет: — Майн заен!

Ноги его подкашиваются, и, если бы не я, он бы мешком брякнулся наземь. Я аккуратно поддерживаю его и помогаю сесть. Затем выпрямляюсь и оглядываю всю честную компанию. Лица испуганные, но, пожалуй, не враждебные. Скорее, настороженные. Так, пора закреплять свое положение в местной палате для буйных.

— Заен, заен, — я кладу руку на плечо «родственника», сидящего у моих ног, — Лоукосцеули, заен, Робин…

Восторженный вздох проносится по поляне. Внезапно один из стоящих поближе мужичков осторожно протягивает руку и тычет меня в живот грязным пальцем. Второй экспериментатор аккуратно щупает толстовку.

— Но-но! Грабки прими. Заен, Лоукосцеули, Робин!

Мне в руку что-то тычется. Опускаю глаза. Разбитного вида деваха, которую, если отмыть, причесать и переодеть, можно было бы назвать симпатичной, сует мне мой складник. При этом она смущенно ухмыляется, демонстрируя далеко не полный комплект желтоватых зубов. Убираю нож в карман, и тут же мне протягивают трофейные пояс с тесаком, кошель, рубаху, рюкзак и прочее шмотье. Ну, пояс и сумка-то мне пригодится, а без остального я и обойтись могу. Свободно.

Жестом показываю, что, мол, шмотки и содержимое кошелька можно поделить между страждущими. Поляна взрывается радостными воплями. Охреневший родич встает на ноги и горделиво выпрямляется, опираясь на мое плечо.

— Ду аст мойне заен! — провозглашает он. — Ур Робин!

Мне подают здоровенный металлический бокал, в котором плещется подозрительный напиток из бочки. Не без содрогания пригубляю… Ни фига себе! Вино, да еще какое! Башка на отруб — баксов двести за бутылку! Еще хочу!..

К вину в комплекте следует кусок очень горячего, хотя и полусырого мяса. А что — ничего!.. Очень даже — ничего! Мясо — свежайшее, вино — впору английской королеве подавать, вот еще бы…

«Еще бы» организовывается моментально. Рядом со мной оказывается чумазенькая, но вполне себе симпатичная девчоночка. Одета она, правда, не из бутика, а скорее с городской свалки, но если я еще выпью, так и…

— Робин, айзен дестер червив!

О, и родственник рядышком! Выпить вместе? Давай! И еще раз — давай! И еще…

* * *

Интересно, я вообще могу вне Москвы приходить в себя БЕЗ головной боли?! Башка гудит словно набатный колокол. Разлепляю глаза. Да уж. «О, поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?» Судя по всему, заснули на поляне там, где сморило. Здорово. А что за сопение? Здрассьте.

Рядом со мной уютно угнездилась давешняя чумазенькая малышка. Изо всей одежды на ней мое серебряное кольцо с черепушкой, которое она нацепила на грязный шнурок и повесила на шею. Ой, что же это вчера было?..

— Заен хах дер ампт!

«Родственник»? Постойте, а ведь… слушай-ка, Романыч, а «заен» — это, случайно, не «сын»?..

— Патер… в смысле, фазер?

— Фаздер! — радостно сообщает «родственник». И на всякий случай поясняет, тыча в меня рукой: — Юр фаздер!

Приехали. Возвращение блудного сына. А как же дед с бабкой?..

Я как ошпаренный вскочил со своей лежанки и подошел к «бате». Так. Вспоминаем английский. Хотя какого черта:

— Ар ю май фаздер? — уставился на него. — Не, ну вообще-то похож! Но мой отец уже… того. А ты какого?.. Тебя вообще как зовут?.. Тьфу ты! Вот из ёр нейм?

Старик округлил глаза, похлопал меня по плечу и… ай, зараза! «Папаша», нимало не сумняшеся, переслал мне такого «леща», что аж зубы лязгнули и в ушах зазвенело! Ты чего подзатыльники ставишь, отче?

— Мйэрии намезн Джильберт Хэб! — гудит седовласый бородач укоризненно. — Заен фаздер но ревериниг!

Ага. Джильберт Хэб, значит. Что-то знакомо мне это имечко…

Тем временем «папаша» вознамерился отвесить мне второй раз, но я вовремя ухожу с линии удара. Нет, Хэба этого понять можно: сынок потерянный сыскался, а батькиного прозвания не помнит! Обормот, что и говорить!..

Старый тем временем снова подходит ко мне. Вроде с мирными намерениями… Млять! Ухо, ухо, ухо!!! Он хватает меня за ухо, не слишком больно, но достаточно цепко. В принципе, вывернуться — не вопрос, но… Как-то нет у меня желания калечить этого здорового придурка только за то, что он «опознал» во мне своего потерянного, а возможно, и покойного сына. Вот я бы так нашел своего отпрыска — тоже б, небось, сбрендил?..

Тем временем Хэб быстро перетащил меня в центр поляны, гаркнул что-то повелительное — и здрассьте вам! Вмиг у меня в руках оказались лук и колчан со стрелами. На противоположном конце поляны двое мужичков деловито устанавливают мишень. Пугало. Похоже, что старик хочет узнать, хорошо ли я стреляю. Ну ладно. Не знаю, как там стрелял потерянный «заен», но я как-никак — кандидат в мастера спорта. Вот только маленькая деталька: из такой, с позволения сказать, «классики» я стрелять не собираюсь. Олимпийский лук тоже не подарок, но из деревяшки?.. Ни за что!

Жестом и щелканьем пальцев я привлек внимание ближайшего ко мне индивида:

— Любезный? Да я к тебе, к тебе, не верти тыквой, не ровен час — оторвется! — Мой палец уперся в грудь тупо глядящего на меня звероподобного молодчика. — Твоя бежать туда и принес мой рюкзак. Ран, ран! Шнель, шнель!

Звероподобный несколько секунд соображает, что это он сейчас услышал, а затем отправляется в указанном направлении и через пару минут приволакивает мои вещи! Все. Умница. Спасибо, что не притаранил дерево, под которым они были сложены.

Ну, вот и мой «идеальный убийца». На левую руку я надел крагу и наручный колчан, на правую кисть — релиз[1]. Так-с, кто тут хотел проверить, как я стреляю?

При виде моего оружия собравшийся вокруг народец ахнул и попятился. Сперва я не сообразил, что к чему, но когда сообразил… Короче, то, что у меня в руках, у незнакомых с творениями современных производителей спортивных и охотничьих товаров может вызвать любые ассоциации. Кроме правильных. Нет, в самом деле: если эти скорбные на голову таежнички лук представляют себе исключительно как обычную гнутую деревяху, то то, что я сейчас собираюсь натягивать: корявое, дырявое, с роликами на концах и хитрым переплетением тонких шнуров вместо привычной одинарной тетивы — все это может показаться им чем угодно! Ребром неизвестной рыбы, продуктом внеземной цивилизации, жезлом для черной магии — чем угодно, только не луком.

Все это было написано крупным плакатным шрифтом на лбах обалделых лесовиков. Невозмутимым остался только мой «родственничек». То ли он так сильно любил сына, то ли он — флегматик по натуре, только ни малейшего намека на гримасу я у него не увидел. Стоит себе с каменным лицом и знаки мне делает.

— Нарентиг, — сообщил «отец» и для верности ткнул себе в лоб.

Ну, голова так голова. Расстояние тут детское: метров двадцать пять, не больше. Я поднял лук, натянул тетиву, прицелился… Отпустил спуск. Бац! Тут же, не медля, выдернул из колчана вторую стрелу. Бац! И нате вам на закуску. Бац!

Стрелы вошли, как я и хотел: равнобедренным треугольником с тупым углом при вершине. Две нижние пробили насквозь глаза манекена. Если бы у него были глаза. А третья влепилась точно в середину лба. Лоботомия[2], если бы, вдобавок к глазам, у него были бы мозги…

Толпа орала так, что с окрестных деревьев сыпались листья. Правда, сквозь ликование и радость прослеживались какие-то подозрительные нотки, но я не придал им значения. В конце концов, кто здесь возвратившийся блудный сын? Молчать, духи! Я вас научу родину любить!..

— Ровирерт! Ровирерт! — остановил общее ликование и радость отца один низенький мужичок, без правой руки. Ну не совсем без руки, но вместо кисти у него — безобразная культя, замотанная каким-то подозрительным тряпьем… Он подошел, пошептался о чем-то с «папашей» и вытащил из-за пазухи… яблоко?!! Эй! Вы чего! Старики, не дурите! Фаздер! Ты на хрена перед чучелкой мостишься?!!

— Фаздер, а ну ком цу мир сюда, млять!

Но Хэб беззаботно машет рукой, а какой-то паренек показывает мне жестом, что, мол, не тяни — стреляй.

Вы чо, с ума все посходили?!! А если тот выстрел… случайность это, случайность!

— Ноу, нет, нихт, найн! — ору я на всю поляну и смотрю на «папашу». Тот только подмигивает мне и устанавливает яблоко у себя на башке. — Может, не надо, мужики? А?

Но, обведя взглядом «одухотворенные» рожи лесных выпивох, я понял, что «надо». Натягиваю тетиву. Ну, «батя», прости, если что.

Очевидно, Хэб, точно высокочувствительный приемник, уловил этот сигнал и прикрыл глаза. Я выстрелил и… зажмурился. Теперь можно ждать чего угодно! Хоть смерти, хоть расстрела…

Дружный рев сообщил мне, что расстрел откладывается на неопределенное время. Озираюсь. Все вокруг ликуют и скачут, как обкурившиеся козлы. Мужик в балахоне подбежал ко мне и, лопоча что-то, полез целоваться. Судя по реакции, именно он был тренером у потерянного сыночка. Мне притащили какой-то подозрительный наряд зеленого шелка. Да-а. Если я его надену, то буду ни дать ни взять — волнистый попугайчик! А вот это уже интереснее: отдельно лежит пучок стрел с разнообразными наконечниками. Это надо посмотреть…

Но посмотреть не удается. Сияя восторженными глазками, ко мне прижимается та самая, чумазенькая, со шнурком, на котором висит моя печатка. Она шепчет что-то на своем тарабарском, но смысл ее слов для меня ясен и без перевода…

Глава 4

О том, что один в поле — не воин. А один снайпер в лесу — еще какой

Вот уже две недели, как я вживаюсь в эту свою новую реальность. Кое-что начало проясняться, хотя до полной ясности кар тины — как до Китая раком.

Похоже, что до Локтево я не доберусь никогда. По крайней мере — в обозримом будущем. То ли проклятая молния отправила меня в другой мир, то ли я вообще умер и теперь живу на том свете — не знаю! И не хочу знать. Какая разница, если выживать надо здесь. А «надо» — это волшебное слово. Во всяком случае, так утверждал наш ротный, а я ему верю. Хороший мужик. Был…

Здесь абсолютный феодализм, жуткий и страшный, как из учебника истории для шестого класса[3]. Вот, к примеру, та самая рыженькая, Альгейда, которой приглянулся мой жуткий перстенек, — одна из всей семьи и уцелела. Ее отца повесили воины какого-то тана или дана, я точно не разобрал, за то, что бедолага не сумел заплатить им дань. Ее матери запросто распороли живот копьем, да так и бросили в хижине, метнув на соломенную кровлю пару факелов. Должно быть, бросили еще живую, потому что Альгейда, которую воины в это время увлеченно насиловали, слышала, как из горящей хижины доносились стоны. Братишку увели, и Альгейда думает, что, скорее всего, паренька кому-нибудь продали. Сама же девчонка — ей всего-то пятнадцать! — уцелела лишь потому, что потеряла сознание, и ратники, сочтя ее мертвой, не стали добивать. Вот такие «милые» здесь обычаи.

Впрочем, история с Альгейдой — самая обычная. Вон, подружка моего «папаши», Мариона, чуть не рехнулась, когда всадник-феодал у нее на глазах стоптал конем ее трехлетнего сынишку. Два года не разговаривала, только плакала. Потом постепенно пришла в себя, но и сейчас, если при ней сказать «Эрг» — так сына звали, истерика начинается.

«Тренера» моего, Ольстина, пороли кнутом, а потом отрубили правую руку за то, что он ткнул вилами оленя, забредшего на его поле. Должны были повесить, но тан или дан был «справедлив»: раз не специально на оленя охотился — пусть живет. Когда Ольстин очнулся, детей на дворе не было, а жена лежала мертвой. Догадайтесь-ка, что она испытала перед смертью, если стражников было десятка четыре?

В общем, народишко тут замордован по самое, по ой-ой-ой! И те, которые не выдержали прелестей мирной жизни, подались в лес. В народные мстители. В партизаны. А «батяня» мой, Джильберт Хэб — их предводитель. Так что я, значит, его правая рука, лучший стрелок отряда, лучший воин отряда и — до кучи — его сын по имени Робер. Или Робин, это уж как кому больше нравится. Правда, тут есть одна закавыка: с полгода назад меня при всем честном народе повесили в деревушке Лоукслей. Так что некоторые в нашем отряде-банде и по сей день косятся на меня с подозрением. Правда, не только потому, что «воскрес из мертвых». Внешний вид моего Bear Attack добавляет всем «спокойствия и умиротворения». Несколько раз я замечал, что его пытаются крестить и всякое такое. Но Джильберта Хэба это не волнует: он истово верует в чудеса. И Альгейду не волнует: ей все равно, откуда я взялся, кому что пообещал за лук, лишь бы стражникам мстить мог. А она меня за это может отблагодарить. Как может…

С языком у меня еще проблемы, но с пятого на десятое я уже разбираю, что мне говорят. Язык у них какой-то сложный: вроде что-то от английского есть, но вроде и немецкий. И латынь, кажись, до кучи. Или еще какой: я в языкознании как-то не специалист. Зато вот что пригодилось, то пригодилось: лучник я здесь и впрямь — первоклассный. А еще и лук мне достался отменный. До такого они тут еще лет восемьсот доходить будут. Правда, одно плохо: стрелы тут не слишком хорошо центрованы. Из классики ими стрелять можно, а вот из моего блочника они так летят, что самому страшно становится. А вдруг одной из этих кривых дур придет фантазия сделать мертвую петлю и садануть меня в затылок? Гарантий никаких…

Чтобы уж совсем не запугать местных жителей до состояния полной невменяемости, я разжился и обычным луком. Тоже очень хорошим, а по меркам здешних — просто волшебным…

Не прошло и трех дней моего пребывания в отряде-банде, как папаша Хэб решил устроить вылазку на большую дорогу в плане поискать, чего пожрать, чего выпить и чем прибарахлиться. И мы отправились к уже известному мне месту засады у поваленного дерева.

Ждать пришлось долго и нудно. Целых два дня мы сидели в засаде, жевали сушеное мясо и кормили комаров. На дороге ничего не происходило. И ничего не проходило, в смысле — никого. Кроме крестьян, которых грабить было не просто неудобно, а еще и бессмысленно: чего у этих бедолаг взять можно, когда у них самих ничего нет?

Но оказалось, что взять с них кое-что все же можно. На третий день к нашей засаде примчался, точно наскипидаренный, паренек в какой-то рваной тунике и захлебываясь протараторил, что к нам движется обоз с благородным воином во главе и десятком воинов в качестве охраны. Я, конечно, ни фига не понял, да спасибо папаша Хэб перевел. И мы стали готовить горячую встречу.

После батиного перевода я ожидал увидеть кого-то вроде рыцаря в блестящих доспехах и красивых перьях, но вместо этого на нас выехал мужик в длинном, до колен, черном вязаном свитере. Весьма бомжовистого вида. И только когда от этого «свитера» отскочила стрела, я сообразил, что это — кольчуга.

Воинов, кроме рыцаря, оказалось всего шестеро: двое конных и четверо пеших. Должно быть, мальчишка считать не умел, и все, что больше пяти, для него было десять. После первой же стрелы пехотинцы выставили вперед мечи, прикрылись щитами и встали вкруг возле своего командира. А вот всадники…

Тот, что был одет в такой же «свитер», развернул коня и, не говоря дурного слова, дал деру. А второй, очень напоминавший внешне азербайджанца Рафика, державшего свою палатку рядом с моим домом, вытащил лук и…

Не успел я сказать «мама», как рядом со мной дурным голосом завопил здоровенный детина с глуповатым добродушным лицом и странным именем Клем. В правом плече у него торчала стрела. А рядом катался по земле и вопил еще один наш боец — Уил. Ему стрела пробила бедро, и теперь он больше всего походил на персонажа Евстигнеева из старой комедии, который ногой свалил колонну Казанского собора.

Подняв глаза, я увидел, что «Рафик» крутится на своем коне посреди дороги. На тетиву уже наложена стрела, и он явно выбирает следующую мишень. Ну, коли так, я тебе сейчас устрою чемпионат по полевой стрельбе[4].

Броском я вылетел на дорогу и сразу же откатился в сторону. Вовремя! В землю воткнулась стрела, и тут же, почти достав меня, — вторая. Вот гад! Как это он так быстро перезарядился?! Ну, да теперь мой черед…

Никогда не пробовали выстрелить из лука в положении сидя? Нет? Напрасно. Очень забавные ощущения. Особенно когда лук держишь криво, тетиву тянешь куда-то к подбородку, а рука пытается сложиться под немыслимым углом и зацепиться за ухо.

Однако натянуть лук я все же сумел. И попасть — тоже. Правда, не совсем туда, куда целился. А вернее, совсем не туда…

От удара пущенной только что не в упор тяжеленной стальной стрелы мужика в «свитере» из седла точно ветром сдуло. Это отвлекло моего основного оппонента, который тут же завертел башкой в поисках сгинувшего командира. Правда, через пару секунд он опомнился, но именно эта пара секунд и стала для него роковой. Я успел подскочить к нему и со всей силы ткнул тесаком в живот.

Исходя из того, что мне рассказывали о противнике «соратники по борьбе», я ожидал сопротивления доспехов: кольчуги там и прочего железа. Поэтому и бил без ума, от души. И в результате ткнулся этому уроду чуть только что не в промежность лицом. Никакой защиты на нем не оказалось: так, толстая кожаная жилетка на завязочках. Ну, ладно, будем считать это «прощальной лаской»: наслаждайся, последователь пророка, которому я ударом клинка не только кишки выпустил, а еще и позвоночник перешиб! Неча было, понимаешь, стрелами моих друзей тыкать!..

Тем временем папаша Хэб отоварил рухнувшего командира дубиной по балде, а из лесу высыпало еще человек десять наших, которые тут же взяли на прицел пехотинцев. Те, здраво оценив раскладку сил, побросали оружие.

Оставив папашу разбираться с пленными и позволив нашим шумной оравой мародерствовать на трупе рыцаря, я занялся трофеями со «своего» покойничка. И сразу же понял, что не прогадал. Ну что там могло быть у рыцаря? Меч хреновой стали, кольчуга, которая мне мала размера на два, амулеты какие-нибудь? Нет, ну, конечно, имелся кошель, с кучей серебряных, а то и золотых монет. Вот только я до сих пор не видал в нашем зеленом массиве хоть одного, самого завалящего ларька, не говоря уже о супермаркете. Так на хрена, спрашивается, нам тут деньги?

А на моем «Рафике» имелись чудо что за трофеи. Во-первых, лук. Не та примитивная лакированная деревяшка, которую мне пытались всучить под руководством Ольстина, а настоящий сложносоставной, с роговыми накладками, обтянутый лайкой. Если бы этот лук дать подержать моему первому тренеру, Оскару Петровичу, отобрать его можно было бы только вместе с жизнью!

Я пробую это чудо на усилие. Здорово! Килограмм пятьдесят вначале, а дальше он «мягчает», и натянутый можно уже и так подержать. А стрелы?.. Обалдеть! У этого проходимца был полный набор! И бронебойные, и полубронебойные, и охотничьи, и срезни!.. И даже парочка — со свистульками…

Кроме пленившего меня лука, мне еще достались: кривой кинжал с перламутровой ручкой, симпатичный ятаган отменного изготовления и, к моему колоссальному изумлению, ФЛЯГА ВОДКИ![5] Вот те, бабушка, и Магометовы заповеди! А еще выпендриваются: да мы, да не пьем, да нам Пророк запретил, а вы, русские — алкашня! А водочку-то для растирания возил, что ли?

Додумать я не успел, потому что папенька Джильберт вдруг заторопился и потребовал, чтобы все быстро-быстро уходили в лес. Он подошел ко мне и теперь трясет за плечо, старательно показывая жестами, что уходить надо в хорошем темпе, а то… Вот что «то», я понять не могу, но папочке, надо полагать, виднее. Сграбастав свою добычу в охапку, я собираюсь делать ноги вместе со всеми.

Та-ак, это еще что? Папа Хэб старательно выдирает у меня из рук мой лук. Да не дам — самому нужен! О господи!

Похоже, что пожилой атаман сбрендил на почве неумеренных возлияний и непосильной мозговой нагрузки. Частично словами, частично жестами он поясняет мне, что лук этот — замечательный композитный лук, обтянутый лайкой, — полное барахло и что моя жизнь намного важнее, чем эта никчемная деревяшка!

Второе утверждение не вызывает во мне внутренних противоречий, но первое… Да иди ты лесом в… Караганду, знаток недоделанный! Понимал бы чего!..

Мои попытки перевести эту речь с русского на понятный папе Хэбу были прерваны конским топотом. Судя по тому, как исказилась физиономия старого разбойника, я понял, что это ж-ж-ж — неспроста и что это явно кто-то торопится по наши души.

По наши души торопился отряд из восьми верховых. Все в кольчугах с капюшонами, со здоровенными щитами и длиннющими копьями. Увидев нас, они не заорали радостно, как поступили бы вахлаки вроде нашей банды, а прямо на скаку перестроились в две шеренги и, опустив копья, газанули к нам.

Папаша Хэб взвизгнул подраненным зайцем и чесанул в лес. В принципе, это логично: в лесу могут и не поймать. Не больно-то наездник в лесу развернется. Но мне вдруг стало жутко обидно: чего ж так сразу удирать-то? До противника еще метров пятьдесят, так что…

Первую стрелу из своего «идеального убийцы» я закатал ровнехонько под обрез капюшона ближайшему врагу — рослому широкоплечему бородатому мужичине, лет под сорок. Он молча рухнул под копыта второй шеренги, а я выдернул наугад из колчана вторую стрелу и пустил ее в следующего, целясь уже не во всадника, а в коня.

Эффект превзошел самые смелые ожидания. Я удивительно удачно выдернул из колчана стрелу с широченным, сантиметров в восемь, наконечником-срезнем, которая и угодила скакуну в шею, парой сантиметров выше груди. Конь буквально взвыл от боли, взметнулся на дыбы, выбрасывая своего наездника, и тут же рухнул на бок поперек дороги. Через него кувыркнулись еще два коня. Остальным всадникам удалось удержать свои транспортные средства в вертикальном положении. При этом скорость была сброшена почти до нуля, и атака захлебнулась сама собой.

Впрочем, мое положение нельзя было назвать особо завидным. Я еще только вытаскивал новую стрелу, а ко мне уже, прихрамывая, несся тот самый урод, который только что шлифовал задом дорожное покрытие. На бегу он вытащил довольно-таки длинный меч, которым теперь и размахивал, обозначая намерение нашинковать меня в капусту. И самым гадостным было то, что я четко понимал: достать стрелу я уже не успею. Сейчас меня будут убивать…

В воздухе что-то промелькнуло и с глухим стуком наподдало моего несостоявшегося убивца по кумполу. Он, как и полагается всякому нормальному человеку после встречи его головы с тяжелым тупым предметом, двигающимся на приличной скорости, сразу потерял интерес ко всему происходящему и улегся на отдых. Так что вытащенную стрелу я посадил прямо в разинутый рот одному из двоих уцелевших всадников и только тогда оглянулся, чтобы посмотреть: кто это меня так выручил?

Да это папа Хэб вернулся. Видимо, решив, что он не готов потерять сына второй раз, наш бравый атаман воротился на поле боя, броском дубины нокаутировал моего киллера и теперь активно принимал участие в потасовке, увлеченно отмахиваясь мечом от наседавшего на него деятеля в кольчуге. Ну, держись, папаша. Сейчас я его…

Расстояние в двадцать метров для Bear Attack — детская забава. Я выбрал стрелу с бронебойным наконечником и аккуратно вогнал ее противнику Джильберта под мышку. Похоже, что вовремя, а то папа явно проигрывал поединок.

Потеряв пятьдесят процентов личного состава, вооруженные до зубов рыцари, или кто они там, смело бросились наутек. Преследовать мы их не стали: как-то неудобно гоняться вдвоем за четверыми. Но по возвращении папаша Хэб устроил остальным дичайший разнос на тему: какого… и какого… вы… дети… и ваши мамы… бросили своего любимого предводителя и его сына на растерзание…….. врагам? А что с вами……. было бы, если бы любимый предводитель и его сын пали смертью храбрых в….. неравной……. совсем неравной……. битве? Соратники по борьбе смотрелись бледно и изредка отвечали в том смысле, что вот гадами будут, если еще хоть раз…

Как бы там ни было, а крещение кровью я выдержал с честью. И теперь чувствую себя в лесу относительно спокойно. Ну, конечно, не очень спокойно. И очень относительно…

Дело в том, что почти все местные, включая половину наших ухорезов, свято убеждены: сын Джильберта Хэба продал свою душу дьяволу. Потому и жив остался после близкого знакомства с виселицей. А вдобавок к жизни дьявол пожертвовал своему новому адепту свое ребро, из которого тот и смастерил себе лук. И теперь он, то есть я, никогда не промахиваюсь и вообще ничего не боюсь, но вот однажды наступит день расплаты, и дьявол лично уволочет меня в ад. А уж там мне все припомнят.

Эту историю со всеми животрепещущими подробностями поведала мне одной из ночей рыжая Альгейда, прибавив от себя, что она об этом сразу догадалась, по перстню. Перстенек был и в самом деле странноватый для здешних мест: литая серебряная «гайка» изрядных габаритов с пиратским символом. Череп да кости. Плюс чернение в нужных местах. Подарил мне ее один классный мужик в Бендерах, с тех пор я его и не снимал. А вот теперь Альгейда использует его в качестве талисмана. Кое-как она растолковала мне, что когда дьявол придет за мной, она покажет ему перстень, возьмет мой лук, прикинется мной и пойдет в ад, а я останусь здесь и буду продолжать убивать гадов…

Услыхав такое признание, я с трудом удержался от смеха, а потом мысленно поблагодарил здешние темные ночи и прижал наивную и трогательную малышку к себе. Ведь она все говорит искренне. Бедная девочка! Как же надо ненавидеть, чтобы даже ада не бояться?! На все согласна, лишь бы этим было похуже! Ну, гадье, доведшее пацанку до такого, держитесь. Я вам устрою похохотать на тему «Робин Гуд и молодцы из зеленого леса», «Песнь о Гайавате» и романы Фенимора Купера. Вы у меня еще попляшете!..

Глава 5

Об уставе внутренней и караульной службы и том, что служба — не мед

Выражаясь высоким штилем: «Неладно что-то в Датском королевстве». А по-простому и не очень выражаясь: задолбал меня бардак в разбойничьем лагере! Задолбал, задолбал и еще раз задолбал!!!

Не далее как сегодняшним утром, я, выпутавшись из объятий сна и рыжей Альгейды, отправился в кусты… э-э-э… на утренний променад. Вообще-то я очень спешил, сгорая от желания совершить его побыстрее, но то, что я увидел, заставило меня забыть обо всем, в том числе и о цели посещения кустов.

Наш часовой, бывший мельник, а ныне вольный бродяга Скателок, безмятежно дрых, уютно примостившись у корней громадного дуба. Он устроил голову на тетиву лука, который крепко упер в землю. Чтобы лоб не резала тетива, Скателок опустил пониже свой капюшон и подложил до кучи оперенья пяти стрел. С комфортом устроился, сука!

В один момент у меня в башке промелькнула история гибели моего клона-предшественника — настоящего Робера. Недавно мне ее поведали в десятке различных вариантов, и, сравнив услышанное, я смог докопаться до сути.

Наши партизаны, страшно вращая глазами и раздувая щеки, повествовали о жуткой битве, в которой они совершали чудеса храбрости, валили врагов пачками, возили трупы тачками и тому подобную лабудень. А все было просто и незатейливо как народная узбекская песня. Хындыр-мындыр-лапупындыр, мля! Отряд после очередного «геройского дела» — нечто вроде налета на купеческий караван — перепился до состояния полного изумления. Разумеется, ни о каких постах и караулах и речи не шло. Полумертвый от количества выпитого папа Хэб, прежде чем вырубиться окончательно, успел вроде ткнуть пальцем в парочку «махновцев» и даже буркнул им что-то, типа: «Ты и ты — в караул!», но кого б это трогало?! В результате, когда на поляну с топотом и свистом вылетел отряд карателей из ближайшего манора (Ума не приложу: что это за штука — «манор»?), в нашем отряде не было ни одного не то что готового к бою человека, а бодрствующего-то никого не было!

Короче, их должны были повязать тепленькими, и обязательно повязали бы, но тут в игру вмешался Робер. То ли ему не пошло впрок количество выпитого, то ли он съел что-то не то, но в момент лихого налета карателей он мирно блевал в кустах. Откуда и наблюдал все разворачивающееся перед ним действо. Оценив масштаб поражения, он, отдадим должное его храбрости, не сдернул в безопасном направлении, а дотянулся до лука с колчаном и попытался переломить ход матча в пользу команды хозяев.

Первой же стрелой он вывел из строя какого-то местного крутого бойца, второй — чуть не отправил на тот свет представителя местной власти. Прибывшим тут же стало не до пьяных партизан, и они занялись сынишкой папаши Хэба вплотную. После получасовой перестрелки и получасовой же беготни по лесу Робер был захвачен живым, хотя и несколько помятым.

Только после этого каратели вспомнили, зачем, собственно, они явились в лес. Но на поляне их уже никто не ждал: партизанская пьянь расползлась по щелям, как тараканы, и найти их не представлялось возможным. Операция по ликвидации отряда «зеленых братьев» была с блеском провалена, и карателям не оставалось ничего другого, как удовольствоваться единственным пленным. Парня с помпой доставили в ближайший город с удивительным названием Нутыхам. Не уверен, что это — правильное название, но в произношении папаши Хэба и его сподвижников оно звучит именно так. В Нутыхаме бедолагу здорово пытали, судили, а потом отвезли в родную деревушку и повесили при всем честном народе.

Так вот, я уверен, что если бы у разбойничков была организована хоть какая караульная служба, этого бы не случилось. Не зря говорят: praemonitus praemunitus — предупрежден, значит, вооружен. Так что, покумекав, я попытался организовать систему караульных постов и постов раннего оповещения. И что? ЧТО?!! Один из наших караульных дрыхнет, словно и не ему доверены наши драгоценные жизни. Ну, держись…

Я аккуратно вырезал хороший толстый, но гибкий прут и тихонечко подкрался к Скателоку. Вжик! Шлеп!

Отставной мельник взвыл так, словно я попытался приготовить яичницу-глазунью из его бесценного хозяйства. Он вскочил на ноги и тут же получил второй шлепок, на сей раз по той части тела, которая предназначена для этого самой природой. И еще парочку по чему попало — вдогон…

Та-ак?.. Эт-то что такое?! Это он чего вознамерился, на своего любимого командира — с кулаками?!! Ну, дух, вешайся! Сейчас тебе воочию явится число «пи», здесь и сейчас!

Скателок размахивается своим немалым кулачищем, словно пытается прихватить с неба облако. М-да, вот не учили тебя толковой рукопашке. Ну, да ничего: сейчас я тебя поколочу, а потом займусь твоим образованием. Когда оклемаешься…

Пока Скателок замахивался, я вполне грамотно поднырнул ему под руку. Он ухнул через меня, словно сноп. Первый раз я поддал ему в ребра еще в полете, остальные два удара достались уже лежащему тулову. Ну-с, будем продолжать?..

Будем? ОК. Вот тебе, Скателок, по размножательному органу, а вот тебе — по почкам, чтоб не спешил разгибаться. Еще будем на командира ручонками махать?

Не будем? Молодец, понял, чем это может закончить… О-оп! Я еле успеваю пригнуться, как карающая длань папаши Хэба проносится в паре сэ-мэ над моим затылком:

— Фаздер! Папахен, ёр мазер за это самое! Хрен ли фоуст махайтен? Зис гад слипнул на посту, ферштеен? Гадом буду, за такое — ун трибуналлен и в штрафной батальонер!

Пораженный моим вдохновенным спичем, папаша Хэб замирает. Он со страшной силой пытается понять: что это я такое изрек? Даже мне слышно, как гудят трансформаторы в его мозгах, как скрежещут заржавленные шестеренки и дребезжат шарики с роликами. Наконец он принимает важную позу и сурово изрекает:

— Нихт фойтер бетвайн ас, Робер. Зу, — он тычет в Скателока, который наконец сумел разогнуться и теперь ощупывает себя, силясь определить: все ли у него цело или я все-таки что-то оторвал? — Зу, свайн, дер фейндир, ком нак Ольстейн. Нау!

Ну, если и не все понятно по тексту, то по смыслу ясно: отец-командир дает втык за драку между своими. Хотя, если судить по приказу отправиться к однорукому Ольстейну — свою выволочку за сон на посту Скателок все же получит. В виде раз-два по морде и краткого нравоучительного спича. Однако маловато будет!

— Фаздер! Тут дело такое: унд слипен на посту — всем нам каюк! Финиш, амба, кранты! Ну вот же ж, дубье: хи слипен, а тут шиндец подкрадется незаметно, на сорока восьми ногах, и ол кил на х…! Нельзя спать на посту! Верботен! За такое — наряды вне очереди, три штуки минимум!

Папаша Хэб прислушивается к моим словам, потом похлопывает меня по плечу: чего, мол, кипешуешь? Стоит ли обращать внимание на такие мелочи? Да, японский бог! Стоит, еще как стоит!..

За завтраком, состоявшим, как всегда, из жареной оленины и сухарей, я снова насел на папашу в смысле укрепления дисциплины и повышения боевой подготовки. Поначалу старик упирался и отнекивался, но я вцепился в него, как клещ в собачье ухо, и к обеду — сухари и оленина! — мне удалось вырвать из папашки принципиальное согласие. После обеда он собрал всю шайку и, охарактеризовав создавшееся положение дел в гарнизоне как полный бардак, довел до сведения всех присутствующих, что со следующего дня все поступают в мое распоряжение, с целью повышения боевой и политической.

К моему несказанному изумлению, бандформирование встретило это заявление радостным ревом и приветственными выкликами. Первый раз вижу бойцов, которые, безо всякого приказа, в ответ на сообщение об увеличении и ужесточении нагрузок, вопят «Слава!», «Нех жие!», «Решения батьки Хэба — в жизнь!». Ну, ладно, я ж тоже не изверг какой: на первый раз буду помягче…

Следующим утром я минут десять убил на то, чтобы разбудить наших воинов, и еще минут тридцать втолковывал им, что они сейчас будут делать. Оказалось, что вчерашние радостные вопли были следствием простого непонимания. Простые души решили, что я, как прислужник дьявола, просто заколдую их, и они сразу станут великими лучниками, непобедимыми рукопашниками, чуткими сторожами и воинами-отличниками. Ага, щаз!

— Ну, так, духи! Вешайтесь — дембель отменили! Ин цвай шеренгерин становись… дер!

После пары пинков и зуботычин золоторотцы построились в две неровные шеренги.

— Ол райт. Нау, айн шеренгирен — ком цу мир! Цвай шеренга — на месте станд! Айн шеренга — упор лежа принять! Ду как я! Эз ми, я сказал, уроды!

Первая шеренга начинает отжиматься на счет. Первые сдохли уже на пятом разе, самый крутой, подбитый не так давно стрелой Клем, сумел «накачать» двадцать четыре. Та-ак, теперь вторая…

Во второй шеренге дела обстояли еще хуже. Никто не выдержал даже двух десятков. Ну что, духи? Мастер-класс показать?

— Фаздер! Фаздер! Ком цу мир и сит даун мне на спину. Ну, как мешок на спину. Сит мне на бэк, говорю!

Папаша, смущенно ухмыляясь, усаживается мне на плечи. И-раз! И-раз! И-раз!..

Накачав тридцать раз, я спихиваю папашу и подзываю Альгейду. С ней накачиваю еще десять. Ну что, душары? Видали, чего командир могет? Вот, и вы у меня так же смогете!..

После того как вся банда сделала восемь кругов по поляне, сопровождая бег оханьем, стонами и проклятьями — догадайтесь, в чей адрес? — я понял, что на сегодня я их больше физподготовкой заниматься не заставлю. А если заставлю, то уже к вечеру численность банды значительно уменьшится. И даже не из-за дезертирства — помрут, доходяги! Только сразу нагрузку снимать нельзя, это я по собственной армейской службе помню. Ну-с, тогда так:

— Ты, ты и вот ты! А ну, станд ап, ер мутер за лег! Значит, так: ты — старший! Коммандер. Ефрейтор. Быстренько шнель к папашке Хэбу, получишь у него три, — я показываю для верности пальцами, — три топора. Не два, не четыре, а три, въехал? Чурка нерусская!

Свежеиспеченный «ефрейтор» отправился по указанному адресу и вскоре притаранил три топора. Боевых. A-а, по фигу! Кто сказал, что алебардой нельзя дрова рубить? «Топорники» были тут же отправлены в лес, рубить деревья. Средней толщины и не очень длинные прямые стволики. Все это я растолковал молодцам, которые сделали вид, что поняли, какие размеры и какое количество я от них требую. Ладно. Главное, чтобы нарубили и притащили к поляне, а уж разбираться что к чему от них никто и не требует.

Еще двоим я вручил лопату и какой-то инструмент, напоминающий киркомотыгу, и повел в сторону от поляны — туда, откуда реже всего дует ветер. Эти были озадачены рытьем солдатского сортира траншейного типа. А то я задолбался уже все время под ноги смотреть: как бы не наступить на чей-нибудь подарочек!

Весь оставшийся народ под мой и отцов ор, сопровождаемый пинками, затрещинами и прочим рукоприкладством, принялся деятельно очищать поляну от костей, обломков, обрывков и всего прочего антисанитарного. От общественно полезного труда были освобождены только Ольстейн по причине инвалидности и наши с «батькой» подружки: Альгейда и Мариона, которых, однако, отправили крутить вертел у костра и следить, чтобы мясо не подгорело.

К обеду поляна была приведена в более или менее человеческий вид, уборная — оборудована, а лесорубы притащили из лесу добрых шесть десятков стволиков, которые можно будет использовать.

— Фаздер, ви организайтен трейнинг полигон, — стараясь толковее и жестами объяснить, что будет сделано, начал описывать я.

Хэб только кивал. Думаю, он мало понимает, что такое турник, а уж полоса препятствий и вовсе не для его мозгов. Но самое главное — он не против. А уж все остальное — не так и важно.

Последняя наша стычка, которая, если бы подмога, приведенная против нас из манора (опять этот «манор»! Казарма, что ли?), была бы побольше, допустим, из двадцати человек, стала бы для всех нас последней, наводит меня на печальные размышления. Даже с моим потрясающим луком мои шансы равны нулю. Лошадей я, допустим, перестреляю, а дальше что делать? Всадники там — ребята крепкие. Встанут, отряхнутся, достанут мечи и нашинкуют меня за милу душу. Тут впору пожалеть, что душу я не продавал, а не то потребовал бы у рогатого парня что-нибудь получше лука. Даже такого. «Эсвэдэшку»[6], например, а к ней — ящик патронов, пэбээску[7], «замазки»[8] килограмма три и взрыватели к ней… Мечты, мечты…

Так что, если я собираюсь тут выжить, то придется вводить парням в кровь такую сыворотку, как дисциплина, вкупе с полевым уставом пехоты. А уж за компанию — устав внутренней и караульной службы. Вешайтесь, духи!..

После того как поляна была более или менее очищена, я обошел «спальные места» и, как это принято в армиях более цивилизованных обществ, «проверил тумбочки». М-да… Лучше бы я этого не делал…

Возле спальных мест в живописном беспорядке валялись обноски, объедки, какие-то подозрительные предметы непонятного назначения. Короче говоря, если бы такое увидел обычный ротный старшина — стойкая шизофрения ему была бы гарантирована. Наряды вам, что ли, раздать? На губу бы их всех — да ведь нету ее, губы!

Одного — за ухо на поляну и отжиматься. Второго. Третьего. Да вы чо? Ну, суки, я вас научу сапоги на свежую голову надевать! Вы у меня узнаете, как водку пьянствовать и безобразия нарушать! Не знаете, что должно быть в «тумбочке» бойца? Ну ладно. А сейчас — занятия теорией!

Я рассказывал им о положении в мире, в котором подлые маноры жмут из народа все соки, о тех, кто забивает головы крестьянам байками про бога и сатану, а сам жиреет на этом, о тех, кто торгует, ростовщичествует, короче — обо всех сильных мира сего. А потом перешел к примерам.

Альгейда выступала в роли переводчика, так как за последние дни поднаторела в моем странном языке. Она звонко вещала на всю поляну, что отступать можно лишь по приказу или в случае смерти лидера группы и его заместителя. Что хвататься за мечи, копья и дубины можно только тогда, когда тетиву просто не поспеешь натянуть. Что за нарушение боевого братства — трусость, предательство, дезертирство — будет короткая исповедь и длинная веревка с петлей на конце. И так далее и тому подобное…

Закончил же я следующим:

— Вот что я юр скажу, парни! Сука, ситинг и жратинг в лесу, когда трудовое крестьянство, мля, скоро сдохнирен от зайне подонков фром маноры, — гадство! Смерть немецким оккупантам! Наше дело правое: враг будет разбит, победа будет за нами!

Глава 6

О том, что армия — не только красивое слово, но и очень быстрое дело

На нашей поляне заканчивается стройка века. Я слабо представляю себе внутреннее устройство замка, но думаю, что чем сложнее я его представлю, тем лучше. Ведь хотят этого лесные разбойнички или нет, а замки им штурмовать придется, и, надо полагать, в самом недалеком времени. Так что, как говорил наш лейтенант, Машу каслом не испортишь. Хотя, правда, он потом всегда добавлял, что все зависит от размеров касла, но тут касло было что надо. Рыцарский замок я представлял себе в основном по фильмам, но даже с учетом пресловутой «голливудской мудрости и исторической достоверности», штукенция была впечатляющая. Высоченные, метров в тридцать-сорок стены, башни — еще выше. Добавьте к этому крутой гарнизон рыл в полста, и получится полный абзац…

Где-то я не то читал, не то слыхал, что попозже эти самые замки только пушками и брали, причем после штурма владельца заставляли срыть стены и башни, дабы впредь неповадно было. Если, конечно, имелось, кого заставлять…

Но так как пушек у меня нет и в ближайшее время не предвидится, то нужно готовиться к штурму по-другому. Можно, например, с помощью шестов забежать наверх, до ближних бойниц, потом влезть внутрь, а уж там… Там — дело техники.

Можно подкопать стену ниже фундамента и взорв… не, это нельзя. Взрывать нечем. Ну, тогда просто подрыть, потом опоры как-нибудь выдрать, и стенка сама обрушится.

Можно отваять какую-нибудь катапульту, или как они там назывались, и садануть по стене здоровенным валуном. Не хватит — повторить, и повторять до тех пор, пока в стене новые ворота не появятся.

Можно… Да ладно, там придумаем, что еще можно. А для начала нужен нормальный отряд, который не разбегается при виде всадников, который умеет стрелять залпами и в рукопашной противнику сразу не сдастся. И подготовить его придется из имеющегося материала, ибо другого все равно нет!

Пятую неделю «страшные лесные разбойники» проходят курс молодого бойца под моим чутким руководством. За это время я согнал с подчиненных лишний жирок, подучил их маненько бою без оружия — простейшим приемам и чуть-чуть — орудовать коротким копьем, которое, если и отличалось от автомата с примкнутым штыком, так только в сторону удобства в драке. И каждый день мои орлы, с упорством свихнувшихся на почве трудоголизма муравьев, строили натуральный армейский учебно-тренировочный городок. И вот, наконец, настал час торжественного открытия первого, если не в мире, то уж в этой стране — точно, специального военно-спортивного тренажера на открытом воздухе.

За две недели были построены: «грязнуха»[9] длиною в двадцать шагов; ров глубиной метра два с половиной и с валом за ним в рост человека; завал из деревьев, длиною в десять шагов; канава с водой шириною метра в четыре, преодолевать которую придется прыжком при помощи шеста или каната. Далее следовали: ограда треугольной формы длиной метра три и высотой метра в два с отверстиями, в которые надо пролезть; ров, через который будут перебегать по бревнам, малозаметные препятствия (силки и спотыкачи) на участке длиною метров десять; надолбы и колья, расставленные на участке длиной шагов двадцать; горка из камней и деревяшек, стенка для преодоления по связанному из трех бревнышек штурмовому мостку. После этого оставалось только перебраться через баррикаду, пробежаться вверх-вниз по наклонным лестницам высотою метра в три, перепрыгнуть через забор в человеческий рост с поднятыми руками, и оставалось совсем чуть-чуть: горизонтальное бревно, канат метров в пять, по которому надо будет перелезть как по канату; «крокодил»[10], стенка с ямой для спрыгивания и подобие частокола, который придется брать штурмом, предварительно вогнав стрелу хоть в одно из чучел наверху.

Вчера я попробовал пройти весь городок сам и понял, что это задачка не для слабонервных. Пройти-то я его прошел, но время у меня было такое, что случись это во времена «учебки» — нарядов бы мне отсыпали по полной! Ну, да ладно: терпенье и труд все перетрут! Будем стараться. Тем более что во всей этой стране со странным названием «Деналагу»[11], кроме меня, ни одного сержанта Советской Армии не предвидится, и наряды моим подопечным раздавать будет некому. Кроме меня, разумеется…

Зато, если все наши бойцы будут подготовлены в этом учебно-тренировочном городке — никакому замку не устоять! Да они ж ворота зубами прогрызут, если предупредить заранее, что за невзятие замка — десять дополнительных кругов по полосе ежедневно! Да что ворота: они и стены прогрызут!

Батька Хэб стоит в обнимку с Марион и пытается постигнуть внутренним взором то, что видит перед собой внешним. Остальные гаврики стоят понурившись: чуют, салаги, что от сержанта пряников дуй хождешься! Итак, приступим к торжественной церемонии…

— Парни! Мой собрать вы тут, чтобы сказать: тяжело в учить — легко в бой! Харе бездельничать! Мышцы накачать быть, драка учить быть, теперь будем учить война!

Язык я уже частично освоил, хотя подозреваю, что звучит он в моем исполнении все еще коряво. Хотя Алька — дал я Альгейде такое ласковое сокращенное имя — так вот Алька утверждает, что теперь меня можно понять и без ее перевода.

— Раньше как бить рыцарь из сволочь манор я учить вас, как это будет делать! Каждый орган, каждый капля кровь, каждый сдох должен уметь ненавидеть врага. И не бояться! Их много, но мы стоять за доброта — а большая доброта, чем вызвать смерть е…ый рыцарь из зае…ый манор, я представить не умеет! Так что начинать учить, чтобы причинять смерть рыцарь, легко и не принуждая. Мой умеет, ваш — научится!

Ну, все ясно. Радостных воплей я и не ждал. Правда, папанька стоит потрясенный и завороженный моим красноречием, а Ольстейн так и вовсе аж трясется от услышанного. Алька потупилась, поднялась на цыпочки и чмокнула меня в губы. Отлично, значит, речь была понятной и доходчивой. Тогда — вперед!..

— Парни! Я начать ходить вперед, вы — за я! И чтобы от я ж… не отрывать! Кто отставать от моя ж… — будет качать рука! Вперед, дети шлюха и черный козел! — проорал я и первым запрыгал по грязнухе. Остальные, вдохновленные моим напутствием, ломанулись следом…

Ровно через час, сделав пару кругов по всему этому безобразию и полюбовавшись на чахлые потуги вверенного моим заботам контингента, я смог предварительно разделить весь отряд на три неравные группы. Первая — почти готовые бойцы. То есть некоторых стоит подтянуть в стрельбе, некоторых — в драке, но, в общем и целом, это — готовые бойцы. Почти готовые. Жаль только, что их всего шестеро…

Вторая, самая многочисленная группа — это натуральные салаги. Бойцы из них обязательно получатся… когда-нибудь. Но не сейчас. Их еще гонять и гонять.

Третья группа, в которую вошли всего двое: Билль Статли — худющий парень, напоминающий ящерицу или скелет из класса анатомии, и Энгельрик Ли — невысокий ладный крепыш с умным, жестким лицом. Про этого Ли поговаривают, что он бил клинья к Альке, пока я не «вернулся из Лоуксцели». Может быть, и правда, потому как поглядывает он на меня, нет, даже не с завистью, а с такой хорошей, честной и преданной ненавистью. Но бил он к ней клинья или нет, сейчас не важно, потому что эти двое — бойцы, да еще как бы не покруче меня!

Про «покруче» — это я, конечно, хватил, но то, что у этих ребят подготовочка — дай боже всякому, так это точно! По крайней мере, я не стал бы спорить даже на рубль, кто из нас — я или Энгельрик — выйдет живым из поединка. Парень не худо бьет из лука, с копьем мы на равных, в рукопашке я, может, и возьму верх, просто потому, что больше знаю, но вот с мечом мне не светит ни хрена хорошего! Такое ощущение, что парень просто родился с клинком в руках!

А Билль Статли — лучник от бога. Их в отряде было два хороших стрелка — он и мой предшественник, безвременно почивший Робер. У них и луки были приличные: не то примитивное нечто, которым вооружены все остальные, а самые настоящие классические английские «длинные» луки… Вообще, какая несправедливость, что меня закинуло черт знает куда, в какую-то Деналагу! Забросило бы куда-нибудь в Англию, к Робин Гуду, а?! Я б там оторвался по полной! Да мы б с этим парнем таких бы дел натворили! Я бы его парней научил всему, что сам знаю, а там, глядишь, и они б меня чему путному подучили. Может, еще и в короли бы его вывели. А что? Я вот по «Айвенго» помню, что Робин Гуд нормально «по понятиям» с ихним королем базарил. И что характерно: Ричард — «конкретный пацан» был. Не пытался Робину по ушам ездить, а так, по-хорошему, с ним все перетер, все точки расставил и наезжать на ребят не стал. Вот бы мне в эти времена… Да куда уж там! С моей-то везухой!..

Билль стреляет немногим хуже меня. Причем однажды я заставил его все-таки взять в руки мой Bear Attack, и с ним он показал отменные результаты. Техника у него, конечно, своеобразная — мои тренера от такой техники просто бы повесились! — но все, что дает хорошие результаты, заслуживает права на существование. Зато в чем малый — абсолютный гений, так это в искусстве маскировки в лесу. Можно пройти от него в двух шагах и не заметить. Ну, естественно, что в прошлой, «мирной» жизни он пользовался этим умением постоянно, а потому в его доме оленина не переводилась. Что вызвало бешеную ярость каких-то «охранников леса» — что-то вроде наших егерей и лесников. В конце концов, они таки подловили парня, что, впрочем, стоило им двух человек. Но Билль был опознан и счел за лучшее домой не возвращаться. Ну, еще бы, если там его ждало только «Враги сожгли родную хату, сгубили всю его семью»!..

Статли я начал натаскивать на сарацинский лук. Пусть у нас в отряде будет две «вундервафли», или как там фрицы именовали чудо-оружие? В принципе, в два таких лука мы можем, не хвалясь, остановить отряд рыцарей человек в пятнадцать-двадцать, а если попридержать — так и больше. А дальше? Так что первое и главное, что придется сделать как можно скорее, — выучить здешних хотя бы английскому луку, раз уж сложносоставных не предвидится.

Однако все на своих, пусть и крепких, плечах я один не выволоку. А значит, нужно передать часть полномочий помощникам. Которыми и станут Ли и Статли…

— …Энгельрик, я хочу поговорить с тобой. Здесь и сейчас. Ты слушаешь, я — говорю!

Энгельрика я перехватил, когда он просто без дела шатался по лесу, делая вид, будто охотится. При моем появлении он вздрогнул и торопливо перекрестился. И сейчас смотрит на меня исподлобья, очень нехорошим взглядом.

— Энгельрик, слушай. Я хочу сделать тебя командиром одного отряда. Научи парней махать мечом.

— Мне ничего не надо от тебя, колдун!

Голос грозный, и рука на рукояти меча, но вот глаза… Да что ж ты меня так боишься-то, Энгельрик Ли? Что я тебе сделал? Альгейду увел? Ну, извини, но тут уж свободный выбор свободной девчонки…

— Зачем ты называешь меня колдуном? Ты что, видел, чтобы я хоть раз колдовал?

Энгельрик стискивает рукоять меча так, что у него белеют костяшки:

— А кто же ты, если не колдун? Ты посмотри на себя! Джильберт рехнулся от горя, когда Робина повесили, и теперь готов любого, мало-мальски похожего, принять за своего сына! Но ты посмотри на себя! Какой ты Робин? Ты не умеешь говорить, ты стреляешь из лука как сам дьявол, на тебе колдовская одежда! Кто же ты, если не колдун?!

А парень-то не только фехтовальщик, он еще и думать умеет?! Однако…

— Послушать, Энгельрик. Я не колдун. Я — человек, как ты или Хэб.

— Еще скажи, что ты — Робин Хэб!

— Нет. Я не Робин Хэб. Я — Роман Гудков. Я пришел издалека. Оттуда, — я махнул рукой куда-то на восток. — Там носят такую одежду, как на мне. Там говорят, как я. Там мой дом. Там Локтево.

Энгельрик смотрит все еще с вызовом, но уже как-то спокойнее. Потом вздыхает:

— Как же тебя угораздило попасть к нам, Рьмэн Гудкхой из Лоуксцевоу? Зачем ты к нам попал?

— Это очень долго рассказывать, Энгельрик. Я знаю еще не все названия… Сначала — по воде. Долго-долго. Потом — по земле. Тоже долго-долго. Вот так я и попал сюда.

Я стараюсь говорить проникновенно и задушевно. На Энгельрика это действует весьма положительно, он слегка расслабляется и, под конец, даже отпускает рукоять меча:

— Альгейда… Она знает, что ты — не Робин?

— Да… Алька знает. Только она думает, что я знаком с дьяволом. Будто бы я заплатил своей душой за то, чтобы оказаться здесь, получить мой лук и уметь хорошо стрелять, чтобы убивать рыцарей.

Я еще не очень хорошо говорю на местном наречии, поэтому Энгельрик некоторое время пытается сообразить, что это я такое сказал, но потом, видимо, понимает все верно. Его лицо затуманивает печаль:

— Она знает, что ты — не Робин, но все равно… с тобой?

Черт, вот ведь бедолага! Он любит эту рыжую чертовку, а она, судя по всему, ноль внимания, фунт презрения. Видно, у нее был роман с настоящим Робином, а Энгельрик… Блин, я могу только посочувствовать парню. Знаю я, что такое неразделенная любовь. Из-за чего б, вы думали, меня в армию из МГУ понесло?..

Я подхожу к нему поближе и чуть приобнимаю за плечи:

— Слушай, я не могу пообещать тебе Альгейду. Она так решила, она имеет право решать. Но давай будем друзьями. Я не стану убивать тебя, если Альгейда передумает. Если ты сумеешь отбить ее у меня — отбей!

Он очень удивлен. Он силится понять: как это я предлагаю ему ТАКОЕ. Потом снова мрачнеет:

— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — гордо заявляет он и снова кладет руку на меч.

Ага. Ну, что-то такое у меня уже было. Тогда я объяснял своему другу, что не желаю получить от него пулю в спину только за то, что медсестра Марина предпочла ему меня…

— Ты не понял. Я люблю Альгейду так сильно, что если с тобой она будет счастливее, чем со мной, — пусть уходит к тебе! Если с тобой она счастливее, чем со мной, — пусть будет с тобой!

Секунду он переваривает услышанное. Потом поднимает на меня глаза.

— Ты сейчас сказал правду? — Его голос чуть заметно дрожит. — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить?

Так, максимум честности во взгляде и максимум уверенности в голосе. Щаз, так я тебе Альку и отдал, но терять такого бойца — фигушки! А уж обаять салажонка сержант завсегда сможет!

— …Ты, наверное, еще не знаешь, что я — не из вилланов. И не из йоменов. Я сын и наследник сера Ли из Вирисдэла…

Опа! А чего это я прослушал? Ага, парнишка — из феодалов. Тогда понятно, откуда такие познания в рубке на мечах…

— …Я убил на поединке Францва Тэйбуа, племянника Хэя Хайсбона, знатного норга. Люди Хайсбона набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать, и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца (блин! Так «манор» — это замок?!) мне возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старины Хэба…

— А ты дружил с настоящим Робином?

Энгельрик мнется. Интересно, с чего бы это?..

— Извини, Рьмэн Гудкхой, но… Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда… — он сбивается и умолкает, опустив глаза.

Клиент дозрел. Я чуть толкаю его в плечо, а когда он удивленно поднимает на меня глаза, протягиваю ему свою руку:

— Я хочу быть твоим другом, Энгельрик. Ты хочешь стать моим другом?

Он молчит, потом порывисто хватает мою руку, но вместо того, чтобы пожать, зачем-то прикладывает ее ко лбу:

— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Рьмэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что разрешил мне желать! Отныне я — твое плечо, Рьмэн Гудкхой! Будь уверен во мне!

— И ты верь мне. Я не предам тебя, не брошу, не оставлю одного. А если ты сможешь дать Альгейде больше счастья, чем я, и она будет с тобой — пусть будет так!

Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день Энгельрик уже вовсю дрессировал остальную ораву, обучая их великому искусству фехтования. Ну, это значит — раз.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Энгельрик Ли

Я знаю Робина уже скоро два года. И всегда он мне не нравился. Раньше — не так, как сейчас, но все равно — не нравился. Неулыбчивый, грубый, недалекий в своих рассуждениях йомен. И ненавидит меня. Раньше, стоило ему услышать мое имя, рычал и плевался, точно дикий камелеопард[12]. Особенно когда говорил сквозь зубы. Напившись, он здорово издевался надо мной. А напивался он регулярно.

Да, ему, безусловно, было неприятно, что в его банде есть человек благородной крови, чьи предки пировали в залах наших старых королей, когда его предки убирали в хлеву навоз. Я старался не обращать на это внимания и смотрел на его грубые шутки и подначки сквозь пальцы. В конце концов, отец Робина выручил меня. Не задаром, разумеется: отец заплатил пять марок золотом и дал старому разбойнику пять отличных копий, два совсем новых кожаных гамбизона[13], простеганных конским волосом, три бочонка эля, мешок ячменя, свинью, боевой топор и короткий меч. Но все же старый Хэб помнит, что отец был другом его старого хозяина, Торстина Глейва, и что мы всегда были добры к своим сокменам, коттариям и вилланам[14]. И мог одернуть сына, если он уж очень разойдется. Да и идти мне все равно было некуда. Приходилось, плюнув на скотство и грязь, жить дальше. Наверное, постепенно мы привыкли бы друг к другу. Если бы не Альгейда…

Альгейда, Альгейда, ненаглядная Альгейда… Она считалась его подругой, но проявляла ко мне сострадание, а иногда даже согревала ночью, если Робин отправлялся на очередную вылазку. Все знали о том, что Альгейда никак не может выбрать между мной и Робином. А ни один из нас не желал делиться этим прекрасным цветком. Что-то должно было произойти…

Может, я и не очень хорошо поступил, и душа моя должна была быть погублена, но терпеть этого грубого грязного смердящего йомена я больше не мог. После очередной ночи, проведенной с Альгейдой, я, наконец, решился. Пусть он только вернется. Когда все перепьются, ткну его мечом, схвачу Альгейду, и ищите ветра! На Англии свет клином не сошелся. Я — хороший воин, любой сеньор будет рад видеть меня в своей дружине! Может, даже возьмет в оруженосцы. А там и до рыцарского пояса недолго. Насчет Альгейды я не волновался и не сомневался. Никто никогда не посмеет обидеть служанку воина, а то и оруженосца! А в будущем, если будет нужно, я признаю наших детей своими бастардами, с правом наследования герба! Ведь я в самом деле люблю эту рыжую красотку…

Однако меня постигло горькое разочарование. Именно в тот день, когда я хотел одним ударом своего клинка проучить Робина и разрешить все вопросы, его схватили. Мне самому еле удалось избежать плена.

Надо признать, что если бы не Робин, нам пришлось бы туго. Но он мужественно защищался и вообще вел себя как благородный человек. Но его все равно схватили и после допроса повесили. Я искренне считаю, что шериф и его прихвостни грубо попрали все божеские и человеческие законы. Отец Робина был свободным человеком, так что вешать его без приговора королевского суда было просто подлостью и, я бы сказал, наглостью!

Но после меня постигло жестокое, глубочайшее разочарование. Я-то был уверен, что Альгейда любит меня, а Робину лишь уступает, как сыну атамана, но — увы! Как же я заблуждался! Узнав о гибели Робина, бедняжка перестала есть. Почти совсем! Все время сидела под деревом, молчала, а иногда — плакала. Иногда мне удавалось заставить ее съесть кусочек оленины или выпить глоток вина, но этого было явно недостаточно. С каждым днем Альгейда становилась все бледнее, все тише, все прозрачнее. Было видно, что тоскует она по Робину даже больше, чем старый Хэб.

А старик, верно, чокнулся от горя! Он каждый день устраивал поминки по сыну, не предпринимая, однако, попыток отомстить. Хотя это не удивительно: что он мог против обученных вооруженных благородных воинов? Ничего! А Альгейда медленно умирала, и я ничем не мог помочь ей. Только горячей молитвой, кою и возносил ежеутренне и ежевечерне. Как я просил оставить Альгейде жизнь! И я был услышан. Господь наш, царь небесный Иисус Христос и все святые угодники сжалились надо мной и не остались глухи к моим мольбам…

Нет, я и раньше знал, что не слишком-то везучий и что ко мне можно смело отнести прозвище нашего последнего короля[15], но чтобы так!.. Господи! Зачем ты вынул эту мразь, этого выродка — молодого Хэба из петли и воскресил! Чем согрешил я, господи, что ты караешь меня столь немилосердно?!!

На него наткнулся наш дозор, сидевший в засаде на дороге. Сначала Робина не узнали, потому как одежда на нем была самая что ни на есть бесовская, да и шел он так, словно впервые оказался в Шервудском лесу. Чтобы привлечь его внимание, дозор пустил несколько стрел, но Хэб-младший оказал такое яростное сопротивление, что Эльфера Лысого приволокли в лагерь изрядно охромевшим, и ему еще повезло, потому что Робин собирался его прирезать. К счастью для всех, Билль Статли шарахнул Робина по голове дубиной, и тот угомонился. Но в лагерь его пришлось нести.

Принесли его, и старый Хэб на радостях лишился последнего ума. Прыгает по поляне, точно мартовский заяц, и вопит, что ангелы господни возвратили ему сына. От его воплей Робин было пришел в себя, но то, что было потом… Произошло совершенно невероятное. Робин потребовал, чтобы ему вернули его кошель. В этом, собственно, не было ничего невероятного — он всегда был прижимист, этот грязный навозник, но Робин неожиданно раздал свою добычу всем. И не оставил себе даже пенни, даже осьмушки пенни! От изумления я чуть не подавился олениной. Робин сам, своей волей роздал деньги?! И плащ, подбитый лисьим мехом, продырявленный стрелами всего в шести местах?! И красивейшее, совсем новое сюрко?[16] И шелковую рубаху?! И щегольские туфли, шитые золотом?! Сам отдал?! Мир перевернулся…

Но эта странность была ничто по сравнению с остальным. Во-первых, этот «Робин» начисто забыл человеческий язык и лопотал что-то на непонятном тарабарском наречии, где на всю фразу приходилось два-три ясных слова. Он махал руками, что твой аист крыльями. А уж как он пил… Как он пил!!! Кубок за кубком он пил драгоценное бордоское так, словно это была вода. Даже не икая, не рыгая и не отдуваясь! Пречистая Дева Мария, тут дело нечистое…

Но тут мне стало не до удивления, потому что Альгейда наконец разглядела причину поднявшегося на поляне шума и бросилась к своему «замечательному» Робину со всех ног и повисла у него на шее. Она шепчет ему на ухо, как она любит его, как не верила в его смерть, как ждала его… Ну хорошо же, Робин Хэб! Еще посмотрим, надолго ли ты воскрес!..

Следующее утро выдалось нелегкое — гуляли мы знатно. Хэб велел выкатить даже те бочки, которые мы собирались продать знакомому купцу — Исааку из Йорка. Ах, Альгейда, милая Альгейда… За что ты так со мной, рыжая красотка?.. Ушла со своим Робином и всю ночь была с ним. Будь ты проклят, Робин Хэб! Будь прокляты все эти взвизги, крики и стоны страсти, что я был принужден слушать до тех пор, пока вино и эта… как ее?.. девка из Сайлса, пришедшая к нам со своими родичами, не заставили меня забыться в тяжелом сне.

Да, это ревность. Да, все возненавидят меня, но сегодня все должно свершиться! Раз и навсегда! Меч мой всегда при мне. Я встал и пошел искать этого выродка. И нашел…

Его отец уже начинал отчитывать своего отпрыска! А тот, вместо того чтобы высказать своему отцу, что тот старый козел, похотливый хряк и пустоголовое ничтожество, даже не сопротивляется! Так, лопочет что-то на своем непонятном наречии, но не зло, а… примирительно?! Это Робин-то — примирительно?!! Да не может быть… Да это не он!!!

Хэб, должно быть, тоже что-то заподозрил. А потому и решил проверить Робина стрельбой из лука. У нас лучше Робина луком владеет только Билль Статли, но и молодой Хэб лучник был хоть куда! Не уступал валлийским наемникам. И вот теперь испытание…

А Робер-то и рад. Как?!! Еще и плюется?! Лук, видите ли, ему не нравится. Что?! Ты это мне?! Святой Климент, дай мне вынести это оскорбление, а не броситься на него прямо здесь! Послать меня за своими грязными вещами, будто какого-то раба или виллана?!! Да я…

Стоп! А почему ты не оскорбил меня? Почему не назвал «саксонским щенком норманнских псов»? И обратился ко мне, пусть на своем, никому не понятном языке, но нормально, а не как обычно: «Эй ты, благородный козел!»

Господь моя крепость! Святая Катарина! Спаси меня, раба божьего!..

Дьявол! Нет. Колдун! Только черный колдун, слуга духов холмов и прочих фэйри, мог договориться с дьяволом не только о жизни, но и подарке! Это что за?.. Что это, господи?.. Уродливая коряга с дырами… это — лук? Это — не лук! Это чертов лук!..

Царю небесный! Вы гляньте! Попал. Да не один раз, а три! Бьюсь об заклад: никто ни в Мерсии, ни в Нортумбрии… да что там — в Нортумбрии! В целом свете никто не сможет так точно и так быстро вогнать три стрелы! Ни за что и никогда!!!

Хэба увиденное даже не смутило. Он продолжил игру. Теперь и с яблоком на голове. Иногда Робин рисковал стрелять в яблоко, лежащее на голове родного отца. В последний момент старый Хэб, повинуясь знаку молодого, резко нагибался, и стрела пронзала яблоко, летящее к земле. Иногда. Но тут… Робин, явно рисуясь, закрыл глаза и всадил стрелу в яблоко, лежащее на голове своего отца, вслепую! Тот даже пригнуться не успел…

Я все понял, сволочь, черная душонка! Ты так испугался встречи с создателем и расплаты за свои грехи, что продал душу дьяволу! Твой лук из ребра самого Люцифера, и теперь ты получил еще и признание банды, которого и без того было в избытке. И, конечно же, мою Альгейду! А вот не отдам! Никогда не отдам!

Собака! Как же тебе не попасть, если тебе сам черт в глаз залез и куда метить показывает. Собака. Опять пьянка? Ну ладно. Если вино еще есть, то можно и повторить. Что ты там орешь, Хэб? Что это твой сын? Ты глаза, что ли, потерял?! Конечно, это твой сын! Только теперь еще и сын дьявола! Сукин сын!..

Несколько следующих дней прошли как-то странно. Сколько раз мы с Робином пересекались глазами, сколько раз я заступал ему дорогу, но он всегда смотрел на меня, как… как на своего! Ни капли презрения! Ни намека на вызов! Ни малейшей обиды! Даже рука не поднимается убить его. Будто и не он совсем. Повадки другие. Он даже ходить стал иначе. Раньше он ходил по поляне и по лесу так, словно все должны уступать ему дорогу, а теперь… Теперь он ходит, словно насторожившийся волк. Будто все время охотится. А с Альгейдой… Раньше, бывало, он и покрикивал на нее, и тумака мог дать. А сейчас… Сейчас он с ней нежен и заботлив, точно он — не он, а ее родная мать! Не-ет, тут дело нечисто…

Хэб вновь пошел на вылазку. Ну конечно. Вино кончилось, можно и побегать. Взял с собой Робина, Статли и еще десяток. А меня оставил на поляне. Сказал, что нельзя оставить лагерь без пригляда хоть одного хорошего воина. Решил лестью скрыть свою тревогу за исход нашей возможной стычки со своим «сыночком». Бедный Хэб! Ему ведь даже не объяснишь, кого он пригрел на своей груди…

— …Альгейда, можно поговорить с тобой?

Она обернулась, посмотрела мне в глаза. И в ее взгляде я не увидел не то что любви, а даже того сострадания, которое видел раньше!

— Что тебе, Энгельрик?

Какая же она все-таки у меня красивая! Как прекрасны ее губы, как стройны ноги, как соблазнительно выглядывает из выреза грудь… но… что это у нее в ложбинке меж грудей?! Нет!..

— Ты зачем взяла его кольцо? Это знак дьявола, это — его печать! Брось его! Скорее!

— Нет! — Альгейда чуть не плачет. — Когда за ним придет дьявол, я оденусь в его одежду и покажу кольцо. Тогда он заберет меня, а Робин будет жить. Я живу только для него! Уйди! Оставь меня, не прикасайся ко мне!

Вот так вот. Всего несколько фраз, и я понял, что она уже не будет меня любить, пока на моем пути есть этот мерзкий червяк. Все решится завтра. Завтра!..

…Кто смеет меня так рано будить? Чего? Какая тренировка! Прочь! Не сметь!..

Убью того, кто посмел кинуть меня на середину поляны. Робин. И что ты предлагаешь делать? Бегать? Э? А это что такое? От-жима-ние. Забавно. И что? А ведь трудно это. Достаточно трудно. Многие выдыхаются. Сколько я лестных слов слышу в его адрес. Но… с ним явно что-то не то.

Обычно он бы избил любого, кто осмелился бы сказать такое…

Что? Ты опупел? Еще бежать? Боже, смилуйся над нами!

А мужики-то уже говорят меж собой, будто сбежал Робин из самого пекла и принес нам силу и мощь. Как же. Не Роб это. Может, и был наш прошлый предводитель на рогах у дьявола, только это — не он! Может, Хэб по молодости еще себе сыночка сделал? Говорят, ходок он был. До сих пор от него наши девушки лагерные тащатся. А жены я у него и не видел. То ли родами умерла, то ли норманн какой убил. Слухи-слухи. Хотя я, пожалуй, скорее готов поверить в рогатого и нечистого, чем в этого гада, который изображает из себя Роба…

Наконец это издевательство кончилось. И к «Робину» тут же подскочила Альгейда. НЕНАВИЖУ! Чтобы не видеть и не слышать всего этого, я пошел в лес. Может, до чего-нибудь и додумаюсь. Строить коварные планы не люблю, но раз уж враг силен, придется думать…

— Энгельрик?

Я вздрогнул от неожиданности. Вот и пришел тот самый момент, когда надо поговорить и понять, кто же или что же он такое? А не получил ли он в пекле всепрощение и теперь горит желанием сочетать нас с Альгейдой законным браком? Вряд ли, скорее он меня сейчас застрелит за Альгейду и за мою любовь. Но я-то тебе так просто не дамся, слуга тьмы!..

— Энгельрик, слушать. Я хотеть тебя изготовить командир. Ты учить парни меч.

Что? Он просит меня потренировать наших, вместо того чтобы сразу дать по морде? Я правильно понял его ломаную речь? Интересно, в какую это игру он играет?

— Мне ничего не надо от тебя, колдун! — я постарался как можно грознее ответить и невзначай кладу руку на меч.

— Для что ты звать я колдун? Разве ты видеть хоть одна раз я колдовать?

По-моему, он изображает из себя юродивого. А если он не играет? Но все равно: не настоящий ты Робин! Тот бы уже хладнокровно вонзил в меня стрелу, а потом бы еще и похвалялся, как ловко прикончил «благородную шавку»!.. Так, если через минуту он не начнет хоть что-то делать, я сам его убью. Рука уже стискивает рукоять меча до тихого хруста костяшек:

— А кто же ты, если не колдун? Ты посмотри на себя! Джильберт рехнулся от горя, когда Робина повесили, и теперь готов любого, мало-мальски похожего, принять за своего сына! Но ты посмотри на себя! Какой ты Робин? Ты не умеешь говорить, ты стреляешь из лука, как сам дьявол, на тебе колдовская одежда! Кто же ты, если не колдун?!

Стоило бы добавить, что я его презираю и хочу перерезать глотку, и сам дьявол не спасет его.

— Послушать, Энгельрик. Я не быть колдун. Я быть человек, как ты или Хэб.

— Еще скажи, что ты — Робин Хэб!

— Нет. Я не быть Робин Хэб. Я быть Рьмэн Гудкхой. Я прийти далеко. Из там, — взмах руки куда-то на восход. — Там носить такой одежда, как на я. Там говорить, как я. Там мой дом. Там Лоуксцевоу.

Ах ты!.. Так вот оно что! Значит, я был прав. Это еще какой-то сын Хэба. Ну ладно. Это уже лучше. Но я тем более не отдам Альгейду какому-то проходимцу.

— Как же тебя угораздило попасть к нам, Рьмэн Гудкхой из Лоуксцевоу? Зачем ты к нам попал?

— Это очень долго говорить, Энгельрик. Я не все знать, как назвать. Сначала — много вода, потом — много земля. Долго. Много. И я быть здесь.

Кажется, он говорит честно. И… душевно как-то. Вообще, он внушает доверие, в отличие от своего предшественника. Пожалуй, прежде чем ударить его мечом, я должен дать ему хотя бы высказаться…

— Альгейда… Она знает, что ты — не Робин?

— Я-a… Алька — знать. Только она думать, я знать дьявол. Я платить за быть здесь душа, иметь лук, иметь сила, иметь уметь убить рыцари.

Ничего-ничего. Так думает весь наш лагерь. Стоп! Как ты сказал?!

— Она знает, что ты — не Робин, но все равно… с тобой?

Наверное, мои глаза выдали меня. Чувствую, как в уголках собирается крупная слеза. Стараясь не подать вида, я смахнул ее с лица, словно отогнал муху, но, должно быть, неосторожно. Он подошел ко мне и вдруг обнял за плечи, начиная что-то объяснять:

— Слушать, я не иметь обещать ты Альгейду. Она так решать, она иметь право решать. Но пусть мы быть друзья. Я не стать убивать тебя, если Альгейда решить по-другому. Если ты уметь отбить ее у я — отбить!

У меня от его слов даже рот открылся! Мерзавец! Подлец! Да как он смеет?!!

— Ты ее не любишь. Ты не должен быть с ней! — я схватился за меч, готовясь выдернуть его и пронзить этого негодяя! Пусть больше он не причинит боли и горя. Никому…

Но Робин и не думает отступать:

— Ты не понимать. Я любить Альгейда с так сила, что если с ты она быть счастье много, чем с я мало — пусть идти к ты! Если с ты счастья много, а с я — мало, пусть с ты!

Как это? А-а-а… Не может быть!.. Так не бывает!!!

Я опустил глаза. У меня не укладывалось это в голове. Не может такого быть. Я не правильно его понял…

— Ты сейчас сказал правду? — Голос предательски задрожал. — Ты любишь ее так, что ради ее счастья готов ее отпустить? Верно? — Он кивает. — Послушай, Рьмэн, ведь ты, наверное, еще не знаешь, что я — не из вилланов. Я сын и наследник сэра Ли из Вирисдэля. Я убил на поединке Франсуа Тайбуа. Племянника Гая Гисборна, знатного норманна. Люди Гисборна набросились на меня и посадили в тюрьму. Ночью мне удалось бежать, и вот уже год, как я здесь. В манор моего отца мне возвращаться нельзя — меня там сразу же схватят. Вот и брожу с молодцами старого Хэба…

— А ты дружить с настоящий бывший Робин?

Я слегка замялся. Ладно. Придется рассказать, ведь все равно узнает:

— Извини, Рьмэн Гудкхой, но… Нет, клянусь святым Климентом! Я не был его другом, как он не был моим! Он был дерзок, он с самого начала предлагал меня повесить, и потом Альгейда…

И я сбиваюсь и опять опускаю глаза. Наверное, стоило было бы уйти, чтобы не позориться, но что-то тянуло меня к этому Рьмэну.

— Я хотеть быть ты друг, Энгельрик. Ты хотеть быть я друг?

Он протягивает мне руку. Странный жест. Древний жест. Один монах, который пытался научить меня грамоте, рассказывал, что в древности, предлагая дружить или просто здороваясь, люди протягивали вперед правую руку, показывая, что в ней нет оружия. Откуда же ты, Рьмэн Гудкхой? Я прижимаю его руку к своему лбу, как принято у нас, благородных саксов, кладу ему свою правую руку на лоб и быстрой скороговоркой произношу старинную формулу дружбы, добавив в нее своего святого покровителя:

— Клянусь святым Климентом, я буду тебе верным другом Рьмэн Гудкхой! И никогда не возжелаю ничего твоего, кроме того, что ты разрешишь мне возжелать! Отныне, я — твое плечо, Рьмэн Гудкхой! Будь уверен во мне!

— И ты верить я. Я нет предать, нет бросить, нет оставить один ты. А если ты уметь дать Альгейда много счастья, чем я, и она быть с ты — пусть быть так!

Мы еще долго клялись друг дружке в вечной дружбе. А на следующий день я уже тренировал парней и общался с Робином на равных. Все-таки он настоящий Роб, а не та сволочь, которую, должно быть, уже расклевали виселичные вороны. Он не умел любить так, как Рьмэн.

И все те шутки про дьявольщину я стараюсь пресекать. Он не продавал душу, а умножил ее в себе.

Господи, помилуй его, ибо он добрый человек и явно благородного рода. Пресвятая Дева Мария, храни его, нашего Робина Гудкхоу.

Глава 7

О том, что крепости, которых не могли бы взять большевики, встречаются крайне редко

Прошло еще месяца полтора — честно говоря, я сбился со счета дней после того, как оставил свой «Ролекс» в рюкзаке и он встал, — так вот по прошествии примерно полутора месяцев я решил, что пора нам на первую вылазку. Серьезную. Не пощипать купца на большой дороге, а всерьез, на чей-нибудь манор. Взять замок штурмом нам, ясен перец, не светит, но хоть посмотреть наяву, полюбопытствовать на тему слабых мест, да и попытаться прищучить какого-нибудь сёра — пусть не самого, так дружину ему подсократить.

За полтора месяца в нашем отряде произошли изменения. Десяток голодранцев, не вынеся тягот крутой армейской жизни, сдернули в неизвестном направлении. Да и скатертью дорога, уроды! Я из вас людей делал, а не хотите — так и подыхайте уродами. Зато остальные поднатаскались, подучились, подтянулись — в общем, если еще не готовые солдаты, то уж как минимум — «черпаки»[17].

Кстати, и с оружием в отряде ситуация улучшилась. Теперь у нас имеется сорок настоящих боевых копий, с которыми умеют обращаться все бойцы; двадцать три окованных железными полосами дубины — серьезное, кстати, оружие, если в умелых руках; пятнадцать настоящих боевых топоров на длиннющих — метра в полтора — древках; две алебарды и целых девять мечей, не считая трофейного ятагана, который я оставил себе. Оказалось, что тут самое дорогое оружие — меч. Он один стоит чуть ли не как все наши топоры, алебарды и копья, вместе взятые.

Поначалу меня это поразило. Энгельрик поведал мне как-то на досуге, что сделать, к примеру, хорошее копье — ой-ой-ой, сколько возни! Деревяшку из ясеня чуть не три года выдерживают, да еще клей варят и жилы… Вещь-то вроде не из дешевых быть должна. А оказалось, что меч еще дороже. Много дороже. Тут со сталью какие-то проблемы, а потому меч — сильно дорогой. Очень сильно…

Все остальное оружие, если не считать двух хороших луков, доброго слова не стоит. Простые дубинки, какие-то ножи, примитивные луки — вот, собственно, и все. А байда у нас здоровая — без малого шесть десятков рыл. Два взвода отдай и не греши.

Первое и главное, что я провел в нашей бан… хм, а, пожалуй, теперь уже и не банде, не шайке какой-нибудь, а самом настоящем отряде, — разделил вверенное мне подразделение на два взвода. Теперь у меня два взводных: Энгельрик Ли командует взводом ближнего боя, и Билль Статли — взводом стрелков. Стрелки у нас пока еще так себе — луком за неделю пользоваться не научишь. И за месяц — тоже. Дай бог через год парни освоят луки более или менее, хотя, конечно, скорее — менее. Кстати, Билль сказал, что у них тут иногда попадаются какие-то «вэллис», так вот у них луки — хорошие. Мой предшественник как раз и обзавелся луком такого вот «вэллис». Интересно, это хоть люди или эльфы какие-нибудь, вроде тех, в которых играла одна моя знакомая?..

— Робин, Робин!

О, вот и Статли, легок на помине. Чего тебе, родной?

— Робин! Там… по дороге… отряд…

— Билль, переведи дух сперва. А то ж никто не понимает, что ты там говоришь?

Бойцы, которых я гонял по полосе препятствий, захихикали. Ну, в принципе они правы: мой язык еще очень далек от совершенства, и меня не понимают куда чаще. Но что это за мода такая, над старшим смеяться?

— Отставить! Вы эти хиханьки оставьте для своей хаханьки! — Ребятки заметно сбледнули с лица и тут же подтянулись. Я повернулся к Статли: — Говори!

— Дальний дозор передал: по дороге в Нутыхам движется отряд. Примерно два десятка. Всадников и пеших поровну. С ними бабы. Можем перехватить, если поторопимся…

Пожалуй, и правда — можем успеть…

— Прекратить занятия! Рота!.. То есть отряд! В две шеренги! Становись!

Банда бодрячком строится в две не слишком ровные линии. Что приятно — уже с оружием.

— Равняйсь! Смирно! Равнение на середину!

Ладно, за равнение в строю я их потом взгрею. Сейчас — не до этого. О, папашка торопится…

Упругим шагом я подхожу к Хэбу, встаю по стойке «смирно» и рапортую:

— Атаман, отряд построен. Дозор обнаружил отряд, двигающийся в город. Возможно перехватить. Прикажете выступать?

Так и не привыкший к армейским порядкам Хэб смущенно кивает:

— Эта… Дык… Оно, конечно… Чего ж?.. Надо…

Очень содержательный приказ… Ну, тогда я…

— Отряд, слушай мою команду! Нале-ВО! Бегом… МАРШ!

Неровные колонны начинают перемещение экономической трусцой. А ко мне уже подбегают Энгельрик и Билль.

— Так, отлично, парни. Энгельс (Ну не выговаривается у меня «Энгельрик» на бегу! А так хоть что-то знакомое…), ты со своими сидишь тихо, до пятого залпа. Смотрите, чтобы никто не ломанул я в лес, а то ищи его потом по кустам. После пятого залпа — броском на дорогу и берем уцелевших. Маркс (Это — позывной Статли. Так, по аналогии…), возьмешь свой взвод и прикроешь дорогу стрелами. Без команды не стрелять! Команда — стрела со свистком. Все ясно?

Оба молча кивают, экономя дыхание.

— Вопросы? Нет вопросов? Тогда надбавим темп…

До заветного поворота мы добежали примерно за четверть часа. Если прикинуть, с какой скоростью бежал Статли сообщить нам о караване, то минут десять у нас в запасе есть. Отлично… Заранее подрубленные деревья с шумом рухнули, перекрывая дорогу. Засада готова. А ну-ка, выйдем, поглядим, как там наши орлы замаскировались…

Упс! Вот и они, долгожданные гости. Так-с, прикинем расклад сил… Во главе каравана мужик среднего возраста, среднего роста и, скорее всего, средних умственных способностей. Потому как перекрыл сам себе дорогу своими же пехотинцами. Те бодро топали, неся на плечах какие-то весьма зверского вида хреновины с длинными широкими остриями и изогнутыми крюками. За ними — явно командир: в цветном балахоне поверх кольчуги, в железном горшке на башке и со щитом на боку. На щите намалевано нечто, надо думать — герб. Рядом с ним — девчонка в длиннющем платье и какой-то непонятной шапочке — не шапочке, а в чем-то таком… дырявое, блестящее и сильно дорогое, надо полагать. Если завалим — будет Альгейде подарок…

Позади мужика со щитом ехали восемь всадников. Все в «свитерах»-кольчугах, с копьями в руках и мечами на поясах. Сурьезные такие мальчики, сразу видать — конвой. А позади всей этой оравы резво трусили еще пятеро с длинными, английскими луками. Вот те, бабушка, и Юрьев день! Это чего, у местного босса англичане служат?..

Но додумать эту мудрую мысль я не успел. Пехотинцы с крючковатым оружием остановились у поваленных деревьев, на секунду задумались, а затем, дружно вонзив крючки своих штуковин в древесный ствол, с упорством муравьев поволокли его в сторону. Э-э, нет, так мы с вами не договаривались…

Стрела со свистулькой издала резкий пронзительный звук и угодила аккуратно в грудь мужику со щитом. Честно говоря, я ожидал, что отправлю его к праотцам, но, видать, у него кроме кольчуги имелась еще какая-то железяка на теле. Однако из седла его все-таки выбросило. И тут же на отряд посыпались стрелы взвода Статли. Ого! Те пятеро «англичан» начали отвечать, да как лихо! Если я не ошибаюсь, а ошибаюсь я в таких делах редко, уже трое наших вскрикнули. Ну, значит, так…

Первая же стрела угодила одному из «англичан» аккурат промеж лопаток. Хэх! Он умудрился, заваливаясь, пустить стрелу в бок своему товарищу. Лихо это я: одной стрелой двоих упокоил. На еще! И еще!..

Последнего из «англичан» достал, скорее всего, сам Статли, если только в его взводе никто не обзавелся стрелами с белым оперением, в подражание командиру. И классно достал. Оставшийся один лучник попробовал удрать, петляя точно заяц. Я промахнулся по нему пару раз и уже хотел плюнуть, когда последняя из посланных вслед удирающему стрела вонзилась точнехонько в основание черепа. Отлично! Даже если мы больше ничем не разживемся, то пять хороших луков — совсем не мало!..

Остальной отряд тем временем заметался на дороге. Солдаты бросили бревно и теперь искали укрытие от стрел, а всадники сомкнулись в кулак и рванули туда, откуда только что пришли. Вместе с ними скакал и вновь оказавшийся в седле командир. Ничего, далеко не уйдут. Дорога петляет, а мы по лесу, напрямки. Сейчас вот на дорогу выйду — еще парочку вдогон положу…

Ох ты! А девчонка-то ихняя осталась! На пехотинцев уже насели ребята Энгельрика, и исход той схватки не внушает мне опасений. А девчонка… Конь у нее задурил, что ли? Белая вся, в узду рукой вцепилась, а в другой… хлыстика-то и нет. Вот он валяется… Да ладно, на что она мне? Я Альгейде еще чего-нибудь добуду, а эта… Да пусть ее!

Я опускаю лук и подхожу к всаднице. Одной рукой ухватываю ее кобылку за узду, а другой подбираю с земли хлыст:

— Красавица, вы, кажется, обронили?..

С этими словами я протягиваю ей хлыст. Она обалдело смотрит на меня, и тут… Черт! Силен дьявол соблазна! На всякий случай скашиваю глаза… Энгельрик занят: он увлеченно рубится с единственным дураком, не пожелавшим бросить оружие, и ни хрена вокруг не замечает. Его бойцы оживленно обсуждают перипетии поединка и тоже не способны реагировать на внешние раздражители. Ну, тогда…

Когда девица уже взяла хлыст в руку, я на секунду задерживаю его конец в руке, а потом чуть дергаю его на себя. От неожиданности она наклоняется ко мне, и я целую ей руку. А что? Она — привлекательна, я — чертовски привлекателен, так пусть живет и помнит благородного разбойника. Буду стараться походить на Дубровского…

— Спокойно, Мария. Я — Дубровский…

Ой! Похоже, что про Дубровского я умудрился сказать вслух, иначе с чего бы девочка так округлила глаза? Крепко хлопаю ее кобылку по крупу, и всадница уносится вслед за убежавшей «надежной, вооруженной до зубов» охраной. И вовремя: радостные вопли сообщают, что поединок окончился. В нашу пользу.

Ко мне подходит Энгельрик. Его прямо-таки распирает от гордости:

— Робин, это было здорово! У нас — трое раненых, причем тяжелых — ни одного, а у них… — он выразительно обводит поле боя рукой. — Еще бы чуть-чуть, и ты расквитался бы со своим неправедным судьей!

— С кем? — похоже, я упустил какую-то важную птицу.

— Да ведь это же был сам сер Ральф Мурдах, червив из Нутыхамо, — Энгельрик делает круглые глаза, но потом вспоминает, что я — не совсем Робер Хэб, и, понизив голос, сообщает: — Это был тот самый ублюдок, который повесил… хм… тебя. И его дочка, молодая лять Марион…

Так, тогда планы меняются. Я-то собирался спокойно собрать трофеи и отправляться восвояси, но раз такое дело…

— Энгельс, а куда эти гады могли поскакать, не знаешь?

— Я думаю — в Дэйрволд. Это ближайший манор. Там Мурдах спрячется и…

— «И» отменяется. Собирай своих, я соберу ребят Статли. Как, ты говоришь, называется этот манор? Дряньволк? А попробуем-ка мы это манор на вкус!..

И уже через три часа мы внимательно разглядывали то, что тут называют манором. Ну-у… Этого я не боюсь: это — фигня, а не замок!

Вместо многометровых каменных стен с грозными башнями перед нами расположилось нечто, напоминающее… напоминающее… Вот, может, кто помнит: была такая иллюстрация в учебнике «Рассказы по истории СССР», там еще древнерусский город изображен? Вот почти то же самое, только, как говорится, «труба пониже и дым — пожиже!». На холме расположилась деревянная стена из довольно толстых бревен высотой метров в семь-восемь. То есть для моих «черпаков» — детский лепет! Башни, правда, имеются, но их всего три. Две — деревянные, не башни, а так — сторожевые вышки, прикрывающие ворота, и примитивный подъемный мостик. Третья, правда, вполне ничего себе башенка: каменная, здоровенная как сволочь, метров двадцать с лишком в высоту. Она ничего не прикрывает, а стоит себе чуть не посередине дерево-земляного манора. Надо полагать, это — штаб-квартира сёра, так сказать, главный сёртир. Ну, такое чудо-юдо мы штурмовать не готовы, но вот во двор деревянной крепости ворваться — да за милу душу! И прям сейчас и начнем!..

— Энгельс! Сооружайте из веток щиты и рубите шесты. Маркс! Маркс, ты где?! Ага. Значит, так: по моему сигналу берете под прицел ворота и верх частокола. Как только какая-нибудь сволочь высунется — бейте залпом. Вопросы?

Энгельрик отрицательно мотает головой и уносится к своим. Билль остается стоять передо мной.

— Ну, что у тебя?

— Робин, мы там пять длинных луков взяли. Ты же начал ребят на них тренировать, так, может, раздадим?

А что, идея неплохая… Правда, точности сегодня от них ждать не придется — к новому луку привыкать дня три надо, минимум. Зато дальнобойность и убойная сила возрастут прилично…

— Хорошо, Билль. Реши сам, кому раздать. А я пойду, посмотрю: далеко ли у них стрелы летят?

Метрах в двухстах от частокола я останавливаюсь. Так-с, ну что: стрелять будем?

Будем. Навесом ко мне из-за частокола летят три стрелы. Две с приличным недолетом, одна втыкается в землю у ног. Ага, значит, дальше я не пойду. А вот теперь можно и самому стрелами покидаться… Мой Bear Attack посылает за стену первую посланницу смерти. И еще одну, чуть в сторонку. И еще… еще… еще…

Я призывно взмахиваю рукой, и вскоре ко мне присоединяется Билль со своим композитником и еще двое, давно перевооруженные на «классику». Так, сейчас веселее будет…

После того как к нам подошли и те пятеро, что разжились нормальными луками только сегодня, во дворе манора стало, должно быть, очень неуютно. Потому что минут через десять из-за частокола донесся противный гнусавый звук какой-то трубы, подъемный мост с грохотом шлепнулся вниз, и прямо на нас помчались человек двадцать верховых с копьями наперевес.

Если бы я не терзал ребятишек своими занятиями, тут бы мы, наверное, и кончились. Лучники, не выдержав психологического давления атаки, дали бы деру, а так как конь скачет быстрее, чем человек, то разбегающихся накололи бы на копья, как жуков на булавки. Должно быть, бравый гарнизон на это и рассчитывал. Только ни хрена из этого не вышло — не на тех напали!..

Не отступив ни на шаг, мы дружно дали залп по приближающейся кавалерии. И еще один. И еще. Потом каждый бил с той скоростью, на которую был способен, но рыцарям от этого легче не стало. На землю свалилось больше половины отряда, остальным, хоть они и удержались в седлах, проблем со здоровьем тоже прибавилось. А из лесу с яростным ревом уже неслись, размахивая копьями, топорами, луками и дубинами, остальные воины нашей бан… да нет, уже не банды, а нормального отряда.

Уцелевшие всадники почли за благо рвануть обратно, под защиту частокола. Только не все успели. Двоих свалил я, одного — Статли, после чего мы ринулись вслед за отступающими и через пять-шесть минут уже карабкались по не закрытому до конца подъемному мосту. Рядом по шестам на стену влетело разом человек десять, среди которых был и Энгельрик. Ну, полдела сделано: внешняя ограда взята!

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная

наследница славного шерифа Нотингемского

Я загадала — если навстречу нам попадется больше мужчин, чем женщин, то поездка будет удачной. Хотя, если подумать, одно то, что отец взял меня с собой, — уже большая удача, да. Так надоело сидеть дома — ужас просто! Сидеть, вышивать, слушать нянькино бормотание о хороших манерах и девичьих добродетелях. Ох, сдается мне, что она вовсе не была так благочестива, когда пребывала в моих летах… Но теперь от нее то и дело слышишь о наивности девушек и о коварных мужчинах, которые только и поджидают, как бы сманить нас с пути добродетели на сомнительную дорожку порока…

Что-то никого не вижу я на моем пути, честно говоря, кто бы проявлял такое желание. Все больше попадаются такие, кому до меня и дела нет.

А может, права матушка, когда говорит, что это Пречистая Дева до поры до времени укрывает нас от похотливых мужских взглядов? Если так, то не отвлеклась ли она да и не позабыла ли обо мне? Ведь мне ни много ни мало — шестнадцатый год… А у матушки в пятнадцать уже подрастал первенец — братец мой безголовый Жолио, сложивший то, чего ему не было дано от рождения, где-то в Святой Земле, да и второй брат — безвременно скончавшийся Гриффин ап Ральф, был на подходе. А где же мой суженый? Заблудился, видать, на скользкой стезе порока — ведь все мужчины суть дьявольское отродье. Ну, по крайней мере, так нянька говорит.

Хотя матушка недавно проговорилась, что ко мне, оказывается, сватался барон фон де Бёф еще в прошлом году, а отец отчего-то взял да и отказал. Но самого его я спросить об этом, конечно, не посмела. А подслушать или иначе как выведать — не удалось…

Считать всех этих бредущих неведомо куда людей мне вскорости надоело… Поэтому я решила — если встречу влюбленную парочку, то исполнится мое желание. Ведь влюбленных всегда можно отличить от прочих людей, не правда ли? А желание — хоть какое-нибудь, пусть самое маленькое, не говоря уж о большом — у меня всегда найдется. Какое желание? Ну, это секрет, а как же иначе? Ведь если откроешь свое желание — оно нипочем не сбудется, это известно даже младенцу.

Но ни одна пара, о которой можно было сказать, что они влюблены, мне не встретилась.

А может, кто и попался бы, но разве их разберешь, если при нашем приближении все разбегаются кто куда? А те, кто не успел, склоняются к земле так низко, что и лиц-то не разглядишь…

Пока я обо всем этом раздумывала, не заметила, как и приехали в Дэйрволд.

И Розалинда, и Берта — дочери сэра Сайлса — так обрадовались моему приезду, что от радости чуть не задушили меня в объятиях, не переставая щебетать о каком-то сюрпризе… И я была очень рада, не то слово — нечасто мне выдается с ними повидаться… Только мы расселись, только начали разговор — их нянька дремлет в углу, огонь в камине потрескивает, никто нам не мешает — как дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась Матильда. Так вот что за сюрприз они мне приготовили! По правде сказать, я и не чаяла с ней свидеться…

Она смотрела на меня, улыбаясь знакомой мне с детства улыбкой, а я не могла и слова сказать… Да, здорово изменилась старшая дочка сэра Сайлса, ничего не скажешь!

Толстая и подурневшая, она переваливалась, как утка, и так запыхалась, пока дошла до кровати, что у меня аж сердце зашлось. Если это все, что достается нам на долю, то иногда и подумаешь, что монастырские стены не так уж и страшны. Во всяком случае, участь Христовой невесты не хуже, чем та судьба, которая выпадает большинству из нас — превратиться в ходячую утробу, исправно исторгающую на свет Божий очередное дитя…

Но поболтать от души нам так и не удалось — не успели мы перекинуться и парой фраз, как появилась их тощая злая мамаша — леди Исольда — и увела Матильду с собой. Удивляюсь, как ей вообще удалось до нас добраться — она теперь замужняя дама, и не пристало ей делить свое время с такими, как мы. Или это нас так тщательно берегут от того, чем она может с нами поделиться?

Вот и сейчас, стоило утихнуть шагам матери на лестнице, обе мои подружки разом повалились на кровать и захохотали.

— Да она давно нам рассказала, как все это происходит! — произнесла Берта и скорчила уморительную рожицу. — Еще в прошлый раз!

И обе девушки залились хохотом пуще прежнего.

А я подумала — к чему так пекутся о том, чтобы наши души избегали всего греховного, если сами же и утверждают, что у женского рода и души-то нет?

Помнится, попыталась я как-то обсудить эту мысль с нашим священником, но дело кончилось тем, что мне пришлось прочитать несчетное количество раз «Ave» и «Pater noster»[18]… Ну, хоть отцу не рассказал, и на том спасибо.

Конечно, все это идет от мужчин, тут и сомневаться не приходится… Они предпочитают считать женщин дурочками. И воистину глупа будет та из нас, кто даст им повод усомниться в своем мнении…

Матушка всегда говорит — ум женщины в том, чтобы, пользуясь им себе на благо, не показывать его мужчинам. И она совершенно права!

— Матильда сказала, — произнесла Розалинда, выискивая в корзиночке орех покрупнее, — что разделять ложе с мужчиной — то же самое, что вкушать сарацинский мед[19].

— Можно подумать, ты его пробовала! — иронично заметила Берта.

— Кого, мужчину?

— Мед сарацинский, дурочка! — засмеялась Берта. — Мы и видели с тобой эти сласти только издали, а достаться нам ничего и не досталось!

— Зато Матильде, погляжу, досталось досыта! — хихикнула Розалинда. — Вон как ее раздуло!

Мы проболтали весь день, а у меня из головы все никак не шла Матильда… Не показалась она мне особенно счастливой. Хотя бы потому, что на мой вопрос о муже, который я едва успела задать, она тихо ответила (слышала бы ее мамаша — наверное, упала бы в обморок), что он всего лишь тупая вонючая скотина…

Вот и думала я теперь — а как же любовь?

Всю ночь проворочалась, только под утро и заснула.

Время пролетело незаметно, и пришла пора собираться домой. Как же не хотелось мне уезжать — и сказать нельзя! Хоть по матушке я и соскучилась, но оказаться опять одной, без подруг — как это грустно… И я не выдержала — взмолилась Пречистой Деве и попросила, чтобы она нашла средство, как нам задержаться здесь подольше. Но ничего не помогло, и рано утром мы тронулись в обратный путь.

Погода была просто отвратительная, а на душе у меня — и того хуже. Да, знаю, негоже предаваться унынию и роптать на судьбу, но, как я ни старалась подумать о чем-нибудь более благочестивом, например, о житии святых или о чем-нибудь в этом роде, ничего не выходило… Повезло же Берте с Розалиндой! Даже после отъезда Матильды им есть с кем поговорить, кому поверить свои мечты и тайны. Не то что мне! Только матушка меня и понимает, но много ли времени найдется у жены шерифа, чтобы спокойно посидеть и поговорить? Единственная отрада — когда она на сносях… Бывало, что в последние месяцы перед родами она по целым дням не выходила из своей спальни, перекладывая все свои заботы по хозяйству на чужие плечи. Тогда можно было забраться к ней на кровать, улечься и болтать обо всем на свете… Но матушка давно уж не была в тягости — да и немудрено, в тридцать-то четыре года, да еще после того, как произвела на свет Божий девятерых детей. Из которых, правда, выжило только трое — два моих старших брата и я. Но, видно, так уж было угодно Богу…

И вот мы ехали и ехали, и все дальше оставался Дэйрволд, и все тяжелее становилось у меня на сердце. Опять одно и то же — опять сидеть, вышивать, молиться — и так день за днем…

Видно, мысли мои были столь тяжелы, что я и не расслышала, как меня окликнул отец. А между тем он попридержал коня и поравнялся с моей кобылкой.

— На Троицу, Марианна, ты выйдешь замуж за Гая Гисборна! — сказал он. — Я так решил.

И, пришпорив коня, поскакал вперед.

Кровь бросилась мне в голову. Замуж за Гая?! Матерь Божья, да неужели это правда?! Да от одной только этой мысли врата монастыря показались мне раем… Не говоря уж о моей девичьей жизни в родном доме!

Но если отец, словно утратив разум, собирается отдать меня в жены человеку, о котором ходит столь дурная слава по всему нашему графству, то на кого мне уповать и у кого искать защиты, как не у Господа?

Ибо, как ни почитаю я отца своего, но Бога почитаю больше — а в глазах Его вряд ли совершу благочестивое деяние, став женой богомерзкого содомита… да простит меня Отец наш небесный за такие слова.

…Сама не знаю, откуда взялись все эти люди, но мы вдруг оказались окружены со всех сторон. Их было очень много — целый отряд, и вид у них был такой свирепый, что я просто окаменела от страха. Вокруг творился настоящий ад, а я, словно Лотова жена, не могла пошевелиться… Наверное, тогда я хлыст и обронила.

Наши люди были храбры и дрались как львы, но силы были неравны. И нам ничего не оставалось, как во весь опор помчаться назад в Дэйрволд, чтобы искать там защиты.

Но напуганная свистом стрел, моя кобылка — обычно тихая и смирная — вдруг взвилась на дыбы, и я чуть не рухнула в грязь. А может, это и к лучшему? Сломать шею да и оказаться в Царствии Божьем сейчас, а не после долгой тоскливой жизни с человеком, который станет гоняться за всеми окрестными мальчиками, пока я буду увядать, как бесплодная смоковница…

И тут вдруг один из этих ужасных филистимлян оказался прямо передо мной. Он был так же свиреп и грязен, как и остальные, и я уже приготовилась к тому, что скоро встречу апостола Петра. Мне было очень страшно, но я знала, что дочь шерифа даже перед лицом опасности не должна показывать своего страха. Поэтому я просто принялась повторять про себя «Богородицу», но глаза не зажмурила.

Но он не поразил меня стрелой и не пронзил мечом. Вместо этого он протянул мне потерянный хлыст, и на мгновение наши руки соприкоснулись. Господь Вседержитель, я даже и помыслить не могла, что он решится на такое! А он так крепко держал меня и смотрел так, как простолюдины не смотрят. Да и не похож он был на простолюдина — высокий, широкоплечий, с уверенным, властным взглядом. А потом он вдруг взял и поцеловал мою руку! Но в его поцелуе не было и намека на почтительность. Проговорил что-то — а я и слов-то от страха не разобрала… Кажется он назвал мое имя… Назвал и свое — значит, и вправду не из простых, раз так со мной держится. Матерь Божья, да он иноземец! Но что точно он сказал? Что-то такое про ростки или про побеги?…Господь всемогущий, он что — из Плантагенетов?![20]

Глава 8

О том, что на каждого зайку-зазнайку найдется свой волк — зубами щелк

Я подозвал Энгельрика, и мы зашагали к башне-сёртиру, прикрывшись на всякий случай трофейными щитами. Энгельрик сейчас переводчиком потрудится, а то я еще не настолько хорошо освоил местное наречие, чтобы вести дипломатические переговоры.

— Эй! — я ударил ногой в тяжелую дубовую дверь, преграждавшую мне путь в башню. — Сова! Открывай! Медведь пришел.

— Эй, вы там, в донжоне! — озвучивает мою мысль напарник-переводчик.

Тишина. Однако… Заперлись и не выходят. Ну, понять их можно: никому неохота проверять нас на прочность после разгрома на дороге и в поле. А наши, я смотрю, уже полностью освоились и теперь бродят по внутреннему двору манора как по собственной даче. Везде заглядывают и тащат все, что плохо лежит. Во, уже и бочки выкатывают. Готовятся, наверное, к празднованию. Не рановато ли?..

Я еще раз шибанул в дверь рукояткой ятагана и повернулся к Энгельрику:

— Так! Переведи-ка им, чтоб выбрали быстро там внутри себя главного и заставили его говорить с нами. Если откажутся — запалим, к чертям собачьим, манор с четырех концов и проследим, чтоб никто не вылез!

После зычного призыва Энгельса внутри послышалось некоторое шевеление, а затем сверху раздалось:

— Что тебе надо, незаконнорожденный?!

На всякий пожарный я выглянул из-за щита: не собираются ли осажденные швырнуть в нас чем-нибудь тяжелым или острым? Вроде не собираются…

В узком высоком окошке третьего этажа объявился тот самый, с неприличной фамилией, который «меня» повесил. Занятно… Он без шлема, на лбу — белая повязка, на манер камикадзе. Сходства добавляет красное кровавое пятно на лбу. Кто ж это тебя так?..

— И вам здрасьте, — сообщил я, нахально разглядывая хамоватого переговорщика.

Тем временем Ральф Похабнофамильный тоже пригляделся ко мне и чуть не вывалился из окна. Сперва покраснел, потом побледнел, задергал глазом и задрожал губами…

— Робин Хэб? — как-то очень тихо и, я бы сказал, боязливо интересуется он.

Это червив у меня спрашивает или вопрос чисто риторический?..

— Слышь, червив, короче, смотри сюда. Мы соберем все, что понравится в маноре, и отваливаем. Вас не трогаем — возиться неохота. Уйдем — останетесь живы. Но если какая-нибудь шваль надумает мешаться или стрелять нам в спину — не взыщи. Натащим из лесу хвороста, обложим и подпалим к нехорошей маме. Догнал?

Энгельрик перевел мой ультиматум. Ральф Му… Ну, в общем, нехороший человек, выслушал меня, сохраняя гробовое молчание. Затем икнул.

— Я не врубился: это ты сейчас «да» сказал?

— Да, — хриплый, какой-то безжизненный ответ.

За моей спиной раздался приветственный рев. Это наши поддерживают меня радостными воплями. Хорошо, однако, когда вселяешь страх в сердца врагов. И уверенность — в сердца соратников…

— Быстрей, быстрей! — поторопил я Маркса и Энгельса.

Подбодренные своими командирами, парни повели грабеж в темпе чечетки. Через час или чуть больше все было кончено.

— Па-а-ашли!

Из ворот манора не торопясь выползает шесть телег, нагруженных припасами, трофейным оружием и всякой всячиной. Следом движутся все кони, которых мы нашли в маноре. В основном они навьючены мешками, узлами и прочим барахлом. Но на двух гордо восседаем мы с Энгельриком. Ну, я, как и полагается командиру — на лихом коне. А Энгельс — единственный в отряде, кто умеет сражаться верхом.

Проезжая через ворота, я оглядываюсь. Ишь ты! В одной из бойниц маячит сам Ральф Мурдах.

До сих пор не верит своему счастью, что жив остался. А в другой… Ну, дела! Из другой бойницы выглядывает та самая молодая лять Марион. Красотка…

На секунду мне показалось, что она смотрит только на меня. О-хо-хо! Опять меня заносит куда-то… Словно и нет тут никаких маноров, рыцарей, разбойников, леса и полей, а только пустое пространство. Пространство вечности. Пространство безвременья…

Да что это со мной, в самом-то деле?! Я что, от хорошенького личика разомлеть готов? В один момент? А вот те хрен!

— Эй, червив! Лучше сам зарежься, пока я тебя повторно не словил! А ты, девонька, жди: скоро свидимся! Подмойся пока…

Разумеется, ни хрена они из моей тирады не поняли. Ее даже Энгельрик переводить бы не взялся — слишком много новых понятий. А все равно приятно.

До кучи я засвистел «Не плачь, девчонка» и гордо выехал за ворота. И тут же ко мне подлетел Энгельс, двигавшийся в голове колонны:

— Робин, а ведь они нам мстить будут…

Парень встревожен. Долг командира — успокоить беспокойных и приободрить сомневающихся:

— Да? И как ты себе это представляешь? Устроят прочесывание всего леса? Флаг им в руки и барабан на шею! Представь-ка себе, как эти орлы попрутся по лесу, под нашими стрелами, да еще норовя попасть в засаду. Дороговато им такая прогулка встанет, а?

Энгельрик на секунду задумывается, но уже по его лицу видно: парень рисует в своем воображении красивые картинки если не поголовного уничтожения прочесывающих, то, как минимум, значительного сокращения их численности. Нужно поставить победную точку:

— А мы им еще пару-тройку сюрпризов подготовим — вообще из лесу не выйдут. Как поляки с Иваном Сусаниным.

После чего я пришпорил коня и предоставил счастливому парню самому домысливать, кто такие поляки и что с ними сотворил неведомый ему Иван Сусанин…

Уже за стенами манора я еще разок и оглянулся. Вот ведь чертовщина! Неужели девчонка так и торчит у окна? Да нет! Не может быть! Показалось, однако…

В лагерь наши ликующие взводы ввалились с шумом, гамом и какой-то разухабистой песенкой о плотнике, который пошел к любовнице, а оказался у своей тещи. Песня изобиловала такими подробностями, от которых покраснел бы и редактор «Пентхауса». Как бы ребята от такого вселенского счастья не заборзели. А то вон уже пьянствовать мостятся, а часовых, между прочим, выставить забыли…

Я накрутил хвоста Энгельрику и Биллю, и они резво рванули исполнять приказание. Скоро поляну покинули пятеро понурых несчастливцев, на которых пал выбор суровых взводных.

На остальных ликующих малолеток — если и не телом, так разумом — я махнул рукой. Веселитесь, мальчики, веселитесь. Почувствуйте себя героями. Великими и ужасными. Только добрый совет: не переусердствуйте. А то ведь я вас завтра с утра… а вы — с тяжелой головой… Да ладно, ладно… Шучу. Гуляйте, ребята!

Странно, но сегодня я устал, как давно уже не уставал. А в этом мире — так и никогда не уставал. Спать, спать, спать. Алька, ты где?..

Я рухнул на услужливо расстеленный плащ, Алька свернулась у меня под боком в уютный комочек, но сна не было. Из головы не шла эта лять Марион. Красивая девчонка… Как она изумилась, когда я протянул ей хлыст. А ведь она смотрела на меня там, во дворе, с явным интересом… Бли-и-ин! С каких пор я стал таким бабником? Алька, извини…

Проснулся я рано. Видимо, даже не рано, а поздно. Ночь еще была глубокой. Мысли крутились одна за другой. Я вышел в свет луны, сел на бревно, притащенное горе-лесорубами, и начал размышлять.

Есть же люди, которые высматривают в небе НЛО. Пытаются сделать машину времени. А вот некто Роман взял и изволил провалиться в… то ли в прошлое, то ли и вовсе — в другое измерение. И должен не просто жить дальше, а замещать вакантную должность народного мстителя — эдакого Стеньки Разина местного значения. Ведь как совпало-то! Батя — вылитая копия моего погибшего в автокатастрофе отца. Да какого черта «погибшего»?! Если я каждый день его вижу, говорю с ним, ем с ним одну и ту же еду, пью одну и ту же воду. И не только воду… Да и я-то как удачно совпал. Из лука стреляю. На покойного похож, как две капли. И что-то тут не то. Допустим, я так удачно вписался в эту сельскую идиллию, хотя трудно так назвать это дикое сообщество, а что дальше? Себя и ближнего своего я, допустим, обезопасил. А вот кто же против меня будет? Хоть бы знать своих врагов в лицо, ну, кроме этого, Ральфа с матерным прозвищем. А тут… хотя что-то в башке крутится, но вот выхода никак найти не может…

— Робин, — услышал я ласковый шепот. Видимо, уходя, я разбудил Альку. — Что-то беспокоит тебя?

Ее ласковые пальчики прыгали по моему плечу, и вскоре она обняла меня и слегка потерлась щекой о рубашку. Когда я разложил свои вещи из сумки, то первым делом приодел Альгейду. Подарил какие-то старые джинсы, которые она обрезала чуть не вдвое, и полосатую рубашку на пуговицах. Фасон ее, конечно, поразил. Так же как пуговицы, которые она научилась застегивать не с первого раза. Восторгам не было предела. Как мало нужно женщине для счастья…

— Да, — прижал я Альку к себе. — Я хочу знать будущее.

— У тебя есть великий дар! Вторая жизнь! Зачем тебе знать будущее?

— Что скрылось от меня? Я даже ума не приложу. А где мой папаша?

— Спит, наверное, со своей прекрасной Марион. Может, и мы пойдем? — подмигнула рыженькая обольстительница. Странно, оказывается, расстегивать на женщине мужскую рубашку довольно сложно…

Несмотря на все мои старания, легкая победа основательно подорвала дисциплину в отряде. Нет, караульная служба исполнялась, и на зарядку парни выбегали, и тренировались до седьмого пота. Но оборзели. Другого слова я подобрать не могу. Все чаще и чаще бойцы в свободное от службы время отправлялись не в лес по грибы, а в ближайшие деревушки — по бабам! И никакие наказания не могли их остановить. Ситуация стала удивительно напоминать старинную песню «Тучи над городом встали. В воздухе пахнет грозой…». Причем грозой уже не просто пахло, а прямо-таки разило на километр…

— Робин! Робин! — Ко мне со всех ног мчался рыжий ражий детинушка Клем. — Там! Там!..

«Там» оказалось возле дуба на нашей поляне, которую оглашали истошные женские рыдания. Источник плача сыскался быстро. Папашина пассия — Марион. Она стояла, прижавшись к дубу, а на ее лохмотьях расплывались подозрительные бурые пятна.

— Что произошло? — рявкнул я на бегу.

Узрев меня, Марион попыталась шагнуть мне навстречу, но не справившись с ногами упала:

— Твой отец! Там! — ткнула она куда-то вдаль и вырубилась.

— Воды! Живо, маму вашу!

Марион облили водой, потом влили воды ей в рот. Она приоткрывает глаза:

— Беги, Робин, спасайся… Червив… Он схватил Джильберта… Тот оборонялся… я убежала… он велел передать… отряд… десять сёров… сто всадников… а пеших — не сосчитать!.. Беги…

Постепенно из ее бессвязных речей вырисовалась следующая неприглядная картина. Папа Хэб отправился в ближайшую деревню, прихватив с собой двух человек и Марион в придачу. Они мирно сидели в каком-то кабаке, папашка и его двое обормотов нарезались до положения риз, и тут папаню понесло. Он принялся на весь кабак повествовать о том, какой он грозный и крутой, и как он и его сын берут на раз любой манор, и что скоро всем сёрам придет гаплык на сорока восьми ногах, потому что сын его — о-го!..

В общем, пока пьяненький папаша распинался, какая-то «добрая душа» смоталась в Нутыхам и сообщила червиву, что злой и страшный разбойник Джильберт Хэб сидит пьяный в кабаке и грозится выпустить самому червиву кишки.

Ральф Мурдах, чтоб его маме стало хреново, здраво рассудил, что такой случай может больше и не представиться. Он собрал всех, кто был под рукой, и рванул на поимку грозного Хэба, который в этот момент мирно пребывал в объятиях Морфея, зеленого змия и красотки Марион. К чести папаши, он успел проснуться и отоварить парочку поимщиков своим топором. Помогло это ему мало, но…

Осознав, что силы не равны, папа Хэб скомандовал Марион уходить и предупредить отряд, а сам принял последний бой. Чем он закончился, Марион не знала, но предугадать было несложно…

Убегая, Марион схлопотала пару стрел, правда, скользом, но крови потеряла изрядно. Судьба папаши и двух его спутников была покрыта мраком. Хотя какой тут, к псам, мрак? Повесят, вот и все дела…

— Билль! Энгельрик! Быстро собрать всех! Парни, слушайте сюда! Моего отца, а вашего командира, подло захватил червив му…ак! Своих бросать — последнее дело. Я не могу вам приказать, но сам я пойду отбивать батьку в любом случае. Если кто со мной — не забуду. Я сказал!..

С этими словами я поправил колчан, повернулся и зашагал вперед. Сзади раздался слитный топот. Несмотря на хреновость положения, я улыбнулся. Вот так, гаврики: за хорошим сержантом взвод идет беспрекословно!

Разведка, посланная в деревню, доложила нам, что мы опоздали. Как я и ожидал, червив решил не дожидаться визита «молодцов из зеленого леса», о которых у него сохранились болезненные воспоминания. На центральной и единственной площади деревушки на старом дереве висели Джильберт Хэб и два его спутника. Судя по внешнему виду трупа, защищался он отчаянно и дорого дался своим противникам. Селяне подтвердили мое предположение: отряд червива увез с собой три трупа и двух раненых. Обоих сопровождавших Хэба повязали сонными, так что защищался он один… Э-эх, батька Хэб, батька Хэб… Бестолковый, безалаберный, туповатый, ты тем не менее был настоящим мужиком. Да и отец из тебя был очень неплохой…

— Снимите их. И приведите священника…

Через мгновение покойники уже лежали на земле, завернутые в относительно чистую холстину. Попик, седенький и дрожащий, зачастил какую-то молитву…

— Погоди-ка, святоша. Слушайте меня, люди! Я говорю вам: червив Ральф Мурдах проклянет тот день, когда он подло убил моего отца! В лесу ли, в поле ли, в городе и в деревне, на суше и на воде я буду мстить! Червив! Ты — труп! Передайте мои слова ему и скажите, чтобы место себе на кладбище не искал! Я зарою его, как собаку, в ногах своего злодейски убитого отца! Я сказал! Так будет!

ИНТЕРЛЮДИЯ

Продолжение рассказа сиятельной наследницы славного шерифа Нотингемского Марион Мурдах

Как ошибалась я, думая, что испытания на сегодня закончены! Мы на всем скаку влетели в ворота замка, и я, бросив поводья подбежавшим слугам, со всех ног бросилась к Берте и Розалинде. Мне казалось, что если сейчас же не расскажу им обо всем, что с нами произошло, то просто взорвусь! Подозреваю, что именно это состояние называют одержимостью, но мне так хотелось поделиться с подругами своими страхами и надеждами, что только юбки не позволяли мне нестись по крутой лестнице, словно зайцу, преследуемому по пятам сворой.

Девицы и так были напуганы нашим неожиданным возвращением, а от моего рассказа и вовсе принялись громко ахать и даже закрывать лица руками. Между тем шум внизу усилился, и мы прильнули к окну, из которого было видно поле перед замком. А там…

Этот невоспитанный чужеземец, называющий себя чуть ли не Плантагенетом, осадил со своими воинами замок Дэйрволд. И Господь свидетель, то была настоящая осада, хотя отец и величал это войско не иначе как «сбродом». Но они были не сброд — отнюдь нет! Они шли за своим предводителем, словно верные рыцари за своим сюзереном, презирая опасности и не обращая внимания на свою малочисленность. Я готова присягнуть, что если бы у нашего славного короля Ричарда нашелся бы хоть один отряд таких же отважных воинов — он взял бы Иерусалим у неверных и никогда бы не отдал его…

Но сейчас глаза мои отказывались верить увиденному — незнакомец спокойно стоял в одиночку со своим чудным луком и не торопясь швырял стрелы во двор Дэйрволда. Один во всем поле. Издалека трудно было разглядеть, но мне казалось, что он улыбается. Остальных его воинов видно не было. Да он не иначе как посылает вызов укрывшимся в замке! Кому? Возможно — моему отцу, да хранит его Господь…

Не знаю, как рассудили сэр Сайлс и отец, но вызов отчего-то не приняли, а начали готовиться к вылазке. Тем временем к бесстрашному незнакомцу присоединились еще несколько человек, все — с луками… Мы застыли у окна, не в силах оторвать взглядов от происходящего… Сердце мое замерло — как ни дерзок незнакомец, но у отца и сэра Стефена — два десятка всадников в доспехах. И выходит, что это не честный поединок, а простое убийство!

Услышав резкий сигнал рога, я сжалась от ужаса. Неужели молодого Плантагенета сейчас нанижут на копье, точно кусок бекона на деревянную шпильку? Мне стыдно признать, но против собственной воли мои губы зашептали слова молитвы, и то были слова не об отце…

Заскрипели ворота. Я прикрыла глаза. Матерь Божья, я не в силах видеть то, что сейчас случится! И вдруг поняла, что если этот незнакомец останется жив, то я готова выполнить самый строгий обет, какой только смогу придумать… Я даже выйду замуж за Гисборна! Но нет, пожалуй, на это я все-таки не отважусь… Пречистая Дева, кроме брака с этим порождением ехидны я согласна на все! Вразуми, подскажи, что мне сделать!

С содроганием сердца ждала я победных кличей, но не дождалась и осмелилась приоткрыть один глаз. Господи помилуй! Плантагенет и его соратники стояли, не отступив ни на шаг, и били дружину сэра Сайлса в упор из луков, а те, потеряв едва ли не половину воинов, уже разворачивали коней и галопом неслись к замку. Уже открыв оба глаза, я увидала, как из леса к замку бежали еще люди, таща лестницы и длинные шесты.

Внизу отчаянно ругался отец, страшно закричала леди Исольда, и Берта с Розалиндой, услышав это, побежали вниз. Так что лишь я видела, как слаженно и дружно воины Плантагенета перемахнули через высоченную стену и заполнили собой весь двор замка. Тут же были распахнуты ворота, и в замок стали втягиваться остальные осаждающие…

— Курица безмозглая! — заорал, распахнув дверь, отец. — Прочь от окна, корова!

Он схватил меня за руку и оттащил в глубь комнаты, и тут же в окно ударили две стрелы…

— Мерзавцы! — отец тяжело дышал, пытаясь перевести дух. — Сэра Стефена чуть не отправили на исповедь к райскому ключарю, в моего коня попали две стрелы, и боюсь, что он не выживет…

— Хэй! Дела окончены — свободный путь! Вед — сердце вепря покажет вам![21] — И тут же другой голос: — Эй, там, в донжоне!

Я посмотрела на отца. Я не посмела бы произнести это вслух, но… Плантагенет предлагает сдаться? Дело окончено, и — свободный путь! Вы побеждены — выходите. Он обещает нам свободу, хотя… «Чистый путь!» «Фри вэй!» Я читала, что таков был девиз графа Тьери — сподвижника Карла Великого и друга неистового Роланда. Так, значит, он не только молодой Плантагенет (надо полагать — незаконнорожденный), но еще и потомок графов Тьери? Но тогда… тогда это… это же не кто иной, как молодой Филипп де Фальконбридж![22] И, стало быть, он пришел отвоевывать отцовское наследство, пока его державный родитель бьется в Святой Земле!..

Отец, видимо, придерживался того же мнения и, как верный вассал принца Джона, подошел к окну и крикнул:

— Чего тебе надо, бастард?!

Я осторожно выглянула из соседнего окошка, хотя была почему-то уверена, что королевский бастард никогда не выстрелит в благородную девицу. И не ошиблась! Но вынуждена признать, что он не обратил на меня внимания, а может, и просто не заметил. Он смотрел только на моего отца, который вдруг как-то переменился в лице и изумленно произнес:

— Живущий грабежом?[23]

Действительно, было странно увидеть носителя королевской крови в облике бандита и грабителя. Но положа руку на сердце: разве так уж невинны были рыцари короля Артура или Карла Великого? А среди них были и, принцы крови, и даже короли…

Ответной речи Плантагенета я не разобрала. Он что-то сказал про лошадь[24] — должно быть, требовал выдать коней, если их спрятали в донжоне, — потом пригрозил, что сожжет донжон, если будет сопротивление, а в самом конце заявил, что уже давно искал встречи с моим отцом и, наконец, его преследование увенчалось успехом.

Отец молчал, а потом с трудом выдавил из себя «да». И остался стоять у окна, безмолвно наблюдая, как люди Фальконбриджа грабили манор. Но я не раз видала это обманчивое спокойствие. В такие минуты матушка моя старается не попадаться ему на глаза, а если это не удается, то сидит тихо, словно мышка. Замерла и я, видя, как сжимаются его кулаки, а губы шепчут проклятия, и понимала: мой отец будет мстить молодому бастарду Ричарда, который не зря принял на себя прозвище «Сердце вепря». Если у его отца — львиное сердце, то у сына должно быть свирепое и неукротимое сердце вепря — самого страшного зверя в лесах после льва…

И тут я вдруг поняла: он и его люди не просто так устроили засаду на дороге. У принца Джона нет вернее вассала, чем мой отец, — значит, они охотились именно на него. Но почему же тогда Веприное Сердце отпустил меня? Он слишком умен, чтобы не понимать, что из меня вышла бы хорошая заложница. Неужто он побрезговал мной — мной, сиятельной наследницей шерифа Нотингемского?! Или…

Я не смела в это поверить, но… Я читала очень много — целых шесть книг, и это, разумеется, не считая Святого Писания. И в трех из шести прочитанных мною манускриптов говорилось о том, что любовь есть наваждение, подобное болезни, которая лишает человека разума, обольщает бесплотными надеждами и приносит одни лишь страдания. И почти всегда любовные чары поражают душу в тот момент, когда человек ожидает этого менее всего. Например, благородный Тристан никак не мог ожидать, что влюбится в Изольду. И Изольда вовсе не желала становиться возлюбленной этого рыцаря… А Ланселот или Зигфрид, о которых поют глимены? Разве они ждали любви, которая поразила их, точно стрела — в самое сердце?! Так почему же и…

— Эй, шериф! — Голос молодого незнакомца раздался как удар грома. — Я снова поймаю тебя, шериф, и убью тебя твоим же собственным клинком!

Ужас сковал меня. Я ни на мгновение не усомнилась — тот, кто носит гордое имя Плантагенетов, пусть и не по закону, выполнит свое обещание. Но бедный мой батюшка! Если бы он мог пренебречь вассальной присягой принцу Джону и встать под знамена Фальконбриджа — Веприного Сердца! Ах, как было бы хорошо!..

Но тут молодой наследник доброго короля Ричарда добавил еще кое-что. И это кое-что относилось ко мне. Я не расслышала полностью, но он назвал меня «девой» и добавил что-то про омовение. Омовение? Я должна буду омыть ему ноги? Или?.. Нет, не может быть!.. Но ведь Спаситель омыл ноги апостолам, а он… Он желает омыть мне ноги?.. Конечно, ведь он ведет свой род из Прованса, славного своей куртуазностью… Пресвятая Дева, так он влюбился в меня?!!

Часть вторая

Там, где наш человек, — трудно всегда

Глава 1

О пользе «практических шуток», или О трех святых отцах и милосердии божием

Дать клятву легко, но вот выполнить…

Это, знаете ли, всегда несколько затруднительно. Ну конечно, я могу пообещать устроить нутыхамскому червиву Майданек впополаме с Освенцимом, но как это прикажете сделать, когда лучников у меня — кот наплакал, а приличных бойцов, так и вовсе — один Энгельрик? Поэтому пришлось поскрипеть серым веществом, которое у каждого из нас имеется в подставке для шляпы, но которым далеко не каждый умеет пользоваться…

Я прикидывал и так и сяк, что бы такого отчебучить, чем досадить червиву, но мысль оформилась только к вечеру.

— Билль! Энгельрик! — И когда мои верные замы-помощники подошли поближе, я гордо сообщил: — Итак, товарищи, обсудим операцию «Концерт»…

В принципе, то, до чего я додумался, проще простого. В замке или городе мне червива не достать: слишком уж у него много воинов, которые вооружены и обучены получше моего взвода. Насчет «обучены» — может, я и переоценил противника, но как ни крути, все равно — они нас посильнее. И помногочисленнее. Но! Червив, как я, наконец, понял, это что-то вроде шерифа из баллад о Робин Гуде — должностное лицо немалого ранга, которое собирает налоги, собирает ополчение, ведет судопроизводство и вообще отвечает за порядок на вверенной ему территории. А раз так, то за спокойствие на дорогах он тоже отвечает. И если на дорогах на его территории начнутся кордебалет и цыганочка с выходом — ему это выйдет боком. Рано или поздно об этом безобразии узнают вышестоящие власти и призовут к ответу нерадивого червива. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Тяп по Ляпкину, ляп по Тяпкину — и нет Ляпкина-Тяпкина! То есть — червива на букву эм…

Короче говоря, я решил устроить на дорогах что-то напоминающее операцию советских партизан, которую они провернули в сорок четвертом. Поезда под откос мы пускать не будем, но полностью заблокировать дороги — попробуем…

Мои замы пришли в полный восторг, узнав замысел операции, и тут же начали подсказывать и советовать, как бы это все получше обустроить. В результате было решено: на всех дорогах выставляются посты, а уж там — как бог даст…

* * *

…Двенадцать месяцев в году,

Двенадцать, так и знай!

Но веселее всех в году

Веселый месяц май…

Эту песенку Алька и напевала, когда на поляну вылетел здоровяк Клем. Еще на ходу он заголосил:

— Робин!.. Робин!.. Там… Там едет!.. Я его узнал!.. Это он!..

— Постой-постой, Клем. Давай по порядку: кто едет, где едет, куда едет, зачем едет? Толком объясни!

Клем останавливается как вкопанный, и на его глупом лице отражается усиленная работа мысли. Я жду. Пауза затягивается. Затягивается. Затягивается…

Наконец, когда я устал ждать и уже совсем было собрался помочь Клему наводящими вопросами, он выдает:

— Эта… Ну…

После этого обстоятельного и содержательного рассказа вновь повисает пауза. Ну, так дело не пойдет!..

— Клем, кто едет?

— Так эта… отец приор…

— Какой приор?

— Так эта… который хозяин был…

— В смысле «хозяин»?

— Так эта… мой хозяин…

— Ага, понял. Где едет?

— Так эта…

— Клем, если ты сейчас не скажешь, что на дороге, я тебе голову оторву! За ненадобностью!

— Так эта… в Нутыхам…

— Далеко?

— Так эта… Ну… — увидев мое исказившееся лицо, Клем поспешно добавляет: — Лиг пять-шесть… до Нутыхама…

— Один?

— Так эта… Не-а…

— Маму твою за… ухо подергать! Сколько с ним народу?

— Так эта… Один… Рыцарь… С ним отряд… — Он медленно считает в уме, а потом демонстрирует мне семь пальцев: — Во…

— Понял. Пока отдохни. Маркс!

— Я! — Статли вытягивается, пытаясь изобразить армейскую стойку по команде «Смирно!».

— Ты и еще трое — выберешь сам — за мной! Алька!. — И когда Альгейда «встала передо мной, как лист перед травой», скомандовал: — Балахон мне какой-нибудь по-быстрому подбери. Желательно — с капюшоном, чтобы мордуленцию закрывал…

Через пару минут мы трусили по тропинке неторопливой рысцой. Пятеро лучников. И готов поспорить: лучших лучников, которые когда-либо здесь появлялись…

У дороги нас уже ждал наш секрет. Старший секрета — тощий рыжий Сэнди сообщил нам, что все спокойно, что отряд едет по дороге и что вот-вот появится здесь. Это ему передали по цепочке другие наблюдатели: в свое время папа Хэб, светлая ему память, наладил систему оповещения с помощью имитирования птичьих криков. Я творчески доразвил ее, и — вуаля! — мы имеем информацию.

— Так, ребятки, значит, вот как мы поступим. Лишней крови нам не надо — грехов на душе и так не перечесть. Я выйду один, поговорю с путниками. Авось, и уговорю, только душевно прошу: вы их на прицеле все-таки держите. Мало ли что…

Вот на дороге послышалось звяканье уздечек, приглушенные шаги. А вслед за этим и голоса, которые вели вполне оживленный диалог.

— …Ну и что же? — гордо вопросил хрипловатый надменный голос. — Надеюсь, вы не боитесь жалкого разбойника, отец приор?

Второй голос ответил очень тихо, точно опасаясь, как бы соседние дубы не услышали его слов:

— Боюсь, дорогой каноник. Вы ведь знаете, я не из храбрых. И потом, вы слыхали, что говорил аббат в монастыре святой Марии? Они чаще всего нападают на нас, беззащитных служителей церкви…

Это он верно подметил. Папа Хэб говаривал, что лучше пусть тебя десять раз стукнут мечом духовным, чем один раз — стальным…

— Хотел бы я встретиться с этим хваленым разбойником! — сказал тот, кого назвали каноником. — Не думаете ли вы, что он страшнее сарацин?

При этих словах из-за поворота появился небольшой отряд. Впереди ехали двое всадников, а сзади топали пять человек — слуги, что тащили на плечах всяческую поклажу…

— Оставьте заботу, отец приор. Вот эта кольчуга, — при этих словах мужик, облаченный в длинный плащ с нашитыми крестами, распахнул его, — вот эта кольчуга отразила тучи стрел под стенами Иерусалима, а этот меч, — тут он выдернул наполовину из ножен короткий меч, — будет вам такой же верной защитой, какой был королю Ричарду на Аскалонских полях.

М-да? Ну, хорошо, хорошо… Не знаю, какому там королю служил твой свинорез, но меня ты напрасно недооцениваешь. Кстати, он там какой-то город называл… Вроде название на «Иерусалим» похоже. Он что, в Израиль катался? В Мертвом море поплескаться?.. Ладно, с этим потом разберемся, а пока работаем…

— Эй, орлы! А ну, остановились! — Я шагнул на дорогу и поднял лук. — Сейчас будем учиться заповеди божией, в которой велено делиться…

Всадник, который был ростом поменьше, сунул руку под свое одеяние и одновременно поинтересовался:

— Ты просишь милостыни, брат? Из какого ты ордена?

Но не успел я ответить, как в разговор вмешался второй, в плаще с крестами. Грозным голосом он рявкнул:

— Проваливай с дороги, монах! Нашел, у кого просить — у нищих служителей церкви! Нет у нас ничего, ступай своей дорогой.

Не, ну каков нахал?! Ты еще коня пришпорь…

— Слышь, ты, крестоноситель! Ты давай не выеживайся. Не знаю, на каких ты там полях куда скакал, но если ты сейчас мошной не тряхнешь, то стрела в пузо тебе обеспечена…

Блин! Этот полудурок вытащил меч и рванул на меня. Ну, так тебя некоторым образом предупреждали…

Стрела в упор снесла наглеца с коня. Однако… Доспехи у него… Не, я уважаю того парня, который их тебе отковал, а ты его всю оставшуюся жизнь водярой поить должен. С пятнадцати метров стальная стрела не пробила! Офигеть…

Крестоносец валяется на дороге. Без видимых повреждений, но об землю-матушку его, надо думать, так приложило, что он сейчас напряженно вспоминает: дышал ли он вообще, и если — да, то каким местом и сколько раз в минуту? Я повисаю на узде коня и с огромным трудом останавливаю его. Затем поворачиваюсь к замершим путникам:

— Значит, так, уважаемые. Повторяю свое предложение: все дружно вспоминаем заповедь, в которой господь велел делиться. Вот ты, толстый: как она там точно звучит?

Толстячок, которого Клем именовал «отец приор», мнется, а потом дрожащим голосом сообщает:

— П-просящему у тебя д-дай, и от х-хотящегого занять у т-тебя не отвращай-щай-щай-ся…

— Во! Это кто сказал?

— И-и-и… — приор замолкает и смотрит на меня глазами кролика, приглашенного на обед ко льву.

Иии? Святой, что ли, местный? Странное имечко, ну да у них тут вообще с именами напряг. Вон один червив на букву «м» чего стоит…

Чтобы не показывать себя неотесанной деревенщиной, я уточняю:

— Чего? Сам мудрый Иии сказал?

Толстяк в ужасе мотает головой:

— Н-н-нет… И-и-и… Иисус… Х-х-христос…

— А… Так это даже лучше… Ну?!

Повисает пауза. Крестоносный плащеносец наконец вспоминает правила дыхания, переворачивается на живот и медленно встает на четвереньки. Остальные молчат, ожидая моих слов…

— Так, ну я не понял: делиться будем, нет? Я прошу. Смиренно прошу, заметьте. Дайте золота на жизнь, и побольше!

— Ничего нет! — каркает вдруг четвероногий крестоносец. — Нет у нас ничего!

Что-то я такое читал в детстве… Книжку про Робин Гуда. Там вроде тоже золота не давали, а Робин их помолиться заставил… Ну-ка…

— Слушайте, а ведь вы — служители церкви, точно?

Толстый приор и крестоносец согласно кивнули.

— Ага, тогда у меня к вам предложение… просьба… в общем, пожелание. А ну-ка, быстренько помолитесь господу, чтобы он вам послал золота на милостыню. Живо, я сказал!

Статли со своими лучниками уже вышел из лесу и теперь держит караван на прицеле, одновременно умудряясь откровенно гоготать над происходящим.

Рыцарю, которого именовали каноником, не пришлось вставать на колени — он и так уже на них стоял, а толстяк приор мешком рухнул с коня и устроился рядом.

— Так, отлично. А теперь повторяем хором: «Господи боже, внемли смиренным рабам твоим…»

Святые отцы переглянулись, но промолчали.

— Так, ща кто не станет молиться — подохнет от несчастного случая!

Толстяк в ужасе зажмурился, а рыцарь хрипло выдохнул:

— На нас что — дерево упадет?

— Зачем так сложно? Стрелу в горло тоже не назовешь счастливым случаем, нет? — Я натянул тетиву своего «Идеального убийцы».

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — дрожащим голосом прошептал приор, подняв глаза к небу, заслоненному яркой зеленью дубов.

— Господи боже, внемли смиренным рабам твоим… — торопливо прошептал за ним каноник.

— …и ниспошли нам на пропитание…

— …и ниспошли нам на пропитание…

— …денег…

Толстый коротышка истово бьет поклоны. Рыцарь втянул голову в плечи и, согнув спину дугой, повторяет за мной:

— …денег…

— …елико возможно больше! — рявкнул я, оборачиваясь к Статли и остальным.

Те откровенно ржали, уже догадываясь, что сейчас произойдет.

— …елико воз-змо-жно… больше, — запинаясь, пробормотали богомольцы.

— Так-с… Ну как, бог услышал ваши молитвы?

— Нет… нет… — нестройно отозвались святоши.

— А проверить? А ну-ка…

Из-под плаща крестоносца извлечен здоровенный кошель. А у приора… мать честная!

У приора оказались не только деньги, а еще какие-то бумажки, которые подозрительно похожи на долговые расписки. Блин! Жаль, я по-местному читать еще не научился! Ну, да все равно — пригодятся…

— Едрить твою через колено! — я похлопал приора по жирной щеке. — Да вы, блин, святые! По вашей молитве столько отсыпалось, что мама не горюй! Слышь, Маркс, может, мы этих святых с собой прихватим? Как думаешь?

Статли усиленно соображает, шучу я или всерьез.

— Не, Робин, я, конечно… Ты — главный, так что… Тока зачем?!

— Маркс, да ты сам посуди, какая от них выгода! Вот появилась у тебя в чем нужда, ты сразу — раз! — одного из этих святых просишь помолиться. Он молится, и бог тебе — раз! — и все дает. Разве не здорово?!

Комизм ситуации до Билля все еще не доходит. Он долго мнется, а потом нерешительно спрашивает:

— А… ну, это… проверить бы, а?

Я широко улыбаюсь:

— А как же! Проверяй! Ну, вот тебе, к примеру, сейчас чего больше всего хочется?

— Эля! — радостно рявкает Статли. — Эля! И побольше!

Я поворачиваюсь к стоящим на коленях:

— Слышали, святые? А ну, помолитесь-ка побыстренькому, чтобы эль был, — и уже обращаясь к Марксу, интересуюсь: — Тебе сколько эля-то? Бочонка хватит?

— Ну! — радостный рев, означающий, надо полагать, согласие.

Ошалевшие приор и каноник начинают молить господа о бочонке эля. Я же подхожу к одному из слуг-носильщиков, которые так и стоят на дороге:

— Слышь, малый, у тебя в бочонке что?

Тот спускает с плеча немалый бочонок и сообщает:

— Эль… Эль господина приора…

— Так, — я поворачиваюсь к «святым», — харе молиться! Бог уже выполнил ваши просьбы. Билль! Иди сюда! Тут тебе господь бочонок с элем переслал…

— Робин, — интересуется один из лучников, — а мне бы куртку новую, а? А то видишь, эта, — он демонстрирует здоровенную прореху на спине, — совсем уже развалилась…

— Конечно, Сэнди. Так, почему молчим, почему не молимся? Не слышали, что куртка нужна?

— А мне — башмаки, — произносит второй лучник.

— Понял. Эй, там, святоши! Дополнили свою молитву башмаками! Кому еще чего?..

…Священники молились минут тридцать без перерыва. И дали всем всё. Только вот одному лучнику — Муку, который запросил себе девку «с во-о-от таким задом», молитвы священников не помогли. Развлечение мне уже поднадоело, и я остановил молитву:

— Слушай, Мук! Ты ведь просишь греховного! Какого же черта, прости господи, мы заставляем молиться этих святых людей, если бог сам запретил фортеля с «во-о-от таким задом»? Не стыдно тебе? Вот в наказание за свои бесовские мысли — ступай, подведи святым отцам коней, поклонись и отпусти их с миром. Э-э! Только у здоровяка меч забери. Он ему без надобности: от его молитвы все враги разбегутся, верно я говорю? А, святой отец?

Но «святой» одним махом взлетел в седло и помчался как ветер. Толстяк, несмотря на свою комплекцию, не отставал от своего приятеля. Они скрылись из виду, даже не дослушав, что я попросил их благословить нас.

Вечером в лагере вовсю шло веселье. Энгельрик вытащил лютню и теперь распевал песню собственного сочинения о том, как Робин из Локсли прикинулся монахом и как двое святых отцов поделились с ним своим богатством. Все дружно подпевали, невзирая на мои попытки пояснить, что дело было не совсем так. Разозлиться мне не дала Алька. Она пресекла мои возражения поцелуем, а потом прошептала:

— Робин, любимый, ну ты чего? Кому какое дело, как оно там было взаправду? Энгельрик такую красивую песню сочинил — настоящий бард! Ее еще глимены распевать будут! А ты… Пойдем лучше спляшем…

Глава 2

О том, что добрым ударом и добрым словом можно многого добиться, и о четвертом святом отце

После памятного моления на дороге прошло всего ничего — пара дней, а последствия уже начали сказываться. К нам в лагерь зачастили местные крестьяне — вилланы, как их тут называют. И все с жалобами на управляющих — ривов, сеньоров, судейских и прочую шушеру.

Первого из визитеров — кряжистого мужика с повадками кузнеца — я попробовал уговорить остаться в отряде и присоединиться к борьбе за народное счастье. Ага! Щаз! Тот только униженно кланялся, бормотал что-то про голодных детишек, стариков родителей и тому подобную лабуду, которой, надо думать, вовсю наслушались Стенька Разин, Емельян Пугачев и Эрнесто Че Гевара. Крестьяне хотят счастья, но чтоб им его принесли, а не чтобы за него драться…

Робкие попытки хоть кем-нибудь пополнить отряд не дали почти никаких результатов, если не считать здоровенного детинушки, которого один из постов обнаружил на дороге, мирно дрыхнущим под кустом можжевельника. Молодец храпел, распространяя на километры вокруг себя перегар мощностью в двадцать пять килотонн.

Пост не рискнул будить звероподобного алкаша, потому как рядом с ним лежала окованная железными кольцами дубина. Размерами оружие не уступало хозяину, и Мук, как разводящий, отправил мне весть о найденыше, Когда я явился к находке, она, то есть он соизволил, наконец, пробудиться ото сна и вступил в диспут с Муком и вторым часовым, Атли, на тему о том, на каком конкретно дереве в нашем лесу растет опохмелин?

Мук и Атли были готовы поклясться чем угодно, что дерево с такими плодами в обозримом радиусе не произрастает, но детинушка настаивал и, кажется, был готов употребить в качестве аргумента свою дубину. В этот самый момент мы и вышли на место происшествия.

— …Да вы мне только дайте эля! Голова гудит, как колокол в церкви святого Михаила!

— Эй, але! Страдалец! Головушка бо-бо, денежки — тю-тю?

Звероподобный дубиноносец обернулся на мой голос, с минуту разглядывал меня изучающе, а потом хриплым утробным басом вопросил:

— Эль есть?

— Слышь, дружок, а ты ничего не перепутал? Тут те чо: пивная?

— А?

— Я спрашиваю: я чо, на трактирщика похож?

— А?!

— Да на, блин! Проверка слуха!

Трудно сказать, какие конкретно выводы сделал этот младший брат Кинг-Конга из нашего глубокомысленного и весьма содержательного диалога, но главное он понял: я ставлю его на место. Он замолчал, задумчиво поскреб затылок, а затем поинтересовался:

— Ты — Робин?

— Допустим.

— А капюшон где?

— В гнезде! Сам-то ты кто таков?

Но тут детинушка вдруг воздел свою дубину и попер на меня. И первую стрелу я воткнул ему именно в дубину…

— Ну, ты, медведь офонаревший! Следующая окажется у тебя в глазу, усек?

Вместо ответа здоровяк зарычал совсем уже не по-человечески и прыгнул ко мне. Японская мама! Ну, жаль мне такого убивать!..

Стрелу я сдержал в последний момент и просто упал гиганту в ноги. Тот исправно ухнул через меня, но когда я попытался насесть на него сверху… Никогда не пробовали скакать на торнадо, нет? Я тоже, но теперь имею некоторое представление об этом занятии…

Как мы оказались возле моста-ловушки — первого из тех, что я приказал заготовить для встречи дорогих гостей в компании с червивом — понятия не имею. Оказались — и все. Тут-то он и ухитрился наконец стряхнуть меня со своей шеи…

— Ты — труп! — сообщил мне оппонент и сжал свои кулаки, каждый из которых был размером с мою голову. — Труп!

И снова прыгнул на меня.

Летел он так замечательно, что мне даже ничего особенно не пришлось делать. Только отклониться и чуть-чуть скорректировать ногой его траекторию. Неопохмеленный гигант приземлился аккурат на место стыка двух качающихся частей моста. Они исправно качнулись, и он, взвыв, полетел купаться в довольно глубокий омут…

Я надеялся, что вода протрезвит его окончательно, но тут выяснилась одна волнующая подробность: громадина не умела плавать! Оказавшись в омуте, гигант начал тонуть, оглашая окрестности ревом, напоминающим пароходный гудок.

Полюбовавшись секунд тридцать на эпохальное зрелище «Гибель „Титаника“», я все же спрыгнул в омут и принайтовал молодца веревкой к опоре моста. Затем в течение получаса мы общими усилиями извлекали его из воды, и, наконец, спасательная операция увенчалась успехом.

Утопленник сидел на берегу и клацал зубами. Затем в упор уставился на меня и поинтересовался:

— Вешать будешь? Или?..

— Не догнал: зачем мне тебя вешать?

— Ну, эта… Марку получишь…

Это начало меня забавлять. Я сел рядом, приобнял его за плечи, что оказалось весьма непростым делом:

— Да ну? Целую марку? За тебя? А какую: рейхсмарку или оккупационную?

Последних слов он, разумеется, не понял, но на всякий случай кивнул:

— Ага. Серебряную… — Похоже, он гордился этой ценой. — А если живым доставишь — пять марок…

— Обалдеть. И кто ж за тебя столько заплатит?

— А, — вялый взмах чудовищной лапищи. — Там… Червив еще…

Хо! Так ты тоже не в ладах с этим… на букву «м»?..

— И что же ты не поделил с червивом нуты-хамским?

— Деревья рубил…

Очень интересно. Дровосек. А где же он их рубил, в саду у червива, что ли?

Из дальнейших переговоров выяснилось, что детинушка был лесорубом, рубил себе дерево, но тут прибежал лесник и с ним еще кто-то — чуть ли не менты, — которые кинулись его критиковать. Он их тоже покритиковал: одного — до смерти, а парочку изувечил. После чего, осознав, что наказание неотвратимо, детина решил податься в лес, где, по слухам, обретался великий разбойник — Робин в капюшоне.

— Ну вот, я его искал, искал, а тут… едет и эль везет! — рявкнул здоровяк возмущенно. — Ну, я его… того… и вот…

— Понятно, жертва алкоголя. Ну, стало быть, ты пришел туда, куда хотел. Я — Робин. Капюшона нет, извини. Сегодня не надел. А тебя как звать-величать?

— Малыш Джонни…

Мук и Атли, слушавшие рассказ, откровенно заржали, а детина изумленно заозирался:

— Ну чего ржать? — Он повернулся ко мне: — Чего они, а? Я в семье младший был, вот и…

Так в наш отряд влился еще один боец…

На нашей поляне все как всегда. Тихо. Это я, правда, шучу, потому как — тренировка. Парни из взвода Энгельса в очередной раз штурмуют полосу препятствий. Вообще-то они уже и с самого начала показали неплохую подготовку и неплохое время, но… Сегодня им не свезло по жизни. Алька остановилась посмотреть на, героические усилия в изучении военного дела, и Энельрик это заметил. Он распустил хвост, включил командира и погнал своих бойцов на второй круг. Потом на третий. И далее… Ладно, если любовь идет на пользу боевой и политической подготовке — я не против. А чуть в стороне стучат по мишеням стрелы. Маркс спускает стружку со своих.

Я постоял, размышляя: не вмешаться ли мне в один из процессов обучения? Но пришел к выводу, что не стоит. Пусть командиры себя покажут. А чего же делать? Посты на дороге сообщили, что все тихо. Ничего и никого. Скукота. Искупаться, что ли?..

Прихватив с собой лук, я направился в сторону реки, которая находилась за нашим лагерем. Природа все-таки… Курорт! Птицы поют. Лес наполнен чистым и свежим воздухом. Раздолье. Зайчики вон всякие бегают. Прихватить ушастых в котел? Да ну их! Промахнешься — потом замаешься стрелы в лесу искать. Белка с ветки швырнулась в меня шишкой. Потом второй. А пойду-ка я побыстрее. Наглые звери нынче пошли…

Размышляя над проблемой фауны этих мест, я вышел к ручью. Оп-паньки. А у нас гости! Так-с… Священник… Через речку перебирается…. Не, блин, как у себя дома! Наглый!.. Ага, промок, бритоголовый? Рясу снимает, на ветках развешивает…

Рука быстро легла на стрелу. Прицелился… Выстрел! Стрела вонзилась в дерево рядом с ним, впритирку к его толстой щеке. Монах — если судить по капюшону на рясе — вздрогнул, но не оглянулся. Однако!..

— А! Вот куда моя стрела-то улетела. У-у-у! Нехорошая стрела. Летает где ни попадя, — я выдернул стрелу из дерева и посмотрел на святошу. — Здрассьте, святой отец. Подоржную покажьте…

Монах сохранял молчание. Он лишь присел на камень и наблюдал за мной.

— А мне везет. Неделю тому — два святоши на дороге, и тут — еще один. Сам пришел. Вы, ребята, сговорились? Ну ладно. Молиться будем или как? Хотя, ну тебя. Еще элем с тобой делись. Ты, кажись, бочонок выпьешь и не поморщишься.

Даже на такую наглую провокацию с моей стороны монах не ответил даже взглядом. Все его внимание было привлечено к воде. Глядя в нее, он задумчиво крутил в руках четки.

— А ты здоровяк. И как тебя такого в сан посвятили? Вы же монахи поститься должны. А разве тебе воли-то хватит? — попытался развязать ему язык, собираясь перейти на легкие оскорбления.

Наконец монах обратил на меня внимание и поднял глаза с воды на мою одежду.

— Ты горяч и глуп. В тебе нет смирения. Ведь смирение это добродетель! Забыл, чему тебя учил Господь? — спросил в ответ он у меня.

— Неэтично отвечать вопросом на вопрос. Во-первых. Господь меня ничему не учил. Это во-вторых. Ну а раз ты смиренен, то будь так добр, поделись с бедными своим достоянием. Деньги выкладывай!

Монах молча встряхнул рясу и развел ручищами. Нет ничего, мол. Странно, но похоже — не врет…

— Блин, а что ж мне с тобой делать? О, идея! Помоги мне перейти через этот ручеек, баран господень.

Ой, мама!.. Монах был с виду высокого роста, но когда встал со мной рядом, то я заметил, что он немного ниже, чем казался. По крайней мере, ниже меня. Но широкие плечи давали ему огромное преимущество. Так вот. Эта детинушка сел предо мной на корточки и, схватив двумя руками за щиколотки, поднял над землей. А потом, сделав упор, так вообще поднял над собой.

— Ты что творишь, святой отец?

— Как что, сын мой? Помогаю тебе ручей перейти.

И он двинулся вперед, смело идя по воде. Я поднял над собой лук и стрелы и помолился на тему «Да не оступится нога перевозящего»! Падать в мокрую и холодную воду одетым совершенно не хотелось. Монах дошел до середины. Вода стала ему по грудь, и монах остановился. Тряхнул плечами, и я плюхнулся в воду. Почти.

Чего-то подобного я ожидал, а потому стиснул его бычью шею ногами:

— Блин! Курва в ботах!

Святой отец забился и забрыкался подо мной, как норовистая лошадь. Ну это мы проходили. Вот тебе, шаман, в бубен…

Ой! Монах резко присел и перевернулся на спину. Так, это чего, меня топят, что ли? Ну, раз так… Команде покинуть судно!

Весь мокрый, я выбрался на берег. Благо хоть лук и стрелы у меня не размокают. Ну, держись, святой папаша! Начинаем урок хороших манер!

Сбросив с себя мокрый балахон, стеснявший движения, я остался в одной футболке:

— А поди-ка сюда, смиренный ты мой. Поговорить с тобой охота…

— Сыне, как не совестно тебе? Ты бы еще палку с земли поднял… А у меня нет ничего, кроме слова божьего да четок?..

Опа! Заболтал меня, да как грамотно! Еле увернулся! Монах неожиданно махнул своими четками, которые оказались прилично длиннее и, кажется, здорово тяжелее, чем смотрелись на первый взгляд. Что-что ты там говорил про палку?..

Подхватив с земли порядочную дубину, я махнул, примеряясь. А ну-ка… Во монах! Во дает! Тут же смотал свои четки-кистень и уцапал дубинку, еще побольше моей. Ну-с, посмотрим…

Я прыгнул на здоровяка, орудуя палкой и стараясь его побить. Но толстяк грамотно укорачивался или отбивал мои выпады. Палка, которая сперва показалась очень даже неплохой, разлетелась после первого десятка ударов. Теперь настал мой черед бегать от монаха.

Вот это да. Ай да монах! Пожалуй, за такие удары я сохраню тебе жизнь и рясу.

Я сделал перекат и, схватив лук, быстро натянул его, направляя в ту сторону, где мгновение назад был монах.

Оп! Если бы я не отодвинулся — носить бы Альке траур! Святоша врезал, да так, что его дубина тоже развалилась на миллион кусков. Ну вот и все, любезный. Приплыли…

Стрела смотрела ему в лицо…

— Ну что, святой отец? Будем еще шалить?

Он оглядел остаток палки в своих руках:

— А ведь ты тот, кого я искал, сын мой. Я — фриар Благодатный, причетник из аббатства Риптона!

Судя по всему, я должен знать это имя, но хоть убейте меня — знать не знаю, кто это!..

В лесу заголосила кукушка, прокуковав долгую жизнь каждому из нас. А монах меж тем прогулялся к дубу и… Мать моя женщина! Монах вышел в железном колпаке, с мечом при бедре и со щитом в руках:

— Здравствуй, Робин в капюшоне. Низкий тебе поклон…

Блин, да дался им этот капюшон!..

— Ух… — только получилось сказать. — Хвалю. Молодец. Обдурил. Пожалуй, сохраню я тебе за это одежду и вещи какие ни есть. Но ты это, осторожнее. Стоит мне крикнуть, сюда прибудет дюжина моих бойцов. И думаю, тебе не до смеху будет!

— Зови своих молодцов, добрый Робин! Ибо у меня есть не только эти игрушки, но и три бочонка испанского, которые я прихватил из аббатства Святой Марии.

Так он что — к нам просится? А что… У Робин Гуда, помнится, тоже был аббат Тук… Или не аббат? А хрен с ним! По мне, так хоть Гайавата! Бойцы мне нужны. А тут и боец, и замполит… Кстати, может нас с Алькой повенчать…

Глава 3

О том, что советский сержант в огне не горит и в воде не тонет, или Море зовет!

Утро встретило меня ярким солнечным светом, трелями птиц, мягкой зеленью леса… и дикой головной болью. Вчера мы отловили целый торговый караван: два десятка телег с полусотней купцов, приказчиков и слуг.

Плюс — три десятка солдат в качестве конвоя. Всего — примерно в полтора раза больше, чем бойцов в моем отряде. Только это им мало помогло…

Наш замполит говорил, что то ли Маркс, то ли Энгельс — настоящие, разумеется, те самые, классики — когда-то высказывался в том смысле, что дисциплинированные солдаты могут лупить недисциплинированную орду и в хвост и в гриву, даже если этих недисциплинированных обормотов — вдесятеро![25] Дисциплина — великая сила!

Орда торгующего и охраняющего народа ползла через лес, производя при этом шум, сопоставимый по громкости со звуками, издаваемыми танками гвардейской Таманской дивизии на параде. Разве что не грохотали траки и не рычали дизеля, зато вовсю скрипели колеса, орали возницы, ржали лошади, переругивались купцы и галдели солдаты. В этом вселенском хаосе никто как-то и не заметил, что вдоль дороги крадется взвод Энгельса, сопровождая обоз аккурат к месту встречи со взводом Маркса…

И встреча состоялась. Бурная и радостная. Статли со своими оболтусами не подкачали — первым же залпом положили три четверти конвойников и обеих лошадей, запряженных в переднюю телегу. А в этот самый момент я отправил на тот свет возницу последней подводы. И тут же бойцы взвода Энгельрика положили тыловых солдат, обрубили постромки у этого транспортного средства, после чего на дороге организовалась классическая «пробочка». Что называется: подходи, кто хочешь, и бери, что хочешь. А попробуешь сопротивляться…

Граждане потерпевшие обладали достаточно живым воображением и острым умом, чтобы сообразить: сопротивление ни к чему хорошему не приведет. А потому под прицелом трех десятков луков и угрозой десятка мечей быстро согласились отдать нам половину товаров и наличности. Собственно, они были даже в какой-то мере благодарны мне, потому как уже приготовились потерять все. И оставление пятидесяти процентов было для них неожиданным подарком судьбы.

Исключение составили две подводы, принадлежавшие какому-то епископу — я так и не сумел, несмотря на все старания, воспроизвести его имя и должность, — в которых перевозился сундук с деньгами и целая куча всякого церковного барахла. Их я велел забрать полностью, как и телегу, на которой были денюжки, собранные в качестве налогов. Выдав, с претензией на историческую фразу, навроде: «А это король леса забирает себе в качестве дани с короля соседней державы», я приказал собрать добычу, и, сделав терпилам ручкой, мы растворились в лесу.

То, что потом происходило в лагере, не поддавалось не только описанию, но и сколько-нибудь здравому объяснению. Гранд-пьянка с переходом в оргию, карнавал в Рио и празднование Победы в сорок пятом в одном флаконе. Единственное, что я успел сделать, — расставил часовых, а больше — ни фига! Дальше все завертелось в каком-то чокнутом хороводе, из которого всплывали разрозненные картины, никак не желавшие складываться в нечто единое целое. Смутно вспоминался, например, наш бравый политрук аббат Тук, отплясывавший некий феерический танец посредине поляны в голом виде. Потом он еще вроде утешал зазнобу покойного батьки Хэба… или это был не он? Ни хрена не помню… Даже не помню: осталось чего на опохмел или нет?

Нет, надо завязывать с пьянкой. Так ведь и мозги пропить недолго… О, а вот и бледно-зеленый Энгельрик выпадает из кустов. Интересно, может, он знает: есть чего для поправки здоровья или придется окунать башку в ручей?

— Энгельс!

— У-у-у?!

— У нас выпить чего осталось? Эй, ты куда?!

При слове «выпить» Энгельрик из бледно-зеленого стал просто зеленым, согнулся пополам и рванул к солдатскому сортиру. Судя по звукам, он принялся растолковывать какому-то незримому собеседнику маршрут до Риги. А может Ихтиандра звал?..

— Энгельс, как закончишь — все-таки скажи: выпивка осталась?

— Не-а… — хо! А вот и Маркс!

Статли был того же нежно-салатового цвета, что и Энгельрик, но глаза смотрели чуть более осмысленно. Он встряхнул гудящей головой, словно застоявшаяся лошадь, и постарался сфокусировать взгляд на мне:

— Ты ж сам сказал, Робер, что мы в пираты пойдем и вина еще скока хошь наберем. И сам секирой последние шесть бочонков разбил…

Чего? Я что, сам заначку на опохмелку раздолбал?! Бл…! Мать!..

Видя, что я сомневаюсь в правдивости рассказа, Маркс дополнил историю леденящими душу подробностями:

— Ну да, ты как за секиру схватился, так и заорал… — он страдальчески сморщился и как сумел воспроизвел: — «Pianstvu — boy, a blyadstvu — girl!». Вот. А потом орал, что мы все пойдем в пираты! Даже пел чего-то, только не разобрать. По-франкски, что ли… Вы еще с Энгельриком договорились, что вместо флага Альгейдину юбку поднимете…

— А ты что?

— А я чего? Я согласен…

— Блин горелый, хоть бы один бочонок остался… Остановили бы меня, что ли…

— Ага, — Статли ехидно хмыкнул. — Остановишь тебя, как же! Малыш Джонни тут же рядом встал и как заорет, что, мол, все слышали, что командир решил?! И что, мол, если кто не согласен — пусть уматывает, а кто согласен — пусть готовится к походу в Старборо[26]. Там, значит, кораблей до хрена, какой-никакой и умыкнем… — Он вздохнул и продолжил: — Орет-то орет, а дубинку свою над головой крутит, что твоя мельница… Остановишь тебя, ага!..

Ага… Интересно было бы знать: кроме Маркса кто-нибудь еще помнит, что я собирался повторить путь капитана Блада? Может, еще удастся отвертеться от морской романтики?

…Не удалось. Оказалось, что идея выйти на морские просторы, в общем, народу понравилась, так что, полечив гудящие головы оленьим бульоном и холодной водичкой, мы принялись собираться в далекий путь. Где-то в Деналаге имелся город-порт Старборо, чье название вдруг навело меня на размышления о славянских корнях деналагцев. Типа «Старый бор» — нормальное название для города, нет? Может, тут раньше славяне жили?..

После долгих препирательств было решено, что вместе со своим бравым шкипером — со мной, если кто не понял! — в море отправятся сорок два бойца из тех пятидесяти восьми, которые у меня имеются. Остающиеся должны охранять лагерь, семьи и добро, припрятанное в разных тайниках нашего зеленого массива. Правда, жизнь внесла некоторые коррективы в мои планы… Выяснилось, что большая часть бравых мореходов собирается отправиться на пиратский промысел вместе с любимыми женщинами, киндерами и изрядной частью своего скарба. Безобразная сцена, которая разыгралась при осмотре отбывающих, не поддается описанию. Я орал, ругался на двух языках — родном и деналагском, набил четыре морды, по трем спинам прошелся мечом плашмя, а одного — наиболее непонятливого — препоручил увещеваниям Малыша Джонни, известного своими красноречием и педагогическим талантом. Короче говоря, выступить в тот день нам не удалось. В путь мы отправились только на следующий, да и то — ближе к обеду…

Дорога до Старборо заняла полных два дня, и когда мы подошли к городу, а вернее — большой деревне, уже смеркалось. Так как мы двигались под видом мирных крестьян, то я решил, что ночь можно провести и в таверне, а уж с утра осмотреться, выбрать корабль и далее по списку.

Таверна носила название, соответствующее морскому духу городка — «Зеленые весла». Это было здоровенное здание из какого-то унылого серого камня, с огромным двором, на котором стояла куча подвод и валялись какие-то весла, сети и прочие морские предметы неясного назначения и неизвестного названия. Оставив тут свои две телеги с оружием и троих человек охраны, мы ввалились в таверну.

В огромной зале весело пылал камин, а за столами, разбросанными по залу в живописном беспорядке, сидели, жрали и пили человек тридцать неопрятной наружности и явно мореходного занятия. По крайней мере, я решил именно так, присмотревшись к их одежке, сшитой в основном из кожи или просмоленного непромокаемого холста. Ну кому еще понадобится такая одежда, если не тем, кто постоянно болтается между небом и морем?

Навстречу нам вышла… вышел… нет, все-таки скорее вышла… ну, в общем, навстречу нам выдвинулась некая фигура. По внешнему виду это был, безусловно, мужик. Причем раза в два потолще нашего аббата. Морда — зверская, щетинистая, нос — багровый, кулачищи… соответственные, стало быть, кулачищи. Но одето это существо было в женское платье. Так что, видимо, все-таки это была баба, хотя если такая ночью приснится — импотенция гарантирована.

Кабатчица уперла свои могучие грабки в не менее могучие бока и трубным голосом вопросила:

— Хто такие? Чаво надо?

— Любезная дочь моя, — вперед бодро выдвинулся фриар Тук. — Мы — мирные паломники, совершающие свой обет. И взыскуем твоей ласки, заботы и приветливости…

— Чаво?!

— Ибо долг каждой христианки, верующей в господа нашего, Иисуса Христа — не прогнать от огня ни одного страждущего, не оставить голодным просящего, не оттолкнуть…

— Чаво?!!

— Да «таво», маздер твою за лег и об корн! — Мне надоело, и я решил вмешаться по-командирски. — Жрать давай и эля давай! На всю ораву и живо!

И оказалось, что я выбрал единственно правильный тон разговора с этой работницей феодальной торговли. Услышав знакомые слова «жрать» и «пить», она мгновенно обернулась ко мне, взгляд ее прояснился.

— Десять пенни за всех, — пересчитав нас, сообщила она куда более мягким голосом. — Жареная рыба. Хлеб. Эль.

— Годится, — я отсчитал из кошеля на поясе десять монеток и протянул гороподобной кабатчице.

— Только гляди, тетка, чтобы эля — вдосталь! — вставил свои пять копеек Джонни.

— И чтобы рыба была прожаренная, — добавила Альгейда.

И мы разместились у столов. Вокруг действительно оказались морячки: рыбаки, шкиперы грузовых судов, да и пираты, похоже, также имелись. Очень скоро новизна впечатления от присутствия незнакомых людей прошла, и мареманы вернулись к прерванным разговорам. Из того, что я сумел услышать и понять, вырисовывалась следующая картина: погода на море — хреновая, выходить в море никто не хочет, однако денежки, полученные за прежние праведные и неправедные морские труды, уже на исходе, и надо думать, как жить дальше.

— …Сейчас в море опасно идти, — утверждал хмурый, тощий мужичок в кожаной шапке, — потому что ветер с заката, и если немного еще посвежеет, то легко может статься, что корабль угонит в открытое море…

— А кто вернет мне деньги за рыбу, которую вы, бездельники, не поймали? — вступила в беседу трактирщица. — Перед бурей лучше ловится рыба…

— К чему покойнику рыба? — поинтересовался еще один водоплавающий, тоже хмурый и заросший седоватой клочковатой бородой по самые глаза. — Приметы грозят жестокой бурей, и чайки жмутся к берегу и кричат о погибших христианских душах…

— Я — женщина бедная! — заголосила толстуха. — Кто мне заплатит за рыбу, которая ходит в глубине моря? Тот, кто боится соленого ветра, может наняться ко мне в пастухи или лучше пойти в монастырь святого Петра Кентерберийского и провести остаток своих дней в молитве и посте!

— Христианская душа стоит дороже рыбы, — рассудительно заметил кто-то.

— А я бы вышел, да моряки разбежались, — внезапно сообщил высокий парень, которого можно было бы назвать симпатичным, если бы не длинный извилистый шрам, пересекавший все лицо, вывернувший левое веко и навсегда изуродовавший нижнюю губу. — Я не могу один грести двенадцатью парами весел… — и он продемонстрировал всем, что рук у него всего две.

Услышав такие слова, я немедленно ткнул Маркса, сидевшего рядом, кулаком в ребра, и когда тот взглянул на меня, кивнул ему на парня со шрамом. Тот понятливо кивнул головой, сгреб со стола несколько кружек с элем, прихватил с собой Малыша Джонни, и они двинулись к столу, за которым восседал шрамолицый. Очень скоро оттуда послышались выкрики на данелагском, примерным эквивалентом которых могла быть бессмертная фраза: «Ты меня уважаешь?»

Рассудив, что градус исшрамленного морехода достиг нужной величины, я встал и подсел к парням и меченому:

— Слушай, друг, а ты правду говорил, что мог бы выйти в море, или так, понты гнул?

Шкипер-шрамоносец собрал в кучу разъезжающиеся глаза, уперся в меня мутным взглядом и в свою очередь поинтересовался:

— А т-ты кто т-таков? Т-ты, с-селедкин с-сын, весло вертеть м-м-мжешь?

Создавалось ощущение, что я как-то пропустил момент относительной вменяемости бравого маремана, и теперь его хоть спрашивай, хоть не спрашивай — результат будет одинаковым.

Однако тут водоплавающий, видимо, осмыслил мой вопрос и выдал:

— В м-море — х-хоть счас… Если б была команда…

— Слышь, друг, — есть команда. Сорок два рыла, видавших такие виды…

— Т-тогда — пшли, — радушно пригласил меченый. — Ща допьем — и в море!..

Кабатчица, услышавшая эти слова, тут же снова заголосила насчет рыбы, остальные заволновались, забубнили что-то насчет суицида, который никак не допустим для доброго христианина, а несколько особенно страховидных гавриков намекнули шрамолицему, что мы, поди, пираты и замыслили коварно прихватизировать его судно, а его самого — не менее коварно утопить. Видимо, эти молодцы опасались конкуренции.

Но меченый был непреклонен. Раз сказал, что отходим сейчас, значит — сейчас, и никаких гвоздей. И вот мы, вместо того чтобы спокойно отоспаться в таверне, двинулись к порту, возглавляемые мертвецки пьяным шкипером. Не знаю, какие там были приметы относительно бури на море, но нашего проводника штормило уже на берегу, причем весьма основательно. И ценность его в качестве проводника стремилась к нулю со скоростью кота, неосторожно повстречавшего на прогулке двух бульдогов в скверном расположении духа. Мы дважды пытались загрузиться на чужой корабль, один раз уже даже начали погрузку, но, наконец, после очередного выкрика «В-вот… ик!.. он!» мы следом за шкипером взошли на борт подозрительной посудины.

Пока мы грузились, Малыш Джонни и отец Тук отливали нашего будущего капитана забортной холодной водой, и, после получаса трудов и полусотни ведер, бравый пенитель морей сообщил нечто нечленораздельное, в котором угадывалось, однако: «По местам стоять! С якоря сниматься!» Что мы и сделали…

Отплыв от бревенчатого причала, мы довольно долго махали веслами, потому что я помнил прочитанную где-то морскую мудрость: шторм лучше встречать в открытом море, нежели у берега. Наконец Энгельрик, отирая, с лица пот, задал вопрос, волновавший, пожалуй, всю нашу команду:

— Командир, далеко еще?

— Что «далеко»?

— То, куда мы плывем?

— A-а. Наверное… А ты что, устал?

— Да…

— Тогда слушай мою команду: пять человек на вахте, курс держать против волн. Остальным — спать. Вахту сменим как обычно…

Так как в деналагском «вахта» означала еще и «стража», то никто не спрашивал, чья очередь охранять. Все шло по установленному распорядку. Пятеро, с аббатом Туком во главе, расположились на носу суденышка, у бортов и на корме возле руля, а остальные, получив по кружке эля и куску оленины, улеглись спать, кто где смог.

Перед рассветом меня разбудила Алькина нога, вольготно устроившаяся у меня на носу. Я спихнул в сторону шаловливую конечность, протер глаза и сел, приваливаясь спиной к борту. Огляделся. Земли видно не было — по крайней мере из того положения, которое я занимал. В сером предрассветном сумраке видны были ленивые волны, качавшие нашу лохань, и Малютка Джон, стоявший у руля. Судно браво двигалось под парусами с неизвестной скоростью в неизвестном направлении.

Внезапно из серого полумрака вынырнула еще одна фигура, угловатая и костистая. В принципе, под эти данные подходил Маркс, и я уже собирался его окликнуть, когда морская пустыня огласилась жалобным ревом:

— Проклятое племя! Такие же моряки из вас, как из меня епископ! Быть вам на дне сегодня, туда вам и дорога!

Оказалось, что это наш меченный людьми и фортуной капитан изволил пробудиться и выполз на палубу с целью определения своего положения в пространстве. И обнаружив себя на борту собственного судна в компании совершенно неизвестных личностей, пытающихся, в меру своего скромного разумения, осуществлять процесс кораблевождения, он не замедлил высказать свое отношение к данному печальному факту.

— Только и мне погибать вместе с вами. Смотрите, уже не видать берегов! Клянусь святым Патриком, жизни не жалко, чтобы посмотреть, как вы будете пускать пузыри! Сухопутные крысы, отчитал бы я вас покрепче, да боюсь прогневить святых!

— Слышь, ты не очень-то разоряйся, — посоветовал от руля Малыш Джон. — Если ты разбудишь командира — я те не завидую!

— Да что мне ваш командир?! Здесь я — командир и командую по праву! Ну, куда, куда ты кладешь руль, образина долговязая?! В такую погодку мы лавливали рыбу и приходили домой, не зачерпнув ни капли воды. А с вами и сети не бросишь в море, болтаешься, как горелый пень! Смотрите, как правят настоящие моряки! — И с этими словами наш бравый шкипер прошествовал на корму и, отобрав у Джона руль, заложил такой вираж, что меня чуть не выбросило за борт.

Я решил, что пора объясниться с нашим шкипером, и, раскачиваясь в такт судну, двинулся к нему. Шрамолицый узрел меня и завопил:

— Слушай, ты! Не знаю, как тебя звать, и знать не хочу, но ты — сухопутная крыса! Понял?! Да с вами тут сгоришь от стыда. Люди скажут: глядите на этого дурня, который полощется в море, как дохлый щенок! Говорю тебе: мы поворачиваем назад, и чтоб духу вашего здесь не было, святой крест и тридцать угодников!

Его речь мне совершенно не понравилась, а потому я решил расставить все точки над «i», причем раз и навсегда. Я подошел к нему и, дождавшись подходящего крена, легко вырвал у него брус, с помощью которого он рулил, а самого меченого отправил в полет вдоль всего корабля в направлении носа.

— Значит, так: слушай внимательно и запоминай. Два раза повторять не буду. Мы отправились половить рыбки. Такой, знаешь ли, золотой…

Шкипер ошалело смотрел на меня, а я закончил свою тираду песнью на языке родных осин:

Рыбка, рыбка,

Где твоя улыбка,

Полная задора и огня?..

— Врубился? — и я двинулся к нему через всю лоханку, которую он именовал кораблем.

— Да, — хмуро сказал он. — Я почти все понял, хотя ты и плоховато говоришь по-нашему. Франк?

— Кто?

— Ты.

— Нет.

— А кто?

— Долго объяснять…

— Ага… — Он кивнул головой и тут же утвердительно бросил: — Франк!

— Ну, сказал же ведь, что не франк…

— Да хоть эфиоп! Вон, — шрамолицый ткнул куда-то рукой. — Вон, видишь? Франки…

Я пригляделся. Где-то далеко-далеко, чуть не у самого горизонта, что-то двигалось. А с чего это он взял, что это — франки?..

— Делов-то, — мареман презрительно сощурился. — У них нос вызолочен.

— У франков?..

— У посудины ихней, дурья твоя башка. А всякий знает: такие лоханки только у франкского короля…

Я пригляделся еще раз. Вроде бы что-то и в самом деле блеснуло, хотя я и не уверен. Ну и глаза у этого парня!

А шкипер тем временем преобразился на глазах. Он подбоченился и двинулся вдоль корабля, немилосердно пиная моих сотоварищей:

— Вставайте, вставайте, лежебоки! Рыбка, прямо по вашему заказу! Золотая!

Не прошло и пяти минут, как большая часть наших ребят уже сидела на веслах, а остальные активно готовились к драке. Я, как и положено адмиралу, вышел на нос и встал, прикидывая: смогу я с первой стрелы сделать их рулевого или нет?

Постепенно мы нагоняли пузатый и высокобортный корабль, нос которого и впрямь был вызолочен. Ну, вот и расстояние для выстрела…

Первая стрела ушла куда-то далеко, а за ней последовала и вторая. Оказалось, что стрелять с качающейся палубы куда как сложно. Я вспомнил кино, в котором адмирал Ушаков обучал своих артиллеристов стрелять, качаясь на качелях. Блин, головастый был мужик! Вернемся — обязательно начну и своих обучать тому же самому. Вдруг еще когда попиратствовать приспичит?..

Твою налево! И третья стрела — за молоком! Раздосадованный, я, не глядя, рванул из колчана первую попавшуюся стрелу и выстрелил в неуязвимого рулевого… Ха! Так вот они для чего свои кривые стрелы тачают! Кривоватая, плохо отцентрованная стрела попала ровнехонько туда, куда я и метился — чуть ниже затылка. Золотоносый корабль рыскнул, наш шрамоносец заорал, и мы резво сократили дистанцию. Теперь рядом со мной стояли уже Маркс и половина его взвода, готовые внести свою лепту в общее дело. Кораблик качнуло, и мы тут же осыпали противника стрелами.

Но франки, или кто они там, решили, что в эту игру можно играть всем вместе, и выдали по нам залп из чего-то, напоминающего арбалеты. Занятно, а мне всегда казалось, что стрела из арбалета должна лететь и дальше и точнее… Фигушки! Все они шлепнулись в воду с изрядным недолетом, а наши ответные выстрелы изрядно проредили строй вражеских стрелков. Ну, пора и благородство проявить:

— Энгельс, крикни этим, чтобы не дурили и сдавались по-хорошему. Скажи, что гарантируем жизнь…

— Чего?

— Да, египетская сила! Крикни, что если сдадутся — оставим в живых!

Энгельрик прилежно заорал. С франкского корабля заорали что-то в ответ. Слов я, разумеется, не понял, но по интонации сообразил, что нас посылают далеко и надолго. Ну и ладно, не больно-то и хотелось…

Так, а это еще что? Какой-то ражий детина в сверкающих на выглянувшем солнце латах встал к рулю и начал поворачивать франкскую посудину прямо на нас. Э, э! Ты чо, собака бешеная, на таран нас решил взять?!

Судя по всему, моя догадка оказалась верной, потому что наш шкипер тут же метнулся к рулю, оттолкнул в сторону Малыша и вцепился в брус мертвой хваткой. Одновременно он завопил, чтобы народ убирал весла. Ну, это-то понятно: если франки пройдут вдоль борта, то гребцов они просто искалечат…

Корабли быстро сближались. В доспешного франка уже грянуло по меньшей мере пять стрел, но он все стоял у руля и помирать, похоже, не собирался. У нас вскрикнул и заматерился святой отец, которому стрела из арбалета разодрала задницу. А не фиг такую корму отращивать, товарищ политрук!..

Наш шкипер, похоже, соображал в пиратских делах больше, чем мы все, вместе взятые и сами на себя перемноженные. Он увернулся от столкновения в последний момент и рявкнул:

— Багры! Кошки! Крючья! Шевелись, заваль сухопутная!

Приказ был весьма своевременным. Высокий борт франка оказался прямо перед нами. И на него полетели три каната с разлапистыми якорями-кошками на концах. Джон схватил багор и со всего маху всадил его в борт врага, уперся ногами в скамью и потянул изо всех сил. Ту же операцию проделали наш раненный в зад политрук и еще двое ребятишек из взвода Энгельса. Остальные выдали по противнику последний залп и с радостным ревом рванули на абордаж.

Один выстрел был особенно удачным. Я не знаю, куда метил мой боец: в небо, в корзину на верхушке мачты, из которой мгновением раньше выпал парень, схлопотавший от меня стрелу в горло; или куда-то еще, но попал он — лучше не пожелаешь! Стрела перебила веревку, крепившую парус, и он рухнул вниз, накрыв мокрой парусиной защитников золотоносого судна. Там началось натуральное светопреставление.

Мы залезли на высокий борт и накинулись на тех, кому не хватило паруса. Передо мной оказался детина в кожаной куртке, покрытой металлическими пластинами, со здоровенным топором в руках. Он зарычал, точно потревоженный медведь, и ринулся на меня.

Наверное, в своем краю он считался непревзойденным бойцом, только вот техники у него не было никакой. Я просто чуть отодвинулся, и он проскочил мимо меня. Для верности я подставил ему ногу, через которую он исправно гробанулся. Я еще собирался ткнуть его ятаганом, но Малыш Джон мгновенно отоварил павшего своей дубинкой, и он затих, безмятежно лежа на досках палубы.

А по всему кораблю шла оживленная свалка, из которой по временам вылетал то один, то другой франк и укладывался без движения в подражание первому здоровяку. Подготовка ребят оказалась на высоте: мы с Энгельсом натаскали их на бой группой, и теперь они вовсю демонстрировали свое умение. Если кто-то не мог быстро разобраться со своим противником, на врага тут же накидывались группой, точно волки стаей. Очень скоро все было кончено: несколько удержавшихся на ногах противников бросили оружие, опустились на колени и склонили головы.

— Ну, так… Энгельс, — Энгельрик мгновенно подскочил ко мне, обтирая меч от крови. — Растолкуй этим бедолагам, что топить их никто не собирается… Да, кстати: с франками у нас как — мир или война?

— Ну… В общем: ни мира, ни войны, но они нас не любят…

— А мы их?

— Тем более. Они нашего короля очень не любят…

— А ты… то есть мы?..

— Ну… Вообще-то, он — король своеобразный… Нет, рыцарь он, конечно, ого! И воин — ого! Но налоги канцлеру на откуп отдал…

— Зачем?

— Для похода в Святую Землю деньги собирал…

— И чо канцлер?

— Собрал, — Энгельрик вздохнул. — Еще как собрал… Даже с нас, рыцарей, и то собирал…

Понятно… Не любят эксплуататоры тех, кто их эксплуатировать начинает. Как же, знаем. Проходили!

Тем временем Энгельрик разъяснил франкам текущую ситуацию. На свой лад. Франки, поняв, что топить их прямо сейчас не станут, кинулись ко мне доказывать, что я — самый лучший, самый благородный и самый правильный враг на свете. Ну да ладно, пусть потешатся.

На следующий день мы распрощались с нашим шкипером. Он получил в награду два десятка золотых монет и целый бочонок вина из франкского груза. Ошалев от такой королевской награды, он долго кланялся мне и заверял, что если что, то Эверлин Арблестер, то есть — он, всегда к моим услугам. Вот если только, то прям сейчас!..

Обратная дорога к лесу была намного более приятной. Народ шел вполпьяна, весело распевая что-то непотребное, только что сочиненное Энгельриком, в ознаменование нашей славной морской победы. В перерывах между пением бойцы обсуждали новые открывшиеся возможности, будущие морские походы и богатую добычу. Я не мешал им делить шкуру неубитого медведя: незачем им пока знать, что в море я в следующий раз выйду, только если из леса нас окончательно и бесповоротно выгонят. А я уж постараюсь, чтобы этого никогда не случилось!

Глава 4

О том, что песня строить и жить помогает, или О веселой встрече старых друзей

Лежа на травке, я задумчиво грыз былинку и размышлял о том, что дела наши так же далеки от хороших, как я, к примеру, от того, чтобы посидеть у компьютера с попкорном, пакетом чипсов и банкой кока-колы.

Ну, предположим, отряд сформирован, обучен и даже почти дисциплинирован. И теперь у нас пьянка — не пьянка, гульба — не гульба, а четверо часовых всегда на постах. Да еще разводящий со сменой…

И из луков народишко бить научился — мое почтение! На Олимпиаду я бы их не послал, но на областных соревнованиях наша команда заняла бы не последнее место. А уж если из «классики» — как бы еще и не первое.

И рукопашку я у них подтянул — мама не горюй! До чемпионов Российской Федерации им, ясно, далеко, но если бы их ОМОН арестовывать пришел — сильно бы удивился. Еще того и гляди — до смерти…

Энгельс из наших ребят фехтовальщиков делает. Не знаю, как там со спортивным фехтованием, а если бы нам какие-нибудь реконструкторы или каскадеры подвернулись — в мелкую сечку бы покрошили. Не говоря уже о солдатах червива. До его рыцарей нам, понятно, далеко, тут и говорить не о чем. Вон Энгельрик рассказывал, что его чуть не с младенчества начали на меч натаскивать. И натаскали. Но ведь рыцарей немного. В основном — наемные солдаты, а они, как я понял, особенно себя боевой подготовкой не обременяют. Да и политической — тоже. Так что сейчас расклад «один наш — трое червивских» — это, пожалуй, не больно-то честно. В отношении червива и его людей, я имею в виду.

Но все это — внешняя сторона. Фасад, так сказать. А внутренняя… У меня в подчинении сорок шесть человек, не считая Альку и еще нескольких девиц, десятка детишек и однорукого Ольстейна. Этого мало — катастрофически мало! Никакая подготовка не заменит малочисленности, и если червив Ральф с неприличной фамилией пожелает с нами разобраться всерьез, то разберется, к гадалке не ходи. Пригонит пять-шесть сотен и ку-ку! Никакие ловушки, никакое превосходство в стрельбе из луков и фехтовании, никакое знание леса нам не помогут. Останется только из леса удирать, куда-нибудь в другое место откочевывать. Линдерхерстские леса. Их как-то упоминали Статли и причетник из аббатства Риптона, которого я в простоте душевной переименовал в аббата Тука, а он и не возражает. Так вот, можно, конечно, смыться в эти самые леса, об которые язык сломаешь, только толку от этого не будет никакого. Что ж нам, так и мотаться по этим чащобам, с женщинами и детьми на руках и солдатами местных властей на хвосте? Веселенькая перспективка, нечего сказать…

Я выплюнул изжеванную травинку и встал. Не-е-ет, разлюбезные мои, такой хоккей нам не нужен. Был бы тут король типа Ричарда Львиное Сердце — можно было бы договориться, но раз его нет… Тогда надо устраивать народное восстание, бунт, бессмысленный и беспощадный. Глядишь, и сами в короли выбьемся…

Я шагал в лагерь, мурлыча про себя привязавшуюся песенку, которую так любит распевать Энгельс:

Двенадцать месяцев в году —

Их дюжина, считай!

Но веселее всех в году —

Зеленый месяц май…

Возле лагеря меня окликнул часовой:

— Пароль?

— Москва. Отзыв?

— Ленин. Робин, скажи там, чтоб сменили меня.

— А что, время уже вышло?

— Да не… — часовой замялся, а потом скороговоркой выпалил: — Брюхо у меня подвело. Чего нажрался — не знаю, но аж мочи нет! Пусть подменят, а?

— Ладно, сейчас смену пришлю…

Прогресс! Еще с месяц тому отошел бы парень от поста и уселся бы под ближайшим кустиком, а теперь — гляди-ка! Пост не бросает, смены просит, терпит. Вот что значит хороший сержант! От удовольствия я замурлыкал громче:

И пахарь в поле бросил плуг,

Кузнец оставил молот,

Старик бежит, стуча клюкой,

Как будто снова молод…

Отправив засранцу смену, я вышел на «главную площадь» нашего лагеря — большую широкую поляну и огляделся. Ну-ка, ну-ка, где там у нас Энгельс-то? Ага! С Алькой любезничает. Так, потом долюбезничаешь…

— Эгерли… Тьфу ты, черт! Эн-гель-рик! На минутку!..

Парень с явной неохотой оставляет свое занятие, но дисциплина уже впиталась ему в кровь и в печенки, а потому он трусцой подбежал ко мне и вытянулся:

— По вашему приказанию прибыл, милорд…

— Какой я тебе «милорд»? Охренел?!

Энгельрик усмехается уголками губ:

— Виноват, ваше величество, исправлюсь…

— Да пошел ты…

— Ну вот: то «поди сюда», то «пошел отсюда»… На вас не угодишь!

Так, лично у меня настроение отнюдь не праздничное, так что шутить я не намерен.

— Значит, так, умник. Лично ты будешь обращаться ко мне «ваше святейшество», ясно?

У него вытягивается лицо:

— Ромэйн, это уже не смешно. Неужели ты не боишься кары небесной? Мы — добрые христиане и…

«Добрые»? Это он про кого?

— Слушай, Энгельс, не морочь мне голову, ладно? Я в богословии не силен, но точно знаю — его нет! Потому что не может быть такого злобного и мерзкого бога, который допускает все это. Не согласен? Может, свою историю вспомнишь? Или тебе Альку с Марионкой позвать, чтобы память освежить? А?

Энгельрик опускает голову:

— Это — не бог, это — люди… — шепчет он. — Бог-то здесь при чем?

— Правда? А чего ж он этих людей не приструнит? Помнится, Содом и Гоморру он мог, а теперь чего же? Как египетских первенцев убивать, которые ничего плохого и не сделали — так это пожалуйте, а как за людей заступиться, которых эти буржуи до ручки довели — так его не допросишься? Нечего сказать: хорош, отец небесный!

Парень молчит, потому что крыть ему нечем. Пауза затягивается, и, наконец, он не выдерживает:

— Ромэйн, ты чего хотел-то?

О, точняк! А я-то и забыл, что он мне по делу понадобился!..

— Слушай, Энгельс, ты ж у нас музыкант и певец, так?

— Ну…

— Не «ну», а «так точно». Алька вон тебя еще этим… как его… о, глименом называет! Так ты у нас глимен?

— Нет, Ромэйн, ты путаешь, — Энгельрик уже заинтересовался и теперь серьезно растолковывает мне мою ошибку, горя нетерпением узнать: что я еще задумал? — Глимен поет чужие песни, а скоп — свои.

— Ага, понял. А ты, значит, скоп, так?

— Немножко, — он смутился и теперь чуть отводит взгляд. — Я не так уж и хорош…

— Хорош, хорош. Слушай, Энгельс, а на заказ ты песню сочинить можешь?

— Ну… надо попробовать…

— Попробуй, дружище, попробуй…

— А про что песня должна быть? Про любовь? — тут он приятно пунцовеет и смотрит туда, где Альгейда, подоткнув подол платья выше колен, увлеченно занимается стиркой половины моего гардероба. Вторая половина — на мне, так что…

— Нет, приятель, тут уж ты сам, без приказа управляйся. А мне нужна песня, которая подняла бы крестьян на бунт. Сможешь такую?..

Дальше мы битый час обсуждаем, что у нас должно получиться, и наконец Энгельрик сообщает, что задание он понял и теперь желает удалиться, дабы предаться стихосложению под сенью струй. В помощь себе он попросил аббата Тука, как человека грамотного и не чуждого прекрасному, и еще одного-двух бойцов, чтобы было на ком проверять действенность написанного. Я отправился искать своего замполита, дабы припахать его к полезному делу. Теперь мне мурлыкался другой напев:

Вставай, страна огромная!

Вставай на смертный бой!..

Нашего аббата я обнаружил отдыхавшим под здоровенным дубом, в приятной компании Статли, Малыша Джонни и двух солидных бочонков, один из которых был уже полупустым. Троица попеременно запускала в этот бочонок подходящие емкости — шляпу, кубок и черпачок, свернутый из оловянного листа — и с видимым наслаждением дегустировала извлекаемый напиток. Если судить по красным рожам — процесс шел уже давно…

Если ты купишь мясо —

С мясом ты купишь кости… —

немелодично заорал аббат Тук Но, как видно, остальные не разделяли моего критического настроя, потому что радостно завопили, подхватывая:

Если ты купишь землю —

Купишь с землей и камни.

Если ты купишь яйца —

Купишь с яйцом скорлупку.

Если ты купишь добрый эль —

Купишь ты только добрый эль!

Судя по их вдохновенным рожам, они собирались продолжать распитие и распетие, но у меня на сей счет было другое мнение:

— Святой отец! Ты мне нужен…

— …Купишь ты только добрый эль!..

— Спасибо, я уже понял. Теперь вот что…

— …Купишь ты только добрый эль!

Да твою-то мать! Ты что мне тут — дисциплину подрывать будешь?..

— Если ты еще раз мне про эль скажешь… — я попытался придумать угрозу пострашнее. Интересно, что может напугать этого алкаша? A-а, кажись, знаю…

— Если ты еще хоть раз вякнешь про эль — выгоню к чертовой матери! Выбарабаню[27] на хрен!..

Малыш Джонни и Маркс мгновенно просекли, что это не шутка, и на всякий случай отодвинулись от бочонка подальше. Но святой отец, похоже, уже не понимал ровным счетом ничего. Вдохновенно глядя в пространство, он открыл пошире пасть и…

— Купишь ты только добры… м-м-м!..

Это Билль, твердо уяснивший, что его отец-командир слов на ветер не бросает, и Джонни, испытывающий ко мне какую-то мистически-собачью привязанность, заткнули ему рот и повалили на землю. Беспутный аббат еще немножко потрепыхался, пытаясь вырваться из их цепких лап, и затих, обессиленный короткой борьбой и длительным возлиянием.

— Значит, так, парни. Принесите-ка три… нет, лучше четыре ведра воды и вылейте их на голову святому отцу. Потом еще по ведру — на себя, и я жду вас у командирского дуба. Вопросы? Время пошло!

Минут через пять все трое, мокрые, но почти трезвые, стояли передо мной и «ели глазами», а я растолковывал им, чего, собственно говоря, я от них хочу.

— Э-эх! — мечтательно произнес аббат, остановив свой почти протрезвевший взор на небольшом облачке, напоминавшем по форме женский зад. — Сюда бы одного парня из Рамзайского монастыря. Вот кто в песнях толк понимал…

— Из Рамзайского? — проворчал внезапно Малыш Джон. — А кто это там такой был?

— Да тебе-то его откуда знать, — изумился духовный пастырь. — Ну, допустим, Джон Литль, а что?

Малыш промолчал, а аббат решил продолжить повесть о ценителе прекрасного из монастыря с непроизносимым названием. Рамзай, Рамзай… Блин, если память мне не изменяет, читал нам как-то замполит про разведчика Рихарда Зорге. Так вот кликуха у него была — Рамзай! Охренеть! Монастырь имени разведчика-коммуниста! Чего только не случается в жизни…

— …Парень он был видный, на голову повыше тебя, стрелок…

— Иди ты! — Я быстро оглядел Малыша Джонни с ног до головы. Рядом с этим лесорубом Шварценеггер смотрелся бы довольно-таки бледно. — Неужто повыше? А я-то думал, что не родился еще на свет человек выше нашего Малютки!

— Повыше, повыше, — повторил беглый монах, — да, пожалуй, и в плечах пошире. Даром, что ли, случилась у нас потасовка? Когда взгромоздил он на себя целый стог сена и сказал: «Благодарствуйте, сэр сенешал», я думал, старик наш тут и протянет ноги… а уж когда за ним пришли — о-го-го! Только руки-ноги замелькали, — и аббат Тук принялся со вкусом описывать драку, вплетая все новые и новые имена и подробно расписывая, что кому и как повредил неведомый мне Джон Литль.

Правда, дальше мне удалось все-таки вытряхнуть из святого отца некоторые подробности этой драмы. Оказалось, что во время покоса на барщине крестьянин мог взять себе столько сена, сколько поднимет на своей косе. Джон Литль был, судя по рассказу Тука, мужик действительно здоровый, а потому приволок с, собой косу совершенно нечеловеческих размеров. Он довольно бойко накосил стог сена, а потом взвалил его весь на косу и был таков.

История меня позабавила, но еще больше забавляло то, что наш отрядный батюшка, кажется, был убежден, что ему не верят. В принципе, так оно и было: в его рассказе Джон Литль превратился в некое чудовище, метра в три ростом, метра два — в плечах, с кулаками «как две мои головы, и пусть покарает меня святой Гервасий, если я хоть капельку приврал!». Мы втроем уже откровенно хихикали, когда аббат решил, видимо, доказать нам свою правоту. Он отпросился «на минуточку» и приволок старую кожаную сумку.

— Вот! — провозгласил аббат Тук с торжествующим видом, вытаскивая какой-то грязный кусок пергамента с неровными краями. — Хирограф[28] Джона Литля.

Я хотел было посмотреть эту «херографию» поближе, но тут нашего святошу прорвало, и он принялся читать:

— Джон Литль держит одну виргату[29] земли от Рамзайского монастыря. Он платит за это в три срока. И еще на подмогу шерифу — четыре с половиной пенни; при объезде шерифа — два пенни сельдяных денег. И еще вилланскую подать, плату за выпас свиней, сбор на починку мостов, погайдовый сбор, меркет, гериет[30]… — тут началось перечисление каких-то неизвестных мне налогов, сборов и поборов, из которых я запомнил только «подарки» на Рождество — один хлеб и трех кур и на Пасху — двадцать яиц…

Наверное, отец Тук мог и дальше перечислять эти жуткие налоги, в результате которых у крестьянина если что и оставалось, то только чувство голода, но тут…

Тут Малыш Джонни швырнул под ноги Туку еще один кусочек пергамента:

— А ну-ка, святой отец, проверь, не сойдутся ли мои зубцы с твоими!

Зубцы свитков сдвинулись и сошлись вместе так точно, будто нож только что раскроил грамоту на две половины.

— Джон Литль держит одну виргату земли от Рамзайского монастыря… — эту строку прочел отец Тук на клочке пергамента, брошенного Джоном. Он поперхнулся от изумления и вытаращил свои маленькие глаза на стрелка.

Прикольно! Так это он о нашем Малыше Джонни так распинался? Ну-ну…

— Слышь, святой папаша, так, значит, твой Литль был на голову выше его? И в плечах пошире, да?

— А… а… а, пожалуй, что я и приврал, — отирая со лба пот, пробормотал отец Тук, и дружный хохот покрыл его слова.

Мои бойцы визжали, орали, хлопали друг друга и аббата по спинам и хохотали не переставая. Постепенно к ним присоединялись новые люди, которые, выяснив, в чем дело, тоже начинали хохотать, орать и визжать. Не знаю, сколько бы еще продолжалось веселье, если бы не появился Энгельрик. Он вышел вперед, держа, точно автомат наперевес, лютню. Посмотрел на хохочущую и вопящую толпу, ударил по струнам и…

Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,

Грозите нам плахой, тюрьмой, кандалами!

Мы сильные духом, хоть телом попраны —

Веревка, топор и костер вам, тираны!

Презренные трусы трепещут пред вами,

Торгуют бесстыдно святыми правами;

Телесной неволи не страшны нам раны,

Дубина, стрела и кинжал вам, тираны!

За тяжким трудом в доле вечного рабства

Народ угнетенный вам копит богатства,

Но рабство и муки не сломят народа!

Могилы себе заготовьте, уроды!

В лесу, в руднике, в мастерской и на поле,

Везде раздаются уж песни о воле,

И звуки той песни — ключ нашей свободы,

На ужас, на страх и на смерть вам, уроды!

От пролитой крови земля заалела,

Могучая всюду борьба закипела,

Пожаром восстанья объяты все страны,

И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!

Смех стих уже после первого куплета. А к третьему мой отряд, сначала несмело, а потом все уверенней и четче, начал подпевать. Во, блин! Гений, мать его! Хотя, сдается мне, что-то подобное я когда-то слышал[31]…

Глава 5

Об агентурной сети в штабе противника, или О том, как Маленький Джон собирался наняться шерифу в слуги

Чье-то длинное тощее тело болталось на виселице, вертясь веретеном под резкими ударами ветра. На перекладине, охорашиваясь, чистила клюв ворона.

— Как интересно, — протянул я, морщась от противного трупного запаха. — Интересно бы знать: кто это был и не остались ли у него родственники, пожелающие стать кровниками?

— Кто это — и так понятно, — пробасил Малыш Джонни. — Какой-нибудь бедолага, который неловко спрятал часть своего добра от сенешала и стражников. Хотел бедняга не помереть с голоду зимой. Так и случилось, как ему желалось. С голоду не помер — повесили…

Дальше вдоль дороги стояла еще одна виселица. На сей раз — свободная. Еще подальше — снова занятая. Снова в воздухе болтается полуобглоданное тело…

— Слушай, Робин… — начал Малыш Джонни.

Я уже притерпелся к тому, что имя «Роман» из всего отряда могут выговорить только Энгельрик и Альгейда, да и то — каждый на свой манер. В конце концов, имя «Робин» ничуть не хуже. Вообще, стану-ка я именовать себя Робин Гудом. А что? Чем я не Робин Гуд?..

— …вот я и говорю: нужно человека к червиву подослать.

— Какого человека? Ты о чем, Малютка?

Джон выглядит обиженным до глубины души:

— Так я ж тут перед тобой уже сколько распинаюсь? Человека надо послать, чтобы докладывал: что там червив Нутыхамский задумал и что он знает. Когда ополчение собирает, а когда сам дома один с парой слуг сидит…

Та-а-ак… Интересное кино. Малыш Джонни предлагает заслать к червиву агента? Дельная мысль, вот только…

— Ну и кого ты предлагаешь послать к червиву?

Джонни вдруг покраснел, а его огромные руки неожиданно начали ему отчаянно мешать:

— Ну… так, это… я вот… ну… подумал…

Ясно с тобой все, Кинг-Конг — недомерок…

— Сам собираешься? — И когда Джон молча кивнул, я решил уточнить: — Серьезно?

— Ну… в общем… угу…

— Молодец! — Я хотел похлопать Малыша Джонни по плечу, но не достал и шлепнул его примерно посредине спины. — Ай, молодец! Ну, просто гений! Штирлиц! Рихард Зорге! Майор Клосс![32] Его знали только в лицо!

Джон сначала расцветает от изобилия непонятных, но явно одобрительных эпитетов, но по мере того, как их становится все больше и больше, чувствует, что над ним издеваются. Он пытается что-то сказать, но меня уже понесло:

— Нет, это надо же?! Чего удумал, а?! А тебе не кажется, что тебя в доме червива опознают, самое большее, через неделю?! У меня что, людей — миллион?! Нет, вы только посмотрите на этого Джеймса Бонда?! Самоубийца хренов!

Малыш Джонни съежился от этой отповеди и теперь смотрел на меня глазами побитой собаки. Так, хватит кнута, пора дать пряник. Ну-у, не то чтобы прямо так и дать, но посмотреть позволим…

— Ты пойми, Джон, — тон ласковый, почти просительный. — Ты пойми: мне вами рисковать никак нельзя. Мало вас у меня. На всю Деналагу — всего четыре десятка свободных людей! Четыре — понимаешь, что это значит?!

— Ну… эта… — Малыш Джонни ожесточенно скребет себя в затылке. — Ну… выходит… мало нас, значит…

— Умница! Нас — мало, а врагов — много. А значит, нам надо искать союзников среди врагов, верно?

На лице Джона отображается усиленная работа мысли. Ну уж очень ему хочется выглядеть в моих глазах умным и дельным. И, наконец, у него получается! Честное слово!..

— Мы должны искать среди тех, кто уже служит червиву? Так?

Я кивнул, а Малютка тут же принялся рассуждать, кого бы можно было завербовать в агенты. Его предложения были столь чудовищно нелепы, что я избавился от его общества под благовидным предлогом, поручив ему собрать Маркса, Энгельса и десятников на сбор под штабным дубом, а сам сел в сторонке от дороги на приглянувшуюся кочку и задумался.

А в самом деле — кого можно склонить на сотрудничество с нами? Кандидатов вроде бы и не мало — все эти водоносы, золотари, конюхи, кухонные мужики и прочие, вот только информационная ценность таких агентов не слишком высока. Нет, я, может, и не шибко образованный, но кое-что в делах разведки петрю и знаю, что основная часть информации о противнике собирается по крупицам, типа: «Вчера хлеба привезли столько-то, а месяц назад — на столько-то меньше. Вывод: или должен прибыть новый воинский контингент, или готовимся к осаде». Все так, только для того, чтобы вот так обрабатывать инфу, нужно, во-первых, получать ее постоянно в течение долгого времени, а во-вторых, иметь мощную аналитическую службу, которая будет эту самую инфу и обрабатывать. А у меня такого нет — ни первого, ни второго… Стало быть, такие агенты не подходят. Разве что — на экстренный случай, вроде как «Три зеленых свистка вверх означают, что червив собирает здоровенное ополчение, решившись-таки повесить Романа Гудкова. При получении сигнала — быстро бежать и громко кричать „Тикайте!“…»

Не-е-ет, если я хочу знать всю подноготную того, что творится у червива, — нужно искать надежного агента, который вхож к нему чуть ли не в спальню и не в отхожее место. А кто это может быть? Какой-нибудь доверенный слуга? Так он скорее сам удавится, чем своего господина предаст. Любовница? Допустим. Эти всегда могут предать, потому что точно знают: места жены им не занять никогда. Но что я ей смогу предложить? Да и есть ли у него любовница?..

Вот на этом самом месте меня точно кипятком обварило. А что, если попробовать через его дочку, а? Нет, серьезно: написать ей письмо, напустить туману — мол, люблю безумно, умираю от тоски, и прочих комплиментов отсыпать полной горстью. Девицы-то у них, поди, взаперти сидят, как мусульманки, мужиков не видят, а мужика-то хочется…

Так, спокойно. Предположим, получит эта лять Марион мое письмо и что? Нет, навоображать себе девица может всякого, по опыту знаю, и от разбойника даже не отвернется — Владимир Дубровский и Маша Троекурова вполне себе пример, а дальше что? Любовь-морковь — это замечательно, но мне агентурные сведения нужны…

Стоп, Роман Алексеевич, погоди маленько. Ну, предположим знакомство по переписке состоялось. Та-а-ак. Теперь давай рассуждать: захочет она тебя вживую увидеть? Да к гадалке не ходи! А где и как? Дома, когда папенька червив по делам свинтил. То есть… ага… а у нее, поди-ка, еще и служанки есть, которые тоже чего ни то, а знают… Не-е-ет, эта идея — хорошая идея! Правильная! Осталось только решить: кого гонцом назначить.

А если не полюбит и не проникнется? Может такое быть? Запросто, хотя… Э, э! А ну — хорош собой любоваться, нарцисс недорезанный! Не понравишься — так ведь и в засаду угодить недолго. Хотя опять же: в засаде много людей не спрячешь, а я всяко-разно не один на первое свидание заявлюсь. Так что…

— Ро-о-обин! Ро-о-обин!

От громоподобного баса содрогнулись деревья, а я чуть не подпрыгнул. Вот же голос дался человеку, а?

— Ро-о-обин!

Ближайшие кусты расступились с жалобным хрустом, и ко мне навстречу вылетел Малыш Джонни. Он огляделся, узрел меня и снова завопил на весь лес:

— Робин?! Ты здесь?! А там! Там!.. Все!.. Собрались! Тебя ждут!

— Ладно, пойдем, с народом пообщаемся.

На следующий день по дороге, ведущей в Нутыхам, топала занятная процессия. Впереди шел громадный верзила, в лапищах которого боевой лук и солидная дубина выглядели игрушками. Следом на телеге ехал купец средней руки с мечом на боку и топором за поясом, рядом с которым восседал здоровенный монах с заросшей тонзурой. И замыкали процессию скоп с лютней и еще один высокий, хотя и очень худой парень с ростовым луком в руках. Если вдуматься, то купец с приказчиком и охранником приняли под свою защиту бродячего певца и монаха, которым просто по пути. Бывает, право слово. Но на самом деле это в город двигалась разведывательно-диверсионная группа в составе: бойцы — Малыш Джонни, Энгельрик и аббат Тук; снайпер — Билль Статли, командир — старший сержант Советской армии Роман Гудков, собственной персоной. Здравствуй, Нутыхам…

А вокруг нас текла река из пешеходов. Рядом упряжка из восьми волов протащила по дороге перевернутый лемехом кверху тяжелый плуг, прогромыхала навстречу повозка гончара…

— Эй, уважаемый! На праздник торопитесь?

А? Что? A-а, это нас возница окликнул. А какой сегодня праздник?

Я наклонился к аббату и прошептал в самое ухо:

— Слышь, отче, а чего празднуем?

Тот поднял на меня слегка удивленные глаза:

— Как это, Робин? Ты что, забыл, что сегодня — Праздник святого Андрея?

— Ну да? Святого Андрея? И что?

— После неудавшейся казни он плохо помнит прежнюю жизнь, святой отец, — пришел мне на выручку скоп-Энгельрик. — Вы уж ему объясните…

Монах откашлялся:

— Ну… так это… в общем…

Очень содержательный рассказ!

— Значит, в этот день крестьяне свободны от барщины и не смеют работать на своей земле. Короче, праздник у них. Вот.

— И?

— А… ну… так это… в общем, в этот день устраивают состязание стрелков.

— Лучников?

— Ну да.

Дивно. Интересно было бы знать: почему это никто не озаботился поставить об этом в известность меня?

У северных ворот города, посреди поля возвышался ступенчатый помост для знатной публики, а простой народ мог свободно стоять по сторонам. Несмотря на ранний час, толпа простолюдинов уже окружила стрельбище широким кольцом, а возле вонючей повозки мясника собирались прибывшие на состязание лучники. Сам хозяин мясного товара, представленного в основном жареной требухой и копченым беконом, о чем-то жарко спорил с местными «спортсменами».

— Поди-ка, на допинг-контроль гонит, — хмыкнул я.

Вроде тихонько сказал, но аббат Тук услышал и согласно кивнул головой:

— Именно, сын мой. Он толкует о том, что все стрелы нужно кропить святой водой.

— Зачем?

— Был в нашем приходе один пилигрим, который обошел весь свет, человек святой жизни: и у гроба Господня был, и на горе Сион, и в Вифлееме, и пальмовые листья принес из земли Иерихонской. Вот уж он-то знал и рассказывал про стрелков, продавших души нечистому за умение стрелять без промаха…

По словам отца Тука выходило, что стрелок, продавший душу дьяволу, должен стрелять в распятие. Дьявол, типа, своей рукой направляет эти самые стрелы, а из распятия кровь пречистая каак брызнет! И прямо на эти стрелы, а эти стрелы потом хоть в сторону пускай — все одно попадут…

— Понял. А другие стрелы?

— Другие стрелы могут попасть в цель, а могут и не попасть. Отстреляет слуга диавола эти три стрелы, и все. Дальше он лучник уже нисколько не лучше, чем всякий другой…

Я хмыкнул теперь уже в голос:

— И что, кто-то верит в эту белиберду?

Аббат Тук собирался ответить, но тут вмешался один из стрелков — брюнетистый косоглазый детина:

— Истинная правда, купец, истинная правда. Вот я как-то попался Робину в капюшоне — так только святой молитвой и спасся. Приставили нехристи меня к дубу и давай стрелы пускать! А он-то — страшный, рога из-под капюшона видны — лук свой бесовский поднял, прицелился и… Я молитву сотворил, а лук-то у разбойника — из ребра самого Люцифера, и Господь-то от меня стрелы отвел. Целую тучу стрел пустили разбойники, а меня ни одна не задела…

М-да? А что ж это я тебя не помню, недостреленный? Поди-кось, это ты еще моего предшественника видел, так он, с пьяных глаз, мог и промазать. Только вот лук… Ну, и кто ж ты такой, носитель астигматизма?[33]

— …Истинно говорю, а всякий подтвердит: Черный Билль — лесничий королевских лесов никогда не врет!

Ага! Лесничий, значит. Ну-ну…

Черный Билль принялся рассказывать, как в их приходе, подле Донкастера, один колдун захотел получить неминучие стрелы и выстрелил в деревянное распятие, стоявшее на перекрестке. Стрела попала Христу прямо в грудь, и тут же из раны вырвалась красная молния — боевым лазером садануло, надо полагать — и все! Колдуна этого насквозь небесным огнем прошпандорило… Шиндец!..

Не знаю, как я удержался от комментариев его рассказу, но в это время из ворот города вышла в торжественном порядке, с шерифом, его женой и дочерью во главе, толпа разряженных рыцарей и горожан. Так что лесничий не успел рассказать, чем кончилась эта история с колдуном-лучником и лазерным распятием. Остальные слушатели тоже плюнули на недоконченный рассказ, пялясь на знатных гостей, которые чинно рассаживались по местам.

Герольд протрубил в окованный серебром рог, и состязание началось. Малютка Джон, как голубь почты любви, пользуясь общей суматохой, отправился передать ляти Марионе мое послание. А мы тем временем решили насладиться зрелищем.

На одном конце стрельбища стояли лучники — человек пятьдесят, хотя звания «лучник» достойны были, пожалуй, человек шесть, не более. Только у этих были хотя бы английские классические ростовые луки с соответствующими стрелами. Остальные вышли с какими-то подозрительными гнутыми деревяхами, причем столь небольшого размера, что тетиву они натягивали не к плечу, а к груди. Правда, приглядевшись, я разглядел на двух этих «деревяхах» костяные накладки, что делало их более упругими и, стало быть, довольно дальнобойными. Но все равно: общее впечатление об этом стрелковом клубе было печальным…

На другом конце поля была установлена мишень — большой щит с тремя черными кругами посередине. Прикинув дистанцию от огневого рубежа до цели, я пришел к выводу, что нам сейчас покажут упражнение примерно на семьдесят метров, а если еще учесть, что диаметр кругов — около тридцати шести сантиметров, то это — почти олимпийская программа. Интересно, а квалификация будет?..

Квалификации не было. Лучников сразу разбили на пары и начали стрельбу на выбывание. Блин! Ну как же попробовать хочется!..

Стрелки на празднике были не то чтобы косорукие или плохие. Они просто НЕ БЫЛИ стрелками. Если бы против нашей секции выпустили эту банду, то тренер Оскар Петрович точно помер бы от смеха, даже не дожив до конца состязаний…

Вот на этом самом месте мои наблюдения за соревнованиями были прерваны появлением Малыша Джонни. Он словно ледокол прорезал толпу и, раздвигая грудью зевак, подошел к нам.

— Ну?

— Отдал письмо, — Джон радостно осклабился. — В самые ейные ручки и сунул.

— Ну?!

— Прочитала.

— НУ?!!

Джон осклабился еще сильнее. На мгновение показалось, что уголки его рта сейчас сойдутся на затылке и башка распадется на две части.

— Во, — он торопливо сунул мне в руку некий предмет. — Тебе…

Я принялся разглядывать ответный дар ляти Марионы. Чего за хреновина, а? Нет бы кольцо какое переслала или брошку… Лучше всего, конечно, приглашение на свидание, но… Да что это, в самом-то деле?

Я чуть не завопил в голос, разглядывая полоску жесткой, блестящей материи с какой-то странной булавкой на конце. Погоди-ка, а это не пояс, часом? Не понял! Она что — высечь меня обещает? Блин, ну вряд ли она намекает на ожидающие нас упражнения в стиле садо-мазо! Или нет?..

— Ну, Робин, ну дает! — восхищенно прошептал над моим ухом Статли. — Это ж надо: девка сама пояс перед ним развязывает. Даже не на свидании, а так — после письма…

— Авансом, — прогудел аббат Тук. — Мол, жду — не дождусь! Слушай-ка, сын мой, а ты, случаем, не колдун?

— Ты чо, святой отец, эля перебрал?

В глазах беглого монаха прыгают озорные чертики:

— Да неужто ты, сын мой, исхитрился вызвать любовь столь прекрасной и столь благородной девы без помощи лукавого соблазнителя человеков? — басит он было сурово, но не выдерживает и разражается веселым смехом: — Ну, ты, Робин — мастак по энтим делам! Надо же! Так на пергаменте расписал, что девица готова уже из платья выскочить! Пояс ему свой прислала! Ну, ты — мастак!

И при этих словах мне на спину обрушилась могучая длань нашего замполита. Ох ты! Я понимаю — это он меня от избытка чувств по спине хлопнул, но впечатление такое, словно врезали доской поперек хребта!..

— Святой папаша, осторожнее, мать твою! Убьешь ведь!

Так вот что означает пояс?! Прикольно… Такого я и сам не ожидал. Нет, конечно, я старался, и письмо мы с Энгельсом сочинили — будь-будь… Одно только: «Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать? Теперь я знаю: в вашей воле меня презреньем наказать…» уже круто. Энгельрик млел, перекладывая Пушкина на пергамент, а уж когда я добавил из Высоцкого: «Я дышу — и, значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу!» — он и вовсе прослезился и заявил, что в сравнении со мной он — жалкий глимен! Но это он зря, ей-ей! Большую часть текста сочинил он, и это тоже было нечто! «О, прекрасная дева, что лучом зари осветила печальную тропу по юдоли скорбей! К твоим стопам припадаю и молю: не отвращай от меня свой небесный лик! Ибо нет для меня горшей муки и тяжелейшего испытания, чем быть в разлуке с тобой!» — и так далее, и тому подобное, и бла-бла-бла! Венчал весь этот шедевр литературного жанра чуть переделанный пассаж из старого мультика «Я ради ваших глаз готов сражаться с тысячей врагов! Без колебаний в бездну ринусь! Сгорю за вас и утоплюсь! Я вас не вижу — это минус, меня не гонят — это плюс!» В качестве печати пришлось использовать завалявшуюся в кармане пятидесятикопеечную монетку, той стороной, где герб Москвы — так тоже неплохо вышло…

Конечно, я понимаю, что в это темное Средневековье девушки мечтательны и романтичны. Но вот чтобы так сразу, прочтя письмо, соглашаться посмотреть на потолок в моей спальне?!! Офигеть!..

И тут я снова словно включился в окружающую действительность. Оказалось, что первый тур стрельбы и был, собственно, квалификацией. Мишень была основательно истыкана стрелами, но в основном были поражены второй и третий круги. В центральном торчали только четыре стрелы, одну из которых исхитрился всадить тот самый лесничий Черный Билль.

Теперь на рубеже остались только восемь лучников, выбранных по каким-то неведомым мне критериям. Они пробовали ветер, старательно плюя себе на пальцы, тщательно подбирали стрелы, ощупывая каждое перышко, и все это, естественно, чтобы не ударить в грязь лицом перед благородными господами.

Вот на рубеж вышел первый. Выстрел. Толпа зашумела, загомонила. Отовсюду слышно только одно: «Воловий глаз! Воловий глаз!» Ну, ясно. Попал молодчик в центральный круг, который здесь именуют воловьим глазом. Правда, попал ближе к краю, а не в середину, ну, да это — неважно. Главное, что попал…

На рубеж выходит второй, но тут… Рыцарь, сидевший подле шерифа, встал, скинул с плеч конскую шкуру, которую нацепил на себя вместо плаща, и заорал во всю глотку, чтобы ему дали лук, видимо желая тоже поучаствовать.

В народе зашептались: «Хэй Хайсбон, сэр Хэй Хайсбон», а совсем рядом с нами кто-то во весь голос ляпнул:

— Где это видано, чтобы стрелять по второй мишени, не стрелявши по первой? Нет такого закона!

Я не выдержал:

— А для них закон не писан! Они сами себе закон…

Услышав мои слова, толпа загудела еще сильнее, но стрелки уже расступались, чтобы дать возможность рыцарю выстрелить.

Малыш Джонни дернул меня за руку:

— Робин! Надо уходить. Тебя слышали и могут донести.

— Вон и стражники уже занервничали, — добавил Статли.

Действительно, несколько воинов как-то подозрительно вертели головами. Пожалуй, ребята правы и нужно смываться.

Но отойти мы успели всего-навсего шагов на десять, как Хэй Хайсбон бросил наземь перчатки, поднял лук, выстрелил и тут же заорал:

— Этот выстрел я посвящаю вам, несравненная лять Марион!

Стрела вонзилась чуть ниже средины центрального круга. Неплохой выстрел, но можно и лучше…

Не слишком соображая, что именно я делаю, я вытащил из-под плаща свой Bear Attack, щелкнул релиз, свистнула стрела…

…И вонзилась точно в пятку стрелы рыцаря, расщепляя ее надвое.

Толпа замерла. Молчание было таким, что его, казалось, можно было резать ножом. Что-что там говорила эта прибалтийская актриса про паузу в фильме «Театр»?..

— Пусть кто-нибудь выстрелит так же! — прозвучал с помоста звонкий девичий голос. — Пусть попробует!

Толпа после этих слов вскипела, как молоко в кастрюле, завопила и заорала:

— Ух ты! Достославный сэр! Вот и тебе воткнули в зад! Непривычно?! А ты привыкай! Не все же тебе чужие зады шпилить! Шкуру-то, шкуру-то смени! На кобылячью! — и тому подобное, из чего я заключил, что рыцарь был небесно-голубого цвета и популярностью в народе не пользовался. В первую очередь из-за своего пристрастия к игре «в очко»…

Мои соратники окружили меня и потащили прочь от стрельбища. Вот, блин, не сдержался! Чуть всех не спалил!..

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского

Всю дорогу из Дэйрволда домой я промучилась, размышляя: правильно ли я поняла причину, побудившую Плантагенета отпустить меня, говорить и вести себя со мной так С одной стороны, он отпустил нас с батюшкой живыми и невредимыми, что само по себе было странно. Ведь отец — вассал его врага, причем врага страшного, непримиримого. Куда разумнее было бы убить нас (или хотя бы, прости Господи, отца), ослабив тем самым лагерь принца Джона и нагнав ужас на его сторонников. Плантагенет этого не сделал, хотя вовсе не выглядел профаном в военном деле. Значит, у него была причина так поступить. Но что могло заставить опытного воина — а в его опытности сомневаться не приходилось! — поступить против здравого смысла? Неужели он и вправду столь покорен и очарован мной, что… Нет! Нет!!! Гордыня — смертный грех, а враг рода человеческого только и ждет, чтобы залучить неопытную душу в свои сети!

Как же мне не хватало кого-то близкого, с кем я могла бы поделиться своими сомнениями и догадками, кто мог бы объяснить мне все и указать мои ошибки. Но у кого мне искать помощи? Матушка? Нет, она сейчас занимается домом и хозяйством и, скорее всего, просто не станет меня слушать. А коли станет, так еще хуже: прикажет прекратить забивать себе голову глупостями и готовиться к свадьбе с ненавистным Гисборном, выбранным мне в мужья отцом. Еще и книги, пожалуй, отберет.

Духовник? Но наш старенький отец Евлалий уже почти ничего не слышит, а проповедь читает так, что и не разберешь. И на все вопросы у него всегда один и тот же ответ: «Молись, дочь моя, молись Господу нашему Иисусу Христу, Пречистой Деве Марии и всем святым, которые хранят тебя и посылают тебе все блага. Молись, дочь моя, денно и нощно, со всем усердием и прилежанием, и Господь не оставит тебя». Так молиться я и без его советов могу…

И вот тут я вспомнила о моей старой Нектоне. Конечно! Именно она все выслушает, все поймет и все объяснит. Няня, милая моя няня. Как я хочу поскорее рассказать тебе все, хорошая моя, любимая моя, бесценная моя няня. Я не продала бы ее даже за тысячу марок. Золота!

Меня просто распирало от желания все рассказать Нектоне, и я невольно подхлестнула кобылу, спеша поскорее оказаться дома. В результате я догнала батюшку и услышала, как тихонько рассуждает сам с собой:

— …Не может быть! Или может? Но кого же тогда повесили в Локсли? Если это — Робин, то кто же был тот? А если тот был Робин, так кто же этот? Он держится не как йомен, воюет не как йомен, командует не как йомен… Сквайр?.. Откуда?.. Но я же своими ушами слышал, как к нему обращались «Робин»!..

Значит, отец думает, что Плантагенета зовут Роберт? Но он же Филипп… Неужели я ошибалась?!

И тут я вспомнила, как отец Евлалий, когда еще не был совсем старым, читал нам с братом житие святого Роберта и его блаженной матери Берты[34]. Ведь святой Роберт говорил: «Прежде всего, мы должны слушаться Бога и накормить голодных, одеть нагих». Вот почему сподвижники, среди которых много голодных, называют Филиппа «Робертом». За его заботу, нестяжательство и верность Богу! Я обратила внимание на то, что у него на пальцах не было ни одного перстня, в ушах — серег, да и одет был едва ли не хуже, чем его люди. И он совершенно прав! Истинного владыку должны опознать в толпе даже без одежды! А как, интересно, он выглядит без одежды?..

От этой мысли меня бросило в жар, и я почувствовала, как уши и щеки у меня покраснели. Нет, об этом девушке думать неприлично!..

В этот момент батюшка соизволил меня заметить и тут же принялся воспитывать. Как я могла стоять у окна, подвергая себя опасности? Зачем я показалась этому разбойнику? Понимаю ли я, единственная дочь и наследница шерифа, что, подвергая себя опасности, я ставлю под удар и его? И так далее, и так далее, и тому подобное…

Мне оставалось только слушать, покаянно кивать головой и периодически вставлять: «Да, батюшка», «Всенепременно, батюшка», «Поняла, батюшка» и даже «Никогда не повторится, батюшка». За этим увлекательнейшим занятием я и не заметила, как мы добрались до Нотингема, и опомнилась только тогда, когда мы проехали городские ворота.

Дома я сразу же удалилась к себе и, еле-еле дождавшись, пока мои служанки Эмм и Бетси переоденут меня, велела им удалиться и позвать ко мне Нектону.

И только няня вошла в комнату, только окинула меня внимательным взором, как тут же уселась в кресло и уверенно произнесла:

— Ну, рассказывай…

— Что?..

— Да что же, я, по-твоему, совсем ослепла, что ли? Любому видно же, что у тебя что-то случилось, да притом еще такое…

Я бросилась к ней на шею:

— Няня, милая! Ну как вот ты все знаешь? — Она чуть пожала плечами, улыбнулась, но промолчала, и я начала рассказ: — Понимаешь, вот когда мы уже выехали из Дэйрволда…

Я поведала ей все: и о засаде на лесной дороге, и о молодом Плантагенете, который назвал мое имя, и о штурме манора, и как он потом отпустил батюшку живым, хотя взять донжон для него не составило бы большого труда, и как он поклялся еще раз встретить отца, а мне обещал омыть ноги…

Я говорила и говорила, а Нектона слушала и слушала. И лишь когда я начала в третий раз пересказывать, как королевский бастард подал мне хлыст, а потом поцеловал руку, она слегка тронула меня за плечо:

— Голубушка моя, — тут ее голос предательски дрогнул, — голубушка моя… Что же удивительного в том, что молодой и знатный рыцарь влюбился в тебя. Ты же у меня умница, красавица. Поёшь — заслушаешься, идешь — заглядишься… Ну ведь не на Розалинду же Сайлс ему заглядываться, прости Господи! Корова сассенахская[35]…

Конечно, Нектона не имела права так говорить о благородной девице, но Розалинда и действительно несколько полновата и когда ходит, то в самом деле похожа на… ну, может, не так чтобы, но… Я невольно улыбнулась, а няня тем временем продолжила:

— Вот коли он и впрямь к тебе воспылал, то жди: скоро, ой скоро, от него и весточка к тебе придет…

— Какая весточка? Как придет?

— Да уж не знаю, как придет, а только когда батюшка твой, славный сэр Ральф, за твоей матушкой ухаживал — когда она еще в девицах была — ой, сколько писем я перетаскала! Батюшка-то твой и в стихах, и в песнях никому не уступит! Бывало, принесешь такое письмецо, а моя Шарлотта уже тут же ответ протягивает. Так что, теперь только подождать осталось…

И тут в комнату влетели Эмм и Бетси. Оказывается, негодницы подслушивали под дверью и теперь радостно галдели, предсказывая мне великое счастье с королевским отпрыском, великую судьбу, и договорились даже до того, что я стану королевой. Эмм так и брякнула:

— Вот, госпожа, а как сыночка ему родите, ну, то есть принца наследного, так уж всенепременно в Лондоне поселитесь, в самом королевском дворце!

А Бетси поддержала:

— Вы уж тогда, госпожа, нас не забудьте. Мы же вам самыми верными слугами будем!

Ни мои уговоры, ни окрик Нектоны никак не подействовали на этих дурех. В конце концов Нектона поклялась своими пиктскими предками, что коли хоть одна из них надумает раскрыть рот — она, ух!.. И в подтверждение своих слов взяла в руки хлыст. Только тогда они, наконец, замолчали. И вовремя, потому что в комнату вошла матушка и велела мне с завтрашнего дня усаживаться за вышивку покрова для аббатства Святой Девы Марии. Ведь там уже давно ждут этот чудный рисунок. К счастью, она ничего не заметила: ни моего волнения, ни растерянности служанок, ни напряженности Нектоны, и быстро ушла. А я подумала, что если бы я сейчас начала вышивать, то никого, кроме молодого Плантагенета, мне изобразить бы не удалось. Ибо с ним и только с ним связаны сейчас все мои помыслы…

После ужина, когда я уже лежала в постели, няня, подкладывая мне грелку, гладила меня по голове и приговаривала:

— Голубка моя, потерпи. Ждать-то уж недолго осталось. Недолго…

Подождать осталось долго — до самого дня Святого Андрея, когда в Нотингеме устроили обычный праздник лучников. В тот день в город примчался Гисборн, а батюшка посоветовал мне быть особенно внимательной во втором состязании. Я догадалась, что сэр Гай захочет покрасоваться передо мной и своей будущей родней, но даже не могла предположить, что в действительности произойдет.

Сидя на помосте, сооруженном по приказу батюшки для благородных зрителей, я все ждала, что среди лучников вдруг окажется знакомая памятная фигура с горделивой осанкой, что молодой Плантагенет не удержится и примет участие в общей забаве, но я искала его тщетно — не было никого, кто хоть отдаленно походил бы на моего… на королевского бастарда!

С грустью я опустила взгляд и задумалась о том, что, должно быть, я все себе придумала и этот разбойник вовсе не королевский бастард, и что меня он даже не заметил, как вдруг мне в руку ткнулось что-то твердое. Я отдернула руку, но это твердое ткнулось снова. Да что это такое?!

Ужасно раздосадованная своими мыслями и тем, что меня от них дерзко отвлекли, я обернулась. Позади помоста стоял огромный, просто-таки громадный человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном и протягивал мне прямоугольничек желтоватого пергамента, запечатанный воском. Письмо!..

Я схватила его, оглядела и тут же забыла все свои сомнения. Письмо было запечатано маленькой печатью, на которой изображался Святой Георг[36], поражающий копьем дракона. Ну и кто, кроме сына короля, осмелится поставить ТАКУЮ печать?..

В руку тыкнулось еще что-то. Что? Я широко раскрыла глаза: на ладони лежал невиданной красоты перстень! В красноватом золоте помещался камень, вырезанный в виде розы. У меня зашлось сердце: роза — цветок Девы Марии, моей небесной покровительницы. И еще роза — символ молчания, значит, он не может сказать в открытую о своих чувствах! Ах, как он воспитан и куртуазен! Как все-таки чувствуется в нем королевская кровь!..

Посланец все не уходил, и я, вскрыв письмо, украдкой пробежала его глазами. Господь всемогущий! Как нежно и как благородно описывает он свои чувства! «Я вас люблю, чего же боле? Что я могу еще сказать?..» Да, когда любовь пронзает сердце, слов может и не найтись. По крайней мере, у меня не было… «Теперь я знаю: в вашей воле меня презреньем наказать!» Пресвятая Дева! Да как можно презирать такое чувство, проистекающее из столь благородного сердца?!!

Чем же мне показать ему свою сердечную привязанность? Если бы я могла написать… Что мне передать королевскому бастарду? Как показать, что мил он моему сердцу? В волнении затеребила свою опояску, и тут Дева Мария подсказала мне ответ! На моем поясе вышиты лилии и левкои[37]. А ему ли не знать, что значат эти цветы?!

Я сдернула поясок и протянула посланцу своего рыцаря:

— Вот. Передай ему…

Он кивнул головой и мгновенно растворился в толпе. А я снова накинулась на письмо. Ах, как замечательно, какие точные образы он находит! «Сгорю за вас и утоплюсь…» — неужели любовь такова и в самом деле!

— Марион! Марион! — Яростный шепот батюшки вернул меня к действительности. — Марион! Оставь в покое свои манускрипты! Посмотри: сэр Гай будет стрелять. Подай ему хоть какой-нибудь знак своей благосклонности…

И действительно: Гисборн сбросил с плеч конскую шкуру, которую он носит вместо плаща, и, сверкая начищенной кольчугой, идет к стрелкам. Вышел, взял у кого-то лук, повертел в руках, брезгливо отбросил в сторону и схватил лук у другого стрелка. Этот его, видимо, устроил, потому что он встал в картинную позу, тщательно прицелился…

Стрела впилась чуть ниже центра мишени, и сэр Гай тут же горделиво провозгласил:

— Этот выстрел — в вашу честь, несравненная леди Марион!

И тут…

Мой отец уже привстал и даже открыл было рот, чтобы поздравить Гисборна с удачным выстрелом, как из толпы зрителей, стоявших шагах в десяти от стрелков, с шипеньем рассерженной змеи вылетела длинная, темная, хищная стрела. И вонзилась точно в стрелу сэра Гая, расщепив ее надвое…

Все как завороженные смотрели на эту стрелу, а я искала в толпе лучника, что послал ее. И нашла! Молодой Плантагенет, закутанный, как и его посланец, в длинный плащ, что-то прятал под него, а еще несколько человек окружали его и подталкивали в сторону. Неужели его схватили стражники отца?! Но нет: среди этих людей я без труда узнала великана, принесшего мне письмо. Это его воины торопятся увести своего повелителя в безопасное место. А ведь он так рисковал! И все ради меня?..

— Пусть кто-нибудь повторит этот выстрел! — Я даже и не поняла, когда поднялась, но молчать — это выше моих сил! — Пусть попробует повторить!..

Батюшка и матушка подхватили меня под руки и силой усадили на место. Я видела, как отец отдавал распоряжения найти дерзкого стрелка, как ему подали эту стрелу, как ругался Гай Гисборн, грозясь повесить наглеца, и думала о том, как же должен любить меня этот рыцарь, чтобы рисковать своей свободой и жизнью ради лишь малой благосклонности с моей стороны?! Не зря говорят, что наш король Ричард отличается несдержанностью характера. Во всяком случае, глядя на сына, в это нетрудно поверить…

А на следующий день я уже послала ему ответ вместе с моей Нектоной. Она отправилась в лес, пообещав найти моего рыцаря или умереть…

Глава 6

О том, что из искры возгорится плазм, или О добрых вилланах Сайлса и Вордена

После праздника лучников прошло всего ничего — три дня, а к нам в лагерь уже пришла первая весточка от лять Марион. Причем весьма необычная.

Я сидел под штабным дубом и, отчаянно сражаясь со сном — следствие хронического недосыпа, пытался разобраться в объяснениях троих крестьян, которые явились ко мне с жалобой на своего старосту — рива. Что-то он у них требовал непонятное, ну вроде как они нарушили какой-то закон и теперь должны были уплатить штраф. Тут вообще законы простые до безобразия: провинился — плати, а не можешь — вздернут. Вздергиваться крестьяне не хотели, а потому явились ко мне, умоляя защитить от таких законов…

Окончательно запутавшись в обстоятельствах дела, в которых фигурировали какие-то «роды», «чельдроны», «аверпенни», «аверерт»[38] и совсем уж невероятные «пол-лодки», я взвыл и потребовал хоть кого-нибудь, кто разбирается во всей этой чуме, дабы он простыми словами объяснил мне — чего они, в конце-то концов, хотят?!

Случившийся поблизости аббат Тук растолковал, что эти бедолаги, после уплаты всех налогов, сборов и поборов, смололи зерно у себя дома, вручную, нанеся тем самым убыток своему хозяину — владельцу мельницы. Староста-рив пронюхал про это и наложил на них такой штраф, что бедолагам осталось только сразу лечь и помереть.

— Как, вы говорите, называется ваша деревня?

— Так мы из Сайлса будем, — и крестьяне дружно бухаются на колени, — ваша милость…

— Э-э! Вы что?! Какой я вам, к дьяволу, «милость»?

— Простите, ваша светлость…

Ага. Все ясно. Ничего я им сейчас не объясню и не докажу. И аббат Тук куда-то запропал, а без него в этих «чельдронах» я и с четвертой рюмки не разберусь! Ну, так…

— Мне все ясно. Встаньте добрые люди. Маркс! — И когда Статли материализовался передо мной, приказал: — Выбери человека три-четыре, пусть пройдутся с этими терпилами и пристрелят паскудника к чертям свинячим! И чтобы одна нога здесь, другая — там, а третья — опять здесь! Сделали дело — и рысью домой! Пиво не пить, девок не… хм… в общем — не задерживаться! Вопросы?

Маркс всем своим видом свидетельствовал, что вопросов у него нет и быть не может, но не успел он открыть рта, как на поляне началось какое-то непонятное шевеление, потом крики, потом…

…Потом вдруг прямо на меня выскочило какое-то чудовище, похожее на привидение, голливудского вампира и бабу-ягу из наших старых сказочных фильмов. Существо глянуло на меня горящими безумными глазами и завопило на весь лес:

— А-а-а! Вот он ты!

На всякий случай я подался назад и попытался сообразить: с каким еще непонятным обитателем Деналаги свела меня судьба…

— Ага! — провозгласило существо скрипучим старчески-бесполым голосом. — Так вот ты каков! Молодец! — после чего сигануло вперед и без всяких церемоний сграбастало меня за ухо. — Смотри же! Обидишь мою девочку — наплевать мне на твою кровь и твое происхождение! Сама глаза твои бесстыжие выцарапаю!

Судя по впившимся в ухо когтям, угроза была вполне осуществимой.

— И глотку тебе перегрызу!

А вот в это, глядя на беззубые десны с чудом уцелевшими одним резцом и одним клыком, верится с трудом. Так. Если судить по лексикону — передо мной женщина…

— Во-первых, здравствуйте, мамаша. Во-вторых, — я осторожно, но твердо отцепил от себя ее пальцы, — ухо отпустили. В-третьих, с кем имею честь беседовать?

Жуткая старуха отступила на шаг и оглядела меня с удивительной смесью презрения, любопытства и почтения.

— Хорош! — наконец вынесла она свой вердикт. — Хорош, любезен, стрелок — из первых, да и рыцарь, видать, не из последних! Знатен, богат. Отощал вот только, по лесам мотаясь, ну да я так и думала…

С этими словами она развернула узелок, который цепко держала в другой руке, и вытащила оттуда нечто странное:

— Девочка моя велела тебе передать, — и это нечто ткнулось мне в губы. — Пирожка, вот, с медом…

Деваться мне было некуда, и я откусил кусок… Мать твою, отравительница хренова! В клеклом сыроватом тесте мед, конечно, чувствовался, но значительно меньше, чем перец и, кажется, имбирь. Рот обожгло так, будто я хлебнул бензина, а потом додумался закурить…

Из глаз полились слезы, которые чумовая бабка истолковала по-своему и елейно запела:

— Вы только взгляните, добрые христиане, как убивается, что милой его рядом нет! Ничего, ничего, милок, — шершавая ладонь погладила меня по голове, — ничего. Вот тебе еще послание, собственной ее ручкой написанное, а уж обратно я ей от тебя отнесу…

— Да кто ты такая, ешкин кот?! То, что от ляти Марион, я уже понял, но имя-то у тебя быть должно?!

Потрясенная моей речью, старуха даже сделала шаг назад и изумленно вопросила:

— Благородный господин, откуда вам известно, что я веду свой род от благородного рода пиктских королей Готов?[39]

Каких еще королей?

— Твою мать! Обдристаться про войну…

— И снова ты прав, господин. Мы действительно воевали, не желая признавать Дреста королем…

Так, я лучше заткнусь, покуда не узнал, что тут правил какой-нибудь Хер второй или Пипец четвертый…

— Имя свое назови!

То, что произнесла старуха, больше всего напоминало «некто». Вот, блин, не было заботы! Инкогнито из Петербурга!.. Зато объяснила, что была нянькой ляти Марион, и чуть ли не ближе ей, чем родная мать. И на том спасибо!..

А старая перечница тем временем продолжала разливаться соловьем:

— Вот ты напиши ей, голубке нашей, а я еще расскажу все, что своими глазами видела. Вот уж она обрадуется, вот обрадуется…

— Робин… эта… — Маркс все еще стоит рядом. — Я… эта… ну, пойду, в общем…

— А ты все еще не в Сайлсе? А ну-ка, марш…

— Куда это ты его заслать собрался? — чертова старуха моментально влезла в мои командирские дела и теперь тянет на себя одеяло командирских обязанностей. — Куда это ты его послать надумал? В Сайлс?

— Ну, допустим… А что?

— Да ничего, — старуха гордо подбоченилась. — То есть, ежели они тебе, к примеру, надоели так, что видеть их живыми не можешь, а самому убить — рука не поднимается, тогда — конечно. Потому как в Сайлсе сейчас Хэй Хайсбон со своими людьми. А копье[40] у него — одних всадников десятка два наберется. И пешие еще…

Я мгновенно представил себе последствия встречи Статли с четырьмя товарищами и отряда наемников нетрадиционного рыцаря, и мне стало не по себе.

— Так, Маркс! Отставить прежний приказ, — и уже старухе: — Мамаша, а ну-ка быстро излагай: чего там Хайсбон забыл?

— А он к подружкам твоей голубки собрался, поговорить и на свадьбу пригласить…

— На какую еще свадьбу? Хайсбон женится на своем оруженосце?

Нянька тут же снова превратилась в фурию:

— На каком оруженосце?! Это ж девочку нашу за этого содомита просватали…

Чего?! Ага… Так, значит… Ну-ну… Нет, это просто удача, ядрены пассатижи… Все сразу — и большим куском…

— Мамаша… мамаша… ты — вот что: сколько точно солдат у этого пидорыцаря? Только точно вспомни, душевно тебя прошу…

Старуха глубоко задумалась, а затем выдала:

— Сколько «золдат» и кто они такие — знать не знаю. Но воинов у него — два десятка и еще три конных и три десятка пеших. Есть еще лучников — шестеро, из коих трое — уэллис, так что луками хоть и похуже твоего владеют, а все же… Да еще оруженосец, двое пажей и слуг пятеро. Тоже вооружены. Вот и считай…

Та-а-а-ак-с… Если?.. Нет, хреново… А вот если?.. Тоже не то… Блин!..

Мне катастрофически не хватало людей. У меня бойцов меньше, чем у рыцаря, едва ли не в полтора раза, а если учесть, что те еще и вооружены лучше… Одолеть-то мы их, может быть, и одолеем, но потери при этом такие будут, что мама не горюй! И что прикажете делать?.. Японский городовой!..

Вот на желании увидеть представителя МВД Страны восходящего солнца меня и осенило. Раз нас меньше, значит, должно стать больше! Мятеж нужен! Всего-то!..

Поразмыслив на тему народных восстаний, я вспомнил, ради чего, собственно, и затевалось написание революционной песни. А если нам не только пойти и помочь гражданам крестьянам, а еще и подбить их на бунт? Не только уделаем пидорыцаря, но еще подкузьмим славному лорду Мурдаху и пополним ряды новобранцами…

Через два часа наш отряд в полном составе топал следом за тремя проводниками, которым лично мною были обещаны экспроприация экспроприаторов, эксплуатация эксплуататоров, мир народам, фабрики — рабочим, земля — крестьянам, мир хижинам — война дворцам, бабам — цветы и детям — мороженое. Не знаю, что они поняли и поняли ли вообще хоть что-нибудь, но возликовали и теперь еще до сих пор пребывают в состоянии эйфории…

— Робин, — осторожный шепот Энгельса, — Робин, а дальше-то что? Как атаковать будем?

Как? А хрен его знает — как? Сперва разведка…

— Вилланы нас не поддержат, если ты рассчитываешь на них, — рассудительно сообщает Энгельрик. — Мы уйдем, а червив сожжет их дома и повесит их самих. Так что помощи от них не будет…

Он, конечно, прав, но…

— А как насчет твоей лютни? И песни?

Энгельс смутился:

— Ну… я попробую… Я постараюсь…

— Вот и постарайся. С ними. А то воины Хайсбона постараются с нами. Причем в разных позициях и извращенными способами.

Вокруг Сайлса на полях звенели косы. Высоко стояли рожь и ячмень — золотые, налитые, горячие от солнца. Они не остывали даже ночью: яркие упругие колосья шуршали и дышали теплом, словно горячие обломки солнечных лучей.

С раннего утра крестьяне работали на барщине. На заре они прошли мимо своих полосок и вот теперь шуровали на господском поле. В небе звенели жаворонки, а на земле звенела песня:

Коси, виллан, сплеча, сплеча,

Покуда нива горяча,

Овес, пшеницу и ячмень,

Пока придет Михайлов день.

Господский хлеб мы снимем в срок,

Отбудем помочь и оброк,

А с нашим хлебом подождем,

Пока поляжет под дождем[41]…

Но вот, наконец, долгожданный перерыв. Люди усаживались на краю поля и доставали свои нехитрые припасы: ячменные лепешки, печеную репу, снятое молоко — и с наслаждением принимались за еду. Вот в этот-то момент к ним и подошел глимен с лютней на плече. Или скоп — не разберешь…

Он был одет побогаче крестьян, а коли подумать — так и побогаче иного рыцаря. Массивный серебряный браслет на левой руке, пара перстней на пальцах, пунцовое сюрко, новая рубаха — не бедствует странник! Хотя как сказать — должно быть, слепой, потому как рядом с ним, поддерживая его под руку, шагал крепкий парень в простой серой рубахе с капюшоном и длинном, простом же плаще, под которым что-то топорщилось.

— Ха, — сказал рыжеволосый крестьянин, Билль Белоручка, — слепец-то — слепец, а меч у пояса носит.

Сказал он негромко, да глимен и его спутник услышали.

— Слепец? — спросил парень в капюшоне. И, словно пробуя на вкус это слово, несколько раз повторил, покатал на языке: — Слепец, слепец, слепец… Да нет, дружок, он — не слепец. В отличие от тебя…

— Как это? Какой же я слепой, если тебя вижу?

— Как же это ты видишь, если тебя грабят, а ты терпишь? Не видишь, что ли?

Белоручка подскочил, точно его укусила пчела:

— Кто же это меня грабит? Ты, что ли?

— Я? — парень усмехнулся. — Я — нет. Мне тебя грабить резона никакого. Чего с тебя взять-то? Рубаха — дырявая, штаны — так еще хуже рубахи. Коса — да ведь старая, во-первых, а во-вторых, мне без надобности. Я, дружок, граблю только тех, кто грабит тебя и таких, как ты.

— Это кого же?

— А скажи-ка нам, добрый человек, — вмешался в разговор скоп-глимен. — Почем сейчас бушель[42] ячменя на рынке?

— Осьмушку пенни, не меньше…

— Ну так того, что ты накосил, хватит бушелей эдак на тысячу.

— Вот я подожду, как продашь, — снова встрял парень в рубахе с капюшоном — а уж тогда я тебя грабить и приду. Сто двадцать пять пенни ты получишь за свой ячмень, шестьдесят я у тебя заберу — половину. Пять пенни — тебе, стоит ли возиться из-за мелочи?..

Билль засмеялся:

— Так ведь это не мой ячмень. Зря только прождешь.

— Правда? Не твой? А кто пахал это поле? Не ты?

— Ну… я…

— А кто сеял ячмень? Не ты?

— Ну… я…

— А кто убирал его? Не ты?

— Я…

— Кто будет молотить? Не ты?

— М-м-м…

— Значит, — подвел итог парень в капюшоне, — поле пахал ты, боронил его ты, засеял опять ты, урожай собрал ты, зерно обмолотил ты, а оно все не твое? Забавно…

Он с хрустом потянулся и спокойно сказал:

— Если я выследил оленя, убил его, освежевал и зажарил — так это мой олень! А если кто-то заберет его у меня, — он хищно усмехнулся, — то выйдет, что он меня ограбил. Так?

Крестьяне потрясенно молчали. Парень в рубахе с капюшоном тронул скопа за рукав:

— Давай. Начали.

И скоп ударил по струнам лютни и запел. Пел он о том, что тираны-господа давят народ, но скоро придет час расплаты. И тогда смерть настигнет тиранов.

Крестьяне вставали, прислушивались, а потом подхватывали припев. И очень скоро над полем грозно загремело:

Пожаром восстанья объяты все страны,

И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!

Когда песня кончилась, Билль Белоручка сказал, обращаясь к парню в рубахе с капюшоном:

— Прости, что не узнал тебя сразу, славный Робин в капюшоне. Чего ты хочешь, могучий хозяин Шервудского леса, от нас — простых вилланов?

Вот такая постановка вопроса мне нравится. Что мне надо? Э-эх, милые, да если я скажу, что мне от вас на самом деле надо, вы ж разбежитесь на двадцать метров впереди собственных воплей. А то еще и повесите меня сами, без помощи червива…

— Как тебя зовут, дружище?

— Билль, а по прозванию — Белоручка…

Я взглянул на его огромные обветренные красные руки. Да уж… Лучше прозвания и не придумать. Был бы тут негр — наверняка назвали бы Белоснежкой…

— Вот что, Белоручка, вот что… Воинов Хэя Хайсбона в деревне много?

— Да человек с двадцать будет… — И, предваряя дальнейшие вопросы, отрапортовал: — Только самого содомита в Сайлсе нет. Уехал уже…

— Что это он так заторопился?

Билль усмехнулся:

— С хозяином нашим не поладил… Не любят они друг друга. Хэй-то, хоть и содомит, — он перекрестился и сплюнул в сторону, — воин знатный. А наш — трусоват. Зато только по девкам и шарится. У нас, поди, и девок-то в Сайлсе не осталось его трудами.

Понятно. Значит…

— Энгельс, поднимай всех. Ну что, добрые вилланы, кто поможет мне сжечь писцовые книги и спалить чертов манор, где живут ваши враги — грабители и тираны?

Молчат… Вот скоты… Чего ж они так трусят-то? Да чем жить так, как живут они, уж лучше…

Тем временем из лесу вышел и весь мой отряд и окружил вилланов кольцом. Тех, конечно, больше, но мои вооружены и дисциплинированы.

— Послушайте, люди! Вас же просто используют. Используют как дешевую рабочую силу. Лошади вы, а не люди! Волы! Мерины!..

Судя по лицам крестьян, сравнение им не по вкусу, и был бы я тут один — попробовали бы разобрать меня на запчасти. А так молчат.

— Ваши дети голодают, а если нет, то голодаете вы! Ибо вы отдадите им свой кусок. Почему вы готовы жить в таких условиях, как свиньи в хлеву? Сорвите с себя эти оковы. Возьмите, наконец, большой молот и бейте по цепям! Бейте! — по-моему, меня понесло. — Сожгите писцовые книги. Заберите землю себе! Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!

Молчат. Молчат, сукины дети. Ну что им еще сказать?

— Вот что я вам скажу, — в разговор вступает Статли. — Что с вами будет, если вы пойдете с нами?

— Повесит червив… — робко замечает кто-то.

— Непременно?

— Ну… может…

— А может и не повесить?

— Ну…

— А я, по-вашему, похож на враля?

— Нет… Нет… Нет… — зашумели в толпе.

— Ну, так вот: кто с нами не пойдет — повесим на месте! Ясно?!

Яснее не бывает. Лихо он их…

— Вот еще кое-что…

Рябой, широкоплечий, Скателок вышел вперед. На длинной прыгающей жерди он нес срубленную голову старосты.

— Скателок, это ты?! — крикнул Билль Белоручка, вглядываясь в лицо стрелка. Наверное, знавал его раньше. — Ты убил нашего рива?

Со страхом и радостью смотрели все на окровавленную голову рива. Теперь всем, даже самому тупому крестьянину, стало ясно — мы не шутки шутить пришли!

Толпа взревела, и над ней повисли возгласы:

— К манору! К манору! Жечь писцовые книги! Мы сожжем все грамоты, где записана наша горькая доля! Все податные списки, все свитки зеленого воска, каждый лоскут телячьей кожи, какой найдется в маноре! К манору, к манору!

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского

В тот день в гости к нам был зван Гай Гисборн и еще несколько благородных рыцарей. С самого утра матушка принялась готовить меня к предстоящему событию — помолвке с Гаем. Об этом я услышала вчера, когда случайно подслушала разговор батюшки и матушки.

Я хотела войти в матушкину опочивальню и спросить у нее золотых ниток для вышивания, когда за дверью раздался ее резкий голос:

— Послушай, Ральф! Я понимаю, что Гисборн богат и что он — родственник самого канцлера. Все это, конечно, говорит в его пользу, но ведь все знают, что он — содомит, да простит его Господь! И этому, — тут она вставила такое словцо, что я покраснела, а лоб покрылся испариной, — ты собираешься отдать нашу девочку?! Да ты просто сошел с ума!

И стало слышно, как маменька в гневе ходит по комнате, нарочно стуча ногами по полу, расшвыривая свежую солому.

Батюшка молчал, но отмолчаться от маменьки — задача по силам разве что святому. Это уж я по себе знаю. Минут пять она осыпала его упреками и бранью — да такой, что я даже от конюхов не слыхала, и, наконец, он взорвался:

— Замолчи, жена! Вместо того чтобы обвинять меня во всех смертных грехах, ты бы лучше рожала мне нормальных здоровых детей! Ах, ах, ах! Гай Гисборн — содомит! А можно подумать, что твой муж — Навуходоносор[43] и знать об этом не знает!

Судя по звуку, батюшка в раздражении швырнул на пол стул.

— Ты рожаешь мне детей, которые если и выживают во младенчестве, то уже во взрослой жизни мрут как мухи, а потом обвиняешь меня в том, что я собираюсь выдать свою дочурку за содомита! А ты подумала, что было бы, выдай я ее, к примеру, за де Бёфа? Сколько, по-твоему, наша Марион продержится под этим здоровяком, который будет брюхатить ее со всем прилежанием каждый год, а? Ты посмотри на нее! Тростинка! Да ей помоги Боже одного ребенка родить, а уж двоих — только при заступничестве Святой Девы Марии! Тощая, на лице одни глаза и есть, бедра узкие, грудь — под платьем не видать, только и может, что книги свои читать да молиться!

Теперь уже батюшка раздраженно топотал ногами по комнате.

— Гисборн-то к ней подойдет разок-другой, да и то — не в охотку, а по обязанности. А как родит она ему наследника — так он о ней и забудет. И станет наша девочка жить хозяйкой в его поместьях да всем управлять, пока ее, прости Господи, муж станет по мальчишкам бегать. Коли умницей будет — а она вовсе не дура, хоть в этом и нету твоих заслуг, Шарлотта! — так вот, коли умницей будет — все к рукам приберет. Гай хороший воин, но, клянусь святым Дунстаном — не больно-то и умен. И наша девочка станет полноправной хозяйкой во всех его владениях.

Он перевел дух и продолжил, слегка понизив голос:

— А коли выйдет Гай из милости, так ему живо припомнят его грехи. И сидеть ему тогда на колу, помяни мое слово. А кому все его добро достанется, а? Верно, жене да наследнику. А коли не будет наследника — так нам с тобой! — Батюшка шумно выдохнул и добавил: — Эх, жена, жена! Когда бы к твоей красоте, доброте да заботе еще и ума прибавить — цены бы тебе не было!..

Я ушла в свою комнату и там дала волю слезам. Неужели я и в самом деле такая уродина? И сама себе ответила: да — такая, да — уродина! Прав батюшка: куда мне за настоящего мужчину замуж. Надо благодарить Господа, что хоть этот содомит — гореть ему в аду! — согласился на мне жениться!..

И тут вдруг у меня высохли слезы. А как же молодой Плантагенет?! Зачем я ему, если я — уродка! А ведь он писал, я прекрасно помню: «…твой дивный, гибкий стан подобен стеблю лилии, что прячет в глубине прекрасный цветок неземной красоты…» И вот еще: «…как звезды, что надежду даруют сынам Адама, так твои глаза горят для меня на небосклоне жизни, затмив собой все светила!» Наверное, не так уж я и уродлива, если сын столь признанного благородного трубадура[44] пишет обо мне столь лестно и столь хорошо! Ну не может же он так страшно лгать!..

Я почти успокоилась, а теперь только и ждала возвращения Нектоны, которая отнесла лакомство и мое письмо Плантагенету. Разумеется, я написала ему так, как и полагается благородной девице из хорошей семьи, сдержанно похвалив его подарок, милостиво разрешив ему считать меня своей дамой сердца, сделала комплимент его верной руке и острому глазу и намекнула на возможность встречи. И лишь в конце я не удержалась и приписала, что он приятен моим глазам и моему сердцу, и дело тут не только в его происхождении, но и в его благородстве и красоте души.

Нектона появилась перед самым обедом, когда Эмм и Бетси уже надевали на меня второе верхнее платье. Увидев Нектону, они хором затараторили, не давая мне и рта раскрыть:

— Ну, что? Как он? Ты отдала ему письмо? И что он? Передал письмо для госпожи? При тебе писал? А подарок какой-нибудь прислал?

Няня шикнула на них, и они испуганно замолкли. А Нектона подошла ко мне и надела мне на шею удивительное ожерелье из черного жемчуга и синих сапфиров.

— Вот, милый твой тебе послал — со мной переслал, — она улыбается, от чего морщинки разбегаются, и ее лицо становится похожим на печеное яблоко. — И вот еще тебе, в самые твои рученьки белые…

Я схватила письмо, снова запечатанное Святым Георгом, сорвала печать…

«Прекрасная, удивительная, несравненная! Тот, кого называют „Робин в капюшоне“, шлет тебе свой привет, а с ним — и свое сердце! Душа утомилась в разлуке, я плачу, я чахну — не выплакать горя в слезах!»[45]

Эти строчки я прочитала вслух, и Нектона тут же подтвердила:

— И как еще плачет, бедненький! Пряный медовик твой ему дала, так он, как услышал, что из твоих рук — аж затрясся! И только слезы по лицу текут, текут!..

«Зачем рожден я?» — вопрошаю в скорби жгучей. —

И вышло так, — судьба ли то иль случай?

Нет, не болезнь исторгла этот стон:

Я сквозь глаза был в сердце поражен

До глубины, и в этом — смерть моя.

Да, прелесть дамы той, что видел я,

Богиня ль то иль смертная жена?

Самой Венерой мнится мне она.

Увы, я дивной прелестью убит

Красавицы, гуляющей по граду!

И если я не вымолю отраду

Лик созерцать ее хотя порою,

Ждет смерть меня — ни от кого не скрою!

Эти прелестные стихи поразили меня в самое сердце, да так, что я даже не сразу заметила, как няня протягивает что-то Эмм и Бетси со словами: «А это он велел вам передать, лентяйки. Сказал, чтобы лучше вашей госпоже служили и во всем меня слушались». Обе служанки восхищенно взвизгнули и тут же кинулись примерять миленькие серебряные сережки — совершенно одинаковые! Меня поразили его доброта и забота обо всех, кто близок ко мне…

Обо всех? А Нектона?..

— Няня, а тебе он… он хоть что-нибудь… что-нибудь подарил? — запинаясь, спросила я.

Няня гордо продемонстрировала мне серебряную змейку-зарукавье:

— Вот! Я-то сперва отказывалась, да разве ж твоего рыцаря удержишь?!

Я вздохнула. Нектона, как всегда, права: кто может удержать вепря? Разве что лев… И я снова погрузилась в чтение:

«Вы пробудили в моем сердце страсть, подобную огнедышащей горе вулкан, которая теперь извергает из себя пламя моих чувств. Я — старый солдат и не знаю слов любви, но если я не смогу видеть вас, говорить с вами, то мне останется лишь одно — искать успокоения в смерти!

О, прекрасная, несравненная леди, чей милый, нежный облик стал для меня поистине единственной отрадой в земной жизни! Подайте же мне хотя б единый знак своей благосклонности! Быть может, ваш отец — тот, кто должен был бы быть мне вторым отцом, ибо явил миру сей гений чистой красоты, но кого неумолимый фатум сделал моим злейшим врагом, гонителем и преследователем — быть может, он уедет куда-нибудь по делам или во исполнение вассального долга и тем самым даст мне возможность предстать перед вами, дабы я мог выразить вам не на пергаменте, а глядя в ваши чудные, прекрасные глаза всю меру страданий моих! Если бы вы, о, свет очей моих, дали бы мне знать о том — счастью моему не было бы равного ни на земле, ни на небесах!

Для связи используйте вашу нянюшку, которую некоторые из моих людей уже знают в лицо. Если же она не сможет — пошлите одну из ваших служанок. Пусть она наденет подаренные им за верную службу серьги — по ним ее узнают и подойдут.

Я с сердечным трепетом жду, изнывая от нетерпения, вашего ответа. Пусть заря более не восходит над землей или пусть признает, что вы — прекраснее!

Ваш покорный слуга, преданнейший рыцарь, раб вашей прелести

Робин в капюшоне.

Post scriptum: Пусть Гай Гисборн вместо свадебного наряда присмотрит себе гроб. Он ему очень скоро понадобится».

Меня до самой глубины моего сердца тронули эти нежные, вдохновенные строки. Как образно и как искренне он говорит мне о своей любви! И даже в этом письме видно, что он — сын своего отца и великий полководец, который привык и умеет командовать. Как точно и верно он сообщил мне о том, что именно я должна делать и как с ним связаться.

В этот момент слуга позвал меня к столу. Я спустилась в обеденную залу, и тут же ко мне подошел этот противный Гисборн, предлагая опереться на его руку. Содрогнувшись, я прикоснулась кончиками пальцев к его руке. Боже! Какая она холодная, влажная и противная!

Меня усадили чуть ниже батюшки с матушкой. И Гисборн уселся рядом со мной! Святая Дева, дай мне сил выдержать это! Я тут же решила, что в следующем письме обязательно напишу Плантагенету (как же все-таки его зовут на самом деле?!), чтобы он поскорее убил бы этого омерзительного содомита, да помилует его Господь!

Я ополоснула руки в миске с водой, старательно избегая пальцев Гая, который сунул туда же и свои руки, и, как и положено благовоспитанной девице, выпрямилась, опустив глаза.

Отец Евлалий прочел молитву, и слуги вынесли блюдо с жареным барашком. Батюшка вытащил нож, несколько раз провел им по голенищу сапога, словно бы направляя лезвие, и, наконец, отрезал два куска — для себя и для матушки. После чего блюдо оказалось перед Гисборном.

Тот вытащил свой кинжал и отрезал небольшой кусок от седла барашка, положил мясо на хлеб и поставил передо мной. А мне вдруг стало безумно любопытно: если бы это сейчас увидел молодой Плантагенет, он пристрелил бы Гая из своего удивительного лука или просто, без затей, велел бы его повесить? А если бы он вызвал его на поединок? На Божий суд?!

Я представила себе, как королевский бастард в сверкающих доспехах выезжает на ристалище на могучем красавце-коне, который играет под ним, фыркает, перебирает ногами, но смиряется, чувствуя руку своего властелина. Мой рыцарь одет в белый — обязательно в белый! — плащ с ярко-алым вепрем в окружении королевских львов, а на голове — шлем с фигурой в виде атакующего вепря. Он останавливает своего коня прямо передо мной и, не снимая шлема, просит моего благословения. А потом…

— …Не правда ли, эта песня как-то не вяжется с образом нашего короля?

Будь ты проклят, Гисборн! Все испортил!!!

Заезжий менестрель, который утверждает, что был в самом Вормсе, пел печальную песнь, сочиненную, как он утверждает, пленным королем. Скорее всего, он ошибается: ведь даже королевский бастард пишет намного лучше! Мне ужасно захотелось оказаться в зале у камина, и чтобы сидеть в высоком кресле, а у моих ног будет сидеть мой прекрасный рыцарь с лютней в руках и наигрывать мне свою песню. Как там у него было? «Уймитесь, волнения страсти…»

Я размечталась и не заметила, как прошла перемена блюд. Теперь на столах стояли блюда с запеченными в чесноке утками. Но только я протянула руку, чтобы отломить себе приглянувшийся кусок, как у дверей раздался шум, брань и в залу ввалился сэр Стефен Сайлс с супругой, Розалиндой и Бертой. Но милосердный Боже, в каком они были виде!..

Сэр Стефен стоял, завернутый в какой-то рогожный куль, опираясь на кривую, суковатую палку, точно на костыль. На леди Сайлс из приличной одежды была лишь единственная рубашка, обмотанная сверху невообразимым тряпьем. Не лучше выглядели и мои подружки — ее дочери.

— Привет благородному лорду шерифу и знатным гостям от сэра Стефена и его семьи! — провозгласил сэр Сайлс, и в его чуть подрагивающем голосе слышалась неприкрытая издевка. — Должно быть, славно идут дела в Нотингеме, коли шериф дает такой пир!

— Что случилось, сэр Стефен?! — воскликнули мой отец, Гай Гисборн и еще несколько рыцарей. — Что с вами приключилось?!

— Меня постигло несчастье, сэр Ральф. Вилланы из Сайлса и Вордена подняли руку на меня, своего господина. Они убили старосту в Вордене и посадили его голову на кол. Они разбили двери вотчинного суда в Дэйрволде и сожгли на костре все писцовые книги., податные списки, свитки зеленого воска и ренталии[46], все, какие там были. Они повалили судью на землю и топтали его ногами, пока он не умер… — и, не договорив, сэр Сайлс медленно осел на пол.

Дочери бросились к нему, а леди Исольда закричала:

— Они захватили наш манор и разграбили его дочиста! А вы, благородные рыцари, сидите здесь, пируете и даже не подумаете заступиться за беззащитных женщин и раненого собрата!

Все гости повскакали с мест и кинулись к сэру Стефану и его домашним. Они тут же засыпали их вопросами:

— В чьих руках манор?

— Сколько воинов у вас было, сэр Стефен?

— Кто вожаки вилланов?

— Когда вы покинули Дэйрволд?

— Как, вилланы в Дэйрволде?

— Кто еще убит?..

Но тут отец подошел к ним и поднял руку, призывая всех к молчанию. Затем глухо произнес:

— Расскажите поподробнее, благородный сэр Стефен.

И тогда в наступившей тишине раздался слабый голос сэра Сайлса:

— Они осадили манор. У вотчинного суда их было не меньше, чем пятьсот человек. Вожаков у них, сколько я знаю, трое. Один — здоровенный монах, что нечестиво призывал небесные кары на наши головы. Второй старается казаться скопом, но если судить по тому, как он держится в седле и носит меч — это благородный рыцарь, возможно — из Святой Земли. А третий… — тут голос сэра Стефена боязливо дрогнул. Даже сквозь слой грязи и запекшейся крови было видно, как побледнело его лицо. — Благородный лорд шериф, третий — тот самый разбойник, Робин в капюшоне, чьего брата мы повесили в Локсли. Он горит жаждой мщения и, — тут его голос понизился почти до шепота, — он ведет своих воинов под белым знаменем с красным крестом. Под стягом Святого Георга!

Повисла долгая пауза, а потом кто-то кашлянул и негромко спросил:

— Король? Это человек Ричарда?

А Гай Гисборн вдруг задумался и сказал:

— Сэр Стефен, а вы уверены, что это был именно стяг Святого Георга? Не замешаны ли тут рыцари Храма?[47]

Все замолчали. Даже отец молчал, потому что не знал, кто опаснее: Ричард или храмовники. И только я, я одна знала правильный ответ!

Конечно же, мой рыцарь решил открыться. Он пошел в бой под знаменем, на которое имеет право, данное, должно быть, его венценосным родителем. И храмовники тут ни при чем. Наверное, это любовь заставила его действовать открыто, и теперь он, наверное, идет в бой, провозглашая имя своей прекрасной дамы. Мое имя…

Ой! Я опять замечталась, а в зале уже решают, кто и какими силами пойдет на манор сэра Сайлса. Ну, конечно! Гай Гисборн кричит, что он пойдет туда один и разгонит всю эту толпу оборванцев! Сэр Гай, а вы не боитесь, что командир этой «толпы оборванцев» просто вызовет вас на поединок и убьет первым же ударом? Сверкая доспехами и белым-белым, развевающимся плащом…

— …Я дам вам пятьдесят воинов из Нотингемского гарнизона, сэр Гай, — говорил мой отец Гисборну, — и соберу ополчение графства. Таким образом, у вас, вместе с вашим копьем, будет пять сотен пеших, три сотни конных, четырнадцать рыцарей и двадцать валлийских наемников-лучников…

— Надеюсь, этих сил хватит, чтобы расправиться с вилланами, — ехидно сказала леди Исольда, — потому что если ими командует принц крови, то как бы благородному сэру Гаю не стать украшением ближайшего дуба.

Принц крови?! Он открылся!..

— Должно быть, у благородной леди Исольды от всех переживаний помутился рассудок, — услышала я чей-то возбужденный шепот. — Откуда у короля может взяться взрослый наследник, да еще двое?!

Конечно, вопрошающий шептал, но леди Сайлс все-таки расслышала и мгновенно обернулась к наглецу. Я ожидала услышать ее знаменитый визг, но вместо этого она слегка поклонилась и произнесла вежливым тоном, в который вложила максимум издевки:

— О, разумеется. Где уж мне равняться в разуме с благородными рыцарями. И если я собственными глазами вижу, что человек, куртуазно обращающийся ко мне на прованский манер, держащий своих людей в подчинении железной рукой, воюющий под белым стягом с прямым красным крестом, чьи концы, однако, не доходят до краев полотнища, как и положено младшим отпрыскам фамилии, — если я все это вижу и вижу, как он запечатывает охранную грамоту моему мужу, мне и моим дочерям печатью со Святым Георгом, как же мне угадать — принц крови ли он или нет?

— Леди Сайлс! — вскричал батюшка. — Что вы такое говорите?! Какую охранную грамоту?! Какой печатью?!

— Какую? Да вот эту! — И леди Исольда протянула вперед на всеобщее обозрение кусок пергамента, на шнурке которого болталась уже знакомая мне печать.

К нему тут же потянулись руки, но Гай Гисборн опередил всех и, схватив грамоту, принялся разбирать по слогам то, что в ней написано.

— Ес-ли встр… ветре… ага! Если встретишь этих лю… лю-дей… Людей? Каких «людей»?..

— Сэр Гай! — в батюшкином голосе зазвучал металл. — Будьте столь любезны: дайте мне прочесть!

Завладев грамотой, он тут же начал читать:

«Если встретишь этих людей — отпусти их с миром. Брать у них более нечего. Если тебе что-нибудь нужно — приходи ко мне.

Если же это читаешь ты, шериф, то приходи тем более — дуб и конопля тебя уже заждались. А если это читаешь ты, — тут последовало совершенно непонятное слово pedik, — в ослиной шкуре, то беги со всех ног — мы вытесали из дуба подходящий кол, который с удовольствием, воткнем тебе в…»

На этом месте отец покраснел, прекратил читать и повернулся к леди Сайлс:

— Зачем он вам дал эту… это возмутительное послание, миледи?

— Я сказала ему, что нас могут остановить разбойники. Тогда он усмехнулся и сказал, что единственный разбойник… Простите, сэр Ральф, но он сказал, что единственный серьезный разбойник, которого он знает, — это вы, сэр. Но я настаивала, и потому он велел написать эту грамоту, приложил к ней руку и свою печать и отдал мне как защиту…

Дальше я уже не слушала. После таких оскорблений Гай Гисборн потребует еще воинов и помчится на поиски. А Плантагенет и не подозревает…

Я незаметно выскользнула из залы и опрометью бросилась к себе.

— Бетси! Эмм!

— Да, госпожа…

— Эмм! Подай мне письменные принадлежности! Я сейчас напишу письмо. Бетси, бегом в город и передай его… передай его посланцу моего будущего супруга!..

Глава 7

О народных сказках, легендах, преданиях, или О том, что «Самозванцы! Шаг вперед!»

Отряд Хэя Хайсбона уменьшился на два с половиной десятка человек, из коих пятеро валялись утыканные стрелами до состояния ежей, четырнадцать висели в живописном беспорядке на близстоящих деревьях, а еще шестеро пополнили собой мой отряд. Причем за каждого из них поручились местные крестьяне — что не насильники, не садисты и не совсем уж отмороженные бандюки. В принципе, оказались вполне нормальные люди — с некоторой натяжкой и поправкой на обычаи Деналаги, будь она трижды неладна!

Мы снова стоим вокруг Дэйрволда, готовясь штурмовать этот чертов манор, но только теперь уже по-серьезному, до конца. Мое войско расположилось в живописном беспорядке вокруг частокола, на почтительном расстоянии, дабы стрелы осажденных не нанесли слишком серьезного ущерба. Правда, расстояние было определено опытным путем, и десятка два крестьян уже находятся в медсанбате. Конечно, до настоящего медпункта ему очень далеко, но все же там есть десятка полтора женщин, сведущих во врачевании ран народными средствами, и пожилая пара, про которую шепчутся, что «они знают!». Что конкретно они знают, мне не сообщали, но я лично видел, как седой старец вытащил у очередного бедолаги стрелу из бедра, потом провел рукой, пошептал что-то, и кровь, бежавшая до того ручьем, остановилась. Кашпировский, млять!..

На всякий случай, если появятся какие-нибудь враги с тыла, я велел поднять над своим медсанбатом флаг Красного Креста. Что-то я такое читал или слышал, что символ этот очень древний и пользовался уважением даже в темные времена, так что, может, и защитит раненых в случае непредвиденной угрозы…

Из соседней деревушки Вормс к нам подвалило еще человек пятьдесят, желающих принять участие в общем веселье, так что дела у осажденных — дрянь. Собственно, об этом я и сообщил осажденному гарнизону манора, который совсем недавно имел честь штурмовать.

Парламентером вызвался идти Малютка Джонни. Подойдя на полет стрелы, он громко крикнул, что он — парламентер, и Робин в капюшоне честно предупреждает всех живущих в маноре: если они станут стрелять в парламентера, то после штурма пощады не будет никому.

В маноре вняли предупреждению и стрелять не стали. Подойдя вплотную к стенам, Джон закинул на стену написанное общими усилиями Энгельрика, отца Тука и меня письмо, привязанное к увесистому булыгану.

Письмо, адресованное непосредственно сёру Сайлсу, было кратким по тексту, но весьма емким по содержанию. Собственно, оно и содержало всего три фразы и подпись. «Хочешь жить — прикажи открыть ворота, и выходите с поднятыми руками. Клянемся Господом нашим, Иисусом Христом, что отпустим тебя, твою семью и тех, кто захочет уйти с тобой, правда, без оружия, денег, драгоценностей и лошадей. Времени на размышление — до заката, после чего — штурмуем и убиваем всякого, кого сыщем в маноре. Робин Гуд и его молодцы из зеленого леса».

Про Робина Гуда это я сам придумал! А что? У меня уже даже монах появился, почти как тот, настоящий Тук. Ну, пьянь, как минимум, такая же! А все остальное — так даже лучше! Вот только окружали Робина люди куда как интереснее, чем… Опа! Ты глянь!..

Ворота манора медленно открылись, и к нам двинулась весьма странная процессия. Впереди шагал явно священник в развевающейся рясе, худющий — не толще креста, который он нес в руках, точно замполит — полковое знамя. За ним семенила женщина лет эдак… кой черт! Понятия не имею, сколько ей лет! Вот Марион — не та, что лять, а та, что бывшая подружка моего покойного «папаши»! Выглядит на сорок, мозгов — на пять, а на самом деле ей — двадцать семь! Так что передовая тетка была в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти пяти, включительно. Следом шли две женщины, полностью закутанные в плащи, с лицами, скрытыми капюшонами. Еще дальше тяжело шагал старик, опиравшийся на длинный резной посох. И замыкали всю эту гоп-компанию пятеро девчонок в крестьянских платьях, по виду — служанки. Они, надрываясь, тащили на носилках кого-то или что-то, по виду — очень тяжелое, накрытое полотном. У ворот стояли воины — десятка полтора — и внимательно смотрели, что будет дальше.

Подойдя ко мне, процессия встала, как вкопанная. Повисла пауза, а потом священник, взмахнул своим крестом, как рыбак острогой, и возопил:

— Изыди!

— Чего?

— Изыди!

— Куда?

— Изыди, нечестивец!

— A-а, так ты в этом смысле? Святой отец, — я обернулся к Туку, — вот тут просят изойти. Как ты считаешь: исходить или ну его?

Отец Тук подошел поближе и неожиданно пихнул «крестоносца» своим внушительным животом так, что тот с трудом устоял на ногах:

— Сам изыди, брат мой во Христе!

Худой священник очумело уставился на нашего толстяка, а затем с криком «Исчадие диавола!» попытался стукнуть его своим крестом. Результат был вполне предсказуем: фриар Тук отобрал у доходяги крест, а самого дистрофика несильно, чуть ли не дружески пихнул в грудь. Но доходяге и этого хватило с избытком. Издав нечленораздельный вопль, он отлетел и шлепнулся на тощую задницу прямо под ноги служанкам.

От неожиданности те уронили свою ношу, и с накренившихся носилок с шумом и матом рухнуло тяжеленное тулово, которое, впрочем, тут же заворочалось и с трудом встало, утвердившись на двух ногах.

— Ты кто?

Тулово зыркнуло на меня яростным взором и в свою очередь поинтересовалось:

— А ты кто?

— Ну, допустим, Робин Гуд…

— И что тебе надо от моего манора, грязный разбойник? Что я тебе сделал, что ты уже второй раз осаждаешь меня? Я не враждовал ни с тобой, ни с твоим отцом…

— Неужели? Ты хочешь сказать, что ни ты, ни твои люди не принимали участия в том бою, когда был предательски захвачен и подло убит мой брат, Робер? И никто из твоих людей не помогал червиву захватить Джильбера Хэба, который заботился обо мне как о родном сыне? — Судя по реакции на мои вопросы, я угадал, и потому, не став дальше развивать эту тему, перешел к следующему вопросу: — Тебя звать-то как, терпила?

— Я — сёр Стефен Сайлс, а ты кто та… — тут он вдруг замер, схватился за сердце и вылупился на флаг Красного Креста.

— А чего ты не сам шел, как я требовал, а тебя несли?

— А… ва-ва… ик…

Исчерпывающее объяснение. Ранен, что ли?

Сёр Стефен икнул еще раз и закивал с такой частотой, что я испугался, не оторвется ли у него голова?

— И сильно ранен? В смысле — куда?

Чтой-то на этого сёра ступор напал. Говорить не может, уперся взглядом во флаг Красного Креста и стоит, болезный, только взмыкивает… Однако на мой вопрос все же ответил: показал рукой на себе. Понятно… Попала бы стрела на пару пальцев пониже — отбегался бы сёр Стефен. Кирдык…

— Ладно, — я махнул рукой стоявшим поблизости бойцам. — Парни! А ну-ка, взяли этого сёра и к лекарям. И смотрите у меня: без мародерства и грубостей! Пока.

Нет, все-таки своих парней я выдрессировал по полной! Может, кто-то из них и имеет на сёра зуб, но мои приказы выполняются беспрекословно и моментально. Скрестили копья, как на тренировке усадили раненого, и помчались чуть не галопом к лепилам, при этом аккуратно придерживая транспортируемого, дабы не свалился. Так, ну-с, с этим вопрос решен. Теперь с семейством его поговорим…

Я подошел к тетке, которая тоже вылупилась на флаг медсанбата и застыла вместе со своими дочерьми.

— Мадам, — она вздрогнула и повернулась ко мне. — Мне очень неудобно отвлекать вас, но…

— Цацки сымай, — закончил мою мысль мой беспутный замполит Тук. — И платье тоже сымай. Да не боись, — добавил он, успокаивая пленницу, — никто ни на тебя, ни на дочек твоих толстомясых не полезет. Командир, — широкий жест толстой ладони в мою сторону чуть не сбил меня с ног, — командир велел, чтоб без согласия не трогали. Только добровольно…

Точно зачарованная, тетка сняла с себя ожерелье, вынула из ушей серьги… И вдруг рухнула передо мной на колени:

— Ваша светлость! Прикажите вашим людям не позорить нас!

— Но, мадам, мне кажется, аббат уже объяснил, что ущерба ваша честь не понесет…

— Ежели сами не захотят — никто не тронет, — подтвердил святой отец.

Женщина смотрит на меня непонимающе, потом до нее доходит смысл сказанного, и она принимается кричать еще пуще, что раздевать благородных дам донага прилюдно непозволительно даже королю, что так поступают только с ведьмами и т. д., и т. п. При этом она использует такие аргументы, что становится исключительно похожа как раз на ту самую ведьму, которую и положено раздевать.

— Мадам, да с чего вы взяли, что вас намереваются раздевать донага? Я такого непотребства допускать не собираюсь…

— В рубашках от нас уйдете, — снова вклинивается святой папаша. — Аки младенчики после крещения святого — чистые и невинные…

Может, это было и не самое лучшее ободрение для обалдевших от ужаса женщин, но, как ни странно, они успокоились. Спокойно отдали свои дорогущие одежды, спокойно взяли взамен какое-то невообразимое тряпье, предоставленное им сердобольными крестьянами, и совершенно спокойно приняли известие, что их служанки не собираются идти с ними. Девицы сообразили, что им значительно выгоднее остаться в отряде — по крайней мере, не придется сразу же отдавать свои платья своим хозяйкам.

В этот момент из медсанбата приковылял сам сёр Сайлс, аккуратно перевязанный и тоже уже «переодетый». Не знаю, где мои орлы отыскали эту дерюгу, в которую он был завернут, но впечатление было неслабым. Настолько неслабым, что невольно я расхохотался.

— Не смейтесь надо мной, ваша светлость! — сёр Стефен гордо выпрямился. — Помните, что военное счастье переменчиво…

— Да ладно, ладно, сёр, не парься. И очень уж не переживай: голова у тебя осталась, руки-ноги — целы, наживешь еще и манор, и добро. Только душевно тебя прошу: помни о том, что твои крестьяне — такие же люди, как и ты.

Всем своим видом сёр выражает полное непонимание моих идей гуманизма, равенства и братства. Ладно, сейчас поясню тебе на понятном…

— Запомни и заруби себе на носу! Еще раз узнаю, что своих крестьян в животное состояние загнал, — шкуру спущу! С живого, понял?!!

«Шкуру спущу» — это он понимает, потому как тут же грохается на колени и клянется, что никогда… что вот гадом будет, если еще хоть раз… да лучше он сам себе руку отрежет!

Аббат Тук отпустил ему и его семейству грехи, и коротенькая процессия, напоминающая похороны нищего, уныло зашагала по дороге в Нутыхам. Правда, бывшая хозяйка Дэйрволда уносила с собой «пропуск» — странную грамотку, которую вытребовала у меня на дорогу. Якобы ей было страшно, что их еще какие-то разбойники встретить могут. Черт их разберет, этих сёров и сёрш, может, и есть кто еще в лесу, только я не видел. Ну, если женщина просит, то даже снегопад чего-то там не делает, а уж я-то… Короче, Энгельс под нашим со святым папашей руководством накатал странное послание, напоминающее ответ запорожцев султану, я подписал и шлепнул монетку, которую уже окончательно задействовал печатью, и — адью! После чего начались разборки с бывшим гарнизоном сёра Стефана и вдумчивое разграбление манора.

К вечеру все было кончено. Манор горел — горел не слишком ярко, но не проявляя склонностей к затуханию. Языки пламени озаряли десятка два повешенных: старосту из Вордена, двух судейских, домоправителя Дэйрволда вместе с супругой, о чем очень просили все крестьяне и слуги. Следом шли, то есть висели, командир стражи с половиной своего отряда и паскудник-капеллан Дэйрволда, который, по утверждению вилланов и аббата Тука, выбалтывал сёру и его присным тайны исповеди. Завершал этот висячий мартиролог, как ни странно, манорский повар, который постоянно шарился по деревням и забирал все, что попадалось на глаза. Правда, повесили его не за это, а за то, что он лично укокошил ребенка, пытавшегося отстоять двух приглянувшихся подонку ягнят…

— Командир, что дальше? Какие будут приказания?

Маркс нарисовался. Хорошо соображает взводный! Четко помнит вколоченную субординацию…

— Маркс, уводишь своих ребят и занимаешь оборону по линии Ведьмин Вяз — урочище Голой Девки. Энгельс! Энгельс, ко мне!

Статли еще не успел отдать приказы своему взводу, как Энгельрик уже «встал передо мной, как лист перед травой».

— Вот что, дружище. Свой взвод дели надвое. Нечетные номера — занимают оборону на рубеже больших омутов. Стрелять там особо не понадобится, а вот добивать и снова снаряжать ловушки — очень даже.

— Понял, командир. Подберу тех, что покрепче…

— Умница. Четные номера под твоим чутким руководством обеспечивают доставку награб… трофеев в лагерь и сопровождают крестьян. Приглядись по дороге: может, кого-то можно сразу в отряд?

Энгельрик кивнул и умчался, а я пошел со своим телохранителем Малышом Джонни прогуляться в последний раз по манору. А ну как чего ценного проглядели?..

— …Командир?

— Что тебе, Джонни?

— А вот знамя твое…

— Какое «мое знамя»?

— Ну то, что с крестом… Оно у тебя как: в насмешку над ранеными, или… — тут он окончательно замолкает, отчаянно пытаясь отыскать нужные слова.

— А в чем насмешка, не понял?

— Ну… так эта…

Та-ак. Опять начинаются «содержательные комментарии».

— Джонни, будь любезен — сначала сам реши, что ты хочешь у меня спросить, а потом уже спрашивай. Идет?

— Кто идет? — детинушка поворачивается на сто восемьдесят градусов. — Где? Да не, командир — это тебе показалось…

Я тяжело вздохнул и махнул рукой. Ну, никаких сил не хватит возиться с этими идиотами! И почему я только называюсь «Робин Гуд», а не он сам на самом деле?! Как было бы здорово! Да даже если не Робин Гуд, а просто — попасть бы в те времена. В Англию, а не в эту Деналагу, к королю Ричарду Львиное Сердце, а не к этому… А вот кстати! Я ведь до сих пор не удосужился выяснить: как, собственно, зовут короля Деналаги? И где он вообще и в частности?..

— Джонни, скажи: ты знаешь, как зовут нашего короля?

Малютка молча кивает. Блин, дубина тупая!

— Ну, и как же его зовут?

То, что произносит Джон, вполне можно понять и как «Рейнгард», и как «Рейнджер», и как «Риккардо». Во всяком случае, половина звуков совпадает с каждым из этих имен. Правда, куда деть другую половину — ума не приложу…

— Где он сидит? В смысле, где его манор?

Королевский манор под названием «Тур» располагается где-то на юге, так как именно туда и махнул лапищей Джонни, добавив еще совершенно непроизносимое название какой-то реки, на которой этот Тур, собственно, и стоит. «Реварстсземзс» — как вам речушка, а?! Это я еще в первом приближении сумел произнести, а чтобы точно выговорить — язык надо в узелок завязать!

— Так, значит, король в Туре сидит?

Оказалось — сидит, но не в Туре. Король Деналаги отправился куда-то воевать и попал в плен. Кто там его в плен взял, я так и не понял, но, короче, в Туре сейчас этого «Рикенджерарда» не наблюдается. Там сейчас правит его братец Йокан, по прозвищу «Жжён», блин горелый, йокарный бабай! Хотя братец вроде бы и ничего так себе: король-то перед войной всех налогами так задушил, что даже после его отбытия еще года два народ с голоду пух, а братан его налоги приотпустил, хоть раздышаться стало можно. Если у кого хозяин не отморозок — даже и жить получается…

— А вот у тебя знамя — оно королевское, — бухает неожиданно Малыш Джонни. — С ним наш Рейнчирт (Ага! Значит, вот как его зовут!) на войну ушел. И сказал, что Святой Георг — наш покровитель.

— В смысле — покровитель Деналаги?

— Нет, не только Деналаги. Всей Энгалянд.

Дивно. Так страна не «Деналага» называется, а «Энгалянд»? Вообще-то, похоже на «Англию» по звучанию… Ага, и на «Ингерманландию», и на «Дойчлянд»… На последнюю, кстати, похоже больше всего потому, что язык на немецкий сильно смахивает. По звучанию — вообще не отличить!..

— …Вот ребята и шепчутся: печать, мол, королевскую ставит, а тут еще и знамя…

Хм, так они в простоте душевной полагают, что я — вернувшийся из плена Рейнчирт? Я было расправил плечи, но тут выяснилось, что несколько наших этого Рейнчирта видали живьем и точно знают: я — не он! Но Энгельс выдвинул гипотезу, к которой склоняются все остальные: Рейнчирт, наверное, «осчастливил» сестру старого Хэба, вот и родился сын, похожий и на Хэбов, и на коронованного папеньку. Сходство с Рейнчиртом уже нашли: тоже рослый, тоже высокий и тоже местного языка не знает. Он на каком-то другом говорит, на пуатьевистском[48], кажется…

Вот на этом месте я призадумался, и призадумался крепко. Судьба, похоже, утомилась поворачиваться ко мне филейной частью и решила показать свою добрую улыбку. Самозванец — это занятно. Пугачев не Пугачев, а Гришка Отрепьев царем-то как раз стал, а ведь тоже косил под царского сына. А то, что он плохо кончил, так нечего было на полячке… этой, как ее? На Марине не фиг было жениться, и католицизм в России нечего было вводить. А то привел, понимаешь, поляков, народ его встретил хорошо, а он начал фордыбачить. Чуть не всю Русь полякам сдал, в Кремль их пустил, их оттуда еле-еле потом Минин с Пожарским выковыряли… Ну уж дудки! Я поумнее буду. Никаких интервентов, а если и будут наемники, то совсем чуть-чуть. Поди, среди рыцарей тоже сыщутся недовольные. Вот их на свою сторону перетащить, и мятеж по полной. Я их научу родину любить!

Значит, нужно только рассказать сказку про чудом спасенного царевича, то есть королевича и…

…За этими размышлениями мы обошли остатки манора и потопали себе в лес, туда, где будем встречать дорогих гостей. В том, что они не замедлят появиться, я не сомневался…

По прибытии в лагерь я решил пообщаться с отцом Туком. Проверить на нем свою легенду про царского отпрыска и вообще. И вот тут меня ожидал сюрприз, да еще какой!..

Стоило мне только поведать первую часть своей «правдивой истории», как мой замполит взревел раненым медведем, грохнулся передо мной на колени и возопил:

— Я с самого начала знал, ваше высочество! Уж больно вы на отца своего — короля нашего похожи!..

Дальше он понес такую пургу, что я сперва даже и не понял: о чем он, собственно, говорит? Но когда понял…

— …Первым делом надо людей на север отправить. Там остались верные вашему венценосному отцу бароны и серы. Потом — в Вэллис, нанять там воинов. В Пуату сплавать бы надо: может, ваша бабушка, королева Альенор[49] поможет вам? А здесь — всех вилланов поднять. Принц Йокан, дядя ваш, да простит его господь, может и неплохой владетель, но по закону прав на трон у него даже меньше, чем у вас, ваше высочество…

Аббат Тук болтал без умолку, выдвигая все новые и новые идеи, а я стоял и думал: вот же орясина! И ведь не дурак вроде. Так что ж он так легко в сказки-то верит?..

На другой день уже весь лагерь знал, что их предводитель — не просто какой-то там Робин Хэб, а Ромэйн — сын Рейнчирта. Которого пленный король сам отправил домой с наказом: посмотреть, как живет простой народ, и если только сёры его чересчур прижимают — резать их без пощады! А земли порезанных раздавать крестьянам. И оружие им тоже раздать, потому как сёры допустили, чтобы их монарх в плен попал, а народ бы — у-у-у! Народ бы не допустил! Костьми б лег, но батюшку-царя спас! Так что отныне войско король станет собирать только из крестьян и тех сёров, что остались верны, но таких мало. Хотя вот Энгельрик Ли наверняка станет сенешалем. Или маршалом. А все те, кто уже в отряде — сёрами. И маноры получат. А червив — гад! И мы его повесим…

На этой волне отряд вырос чуть не втрое, и мне стало некогда заниматься глупостями. Надо было срочно обучать бойцов, потому как возмездие за спаленный манор грядет неумолимо.

И как ни странно, эта легенда еще сильнее сблизила меня и Энгельрика, который, кажется, поверил во всю эту хрень безоговорочно. Он, простая его душа, решил, что раз я — принц и будущий король, то на Альгейде я точно не женюсь. А раз так, то он должен просто усилить натиск. Кстати, он был совершенно не против, чтобы мы с ней иногда продолжали свои «нежные встречи». Видимо, в его рыцарской душе вполне мирно уживались мечты о женитьбе на Альке и сведения о том, что она является королевской фавориткой. Ну, пусть не королевской, но принц — тоже нехило! Единственное, что его волнует, так это дарую ли я Альке дворянство или нет? А потому вот уже третий день он всеми правдами и неправдами пытается вызнать у меня: есть у меня право возводить в дворянское сословие или это у меня будет только после официального признания «папочкой» — Рейнчиртом? Японский бог, да если бы я знал, как в этих дворян возводят — всех бы возвел, даже пару наших коров, десяток коз и отрядных сторожевых псов…

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Бетси — служанка леди Марион

Я опрометью выскочила за ворота, пробежала шагов пять и сбавила ход. Серьги — вещь, конечно, приметная, а все же, если принц послал в город мужчин, то на бегущей женщине они их, поди-ка, и не разглядят. А уж коли разглядят, так вовек не разберут — те это серьги али нет. Да и вид у бегущей служанки неправильный. Еще прицепится кто-нибудь да как почнет спрошать: да куда это ты бежишь, да чтой-то у вас стряслось? Эдак и сама в колодки угодишь, и хозяйку свою подставишь…

…Я шла на рынок, а сама так и эдак прикидывала… Конечно, принц влюбился в нашу леди — это уж и гадать нечего. А что? Почему бы ему и не влюбиться? Леди-то — вона какая! Волос вороновым крылом отливает, кожа белая-белая — аж прозрачная, а глаза большие, красивые, синие… Правда, грудь у нее не задалась. Совсем маленькая. У меня такие сиськи были, когда я только-только первый раз кровь сбросила. Ну, да для леди это и ничего: не сможет сама ребенка выкормить — кормилицы, чай, сыщутся. А так всем хозяйка удалась: стройная, идет — точно танцует, говорит — ровно колокольчики серебряные звенят…

А уж какая она умная — не передать! Раз как-то принялась нам с Эмм книжку читать, так мы аж заслушались! Там про рыцарей рассказывалось благородных да про дам ихних, прекрасных. Тоже, ясно, благородных. Уж как мы с Эмм плакали, когда король свою жену, что славного рыцаря полюбила, прокаженным отдал[50] — словами не рассказать. Сидим с нею рядышком, покров церковный вышиваем, а сами ревем обе, в три ручья ревем…

…Вот выйдет моя госпожа замуж за королевского сынка — поди-ка, и нас с Эмм не забудет. Верное дело! Мы же ей самые что ни на есть близкие служанки — нешто она нас забудет? Не может того быть! А коли не забудет — так быть мне в самом Лондоне при королеве, да не простой служанкой, а самой взаправдашней благородной дамой! Ведь королеве-то простые, поди, и не прислуживают. Вот хорошо бы, да чтобы поскорей…

Как стану знатной дамой — дом себе заведу. Собственный. Большой. Стану свинину и курятину каждый божий день есть! Ну, кроме постов, ясное дело, а так — каждый день! Куплю дом и первым делом заведу кур. Чтоб яйца свои были. А хорошо, наверное, будет: утром госпожу спрашиваешь, не желаете ли, госпожа моя королева, яичка свеженького выпить? Для лица полезно. От собственных курочек, ваше величество…

И овец заведу. Дюжину… нет, две дюжины… нет — много-много овец! Раз уж я благородная девица, так и пастух у меня будет. Свой! Раба куплю! И тогда уж — коров! Дюжины две. Пожелает когда госпожа сливочек там или маслица, а я тут как тут! Вот, госпожа моя, не изволите ли? Собственные! А коли не пожелает — так я и сама съем.

И свинья у меня будет такая… такая… огромная, как мельничный жернов! Ее в отдельном сарае держать надо будет! Пристройку придется ладить. Ничего, хозяйка наша щедрая, а уж супруг ее будущий — и того щедрей! Серьги-то и в самом деле — красоты невероятной…

А вот как устроимся в Лондоне, да как родится у нашей госпожи сынок — вот уж тогда можно и самой замуж попроситься. Поди-кось, ни один рыцарь не откажется на такой вот благородной да богатой жениться, которая с королевой в дружках, а? Вот и стану я тогда совсем благородной дамой, можно сказать — чистая леди стану. Эх, поскорее бы… Вот как стану благородной леди — непременно в нашу старую деревню съезжу да мимо таверны старого Мика и проеду. Еще закажу у него что-нибудь… «— Эй, трактирщик! — Что угодно, госпожа? — Пива мне, да гляди — свежего!» Вынесет он мне эль, а я попробую да на землю, на землю! «Кислятиной благородных дам поишь?! Вот пожалуюсь королеве — кормить тебе ворон, старый Мик!» Тогда-то он и призадумается, чем это я для его сыночка нехороша была. Не велел ему меня за себя брать — пусть теперь локти кусает!..

— …А ну, постой, красотка!

Ай! Кто это?! Крепкий, рыжий, рожа — самая разбойничья! Что же делать? Закричать?..

— Ты у леди Марион прислуживаешь?

— Д-да…

— Письмеца при тебе нет ли?

Слава Иисусу Христу! А я-то уж напугалась…

— Есть. И на словах еще передать велено…

— Потом, красотка, потом. Сейчас к командиру тебя свезем — ему все и расскажешь…

Глава 8

О искусстве партизанской войны, или О шумном обеде в доме шерифа Нотингемского

На четвертый день после сожжения Дэйрволда в наш лагерь влетели четверо всадников. Трое из них были ребята из разведывательной группы, посланной в Нутыхам, а четвертый — вернее, четвертая — смазливая девица. В приличном, хотя и простеньком платье, русоволосая, сероглазая, курносая, короче — полный набор всех тех качеств, которые могли свести с ума любого моего бойца. Но меня они не слишком интересовали: во-первых, у меня есть Альгейда, а во-вторых, я же, типа, влюблен безумно в лять Марион. И это — главное, потому как в ушах у девицы были те самые приметные сережки, которые я послал для служанок «дамы своего сердца». Стало быть, это — вести от пылкой возлюбленной…

Вести действительно оказались от ляти Марион. Я уже было приготовился к очередному кулинарному шедевру, но на сей раз, слава богу, все ограничилось письмом. Письмо содержало две страницы, написанных красивым, каллиграфическим почерком, после прочтения которых Энгельриком я глубоко задумался.

Вот уж не знаю, какие книги изволила читать моя «несравненная», но чувствую, что набор этот был зело забавен. Если судить по тексту письма…

Ваше королевское высочество, возлюбленный мой господин!

Марион Мурдах, кою ты почтил своей сердечной привязанностью и которая не смогла устоять перед твоим благородством, шлет тебе свой сердечный привет.

Мужество твое, отвага и воинское искусство перепугали твоих врагов и моего отца — достославного червива, и замыслили они коварный план, дабы извести тебя, остановить твои великие помыслы и погубить нашу любовь!

Остерегайся, мой господин, ибо Хэй Хайсбон, горя жаждой мщения за те справедливые слова, коими ты заклеймил сего преступника, выступает из Нутыхама, совместно с еще четырнадцатью славными рыцарями, и отрядом из двух сотен и еще двух десятков без одного конных и пятью сотнями и еще четырьмя дюжинами пеших воинов, дабы отыскать твое укрытие, предать его огню и мечу и поразить моего возлюбленного.

Более всего я боюсь, что ты, мой преславный рыцарь, узнав об этом, поспешишь навстречу Хэю Хайсбону, дабы повергнуть его в честном и открытом сражении, стяжав себе новую славу и прославив еще более мое имя! Заклинаю тебя страданиями Отца нашего Небесного, слезами матери его, Пречистой Девы Марии — остерегайся, ибо самих себя должны остерегаться любящие. Как могут быть бдительными наши опьяненные сердца? Любовь гонит нас, как жажда гонит раненого оленя к реке, как внезапно спущенный после долгого голода молодой ястреб бросается на добычу. Увы, любовь нельзя укрыть!

Молю тебя, мой возлюбленный, береги себя! Твой отряд меньше, и может статься, что ты будешь побежден не умением, не силой, не отвагой, а лишь многим и многим числом врагов своих! Утишь свою гордость — не вступай в открытый бой, ибо если что-нибудь случится с господином моим возлюбленным, я ни единого мига не проживу, оставшись с ним в вечной разлуке. Ежедневно и ежечасно возношу я мольбы к Господу нашему, Иисусу Христу, дабы даровал он мне счастье увидеть моего милого, хоть один бы раз, один бы только раз.

Смерть мне не страшна: если Богу угодно это, я приму ее; но, дорогой мой, когда ты об этом узнаешь, ты умрешь, я в этом уверена. Такова наша любовь, что ни ты без меня, ни я без тебя не можем умереть. Я вижу перед собой твою смерть и в то же время свою. Увы, друг мой, если не сбудется мое желание — умереть в твоих объятиях, быть погребенной в твоем гробу, то я умру одна, без тебя, исчезну в море.

Пусть же Господь позволит мне соединиться с тобой или нам вместе умереть одной мукой!

Вновь и вновь молю тебя, мой единственный и бесценный, мой любимый, мой будущий супруг: остерегайся! Ибо нет и не будет для меня горшей муки, как остаться одной, и если ты не шутил, уверяя меня в своей сердечной склонности, то побережешь себя ради меня.

И так остаюсь в постоянной тревоге и душевном волнении.

Твоя до могильной плиты,

Марион Мурдах.

Это ж надо было так накрутить, всего-то сообщая про вражеский отряд! Кажется, я перемудрил с изысканностью писем… Кой черт?! Она-то откуда взяла, что я принц?! Я ж ей вроде еще не говорил?!!

— Ваше высочество, — щебечет посланница, прерывая мои размышления, — ваше высочество! Мне хозяйка строго-настрого заказывала: отдам письмо — и чтоб сразу назад. А то они там вконец изведутся…

— Да-да, разумеется. А вот, кстати, милая э-э-э… как тебя зовут, милочка?

— Бетси, с позволения вашего высочества…

— Очень хорошо, Бетси, очень хорошо. А вот скажи-ка мне: сама ты этих воинов видела?

— Видала, видала, ваше высочество! Вот как вас сейчас вижу, так и их! Страшные, мордатые, все в кожаных куртках, с крюками…

Что такое «крюк», я уже знаю. Местная разновидность алебарды. Серьезная такая штуковина…

— …шапки на головах железом окованы!..

— И много их, милочка?

— Ой, ваше высочество, не перечесть! Еле-еле во дворе все поместились…

— А двор у вас?..

Красотка-служанка пояснила, что двор у них «во-о-от такой», и отмерила прямоугольник примерно двадцать на тридцать шагов, поясняя, что ей не раз приходилось засыпать его соломой, а потому двор она знает как свои пять пальцев. А это значит, что в самом лучшем раскладе туда могло вбиться сотни четыре, да и то — пешими. Вот и решай, Роман Алексеевич-свет: служанка путает или Марион разлюбезная с арифметикой не дружит?

Но тут Бетси пояснила, что это она описала первую часть отряда, с которой педерастический полководец Хэй Хайсбон уже вышел из Нутыхама и двинулся в точку сбора, которая ей неизвестна. А червив Мурдах с двумя десятками всадников отправился собирать ополчение. И лять Марион осталась дома совсем одна, только с матерью, и ужасно боится, что меня все-таки ухайдокают, закидав трупами, и потому она «так плачет, так плачет, бедняжечка! Сидит в своей комнате одна-одинешенька и только молится».

Вот на этом месте меня словно снова молнией шарахнуло. Это что же такое выходит, граждане?! Значит, Хайсбон сейчас встал где-то лагерем, причем рупь за сто — возле леса, чтобы потом далеко не ходить и бойцов своих не утомлять! Червив бродит где-то по этой самой Деналаге, собирая ополчение… А в Нутыхаме кто остался? Никого?! Серьезно?!! Ну-у, ребята, это вас угораздило!..

План действий возник тут же, сам собой. И весь отряд, включая новобранцев, дружно ринулся его исполнять. Ну держись, серы энгаляндские, сейчас вам Мать-Россия мастер-класс партизанской войны показывать будет!..

…Примерно час я угробил на то, чтобы объяснить своему штабу план операции, распределить роли в предстоящем спектакле и привести отряд в боевую готовность. И вот я уже топаю по лесу, а следом за мной шагают Маркс и его взвод, в который дополнительно влились еще пятеро солдат и трое крестьян, умевших держать луки. Так что стрелков у нас сейчас целых тридцать семь человек. Это если не считать меня, потому что (я невольно приосанился и расправил плечи) в этом мире такие стрелки, как я, за пятерых считаются!

Будем надеяться, что небесно-голубой рыцарь Хэй Хайсбон не знаком с тактикой донских казаков и белорусских партизан, а значит, моя находка окажется для него, мягко говоря, неожиданностью. Вряд ли он сумеет отличить настоящее отступление от ложного, вряд ли он сумеет заметить в лесу обходный маневр, вряд ли…

…Твою же мать! За своими мыслями я чуть не вышел из леса прямо на лагерь Хэя. А лагерь-то — вот он, как на ладони. Курятся дымки над кострами, белеют три шатра — должно быть, рыцарских. Бранятся солдаты, всхрапывают лошади, и даже истерически, заполошно кудахчет бог весть какими путями попавшая в военный лагерь курица…

Наблюдая всю эту сельскую идиллию, я размышлял: известно ли этому пидорыцарю назначение часовых?..

Посланные в разведку четверо бойцов Статли сообщили, что если Хайсбон и представляет себе, зачем нужны часовые, то лишь чисто теоретически. Счесть трех караульных, сидящих у самой кромки леса в компании бочонка с элем, за полноценный караул я не смог. Ладно, сейчас разберемся с этими убогими, а там…

— Маркс! За старшего! — Я вытащил из ножен тесак, осмотрел лезвие, снова убрал его и, уже двинувшись вперед, не оборачиваясь, велел: — Джонни! За мной.

По пути к постук я изо всех сил пытался внушить Малышу, что его основная задача — прикрывать командиру спину, а не кидаться на всех встречных-поперечных с утробным ревом гризли, страдающего несварением желудка. Но так ничего и не добился. Пока я говорил, Джонни усердно кивал головой, но как только мы подошли к часовым поближе, сразу же рванулся вперед, и не успел я ничего сделать, как двое уже валялись на земле в крови и соплях, а Малютка вовсю шарашил своей дубиной размером с хорошую оглоблю, пытаясь достать третьего — на удивление вертлявого субъекта.

Когда караульный в очередной раз увернулся от «тяжелого тупого предмета», я понял, что вот сейчас-то он и заорет. Но он не заорал: стрела из моего лука вошла ему точнехонько промеж глаз.

— Джон, мазер твою за лег и об забор цванцих раз! Я тебе что сказал?! Кто мне спину прикрывать должен?!

Малютка забубнил в том смысле, что он и хотел прикрывать… но ведь они… а чего?., сами вообще!.. и потом — так тоже хорошо получилось…

— Ладно-ладно, заканчивай самокритику, пора дело делать, — и с этими словами я поднял свой Bear Attack, примерился и послал стрелу в самый дальний шатер.

Я еще стоял в картинной позе лучника-профи, когда в лагере началось нечто среднее между наводнением в Питере, извержением в Помпее и пожаром в бардаке. Солдатики, еще мгновение назад спокойно занимавшиеся своими делами, теперь бестолково метались по лагерю, налетая друг на друга, хватая свое и чужое оружие и вопя на весь лес. Рыцари, выскочившие из шатров, добавили в этот дурдом «порядка и организованности». Они поминутно хватали пробегавших мимо за разные части тела, дико орали, чего-то требуя, а уж когда появились и кони — веселье таки дошло до точки! Однако Малютка Джон решил, что кашу маслом не испортишь, а потому выскочил из леса, взмахнул над головой своим чудовищным орудием и заорал, что вот он сейчас лично каждому эту дубинку воткнет куда следует и повернет сколько надо.

По моему стойкому убеждению, прошло не менее четверти часа, прежде чем отряд Хэя Хайсбона начал напоминать хоть что-то относительно военизированное. Пехотинцы, наконец разобравшиеся в своем железе, построились в неровную, слегка изогнутую колонну и ломанулись к нам, следом за конниками, двигавшимися в том же направлении строем, представлявшим собой неправильный пятнадцатиугольник. Хотя, возможно, углов было больше — считать мне было некогда. Выпустив по войскам голубого полководца все пять стрел из наручного колчана, я почел за благо смыться в лес. Джонни, как и положено образцовому телохранителю и адъютанту, последовал за мной.

Отбежав метров на сто, мы приостановились и прислушались. Судя по треску, топоту, грохоту и воплям, преследователи решили не останавливаться, пока нас не поймают. Ну, мне этого, собственно, было и нужно. Добро пожаловать, гости дорогие!..

Мы в хорошем темпе пробежали еще с километр, а затем резко ушли в сторону от предполагаемого маршрута Хэя и его бравого воинства. Эстафету от нас принял Энгельрик, который вместе со своими бойцами производил столько шума, что даже такая дубина, как Хайсбон, не смог бы сбиться со следа. Мы с Джоном перевели дыхание, удовлетворенно послушали, как ломятся через бурелом и кусты бравые вояки пидорыцаря, и присоединились к взводу Маркса, который бесшумно следовал за карателями на тот случай, если вдруг у Хэя проснется спящий до сей минуты разум и он сообразит, что в лесу его может ждать засада.

Но, должно быть, Хэй Хайсбон и разум были вещи не стыкуемые, потому что бравый пидор пер к заготовленным сюрпризам с упорством обиженного носорога. Я постоянно слышал его команды и ругань, которой он «подбадривал» своих бойцов. Вероятно, из него вышел бы неплохой ефрейтор, а в части с преобладанием «воинов ислама», то есть там, где мозг — вещь ненужная, он мог бы и до сержанта дослужиться. Я приостановился и огляделся. Итак, если все пойдет как надо, уже через десять минут они вылетят на первый сюрприз…

Отряд Хэя оправдал мои надежды. Его всадники выскочили на открытую поляну, успели заметить, как на другой ее стороне мелькнули несколько человек из взвода Энгельса, и, не озаботившись вопросом, почему поляна не истоптана, галопом рванули вперед.

Человек сорок — весь передний ряд — ухнули в замаскированный ров практически одновременно. Ров и сам по себе был достаточным поводом для воплей и проклятий, а если учесть, что на дне его располагались заботливо вбитые колья, то над поляной разверзся настоящий ад! Ржут лошади, орут раненые, бранятся уцелевшие, пытаясь выбраться. Конница Хэя осаживает назад, пехотинцы лезут вперед, на помощь упавшим, короче — куча мала. Я обернулся к Марксу и коротко махнул рукой вправо и влево. Тот кивнул, и его взвод, повинуясь знакам команд, растянулся в одну линию вдоль кромки деревьев.

Я поднял сжатую в кулак руку, а затем отмахнул вниз. Вот тут Хэй Хайсбон и его люди выяснили, что ров с кольями был первым, но далеко не последним сюрпризом, ожидавшим в нашем лесу незваных гостей. На солдат весенним дождем полились стрелы…

Стрела навесом — штука неприцельная, но от того не менее опасная. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, а кто-то молча осел мешком на землю — кожаный шлем не может защитить от падающей на макушку стрелы. Снова дико заржали успокоившиеся было кони, завопили всадники, и громогласно заматерился славный Хэй Хайсбон. Ну, так: по колчану примерно высадили — пора и честь знать. Только сперва покажемся, чтобы благородный пидор знал, куда дальше скакать…

— Эй ты! — я слегка высунулся из подлеска. — Ты, ты — в конской шкуре!

Повинуясь отмашке руки, один из бойцов Статли гнусаво затрубил в серебряный рог, обнаруженный мной в сокровищнице покойного батьки Хэба. По идее, это должен был быть сигнал вызова, но на мой взгляд, это древний вид акустического оружия, потому как более мерзких звуков я не слыхал даже от засорившейся канализации…

На жуткий хрип рога обернулись все, включая Хайсбона. Я вышел вперед:

— Содомит! Салом задницу смазал? Ну как же так: ведь мы же писали, предупреждали?..

Ого! Не ожидал, что можно с такой скоростью развернуть коня и стартовать с места! Ну, ладно: сейчас я в тебя стрелу вса… Млять! А стрелы-то в наручном колчане — нет! Мать моя! Он же меня сейчас… O-оп!

В последний момент я в прыжке ушел с линии удара. Вот мне только не хватало, чтобы меня на пику накололи! Так, бегом марш!..

…Я мчался по лесу, выписывая петли почище любого, самого чокнутого зайца. Какая все-таки досада, что у человека нет зеркала заднего вида! Приходится полагаться на слух и на интуицию, потому что иначе конный преследователь догонит и — кирдык! Где-то в стороне шумели парни из взвода Маркса, пытаясь, видимо, отвлечь преследователей на себя, но мне это ничем помочь не могло — больно уж близко был этот сукин сын цвета весеннего неба. Интересно, что случится первым: я сдохну от перенапряжения или он въедет башкой в подходящий сук?..

Мгновения летели и складывались в минуты, а подходящий сук все никак не находился, зато чертов Хэй дважды едва-едва не достал меня своим копьем. Последний раз я увернулся просто чудом и теперь подумывал уже о том, чтобы плюнуть на все, развернуться и попробовать отыграть свою партию с длинным кинжалом против меча. В конце-то концов: пусть у него оружие длиннее и владеет он им лучше, но на моей стороне — рукопашный бой и подвижность. Готов спорить, что о тех подлых приемчиках, которым меня научили еще в армии, он даже и не догадывается.

Вдохновленный подобными рассуждениями, я снова отпрыгнул в сторону, прислонился к дереву и стал ждать, пытаясь восстановить дыхание, пока проскочивший мимо Хэй Хайсбон развернет коня и двинется ко мне. В голове быстро просчитывались два плана: «Что делать, если противник слезет с коня» и «Что делать, если противник не слезет с коня»…

Хайсбон соскочил с седла и обнажил меч:

— Сейчас ты умрешь, чертов стрелок. Хотя я хотел бы, чтобы на твоем месте был этот подлый Робин Гуд, не будь я Хэй Хайсбон, сёр де Мартель, граф де Курвуазье.

Вид рыцаря в кольчуге с мечом и щитом не сулил ничего хорошего, несмотря на идиотско-коньячное имя. Ну, да где наша не пропадала?..

— М-да? — так ты еще и разговоры перед дракой разговариваешь? Ну-ну… — И что бы ты с ним сделал?

Пока Хайсбон долго и нудно перечислял все свои примитивные садистские фантазии, я наконец отдышался и почел за благо вытащить тесак. Увидев этот клинок, Хэй запнулся, округлил глаза и хрипло поинтересовался:

— Это… Откуда он у тебя?

Я взглянул на пидорыцаря и вдруг понял все. Так это я, стало быть, твоего любовничка грохнул? Тогда понятно, откуда у него камушки и монеты… Слушай, а если тебя разозлить? Может, ты тогда подставишься или глупость какую сотворишь?..

— Мне подарил его один паренек, — я, словно бы задумавшись, отвел взгляд, но краем глаза продолжал следить за Хайсбоном. — Он бежал от какого-то негодяя, который захватил его и изнасиловал. Как же это он рассказывал-то? Ну да, точно: «Из пасти воняет, как из хлева; морда страшная, как у черта жопа; глаза похотливые, будто у свиньи. А достоинство таких размеров, что в шерсти сразу и не отыщешь!» А что? Ты его тоже знал?

Ура! Сработало! Даже не дослушав меня, этот голубой щенок ломанулся вперед со скоростью взбесившегося болида. Меч Хайсбон вращал над головой, что придавало ему сходство с вертолетом и наводило на мысль о том, что «есть одна у рыцаря мечта — высота!».

Пробурчав про себя «только в полетах живут самолеты», я в последний момент бросился ему в ноги. Он ухнул через меня, я добавил пролетающему надо мной благородному пидору ногой, и тот, совершив невероятный кульбит, приземлился, а вернее — придеревился на солидный дуб, раскинувший во все стороны могучие узловатые корни.

Я встал, отряхнулся и подошел поближе. Хэй Хайсбон лежал передо мной, напоминая вытащенную из воды рыбу. Удар выбил из него воздух, и теперь он мог только беззвучно открывать и закрывать рот.

Основательно я его… Ладно, Хайсбон, доброй ночи, передавай чертям привет. Я нагнулся, примерился… и тут в опасной близости от моего уха просвистела стрела, вонзившаяся в дуб. Это на поляну вылетели двое гавриков, явно не из наших.

Один из них отбросил в сторону лук и потянул из-за пояса топорик, а другой, подняв над головой прямой короткий меч, ринулся ко мне.

Мне сразу стало не до разборок с педерастом. Подхватив с земли щит Хэя, я успел отбить удар меча, но мой тесак явно не годился для серьезной драки с двумя вооруженными дикарями. А потому я, нимало не сумняшеся, уцапал меч обморочного Хайсбона и приготовился. Энгельрик поднатаскал меня в бое на мечах, но все же я не чувствовал себя слишком уж уверенным: в местные чемпионы я явно не годился…

Пару раз отмахнувшись мечом, зацепив парня с топором клинком по колигу и в свою очередь схлопотав по щиту так, что мне его краем разбило губы, я пришел к выводу, что эту сцену из рыцарских времен пора кончать. С силой шарахнув одного из своих противников щитом, я наугад махнул мечом перед собой и рванул от них со всех ног.

На мое счастье, меня не преследовали, а, отбежав подальше, я, наконец, смог достать из запасного колчана стрелы, надеть снятый еще во время бегства от Хайсбона релиз и теперь был готов встречать врагов во всеоружии. Впрочем, зачем «встречать»? Расстояние подходящее, ветра нет, разве что ветки… Ну, да это ничего!

Первая же стрела свалила того гада с мечом, из-за которого у меня до сих пор весь рот был в крови. Детина с поврежденным коленом здраво оценил ситуацию и захромал с максимальной скоростью туда, где уже слышались звуки приближения отряда Хэя, разыскивающего, видимо, своего командира.

Встреча с остатками отряда как-то не входила в мои планы, а потому я поспешил в другую сторону. Заблудиться в этом лесу мне не грозило, так что раньше или позже я обязательно выберусь к своим. Только тут я заметил, что так и волоку с собой меч и щит славного рыцаря голубой направленности. Забавно, так я еще и с трофеями?..

— …Командир!

С шумом и треском раздвинулся подлесок, и на меня вылетел Малыш Джон. Он подскочил ко мне и сразу же начал выяснять, как это меня угораздило остаться одному, и где я раздобыл оружие, и чье это оружие…

Следом за Джонни вышли мои штабные. Аббат Тук браво вышагивал с дубиной на плече. Энгельрик был в полном рыцарском облачении — в кольчуге, шлеме, со щитом на боку и мечом у пояса. Следом выскочила Алька, почему-то тоже в кольчуге, и еще трое парней из взвода Статли, в кожаных гамбизонах, с длинными луками и колчанами за спиной.

— Командир, — вперед шагает Энгельс. — Мы тут с ребятами подумали…

Чего я боюсь больше всего, так это когда они начинают думать. Результаты получаются абсолютно непредсказуемые! Вздохнув, я приготовился услышать очередное нечто…

— Хайсбона ты убил, — продолжил Энгельрик. — Это очень хорошо. Отряд его окончательно застрял в Урочище Голой Девки и не выберется оттуда. Статли постарается. Но даже если кто и выберется, то не раньше завтрашнего утра…

Ну что ж, это и в самом деле — неплохо. Все сработало, даже без моего участия: вражеский отряд затянули в самое подготовленное место леса — туда, где ловушек почти столько же, сколько воинов в отряде. Причем не только простеньких волчьих ям, пусть бы и с кольями. Нет, там куча всяких хитрых сюрпризов, вроде тех, что ладил в фильме Рембо: падающие бревна, выстреливающие колья, перекидной мост… Оттуда и в самом деле выбраться будет тяжко.

— Молодцы! — сказал я искренне.

— Мы-то что? — Господи помилуй! Аббат Тук смутился? Мир перевернулся! — Если бы вы, принц, не увели в сторону Хайсбона, ничего бы не вышло. А так они без командира остались, сами не соображают, чей приказ выполнять. Вот и…

Ага! Мог бы и сам догадаться. Вот, значит, почему две сотни баранов в доспехах так лихо влетели в приготовленные для них мышеловки. Конечно! Командира нет, и командует каждый, кому кажется, что он знает, как лучше. В результате, если один командует «Марш!», то второй обязательно рявкнет «Кругом!», просто чтобы доказать, что именно он — главный. Это мы проходили…

— …Поэтому, командир, нужно прямо сейчас выдвигаться…

Чего? Куда это они намылились «выдвигаться»?

— То есть как это «куда»? Мы же тебе, высочество, толкуем, что Нутыхам брать надо…

Та-ак… Приплыли. Вот они — «гениальные идеи». Молодцы, мать их! Значит, пока Маркс с тремя десятками лучников будет гонять остатки отряда Хайсбона, я с остальными тремя, ну, пусть четырьмя, десятками должен взять город, в котором одного гарнизона человек двести? Нет, разумеется, если мне приспичит, то город мы возьмем. Только останется нас после такой операции человека три-четыре. Которых и повесит вернувшийся с ополчением червив. Смешно, хотя…

— Вот что, ребята, мы сейчас с вами немного не так сделаем…

…Несколько часов спустя мы въезжали в Нутыхам. Мои спутники очень постарались, чтобы я производил впечатление действительно благородного сера, а потому вытащили из запасов, сделанных еще папашей Хэбом, все самое дорогое и самое, на их взгляд, красивое. В результате мое одеяние наводило на грустные размышления о психическом здоровье как модельера, создавшего этот дивный ансамбль, так и того, кто согласился надеть его на себя. Штаны канареечного цвета, блестящая кольчуга, невнятная обувь, расшитая серебром и украшенная шлифованными камушками, толстенная золотая цепь на груди, меч и ятаган, в трогательном единении висящие на изукрашенном поясе… Венчал все это «великолепие» кипенно-белый плащ, затканный какими-то странными узорами и скрепленный у плеча здоровенной золотой блямбой с зелеными камнями. Если ко всему этому добавить могучего жеребца, совсем недавно принадлежавшего Хэю Хайсбону, на котором я и сидел, по меткому выражению Петра Великого «аки собака на заборе», складывалось впечатление, что в Нутыхам прибыл бродячий цирк, и я в нем — главный клоун!

Следом за мной двигались Энгельрик в каком-то невообразимом камзоле, одетом поверх доспеха из кожи и стальных пластин, Алька в богатом, хотя и несколько помятом парчовом платье и аббат Тук в церковном облачении ярко-красного цвета, со странной жесткой шапкой на голове и здоровенным золоченым посохом в руках. Шапка была ему маловата, и святой отец то и дело сдвигал ее то на правую, то на левую сторону, приобретая вид одновременно и задумчивый и залихватский.

Сзади на спокойных лошадках, реквизированных в разгромленном лагере пидорыцаря, трусил десяток стрелков под командованием Малыша Джона. Все они были также переодеты во что-то очень богатое, очень яркое, очень пестрое и очень странное, с луками у седла, мечами у пояса и копьями в руках. Вместе с ними ехала и Бетси — служанка ляти Марион.

Не знаю, что подумали двое стражников, стоявших у ворот Нутыхама, увидев эту процессию, но видок у них был весьма обалдевший. Энгельс небрежно швырнул им монетку-серебрушку, и, даже завернув за угол улицы, я все еще слышал, как оба славных воина пытались поделить ее между собой, сопровождая процесс дележки громогласной руганью и редкими, но, судя по звуку, чувствительными тумаками. Так, а теперь куда?..

— Ваше высочество, — шепот Бетси бьет по ушам с силой набатного колокола. — Ваше высочество, вы не туда поворачиваете. Нам — направо!

О, черт! Ладно, попытаемся, сохраняя достоинство, повернуть это животное в нужную сторону. Ну-у, почти получилось…

— Энгельс, ты в курсе, куда мы едем?

— К червиву…

— Ты издеваешься? Где его дом, знаешь?

— Да…

— Будь добр, поезжай вперед. А то мы по Нутыхаму целый день колесить будем…

…Слава богу! Вот и заветный дом. «Я знаю, у красотки есть сторож у крыльца…» Имеется сторож, имеется. Вон детина какой. Чуть-чуть мельче, чем Джонни…

— Любезный, сообщи-ка червиву, что Робин… — как-то несолидно выходит. Имя надо бы какое-нибудь позаковыристее, — Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо желает его видеть.

На лице привратника отразилось полное непонимание, и я от души рявкнул:

— Бегом, я сказал!

Несчастный привратник аж присел от моего командного рыка и залепетал:

— А… ва-ва… светлость… так эта…

— Что еще? — я сдвинул брови, вспомнив рекомендации из старого фильма.

— Эта… стал быть… и-и-и… нет. Да!..

— Что «да»?

— Нет…

Мне уже знакома манера энагляндцев-деналагцев вести совершенно не поддающиеся расшифровке диалоги. Я вздохнул, собираясь с силами и терпением, но тут Энгельрик вдруг подался вперед и несильно стеганул привратника хлыстом:

— Ты как с принцем разговариваешь, хамло?! Пшел прочь! Бегом к хозяину!..

Привратник рванулся с моста, и тут у меня внутри все оборвалось. Так червив дома?! Но, сделав два шага, детина резко затормозил и сообщил с глубоким поклоном:

— Нетути его…

— Кого?! — Энгельс уже вжился в роль члена свиты высокородной особы. — Принца нет?! Да за такие слова я тебя!..

— Помилуйте, ваша светлость! — привратник рухнул на колени. — Червива, благородного сёра Мурдака нет! Нету его! Оне отъехамши…

Энгельрик открыл было рот, чтобы сказать еще что-то, но тут Бетси соскользнула с лошади и бросилась мимо привратника в дом, кивнув ему на ходу. А я внезапно подумал, что если бы я был знатным сёром на самом деле — в жизни не стал бы дожидаться, пока какой-то там привратник соблаговолит открыть мне двери и вообще… И я двинул своего коня прямо на оторопевшего детинушку…

Оказалось, что я выбрал самую правильную линию поведения. Привратник отпрыгнул в сторону, рывком распахнул створку ворот и дернул следом за Бетси, завывая нечто нечленораздельное. Мы въехали во двор.

Вот тут-то мой конь и показал, на что он способен. Вернее — на что не способен! Он был совершенно не способен стоять на одном месте более двух секунд. И никакие мои уговоры не помогали: скотина вертелась так, словно ей под хвост ливанули скипидарчику! После нескольких попыток успокоить четвероногого неврастеника я почел за благо соскользнуть с седла. К счастью, это у меня получилось вполне изящно — я даже не брякнулся носом в землю, а умудрился застыть, точно гимнаст, соскочивший с брусьев.

Спешившись, я уверенно двинулся в сторону полуоткрытой двери, за которой, судя по всему, и скрылись Бетси и «хранитель врат». Однако не успел я дойти даже до ступеней — здоровенных каменных дур, уложенных почти ровно, почти пирамидой, — как дверь распахнулась, и на пороге появилась уже знакомая мне нянька ляти Марион. Она изобразила на лице самую любезную улыбку, от которой у меня озноб пробежал по спине, и, с трудом поклонившись, проскрипела:

— Добро пожаловать, пресветлый принц.

Так, я не понял?! С чего они все взяли, что я решил пойти скорбным путем Емельяна Пугачева и Григория Распутина? То есть я, конечно, решил, но они-то, они откуда узнали?!!

А старуха между тем продолжает скрипеть:

— Лять Марион ожидает вас в парадной зале. Как велите управляющему огласить вас?

И не успел я ответить, как Энгельрик тут же сообщил:

— Его высочество Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо. Вели передать и его сеньяль[51] «За Святого Георга и веселый Энгалянд!»!

После чего, придерживая Альгейду под руку — ни дать ни взять герцог с герцогиней! — чуть отстранился и, поклонившись, пропустил меня вперед. Я зашагал вверх по темной лестнице, мечтая только о том, чтобы не споткнуться и не запутаться в плаще…

…М-да уж! Если это — лучшая зала замка, то, пожалуй, червив оправдывает свою фамилию. Му…ак — он му…ак и есть! Нечто сырое, мрачное, холодное… И факелы на стенах — ну, точно из ужастика про вампиров! А это еще что? Доски на козлах: надо думать — стол. А стулья где? Пол засыпан соломой, причем — не первой свежести. Блин, да у нас в самой замухровистой деревне самый последний крестьянин и то лучше жил… И еще запах — охренеть, какое амбре! Так, кажись, я понял, чего у них здесь в Деналаге-Энгалянде сёры такие зверюги. В таких норах жить — ангел озвереет!..

Энгельрик останавливается у дверей, каким-то выверенным до миллиметра движением отводит в сторону руку:

— Благородная госпожа, приветствует тебя сёр Энгельрик Ли, наследник Вирисдэйла, от имени благородного принца Робера, сражающегося по воле своего венценосного родителя за Святого Георга и веселый Энгалянд! — после чего сам делает шаг вбок, пропуская меня.

Я слегка наклоняю голову, делаю шаг вперед… Мать моя! Так я этой тетке в любви изъяснялся?!

Передо мной стоит с гордо поднятой головой, хотя и изрядной толикой бледности на лице, женщина, совершенно не похожая на ту девицу, которую я видел в лесу и в маноре. Да ей же лет сорок!

— Ваше высочество, принц Робер, — произносит женщина чуть подрагивающим голосом. — Я счастлива приветствовать вас в нашем доме. К сожалению, супруг сейчас в отъезде, так что…

Но в этот момент я разглядел в неверном свете факелов стоящую следом за женщиной девушку в ярко-синем платье, с богатым ожерельем на шее. Мой подарок. Ну, слава богу!

Стараясь быть максимально учтивым и вспомнив все, что еще осталось в памяти из книг и фильмов, я поклонился и обратился к ляти Марион:

— Моя прелесть, вы не представите меня вашей… — ну и кто эта тетка может быть? — Вашей матушке?

Тетка заткнулась, подавившись недосказанным, а девушка вспыхнула и быстро подошла к нам:

— Матушка, позвольте представить вам моего… избранника, принца Робера Плантагенета…

От услышанного тетка крупно вздрогнула и тут же склонилась в глубоком поклоне. Плантагенет, Плантагенет… Слышал я вроде когда-то эту фамилию… В Древнем Риме они были, что ли? Цезарь, Плантагенет, Диоклетиан… Вроде есть что-то созвучное, а? Так я — в Древний Рим попал? Так я чего… этот… как его… преторианец[52], что ли? А чо, запросто…

Я приосанился, как и положено римлянам, шагнул вперед и, склонившись перед Машкой, поцеловал ей руку. Она приятно запунцовела, а будущая теща вздрогнула еще раз, но взяла себя в руки и пригласила к столу.

Стол был, откровенно говоря, хреновый. Ну, то, что в лесу мы не пользуемся тарелками — это нормально, но дома?! Мясо кладут на хлеб, в соус на общем блюде лезут пальцами — ой, блин! Да и сама жрачка — весьма так себе. Мясо не прожарено, жесткое, а уж птица — мама моя дорогая! Волей-неволей вспомнились «синие птицы»[53] советских времен. Единственно, что приятно, — пьют исключительно приличное пойло. В сравнении с тем, что доставалось мне в лагере — как марочный портвейн в сравнении с бормотухой. А ведь и в лагере у нас вино было — королю подать не стыдно!

Маха оказалась классной девчонкой: в отличие от Альки или остальных девчонок из нашего лагеря, стройненькая, с небольшим бюстом, огромными глазищами с поволокой и густющими-прегустющими иссиня-черными волосами. В общем, не женщина — мечта, королева красоты, супермодель! Глаз не отвести. И, кажется, ко мне дышит даже неровнее, нежели Альгейда…

— Ваше высочество, могу ли я просить вас о величайшей милости?

Интересно, чего Машке от меня надо? Э-эх, а я б ее… Ну, ладно: милостиво кивнем и изобразим из себя доброго бога…

— Я просила бы вас спеть для меня одну из ваших прекрасных песен…

Чего? Блин, приехали! Чего ж я тебе спеть-то могу?! Да я на данелагском, то есть — на энгаляндском до сих пор с акцентом говорю, куда уж мне петь?..

Правда, пару раз в лагере я, находясь в крутом подпитии, все же пел. И Энгельрик мне подыгрывал на своем инструменте. Вот только пел-то я в основном частушки. Причем не слишком приличного содержания…

— Мой принц, позвольте мне подыграть вам, — тьфу ты, блин! Энгельс уже наготове.

— Хорошо, сёр Ли, если вас не затруднит, сыграйте нам что-нибудь лирическое…

Энгельрик взял несколько аккордов и завел несложную, довольно приятную мелодию. Ну, с богом…

Мы не сеем, мы не пашем,

Мы валяем дурака.

С колокольни х…м машем,

Разгоняем облака…

Что за крики раздаются

От Самары вдалеке?

Пароход с б…ми тонет

В Волге-матушке реке!

Больше я ничего вспомнить не смог и потому ни к селу ни к городу выдал:

Рядом, рядом радость и беда.

Надо, надо точный дать ответ:

Солнечному миру — да!

Ядерному взрыву — нет!

Мое исполнение произвело неожиданное действие. В глазах у присутствующих дам блеснули слезы. Святой отец шумно вздохнул. Даже мне самому стало как-то не по себе — медленная душещипательная мелодия и мужской голос, даже невзирая на содержание, производят сильное впечатление. Вот Энгельрик взял какой-то длинный проигрыш. Так, песня не закончилась, так что надо определиться, что будем петь дальше…

— Замечательно, — шепчет кандидатка в тещи. — Но, к сожалению, я не знаю этого языка. Это прованский?

— О нет. — Батюшки мои! Аббат Тук! Он-то куда лезет?.. — Это — готский язык. Я немного знаю его, — нимало не сумняшеся, сообщает мой сановитый политрук, в очередной раз сдвинув свой золотой головной убор. — В этой балладе поется о славном рыцаре, покинувшем родной дом, отца и мать, совершившем множество подвигов и в конце концов пошедшем на смерть ради чести своей возлюбленной…

Ни фига себе оформил! Интересно, святой ты папаша, где это я про рыцаря спел? Не иначе, как он на том пароходе был…

Маша шумно вздыхает, в глазах у шмыгающей носом Альки немой вопрос: «Почему ты не пел этого для меня?» Ладно, некогда размышлять, проигрыш кончился, надо двигаться в песне дальше. Ну, аббат, ты напросился:

Не плачь, девчонка, пройдут дожди.

Солдат вернется — ты только жди!

Пускай далеко твой верный друг:

Любовь на свете сильней разлук!

Дальше я не вспомнил и потому продолжил:

Взвейтесь кострами,

Синие ночи!

Мы пионеры —

Дети рабочих.

Близится эра Светлых годов!

Клич пионеров:

«Всегда будь готов!»

Интересно было бы спеть им что-нибудь на английском. Помнится, с пятого на десятое этот язык тут понимают… Слушайте-ка, а ведь одну английскую песню я все же знаю! «Yesterday». А ну-ка…

Why she had to go I don’t know she wouldn’t say

I said something wrong, now I long for yesterday.

Yesterday, love was such an easy game to play.

Now I need a place to hide away.

Oh, I believe in yesterday[54].

А ничего. И даже в мотив вписалось. Энгельрик взял последний аккорд и умолк. Ну-с, и как оно вам?..

Первой оживает Маня. Она встает из-за стола, подходит ко мне. На глазах у нее блестят слезы:

— Тебе не нужно прятаться, мой господин! Я всегда буду с тобой, куда бы ты ни пошел…

— Ваше высочество, не слушайте мою дочь, — потенциальная теща смотрит на меня, буквально буравя взглядом. — Мы понимаем, что сейчас, когда ваш венценосный родитель пребывает в плену — кстати, я хочу сказать, что вы удивительно похожи на нашего славного короля! — обстоятельства вынуждают вас скрываться в лесах. У вас нет ни достаточного войска, ни надежных союзников. Я полагаю… — Ого, как тещенька распалилась! Глаза горят, лицо разрумянилось! — Я полагаю, что ваш отец послал вас, дабы вы избегли его участи. Но вы, ваше высочество, разумеется, не смогли долго таиться…

— Воистину так, дочь моя, воистину так, — перебивает ее отец Тук, сдвигая свою шапку к правому уху. — И наш повелитель, принц Робер, видя все то зло, которое безропотно терпит его народ от слуг неправедного Жжёна, поднял свой меч…

— Ваше высочество! — О господи! Машкина мамаша встала из-за стола, подошла ко мне и вдруг бухнулась на колени, словно ей ноги подрубили. — Я умоляю вас пощадить моего мужа, отца Марион. Поверьте, что он противился вам исключительно в силу вассального обета, данного принцу Йокану…

— Лять Мурдах, я прошу вас успокоиться, — я встал и поднял будущую тещу на ноги. — Поверьте, что я не питаю к червиву особенной ненависти. Безусловно, мне очень жаль старого Хэба и — а, где наша не пропадала?! — и моего молочного брата, но если сёр Ральф Мурдах откажется от своих заблуждений…

Перебив меня, будущая теща жарко заверила, что непременно откажется. Более того, она поклялась всеми святыми, что червив выступит на моей стороне со всеми своими силами, сёрами, рыцарями, пехотинцами и лучниками.

— Ваше высочество может быть уверено: вы не найдете более преданного соратника, чем мой муж!..

Посмотрим-посмотрим… Нет, вообще-то идея мне нравится: расправиться руками сёров с другими сёрами. Авось что ни то из этого и выйдет. Так, хорошо, но сидеть за столом я, во-первых, утомился, а во-вторых — не приведи господь, еще петь заставят.

— Прекрасная лять Марион, могу ли я просить вас показать мне сад? — От стола смоюсь, да и потом — может, там есть беседка какая-нибудь, а? Пора наши отношения как-то закреплять…

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает Марион Мурдах, сиятельная наследница славного шерифа Нотингемского

Я измучилась от волнения: Бетси отсутствовала уже второй день! А вдруг ее схватили? А вдруг она проболталась?

С самого утра я изводила Нектону и Эмм постоянными вопросами: не вернулась ли Бетси? А может, она что-то передавала? Эмм дважды бегала на рыночную площадь и искала там Бетси, но возвращалась одна. От волнения за завтраком я вовсе не могла есть, а за обедом лишь отведала крылышко утки и кусок хлеба, за что и получила нагоняй от матушки. И все равно: вовсе я не тощая, а стройная — у меня стан, как у ивы! Он сам мне писал…

После обеда я убежала в свою комнату, села у камина и просто смотрела на огонь. Вышивать я не могла, даже читать не хотела — так и просидела почти до вечера, ужасно боясь, что придется провести еще одну ночь в неведении. Нет! Так не должно, так не может быть!

В отчаянии я упала на колени перед распятием и вознесла горячую молитву Господу нашему и своей заступнице и утешительнице — Пречистой Деве.

И она услышала мои молитвы. Не успела я прочитать Ave[55] в двадцать шестой раз, как дверь скрипнула, в комнату колобком вкатилась Эмм и с порога затрещала:

— Госпожа! Госпожа!.. Там!.. Приехали!.. Все!.. И Бетси с ними!.. На конях!.. Все такие красавцы!.. И епископа с собой привезли!.. Скорее! Скорее!..

Сперва я было испугалась, услышав, что кто-то привез с собой Бетси, но потом бросилась к окну и замерла… На могучем жеребце во дворе гарцевал ОН! В белом плаще, в блестящих доспехах, Плантагенет то поворачивал коня одним боком, то другим, то осаживал его назад, то подавал немного вперед. Казалось, что конь сам решает, куда ему шагнуть в следующий момент, но я-то знала — он чувствует крепкую десницу моего возлюбленного!

Внезапно мой избранник перекинул обе ноги на одну сторону, прыжком соскочил с седла и замер, точно вкопанный. Я почувствовала, как у меня кровь приливает к щекам. Конечно! Он догадался, что я смотрю на него! Вот и красуется своим умением, которому наверняка обучился в Святой Земле…

Рядом с ним спешились еще несколько всадников: толстяк-епископ в тиаре, которую он чуть сдвинул на лоб, молодой рыцарь в латах, но без шлема, девица в дорогом платье — не иначе супруга этого рыцаря… Меня словно огнем обожгло: епископ! В парадном облачении! Мой избранник и его спутники, одетые в свои лучшие одежды, и вместе с ними — епископ! Они… он… о боже… он привез с собой епископа, чтобы… чтобы обвенчаться?..

А в чем же я пойду под венец? У меня же ничего не готово!..

Нет, это невозможно! Вот так, сразу, не дав мне даже дня на то, чтобы подготовиться… Почему он не подумал об этом?! Как он мог? Хотя, что с него взять — мужчина… Разве мужчины думают о платье для своей невесты и прочих подобных вещах? Да для мужчин невеста и без платья хороша! А если верить рассказам Матильды, то без платья — даже лучше! И тут же подумала не без дрожи: сдается мне, что скоро и я испробую сарацинского меда…

— Батюшки святы! — всплеснула руками Эмм. — А прибрать-то вас я и не успела!

Да, времени почти не оставалось… Я сорвала с себя скромный домашний наряд, не дав служанке толком развязать шнурки, вытащила из сундука дорогую шелковую тунику, натянула ее, а поверх — свое самое лучшее, самое богатое платье из оксамита[56], затканное золотыми узорами из диковинных цветов. Ткань на него пошла столь дорогая, что в первый раз мне даже страшно было его надевать. Помнится, наряд этот сшили к приезду принца Джона в наш Нотингем. Кстати, именно в нем меня и увидел де Бёф, который, как оказалось, потом сватался… Может, и на Плантагенета платье произведет впечатление?

Еле дождалась я, когда Эмм закончит, но наконец она застегнула на моей шее подаренное принцем ожерелье, и тут в комнату ворвалась Бетси. Запыхавшаяся служанка поведала нам о том, что в лесу была страшная битва, и Робер Плантагенет лично убил несколько сот врагов, а остальных прикончила его верная дружина; и что Гай Гисборн убит, то есть — не убит, а пропал, словно и не было, и, должно быть, его утопили в каком-нибудь болоте; и епископ благословил десницу моего возлюбленного, а тот сразу же приказал седлать коней и помчался ко мне во весь опор…

И тут в комнату вошли моя дорогая матушка и перепуганная Нектона. Матушка была бледна и нервно теребила в руках концы пояса:

— Марион, послушай меня. К нам приехал этот самый… — она запнулась, подыскивая слово, но не найдя его, продолжила: — Робер, сражающийся под стягом Святого Георга. Я боюсь за тебя. Тебе нужно срочно бежать и укрыться в городском зале, где тебя смогут защитить воины гарнизона…

Она хотела сказать еще что-то, но я уже не могла больше терпеть:

— Ах, матушка, простите меня, но я никуда не побегу! Он любит меня, а я… я всем сердцем люблю его, и вот это, — я показала на ожерелье и перстень, — его подарки… Он — суженый мой перед Господом, и я разделю с ним его судьбу, какова бы она ни была!

— И то верно, — вмешалась нянюшка. — Любит он голубку нашу, прямо голову потерял. Ну, совсем как сэр Ральф, когда тебя увидал…

Матушка замерла в изумлении, но не потеряла присутствия духа:

— Мы еще вернемся к этому разговору, но если так — ступай за мной, да поживее, потому что он уже здесь.

И она, гордо подняв подбородок, вышла из комнаты, а я поспешила за ней…

Я сидела, поглядывая то на матушку, то на моего дорогого возлюбленного, и кусок не лез мне в горло. Разве можно думать о еде, когда с минуты на минуту будет объявлено о нашей свадьбе? А вокруг все делают вид, будто ничего особенного не происходит… Но, должно быть, обед не слишком удался, ибо я видела, что любимый мой не проявляет особого интереса к поданным кушаньям. Конечно, он был вправе ожидать большего, ведь он, должно быть, привык к изысканным блюдам придворной кухни… Но и на матушку гневаться не стоило: она же не ожидала, что к ней приедет принц крови, паладин и граф Иерусалимского Королевства, ибо где еще может располагаться Христова Гора?..[57]

Но мой сердечный друг воздал должное батюшкиным винам, которые имелись в достойном количестве. Он осушал кубок за кубком, при этом не отрывая от меня своего пронзительного, горящего взгляда, от которого меня бросало то в жар, то в холод. Я даже боялась представить: о чем он думает, глядя на меня? Возможно, он уже видит наших наследников или будущую коронацию? А может, представляет себе, как наш первенец, возвратившись из похода, сообщает нам о славной победе, и он, усмехаясь украдкой, позволяет мне встать и обнять нашего сына?.. Которого будут звать Роланд… нет, Артур!., нет, Ланселот! Или Ричард? В честь деда! Конечно! А второго — Ральф, уж я уговорю его! Дам ему столько сарацинского меда, что он даже и не помыслит о том, чтобы возразить мне! Как там у него в письме? «Сгорю за вас и утоплюсь…»? И я решаюсь:

— Ваше высочество… — О! С каким вдохновением он смотрит на меня! — Ваше высочество, я прошу оказать нам милость…

Разумеется, он кивает. Еще бы! Любовь заставляет мужчину быть покладистым! Я попросила его спеть, и он тут же запел какую-то нежную и томную балладу. К сожалению, она оказалась на готском языке, и я дала себе слово обязательно изучить это красивое и напевное наречие. Но славный епископ тут же растолковал нам, о чем поет мой дорогой. Оказалось, что он пел о гибели отважного рыцаря, который предпочел смерть бесчестью своей возлюбленной…

И тут я перехватила взгляд, что неизвестная мне миледи, которую мне в суматохе так и не представили, бросила на моего возлюбленного. И он мне ужасно не понравился. Так смотрят… так смотрят… Так только я имею право на него смотреть! Наверное, она — его любовница… была, пока он не встретил меня! Ведь не мог же он… Даже думать об этом не хочу!..

И тут вдруг принц перешел на понятный язык. Наверное, ему было сложно говорить на английском языке, ведь он провел свое детство вдали от Англии, но он очень старался. Из этих слов я поняла, что он сомневается в моих ответных чувствах и интересуется: должен ли он таиться в лесах и дальше или может открыто и уверенно объявить о своей любви?..

— Ваше высочество, господин мой! — Я и не заметила, как вскочила из-за стола и встала перед ним. — Вам нет нужды скрывать свою любовь, ибо перед вами та, что пойдет следом, куда бы вы ни направились!

Он уже собирался ответить мне и, должно быть, ответить на мои чувства, но тут внезапно вмешалась матушка. Святые угодники, что она такое наговорила! И что ему надо прятаться, и что отец не виноват, что он только вынужден повиноваться принцу Джону, что он с радостью изменит присяге, что он перейдет на его сторону! Мама, мама, да что же ты такое говоришь?! Кому нужен предатель?..

— …Я прошу пощадить моего супруга, ваше высочество…

Господь моя защита! Матушка встала перед ним на колени!

— Поверьте, что он искренне заблуждался и что он…

— Успокойтесь, леди! — гордо и просто произносит мой суженый. Вот он — истинный Плантагенет!

Он встал и легко поднял матушку на ноги — ведь он не потерпит, чтобы благородная женщина унижалась! А потом мой дорогой заверил ее, что он не питает ненависти к батюшке, честно исполняющему свою вассальную присягу. И что он понимает честного и благородного человека, который, несмотря ни на что, остается верным своему сюзерену. Он благороден, как… Нет! Он просто благороден — как и полагается принцу крови…

— …Что? Он хочет погулять со мной в саду? Один? Но это же… Нет! Я не могу!..

— Марион! Марион! — отчаянный шепот матушки. — Иди! Иди немедленно!..

А он уже стоит около меня и — о боже! — берет меня под руку… Матушка, шепни… ну, хоть намекни — что я должна делать?..

Мы медленно спустились по лестнице и вышли в сад. И он тут же повлек меня по усыпанной песком дорожке, безостановочно говоря мне нежные слова, которые становились еще приятнее из-за его странного акцента. В другое время или в другом месте я была бы в восторге от его поэтических сравнений. Принц говорил, что розы — наши милые вьющиеся розы — склоняются передо мной, уступая первенство в красоте, что деревья приветствуют меня шелестом листьев, словно римляне — овациями, признавая во мне королеву красоты… Конечно, мне было лестно услышать, что он назвал меня королевой. Значит, он действительно желает взять меня в жены, но… Но к чему же он тогда тащит меня в самую глубь сада?! Разве он не может дождаться брачной ночи?!!

— Ах, Марион, Марион, — теперь он смотрит на дуб, увитый плющом. — Взгляните, как это растение обвивается вокруг своей опоры, как нежно обнимает ее. Сколько долгих бессонных ночей я мечтал о вас, так же как этот плющ мечтает о своем дереве…

И с этими словами он погладил меня по руке, настойчиво задержавшись у локтя! Пресвятая заступница, Пречистая Дева, к твоим стопам припадаю! Да что же это — он хочет овладеть мной прямо здесь?!!

Меня бросило в жар, потом — в холод, и снова — в жар. Мой принц, мой возлюбленный!.. Нет, это невозможно, этого не должно быть, это просто снится мне! Он приобнял меня за талию и слегка прижал к себе… Господь моя крепость! А если он действительно пожелает этого прямо здесь, на дорожке?! Может быть, там, в Святой Земле, он так обходился с какими-то пленницами-магометанками, что и теперь, в окружении этих цветов, ему кажется, что он снова в чертогах иерусалимских?!! Но я-то не какая-нибудь палестинская невольница! …А что будет, если я стану сопротивляться?..

Я представила себе, что пытаюсь оттолкнуть его, но не смогла. Во-первых, он намного сильнее меня — я видела, как он смирял своего скакуна. А уж меня ему скрутить — что мушку отогнать! А во-вторых, я люблю его! Очень сильно! И если он прикажет, то я, разумеется, подчинюсь, хотя и буду потом сожалеть…

…Я не успела заметить, как мы оказались возле старой каменной скамьи, окруженной зарослями бирючины. Здесь частенько любила сиживать моя матушка, когда хотела, чтобы никто ей не досаждал. Все так же бесстыдно держа мои пальцы в своих ладонях, Плантагенет усадил меня, а сам — сам уселся на землю возле моих ног, при этом не выпуская моей руки!

— Скажите, Марион, вы не находите это прекрасным: вот так сидеть среди роз и прочих… растений, чувствуя себя словно в раю?

В раю? Он имеет в виду — до грехопадения? Когда Адам и Ева бродили по эдемским садам обнаженные?! Матерь Божья!..

Но, должно быть, я молилась недостаточно горячо, потому что тут мой Робер, мой рыцарь… положил ладонь на мое колено! И даже задержал ее там на несколько ударов сердца!!

Дыхание перехватило, и я вся покрылась испариной. Сразу вспомнились рассказы Матильды и нянюшкины предупреждения… Да, видно, ничего не поделать… хотя совсем не о таком я мечтала в своих потаенных мыслях… Не об этом говорилось в тех прекрасных историях, которые я читала, и пелось в песнях, которые я слышала. А вышло все, как и говорила мне не раз матушка, когда предостерегала от глупых мечтаний… Говорила и, выходит, была права? И что для каждой женщины так или иначе все сводится лишь к тому долгу, который велит исполнять нам Господь? Ну что ж… Как ни тягостно это сознавать, но долг свой я исполню. Даже не дождавшись венчания… Но все же… И я осмелилась:

— Ваше высочество… — мне удалось сдержать слезы, хотя голос мой все же предательски дрогнул. — Ваше высочество… Не удобнее ли нам удалиться… в покои?..

Во всяком случае, если уж мне суждено отведать сарацинского меда до свадьбы, то я предпочту сделать это на постели. Тем более что и Матильда рассказывала, что мужчины предпочитают делать ЭТО в спальных покоях… Ой!..

Должно быть, я сказала что-то ужасное, потому что… Мой любимый, мой единственный, мой принц… Он вскочил на ноги и смотрит на меня абсолютно изумленным взглядом. Он приоткрыл рот, словно собираясь что-то сказать, потом снова закрыл его, так и не произнеся ни слова, сглотнул и отер лицо рукой. Затем снова открыл рот и… снова закрыл его. Рука у него дернулась, словно он собирался перекреститься, но почему-то он раздумал…

— Марион… а скажите… какие покои вы имеете в виду?..

Его голос звучал крайне взволнованно, так, словно он не верил тому, что видел перед собой… Боже мой, неужели он передумал?! А может быть, у меня что-то не в порядке с платьем?!

Я вскочила, словно меня ужалила оса, и принялась ощупывать себя, стараясь определить: где и что у меня могло порваться? Он снова судорожно сглотнул, протянул ко мне руки…

— Ваше высочество, а епископ, которого вы привезли с собой?.. Вы хотите со мной обвенчаться, да?..

Он окинул меня затуманенным от любви взглядом, кивнул и произнес странное слово «угу»… Боже мой! Ты услышал мои молитвы! Я изведаю своего суженого с благословения матери нашей Святой Церкви!..

…Я не успела ничего понять, как Плантагенет вдруг подхватил меня на руки и закружил по саду. И это было так чудесно. Он шептал что-то на непонятном мне языке, должно быть — на готском. И осмелился несколько раз поцеловать меня!..

А потом мы вернулись в залу, и он испросил разрешения у матушки на наш брак, и матушка, разумеется, согласилась, указав, однако, что время уже позднее, да и епископ, которого мой принц привез с собой, уже так нагрузился вином, что, наверное, не смог бы отличить «Ave» от «Pater noster».

И свадьбу решили отложить на завтра, после чего принц и его сопровождающие удалились в покои, любезно предоставленные им матушкой. Причем на прощание мой Робер обнял меня и крепко поцеловал. И пожелал мне доброй ночи.

И не успел он удалиться, как началось такое… Матушка тут же пристала ко мне с расспросами: как все произошло у нас в саду? И когда она узнала, что ничего не было…

— Ты сошла с ума! Ты просто сошла с ума! — матушка сокрушенно махнула рукой. — Скажи, ведь он тебе нравится, верно? Не мужлан навроде де Бёфа и, уж конечно, не это… навроде Гисборна. Так? Так что же ты?!

— Но, матушка, — я не понимала, в чем она обвиняет меня, но все же старалась оправдаться. — Ведь завтра мы обвенчаемся, и вот тогда…

— В тебе ума не больше, чем в деревенском дурачке, — отрезала матушка. — А что ты собираешься делать, если завтра ему придет письмо от короля, в котором он сообщит, что нашел для своего наследника — а я уверена, что раз государь доверил ему свою печать и свой стяг, то со временем доверит и трон, — подходящую невесту? Какую-нибудь базилиссу из Византии или принцессу из дома Гогенштауфенов? И что ты тогда собираешься делать? Думаешь, он ослушается своего венценосного родителя?

Я думала именно так, ведь я же видела, КАК он любит меня, но матушка мгновенно спустила меня с небес на землю:

— Даже если и ослушается — представь, что с ним тогда будет? На что же ты обрекаешь своего возлюбленного? Я уже поняла, что хитрости принца Джона в нем ни на ноготь мизинца нет — сплошное благородство, весь в отца! Он поднимет мятеж против короля Ричарда, и что будет дальше? Либо он сложит голову на плахе, побежденный Львиным Сердцем, либо потом, когда принц Джон хитростью выманит у него трон!

— А если я?..

— А вот если он бросит в тебя свое семя — вот тогда он уже будет говорить с отцом по-другому. А когда ты принесешь ему наследника — совсем хорошо! Ричард и сам не слишком-то разбрасывается бастардами — я знаю только о двух — и уж, наверное, не захочет, чтобы его сын поступал иначе. Немедленно иди к нему, — закончила матушка строго. — Иди и сверши то, что должна свершить.

И, видя, что я все еще колеблюсь, добавила, улыбнувшись так ласково, как только сумела:

— Позвольте помочь вам разоблачиться, ваше будущее величество…

И очень скоро я стояла в одной рубашке у его дверей. Стояла и не могла даже поднять руку, чтобы дотронуться до дверной рукояти: мне казалось, будто она обожжет меня, или вдруг меня поразит громом, или еще что-то…

— Ступай, деточка, не бойся, — тихий шепот Нектоны, и ее рука начала открывать дверь.

— Иди! — и сильная маменькина рука втолкнула меня в комнату.

Мой принц еще не спал. Он сидел на краю кровати, размышляя о чем-то, но, увидев меня, подскочил так, словно его подпалили:

— Вы?.. Ты?.. Марион?..

Он обнял меня и увлек на кровать…

…Ну и отведала я сарацинского меда, ну и что? Ничего уж такого особенного. И никакой это не мед, тем более — не сарацинский. Однако бывают вещи и похуже. Церковная епитимия — не сравнить!..

Единственное, что было очень приятно, — так это смотреть на своего возлюбленного потом, после всего. Он лежал, такой большой, такой умиротворенный, и на лице его светилось такое блаженство! Он был настолько счастлив, что и мне невольно стало хорошо на душе. Так трава впитывает лучи яркого солнца, так река насыщается дождем… Только мне хотелось поговорить с ним о завтрашней церемонии, а он — он заснул! Почти сразу же! Не успев даже помолиться!

Правда, при этом он обнял меня своими могучими десницами, и я свернулась калачиком в его объятиях. Мне было хорошо и покойно. Я помолилась за нас обоих и подумала: все-таки матушка была права. Теперь я уверена в том, что он — мой и только мой, а это так приятно!

Глава 9

О превратностях судьбы и о странностях любви, или О том, что картина проясняется

Я решил прогуляться с Марион в саду и постараться очаровать ее окончательно. Припомнил все, что когда-то уже бывало: в пионерском лагере, в старших классах, на первых курсах… Ну, в общем, сделать так, чтобы девчонка окончательно поняла: я — не неотесанная деревенщина, а вполне себе обходительный и с понятиями! То есть и ручку могу чуть пожать, с намеком, и комплименты сказать. Ну и, конечно, такую разведку боем провести, что ли. Просто окончательно определиться: она меня любит настолько, что готова за меня замуж выйти, или еще чего-то надо добавить?..

И мы пошли, хотя меня несколько удивила ее реакция на мое предложение. Она как-то странно на меня взглянула, потом покраснела и задышала так часто и так громко, что я даже испугался — не случилось ли с ней чего? Или, может?.. Да нет, не может быть! Не то время, чтобы девчонки в нежном возрасте только о том и мечтали, чтоб с парнем это самое… У них же тут воспитание! Церковь, опять же…

Но когда мы вышли в сад, то я крепко задумался над происходящим. Нет, ну в самом деле, что это с Маней творится?! Смотрит на меня во все глаза, краснеет, бледнеет, дышит так, что аж по всему городу слышно… Господи, да чего это с ней? Уж не «пэмээс» ли?..

Невзирая на самочувствие Маши, я честно пытался вести себя, как и полагается джентльмену. Говорил ей комплименты, сравнивал ее с розой, а себя — с какой-то вьющейся дрянью, но она все никак не оттаивала. То есть вроде чуть-чуть оживет, а потом — снова-здорово: тяжелое дыхание, мутный взгляд, лихорадочный румянец… Блин, да что она — гриппует, что ли?! Может, ей вместо моего сватовства сейчас чайку с медом организовать надо?..

Я осторожно взял ее за руку, попытался найти пульс, но черта с два нашел. Да что ж делать-то?! Она ж сейчас в обморок грохнется!..

Хорошо хоть, что рядом подвернулась скамейка. Я подвел свою спутницу к лавочке и усадил со всей возможной галантностью. И чтобы добить окончательно, уселся у ее ног. Точно как в каком-то старом фильме про рыцарские времена. Мне показалось, что это должно произвести на нее соответствующее впечатление…

Произвело, ага! Не успел я сказать ей о том, что чувствую себя рядом с ней точно в раю, как Машка вскочила и…

…И сказала такое, что я сперва даже и не понял. Пригласила меня в комнату, типа чтобы ей там полюбоваться узорами на потолке! Вот тебе и воспитание!..

Она говорила еще что-то, я стоял как дурак, и в голове крутился только старый анекдот про девушку, разговаривавшую сквозь зубы. Встретил парень девчонку — прям мечту, а не девчонку. Подойти напрямую смущается, ну и так и эдак, мол, можно вас угостить, можно с вами потанцевать, можно вас проводить? А она ему в ответ, не разжимая зубов: «Можно. Можно. Можно». Ну, он не выдержал и спрашивает: «А чего вы со мной сквозь зубы разговариваете?» — «Да я тебя так хочу, что аж челюсть свело!» И получилось, что Марион — ну точь-в-точь — девица из этого анекдота!..

Нет, разумеется, мне очень хотелось перевести наши с ней отношения в горизонтальную плоскость, спору нет. Но я ж сюда не только за этим приехал. Мне ж еще надо на свою сторону папеньку-червива перетащить, а он очень даже может не одобрить такие вот «случайные связи». А посему я попытался как-то снизить накал ее страсти, успокоить, что ли. А она-то, она! Стоит, выгибается передо мной и руками себя оглаживает, чтобы платье ее фигурку точеную получше обтянуло…

Как я все это выдержал и не завалил ее там же, на скамейке — ума не приложу! Слава богу, она сама вспомнила про свадьбу, так что я тут же поволок ее обратно испрашивать у маменьки согласия на брак, пока Машка опять не потянула меня в койку. И согласие было получено в момент! Маменька прослезилась, Энгельрик выпил за здоровье молодых, и даже вусмерть пьяный святой папаня Тук промычал что-то одобрительно-нечленораздельное. Алька, естественно, была не в восторге, ну, да надо думать, Энгельс быстренько ее утешит. А почему нет?..

После обсуждения даты бракосочетания, которое было решено не откладывать и провести на следующий день, мы, наконец, получили возможность отойти ко сну. Слуги отволокли в отведенные ему покои невменяемого аббата, Энгельрик удалился утешать Альгейду, а я, в сопровождении симпатичной служанки, отправился в свою спальню. Там я долго пытался понять, почему эта разбитная молодка никак не уходит, и даже заподозрил, что нимфомания[58] в доме червива носит характер эпидемии, но потом выяснилось, что деваха просто собиралась помочь мне разоблачиться перед отходом ко сну. Ну уж нет! Хрен вам! Я уже большой мальчик, и мне такие услуги — без надобности!

Осознав, что в ее услугах не нуждаются, девчонка удалилась, а я уселся на кровать, содрал с себя кольчугу, стянул рубаху и глубоко задумался. Это что же это делается, братцы?! С каких это я пор превратился в Дон Жуана и Казанову?! Нет, не то чтобы я был урод или еще что, вовсе нет. Женским вниманием я обделен никогда не был, но всегда их надо было завоевывать, а тут… Ладно, предположим, Алька настолько глупа, что даже не поняла, что именно изменилось в Робине после повешенья. Допустим. Но ведь и остальные девицы в лагере… Хорошо, этим, скажем, было лестно переспать с атаманом. Но тут, тут-то что творится?! Что, это на нее так мой титул выдуманный подействовал?..

Дверь со скрипом открылась, и Марион, в одной рубашке, впрыгнула в комнату, точно охотящаяся тигрица. Я только и смог выдавить из себя какой-то лепет, навроде «Как? Это — вы?!», как почти мгновенно оказался с ней в постели. Вот тебе и высокая мораль, вот тебе и церковное воспитание!!!

Утром я проснулся умиротворенный и счастливый. Ночь мне не приснилась. Вот она — Марион, лежит рядом со мной и сопит в две дырки. И такая спокойная, такая довольная, как будто свадьба уже состоялась. Нет, вообще-то, если судить по фильму «Калигула», нравы в Риме были куда как свободными. Так что я, наверное, действительно попал в Рим… хотя там, кажется, не христианство было, а какая-то другая религия. Да точно! Они ж еще христиан зверями травили! И распяли Христа тоже они… Не-е, тогда это, наверное, не Рим…

Утро оказалось насыщенным, хотя тоже весьма странным. Не успели мы с Марион встать, как к нам безо всякого предупреждения ворвались две служанки, одна из которых осталась помочь нам одеваться, а другая немедленно утащила простыню, испачканную кровью. Ну, эти фокусы мы знаем: «японский флаг» — на башню! Хотя, честно говоря, я думал, что так только у мусульман заведено, но кто ж их эти данелагско-энгаляндские обычаи разберет? Может, у них тоже принято после первой брачной ночи демонстрировать подтверждение невинности невесты? В конце концов, раз Машка не вопит истошным голосом: «Куда поволокла?! Положь на место!» — значит, так надо…

Умыться нам не дали. Не потому, что не было времени, а потому, что, видимо, это не принято. Затем был «легкий» завтрак, состоявший из бочонка вина, бочонка эля, бадьи овсяной каши, холодного жареного мяса, оставшегося со вчерашнего пира, вчерашнего же хлеба, здоровенного кувшина молока и удивительно соленого и противного на вкус сыра. Несмотря на все наши усилия, мы не смогли съесть и половины и отвалились от стола в легкой прострации. И тут же уже почти теща принялась рассуждать о том, где, собственно говоря, мы собираемся венчаться?

— …И я думаю, ваше высочество, что наш нутыхамский собор — очень хорошее место! И его преосвященству не зазорно в нем служить…

Ага. И червиву нутыхамскому проще нас в нем словить. Ща как вернется этот Ральф с тремя, а то и четырьмя сотнями воинов, и чего мы тогда делать будем? Может, я и запугаю его своими титулами, а если нет?..

Политрук, а по совместительству — самопровозглашенный епископ Тук, должно быть, придерживается того же мнения, а потому неожиданно вспоминает, что поблизости имеется аббатство Святой Марии.

— Там и венчание провести не зазорно, и земля там освящена заступничеством Пречистой, — басит он. — Полагаю, что вот в аббатстве мы свадебную службу и проведем…

Знаю я это аббатство. И меня там неплохо знают. И помнят, надо полагать. Но идея отца Тука мне нравится. Во-первых, действительно безопасно: лес рядом, а от города довольно далеко. Во-вторых, в церемонии смогут принять участие все мои сподвижники, что еще больше обезопасит нас от возможного вмешательства папы-червива. А в-третьих, прочувствованный свадебный подарок, который сделают нам монахи (пусть попробуют только не сделать!), потрясенные самим фактом бракосочетания в стенах их аббатства «особы королевской крови», также будет нелишним. Все эти мысли я вложил в утвердительный кивок, который и поставил точку в спорах о месте торжества. И после коротких, занявших не более двух часов сборов мы двинулись в путь.

Всю дорогу Марион проехала бок о бок рядом со мной. Она успела сообщить мне, как она благодарна за столь знаковый выбор места венчания («Это же обитель моей Святой Покровительницы и Попечительницы!»), за то, что службу будет вести сам епископ («Мой господин, я не разобрала: откуда святой отец и где его епископат? Ах, из Святой Земли? Должно быть, он — славный воин Господа!»), за обещание быть милосердным с ее отцом («Я клянусь вам чем угодно, ваше высочество: когда вы узнаете его поближе — вы искренне полюбите его!»). И так далее, и так далее. Мне удалось лишь на минутку оторваться от моей избранницы, подскочить к аббату Туку и поинтересоваться:

— Слушай, а службу-то ты провести сможешь?

— Ты обижаешь меня, сын мой! Я однажды уже венчал…

— Тоже принца?

— Нет, — он слегка смутился. — Вообще-то это был молодой парень, который удрал из деревни со своей возлюбленной. Зато они мне заплатили…

— Понятно. Гонорар мне твой примерно известен. Бочонок эля?

— А еще — кусок копченой грудинки…

— Серьезно. И давно это было?

— Года два назад, а что?

— Ничего… Есть шанс, что ты еще не все забыл, — я хмыкнул. — Кстати, учти: ты — епископ из Святой Земли, понял?

— А чего не понять? Вместе сражались за Гроб Господень против нечестивого Саладина…

И в этот момент меня точно кипятком ошпарило. За какой еще Гроб Господень?! Против какого еще Саладина?! Тут что — Крестовые походы?! А как там нашего короля зовут?!!

— Слушай, святой отец, а у нашего Рейнхирдта прозвище какое-нибудь есть?

Он изумленно уставился на меня:

— Конечно. Злые языки называют его «Да и нет», но куда больше ему подходит «Львиное Сердце»…

Так, приехали… Это что же?.. Блин!.. Японский бог!.. «Рейнчирт» — это Ричард, что ли?! А «Йоканн» — принц Джон?! А «червив» — это шериф, выходит? Нотингемский?.. А тогда я-то кто? Кто я?!!

И вот тут у меня словно что-то щелкнуло в мозгу. «Робин в капюшоне». На местном звучит как «Robin in hood». А «Разбойник в капюшоне» — «Rob in Hood»! Так я из-за своей толстовки с капюшоном… Мама моя! Значит, это вот — отец Тук, тот самый, а тот — Маленький Джон, а я — я, стало быть… Робин Гуд?!!

Ощущение было такое, словно я опять попал в ту памятную грозу и меня снова шарахнуло шаровой молнией. Нет, нормально, а? Выяснить, что ты — герой легенды! Ох ты ж!..

— Дорогой мой, вам нехорошо? Вы больны? Или, может?..

И когда только Манька успела подскочить? Вот она, рядышком, заглядывает мне в лицо, а в глазах — нешуточная тревога. И уже, кажется, готовится звать на помощь… Так, а ну-ка, собрались! Неча девчонку прямо перед свадьбой расстраивать!..

— Все нормально, моя дорогая, — чего бы такое сказать-то? А! — Просто старые раны дают себя знать…

Она несколько успокаивается, но смотрит все равно встревоженно:

— Сразу же после свадьбы я займусь вашим здоровьем, мой господин, — сообщает она уверенным тоном. — Вам нужно делать горячие притирания из ячменя с бараньим салом, прикладывать к больным местам свежезабитых и освежеванных кошек, да и ослиное молоко не помешает. И нужно пить побольше красного вина с пряностями…

От таких рецептов мне становится не по себе. Кроме последнего средства, разумеется. Веселая у них тут медицина…

Дабы не напороться еще на какие-нибудь средства, типа зеленой жабы за шиворот или живой гадюки в штаны, я постарался принять как можно более лихой вид. И вовремя, потому что мы уже въезжали в аббатство Святой Марии.

ИНТЕРЛЮДИЯ

Рассказывает славный шериф Нотингемский, сиятельный лорд Мурдах

Домой я возвратился только через неделю, в преотвратном расположении духа. Во-первых, вместо пятисот воинов удалось собрать не более трехсот пятидесяти. И двое рыцарей сказались больными, а один — проклятый саксонец Роберт Ли — вообще не открыл перед нами ворот своего манора…

Во-вторых, до меня дошли слухи о судьбе Гая Гисборна и его отряда. Этот проклятый мужеложец умудрился забраться в лес, где чертов Робин Гуд истребил три четверти его воинов, а ему самому переломал спину, и теперь ни о какой его свадьбе с Марион не может быть и речи!

И, в-третьих, по графству ползут упорные слухи, что Робин Гуд — бастард Ричарда, да не просто бастард, а признанный! И теперь чуть не в каждой деревне вилланы, а вслед за ними йомены, сквайры и даже некоторые рыцари долдонят, что якобы добрый король Ричард послал своего сына и будущего наследника в Англию проверить, как живет народ и как исполняет свои регентские обязанности принц Джон. И королевскому бастарду все очень не понравилось. И он донес о том королю, а принц Джон, не желая отдавать престола, сам предал своего брата в руки его злейших врагов. И теперь королевский бастард собирает всех верных под свои знамена, дабы покарать дядю и его сторонников… Господи, где же правда твоя!! Принц добрый, мягкий и не злой правитель, заботится о народе, а его просто ненавидят. Все! От последнего поденщика до могучего герцога. А идиот Ричард, который ограбил страну ради своих дурацких походов, который не может прожить и дня, чтобы не задраться с кем-нибудь, который, дай ему волю, пустит по миру всех, лишь бы устраивать каждый день пиры и турниры, — герой! Чуть ли не святой! Да любой нормальный человек за Саладина свечку бы поставил, весом в целый добрый десяток стоунов[59], если бы он нашего «Львиного Сердца» на тот свет отправил!..

И вот теперь — здравствуйте! Мало нам было одного Ричарда, так еще и его сынок объявился! И, судя по всему, удался он в папашу, век бы его не видеть! Прет вперед, как вепрь во время гона, хорошо хоть, пока отряд у него не велик. Хотя ему и с небольшим отрядом удается слишком многое…

Вот с такими грустными мыслями я и въезжал в Нотингем. Интересно бы знать: сколько этот город продержится, если вдруг этому бастарду придет в голову идея взять его штурмом? Манор сэра Сайлса был не самым слабым, но бастард брал его дважды, причем почти мгновенно. А если он возьмет город — что будет со мной и моей семьей? Что будет с графством?..

Я бросил поводья привратнику, который стоял и радостно улыбался во всю физиономию. Да с чего ты разулыбался, нечистый тебя забери?!

— Эй ты! Ты что это — так обрадовался хозяйскому возвращению?! — я замахнулся на него кулаком, но он отпрыгнул и низко склонился. Негодник, рожу бережет…

Проходя мимо, я пнул его ногой пониже спины и уже начал подниматься по ступеням к дверям, когда те распахнулись и мне навстречу выскочила моя жена:

— Ральф! Где тебя носило, наказание мое! — Она подошла и ласково погладила меня ладонью по заросшему щетиной лицу. — И как только меня угораздило выйти замуж за такого непутевого человека?!

— Послушай, дорогая… Я дьявольски устал и… Короче: что у тебя случилось?

— Не у меня, а у нас, дорогой, — она улыбнулась торжествующей улыбкой. — Пока ты мотался по делам узурпатора, я устраивала будущее наше и нашей дочери!..

Пока я что?.. Это кого она называет «узурпатором»?.. И что значит «устраивать будущее дочери»?!!

— Шарлотта! Что ты тут без меня успела натворить?! И где Марион?!!

— Не волнуйся, дорогой. Все очень хорошо! Марион сейчас со своим мужем…

Со своим кем?! С каким еще мужем?!!

Эти мысленные вопросы я озвучил супруге и услышал в ответ такое!..

Оказалось, что во время моего отсутствия бастард сам заявился в Нотингем и попросил руки моей дочери! И моя дражайшая супруга, эта курица в юбке, не нашла ничего лучшего, как отдать ее этому… этому…

Хотя, если рассудить здраво, может, это и к лучшему… Действительно, нужно признать, что принц Джон — прекрасный человек, но король — хуже не придумаешь! Слишком уж часто истинный правитель должен принимать жесткие решения и править железной рукой. Слишком уж часто истинный правитель должен посылать на плаху невиновных и награждать недостойных, слишком уж часто приходится ему поступать против совести и уж тем более — против человеколюбия. Принц Джон не способен на такое и никогда не будет способен. А вот Ричард — другое дело! Он не смутится, послав благородного рыцаря на смерть, а виллана — на бой. Он задавит любое сопротивление, да еще так жестоко, что прочие дюжину раз подумают: стоит ли повторять подобное. Он… Да что говорить: Ричард — настоящий король, и сын его, похоже, будет таким же!..

А жена между тем рассказывала и рассказывала. Бастард оказался не просто бастардом, а признанным принцем, графом Иерусалимского Королевства и еще владетелем каких-то ленов, судя по названиям — в Провансе и Готланде. Правда, непонятно, зачем он связался с разбойником Хэбом, но пути сильных мира сего неисповедимы. Что? А, так Роб Хэб был его молочным братом?! Час от часу не легче! Угораздило же меня его повесить…

Так вот этот самый принц влюбился в нашу девочку, причем влюбился со всей силой потомка Ричарда. Он писал ей письма в стиле своего папеньки-трубадура, слал дорогие подарки и даже принял участие в состязании стрелков, лишь бы только заслужить одобрительный взгляд моей дочери…

И вот в мое отсутствие он явился в Нотингем в сопровождении верных ему рыцарей, какого-то епископа из Иерусалимского Королевства, едва ли не духовника своего венценосного родителя, и, не откладывая в долгий ящик, тут же и женился на нашей Марион. Успев перед этим наголову разгромить Гая Гисборна — пусть плохого человека, но отменного рыцаря, да и полководца не последнего…

Ну, если он так ее любит, то это очень неплохо. Возможно, он не тронет родителей своей любимой молодой жены?..

— …И вот теперь ты немедленно — слышишь?! — немедленно должен идти вместе со своими людьми и рыцарями к принцу и принести ему оммаж и фуа[60]…

Я вздохнул. Как, интересно, она себе это представляет? Тронуть он меня, может, и не тронет, ибо Марион — добрая девочка и, уж наверное, вымолит своему отцу прощение за смерть молочного брата и мужа кормилицы принца, но вряд ли ей удастся выбить для меня хоть какое-то место при дворе… Да ладно: в живых оставят — и то уже неплохо!..

Но моя дражайшая супруга заявила, что я должен сделать все так, как она сказала, а не то…

— Я на коленях умоляла принца помиловать тебя, и он дал мне слово. Но если ты и дальше будешь вести себя, как гордый петух и упрямый осел, то не только я, но даже и наша девочка не сможет помочь тебе, Ральф Мурдах!

Да, если он пошел в своего отца — недаром же его называют «Да и нет»! — то мне и сейчас ничего не гарантировано… И ехать к нему надо — тут супруга права, и страшно до безумия. Кто его знает, этого юного Плантагенета — что ему придет в голову?..

И вот тут меня осенило:

— Послушай, Шарлотта, а что он говорил о Гисборне?

— Мой стыд не позволяет мне повторить все то, что говорили об этом содомите сподвижники принца…

— А сам он что говорил?

— Да ничего он не говорил! Он был занят с Марион…

Та-ак… Значит, ничего не говорил… Но Плантагенет никогда не забудет врага и никогда не простит. Уж в этом-то я уверен… Ну-с, сэр Гай, возможно, вы поможете мне наладить отношения с моим зятем…

— Послушай, дорогая. Я смертельно устал, да и эти твои новости — словно палицей по шлему ударили! Распорядись на кухню, чтобы мне подали ужин и вина побольше! Я поем, а ты мне все подробно расскажешь, с самого начала…

— Да, дорогой, конечно, — она улыбнулась и лукаво посмотрела на меня. — Тебе подать наше вино или вино аббатства Святой Марии?

— Что?.. А откуда у нас вино из аббатства?

— Наша дочь обвенчалась именно там. А так как спутники принца нанесли изрядный урон нашим запасам вина, то принц велел аббату отправить к нам восемьдесят бочонков самой лучшей мальвазии, какая только сыщется в его погребах. А епископ, святой отец Адипатус[61], лично проверил подвалы аббата и выбрал самое наилучшее…

На третий день по моему возвращению в Нотингем я вышел вместе со своим отрядом из города и отправился в Шервудский лес, на поиски своего зятя. За прошедшее время я успел многое передумать и многое сделать. И, сдается, теперь я могу надеяться на благожелательный прием со стороны своего новоявленного родича.

Колонна воинов растянулась по дороге, но, проехав вдоль неторопливо бредущего войска, я не увидел обычного тупого, унылого выражения на лицах пехотинцев. Наоборот, они шли бодро, радостно и, я бы сказал, даже вдохновенно. Цель нашего похода была известна всем, и это означало, что все они готовы служить королевскому сыну. Благородные рыцари, оруженосцы и пажи, ехавшие за пехотинцами, сгрудились вместе и судачили о происходящем, точно ярмарочные кумушки. Ну разумеется: такой резкий поворот в политике хоть кого собьет с толку. Кстати, с нами ехал и сэр Сайлс, который уже дважды уходил от тяжелой карающей десницы принца. Изредка он бросает на меня не слишком любезные косые взгляды. Еще бы: у него — две дочери на выданье, и, если быть до конца откровенным, намного более красивых, нежели Марион. Не то что наша — тощая, на лице — одни глаза, грудей, можно сказать, вовсе нет! А те — девицы ядреные, кровь с молоком! И как же это Плантагенет внимания на них-то не обратил? А ведь до рубах их раздевал!..

Я глубоко задумался над превратностями судьбы и чуть не получил стрелу в открытое забрало шлема. Посланница смерти противно прошипела у меня перед самым носом так внезапно, что я невольно дернулся и чуть было не свалился с коня. Очень хорошо приветствует зять своего тестя!..

Откуда вылетела стрела, я так и не понял, хотя старательно оглядывал все деревья и кусты. Воины быстро загородились щитами, лучники приготовились дать залп в ответ, всадники сбились в плотную группу… А лес молчит. Ни новых стрел, ни криков, ни команд, ни топота убегающих ног. И я решился — выехал вперед, поднял руку и крикнул:

— Эй, стрелок! Сообщи своему господину, что к нему едет благородный сэр Ральф Мурдах, шериф Нотингема и его тесть! Я веду к нему пополнение!..

Я смотрел в одну сторону, но кусты неожиданно раздвинулись совсем с другой стороны, и на дорогу вышли двое: широкоплечий детина и худой, гибкий паренек. Оба — в новой и вовсе не дешевой одежде, с длинными валлийскими луками в руках, при колчанах за спиной и тяжелых тесаках у пояса. Ни дать ни взять — воины состоятельного сеньора…

— Тесть, говоришь? — поинтересовался детина, даже не подумав поклониться. — Ну что ж, раз тесть — добро пожаловать, твоя светлость. Слезай с коня, да пойдем за нами. Ужо принц решит, что с тобой делать…

— Ты никак рехнулся, воин? Я тебе говорю: я — его тесть и привел ему воинов для его войска…

— Этих-то? — детина усмехнулся, презрительно сплюнул и повернулся к своему спутнику: — Слышь, Вилли, их светлость воинов привел. А только, сдается мне, что никакие энто не воины, а так — сброд.

И он снова сплюнул. Я уже открыл рот, чтобы одернуть наглеца, когда тот неожиданно двинулся вдоль строя.

— Ты! Как стоишь?! Баба на сносях — и то ровнее стоит! Подтянуть брюхо! А ты?! Куда смотришь?! Смотреть на командира! Это у тебя что? Лук? А я думал — дрючок для свиней! Кто так оружие держит! Salaga! Ничего, ничего, duhi besplotnie, я из вас людей сделаю! Gryaznuhu знаешь? A crocodila? Тоже нет? Ну, dushary, вешайтесь — dembel otmenili!!! Здесь вам не тут!..

Только теперь до меня дошло, что я столкнулся с одним из командиров войска моего зятя и, кажется, оскорбил его своими словами… Вот он и демонстрирует нашим ополченцам, чему его учили в походах король Ричард вместе с сыном. И ругается по-сарацински…

А детина меж тем подошел к рыцарям. Критически оглядел их, затем махнул рукой:

— Вы тоже, благородные сэры, не больно-то гордитесь. Сперва Энгельс вами займется, а потом и Маркс. Otjimat’sya научитесь, в полном вооружении…

— Прошу прощения сэр, — поинтересовался сэр Сэккет. — Это упражнение с непроизносимым названием делают пешими или с конем?

Вместо ответа детина обидно захохотал, а паренек присоединился к нему тоненьким дребезжащим смешком. После чего оба воина моего зятя двинулись вперед, подошли к кустам и… словно растворились в зелени леса, оставив меня в недоумении, а все войско — оторопевшим и слегка напуганным. А самое главное — было совершенно непонятно, что делать дальше. Идти вперед? Стоять на месте? Возвращаться назад?..

— Ну, вы там идете или нет, пресветлый тесть?! — громко поинтересовался детина, на мгновение вынырнув из кустов. — Ступайте за нами, да не больно-то в стороны разбредайтесь, а то там много чего для незваных гостей припасено…

Я двинулся следом и обнаружил, что кусты оказались не совсем кустами. В кустах стоял широкий щит из плетня, на котором висели пучки свежей травы и зеленых веток. Не иначе, как сарацинская хитрость…

Глава 10

Заключительная, но, вполне возможно, не последняя

Появление моего тестя — сиятельного шерифа Нотингемского, было неожиданным, но вполне приятным событием. Как я и предполагал, начиная свою карьеру самозванца, благородный сэр Ральф Мурдах примчался на всех парах изъявлять покорность и заверять в своей верности, лояльности и покорности. В качестве доказательства своей приверженности делу его высочество Робера фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, графа Монте-Кристо, тесть привез с собой голову Гая Гисборна, который, оказывается, выжил после нашей теплой встречи.

Правда, ненадолго. Узнав, что теперь он — мой тесть, шериф нимало не сумняшеся велел посадить означенного Гисборна на кол, а за компанию с ним казнил еще нескольких особенно верных принцу Джону людей. И вот теперь он, подпрыгивая от нетерпения, готов идти со своим зятем на Лондон, дабы отобрать трон у своего давнего друга и благодетеля, а ныне — врага народа, принца Джона. Вот так.

— …Я уже послал гонцов в Йорк и в Ланкашир, к верным вашему отцу баронам, дабы они были готовы поддержать вас в вашем походе, — вещал мне тестюшка. — И я уверен, ваше высочество, что узурпатор не устоит перед вашим победоносным войском…

Откровенно говоря, мне уже надоело его общество хуже горькой редьки. Но Машка так рада, что ее отец у меня — в ближайших советниках, что я решил потерпеть еще немного. Тем более что за мои страдания днем со мной сполна расплачиваются ночью. Да еще как!

Но все равно, мне надоело слушать этого титулованного подхалима. Я препоручил его заботам политрука — нашего епископа, который предпочел сложное латинское имя «Адипатус» простому и понятному «Тук», и пошел прогуляться по лагерю.

На полосе препятствий Маленький Джон гонял очередную команду из свежеприведенных нотингемских воинов. Слышался мерный топот доброй сотни ног да запаленное дыхание новобранцев. А над всей полосой витали выражения Джонни-сержанта: «Подтянись, muflony беременные! Не растягиваться, salajnya! Живей, еblапу!»

Минуту-другую я слушал полузабытую музыку этих слов, а потом, кивнув Малышу, чтобы продолжал, двинулся дальше. Полюбовался на отжимающихся рыцарей, которые пытались повторять за Энгельриком его движения, и вышел на стрельбище, где Статли школил лучников. Тут задержался подольше, даже дал пару-тройку советов. Вот здесь-то меня и застукала моя жена, моя Маша…

Она налетела на меня подобно урагану. Такому маленькому, очаровательному, невероятно хорошенькому ураганчику:

— Господин мой, могу я просить уделить мне несколько мгновений вашего бесценного времени? — спросила она и, не дожидаясь ответа, потащила меня к ручью, поясняя на ходу: — Я бы желала обсудить с вами вот что…

Что она собиралась обсуждать со мной, я так и не узнал, потому что, отойдя от лагеря на достаточное расстояние, она тут же впилась мне в губы страстным поцелуем, за которым последовало то, что и должно последовать в подобной ситуации у молодоженов…

— …Мой обожаемый супруг, — произнесла Маня примерно через полчаса, расслабленно лежа на моей руке. — Я бы хотела узнать у вас: мы будем жить в Лондоне или же вы предполагаете, что ваш батюшка отправит вас на континент?

— Во Францию?

— Я так и подумала, — Машка тяжело вздохнула. — Разумеется, ваш отец отправит вас воевать с французским королем. Как же это несправедливо: отрывать любимых и посылать их на войну с людьми, которых, в сущности, никто не то что не видел, а и не знает даже…

Она приподнялась, оправила платье и села, любуясь ручьем. А я задумался: о какой, черт его раздери, войне она говорит? Постойте-ка, постойте… Война между Англией и Францией — это ж Столетняя![62] Вот, блин, это мне что ж, еще и с Жанной д’Арк воевать?

Наверное, последние слова я произнес вслух, потому что Машутка тут же обернулась ко мне:

— Кто это — Жанна д’Арк? Вы познакомились с ней во Франции? Она хороша собой? Вы встретились при дворе короля Франции? Нет? А где?

Вопросы сыпались пулеметной очередью, причем Марион умудрялась не только задавать их, но и сама же отвечать, буквально не давая мне раскрыть рта. Прежде чем мне удалось вставить хотя бы слово, выяснилось, что все мои чувства к Машке были чудовищным обманом, что неведомая ей миледи д’Арк только и думала, как бы увести меня у законной жены, что француженки вообще отличаются вольностью нравов, но Жанна затмила их всех своим распутством и непотребством, что я, разумеется, волен делать все, что сочту нужным, но Маня отправится во Францию вместе со мной, и так далее, и так далее, и тому подобное…

Чтобы прервать этот поток антиисторических домыслов в отношении Орлеанской Девы — так вроде Жанну д’Арк именуют? — пришлось заткнуть рот моей ненаглядной поцелуем, на который она ответила со всем пылом и страстью. Мне уже не хватало воздуха, когда чуть в стороне раздалось басовитое покашливание.

— А? — я с трудом оторвался от Маши. — Кого там еще принесло?

— Это я, дети мои, смиренный епископ Адипатус…

Мария тут же перекрестилась и потянулась за благословением, а я со вздохом поинтересовался:

— Чего тебе, святой папаша?

— Там прибыли гонцы от тамплиеров. Тебя ищут, — тут он спохватился и закончил несколько невпопад: — Ваше высочество…

Я повернулся к своей супруге:

— Ну, вот видишь? Прости, родная, я сейчас…

Возле шатров, перед которыми развевалось знамя Красного Креста, стояло несколько человек, издали похожих на санитаров. Во всяком случае, их одежда белого цвета с красными крестами наводила именно на такую мысль. Однако, когда я подошел поближе, то убедился, что никакие это не санитары, а здоровенные рыцари, при мечах, щитах и кольчугах под белыми балахонами. При моем приближении они одновременно обернулись, демонстрируя нехилую выучку:

— Босеан![63]

И что это значит? И на каком это, интересно, языке? Впрочем, вряд ли это они меня так обозвали, скорее — поздоровались…

— Здравствуйте, благородные тамплиеры…

Что говорить дальше, я понятия не имею, но они берут дальнейшее в свои руки:

— Ваше высочество! Орден Святого Храма Господа нашего Иисуса Христа приветствует вас и просит вашего покровительства на землях вашего отца…

Примечания

1

Релиз — устройство для натягивания и спуска тетивы блочного лука.

2

Нейрохирургическая операция, заключающаяся в разрезании тканей, соединяющих лобные доли мозга с его остальной частью.

3

Роман учился еще во времена СССР, и тогдашний шестой класс соответствовал нынешнему седьмому.

4

Вид соревнований по стрельбе из лука. Соревнования проводятся на природе, например в парке. Стрелки идут по дистанции и поражают мишени, которые имитируют различных животных. Мишени могут быть скрыты небольшим кустом, стоять на разных расстояниях и разной высоте. В результате стрелку приходится уметь определять дистанцию и высотное превышение, дальномеры и угломеры обычно запрещены. На каждую мишень дается несколько стрел. Иногда очки за мишень считаются по сумме выбитых по ней очков, иногда считается сам факт поражения мишени одной или несколькими стрелами.

5

Мусульмане довольно долго без всяких опасений пили водку, брагу и пиво, которые получали из Европы и Китая. Мотивировали они свое поведение тем, что эти напитки не являются перебродившим соком ягод, о котором говорил Пророк.

6

Имеется в виду 7,62-мм снайперская винтовка Драгунова.

7

ПБС — прибор бесшумной стрельбы, в просторечии — глушитель.

8

Одно из жаргонных обозначений пластичной взрывчатки.

9

Солдатское жаргонное наименование препятствия, представляющего собой участок глубокого песка или болота с кочками или пнями, по которым происходит преодоление.

10

Солдатское жаргонное наименование препятствия, представляющего собой горизонтальную лестницу длиной около 6 м, укрепленную на высоте около 3 м, которое преодолевается перелезанием по лестнице на руках.

11

Dena lagu — область датского права (др. — англ.). Территория в северо-восточной части Англии, отличающаяся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от датских викингов, завоевавших эта земли в IX веке.

12

Энгельрик слабо разбирается в зоологии. Вероятно, он имеет в виду верблюда, но упоминает почему-то жирафа (камелеопарда).

13

Гамбизон — подбитая волосом стеганая куртка из толстой прочной ткани или кожи.

14

Сокмены и коттарии — лично свободные крестьяне, связанные с сеньором некоторыми повинностями, в средневековой Англии. Вилланы — лично несвободные (крепостные) крестьяне в средневековой Англии.

15

Энгельрик имеет в виду Гарольда II Годвинсона, который, после поражения и гибели в сражении при Гастингсе, получил у хронистов и бардов прозвище infelix — несчастливый (лат.).

16

Сюрко — в XII веке длинный и просторный плащ-нарамник, похожий по покрою на пончо и часто украшавшийся гербом владельца. Обычно сюрко был длиной чуть ниже колена, имел разрезы в передней и задней части, без рукавов.

17

Черпак (жарг.) — в Советской армии солдат, уже прослуживший один год.

18

Название католических молитв «Богородица» и «Отче наш».

19

Так в Средние века в Европе называли сахар.

20

Фамилия «Дубровский» созвучна с английским словом, обозначающим «побег, поросль». Плантагенеты же носили прозвище «Пылающий росток», что и навело юную Марианну на мысль о связи Романа с королевской династией.

21

Леди Марион пытается понять произнесенное Романом: «Эй! Сова! Открывай! Медведь пришел!» Она старается отыскать знакомые слова, и в результате у нее получается «Неу! За va out! Free way mid Ved aper show all!», причем в этой фразе она смело смешивает английские и французские слова. Кто ищет, тот всегда найдет…

22

Внебрачный сын Ричарда Львиное Сердце от Амелии де Коньяк, приблизительно с 1192 г. — сеньор де Коньяк.

23

И снова Мариона принимает желаемое за действительное. Имя «Robin Hab» она слышит как фразу «rob in hab» — «грабитель по жизни» или «живущий грабежом».

24

Роман употребил слово «шваль», что на французском языке означает «лошадь» — «cheval».

25

Имеется в виду фраза, якобы произнесенная Наполеоном относительно французов и мамелюков и приведенная Энгельсом в «Заметках о военной истории».

26

Роман, как обычно, недослышал названия города. Имеется в виду город Скарборо в Северном Йоркшире, в те времена славившийся своими ярмарками.

27

Роман имеет в виду drumming out — принятое в армии США наказание, когда военнослужащего с позором изгоняют из армейских рядов, после чего обычно следует передача под суд. Это действо происходит под барабанный бой, откуда и название.

28

Долговая расписка, составлявшаяся в одном экземпляре, а потом разрезавшаяся посередине. Одна часть остается у кредитора или сеньора, другая передается должнику, в данном случае — крестьянину.

29

Единица измерения площади земельных участков в средневековой Англии, равная 1/4 части гайды. Величина виргаты в разных регионах страны колебалась от 20 до 70 акров, однако наиболее распространенный размер виргаты составлял 30 акров.

30

Меркет — плата, уплачиваемая лично зависимым крестьянином своему сеньору в случае выхода его дочери замуж; гериет (гериот) — плата лично зависимого крестьянина своему феодалу при вступлении в наследство после смерти отца, обычно в виде лучшей головы скота.

31

Гудков не ошибается. Песня Энгельрика почти точно воспроизводит песню «Беснуйтесь, тираны», на слова Г. Кржижановского, которую Роман мог слышать в детстве.

32

Главный герой польского приключенческого сериала «Ставка больше, чем жизнь» о работе польского разведчика во время Второй мировой войны. Фильм был весьма популярен в СССР.

33

Гудков ошибается. Косоглазие в медицине называется страбизм, а астигматизм — это различное преломление световых лучей по осям глаза.

34

Леди Марион имеет в виду Берту и Роберта (Руперта) Бюхлейнских — католических святых, которые проповедывали нестяжательство, построили странноприимный дом, а все остальное свое имущество передали на нужды церкви.

35

«Сассенах» — так кельты и пикты именовали англичан, а их прямые потомки шотландцы пользуются этой презрительной кличкой и до сих пор.

36

В Англии Святому Георгию в 1061 году была посвящена церковь в Донкастре, в 1098 году Георгий был провозглашен покровителем армии после того, как, по преданию, предстал перед участниками Крестового похода и решил исход битвы, а спустя 100 лет — при короле Ричарде I (Львиное Сердце) — его статус военного защитника и покровителя Англии был закреплен официально.

37

Лилия — символ непорочности, левкой символизирует горячее сердце.

38

Рода — старинная мера площади, 272,25 квадратных фута; чельдрон — мера объема сыпучих тел, приблизительно 1300 л; аверпенни — добавочный налог на землю, аверерт — гужевая повинность.

39

Гот (Got) — один из сыновей легендарного прародителя пиктов Круидне. Дрест — имя нескольких королей пиктов, и какого именно имеет в виду Нектона, определить затруднительно…

40

Копье — не только название холодного оружия, но и отряд воинов, которыми командует рыцарь.

41

А.А. Гершензон «Робин Гуд».

42

Бушель — единица объема, используемая в английской системе мер. Применяется для измерения сыпучих товаров, в основном сельскохозяйственных, но не для жидкостей. Примерно 36,4 литра.

43

Навуходоносор — царь Нововавилонского царства в VI в до н. э. Является одним из действующих лиц библейской Книги Даниила. В конце царствования Навуходоносор впадает в безумие и в течение «семи времен» считает себя каким-либо животным. Это предание не имеет исторических подтверждений, однако долгое время в христианской культуре имя Навуходоносора являлось синонимом безумца.

44

Король Ричард Львиное Сердце прославился не только своими воинскими подвигами, но и стихотворными произведениями, некоторые из которых дошли и до наших дней.

45

Не слишком точная цитата из стихотворения H. Кукольника «Уймитесь, волнения страсти…», положенного на музыку Глинки. Скорее всего, Роман слышал пару раз этот романс, но вспомнить точно не смог.

46

Ренталия — документ, определяющий права светской или духовной власти по отношению к податному сословию.

47

Флаг Англии — белое полотнище с красным крестом — считается знаменем Святого Георга. Но почти так же выглядело и знамя тамплиеров — Ордена Бедных Рыцарей Христа и Храма Соломона, которых проще называли Рыцарями Храма или Храмовниками.

48

Джон имеет в виду пуатьевинский диалект старофранцузского языка. Действительно, это был родной язык Ричарда Львиное Сердце…

49

Альенора (Элеонора, Алиенора) Аквитанская (1122–1204) — герцогиня Аквитании и Гаскони, графиня де Пуатье, королева Франции, супруга французского короля Людовика VII, королева Англии, супруга английского короля Генриха II, мать короля Ричарда Львиное Сердце, одна из богатейших и наиболее влиятельных женщин Европы своего времени.

50

Леди Марион читала своим служанкам литературную новинку того времени «бестселлер» «Тристан и Изольда».

51

Сеньяль — рыцарский девиз, род псевдонима.

52

Роман имеет в виду патрициев — привилегированный класс в Древнем Риме, путая их с преторианцами — гвардией римского императора.

53

Так именовали т. н. «суповых кур», которые и вправду отличались несколько синеватым оттенком.

54

Я не знаю, почему она ушла, она не сказала,

Я сказал что-то не то, как же теперь я далек, от того, что было вчера.

Вчера любовь была веселой игрой,

А теперь бы мне куда-нибудь скрыться…

Но я верю в то, что было вчера (англ.).

55

Католическая молитва к Богородице.

56

Очень дорогая бархатная ткань, т. н. «рытый бархат». В Средние века производился в основном в Византии.

57

Леди Марион ввело в заблуждение имя «Монте-Кристо», что в переводе и означает «Гора Христа». Она решила, что владения этого графа расположены в созданном крестоносцами Иерусалимском Королевстве.

58

Болезненное повышение полового влечения у женщины, обусловленное эндокринным, нервным или психическими расстройствами.

59

Стоун — традиционная английская мера веса. 1 стоун примерно равен 6,35 килограмма.

60

Оммаж и Фуа — церемонии, имевшие символический характер, оформлявшие заключение вассального договора в Западной Европе Средних веков.

Оммаж заключался в том, что будущий вассал, безоружный, опустившись на одно колено (два колена преклоняли только рабы и крепостные) и с непокрытой головой, вкладывал соединенные ладони в руки сюзерена с просьбой принять его в вассалы. Сюзерен поднимал его, и они обменивались поцелуями.

Оммаж сочетался с клятвой верности — Фуа.

61

Adipatus (лат.) — огромный, толстый. Должно быть, Тук представился так в насмешку над собственным телосложением.

62

Роман снова путает даты: Столетняя война шла с 1337 по 1453 год. Он же находится в XII веке.

63

Босеан — название боевого штандарта или боевой хоругви рыцарей-крестоносцев Ордена Святого Храма Господня, также служило кличем тамплиеров.

Content

Борис Орлов
Робин Гуд с оптическим прицелом
Снайпер-«попаданец»

Часть первая Наш человек всегда там, где трудно

Глава 1 О мерах предосторожности во время атмосферных явлений

Глава 2 О том, как нужно сохранять бдительность на дороге, ведущей бог весть куда

Глава 3 О Вильгельме Телле и о том, что родственники, они и в Африке — родственники

Глава 4 О том, что один в поле — не воин. А один снайпер в лесу — еще какой

Глава 5 Об уставе внутренней и караульной службы и том, что служба — не мед

Глава 6 О том, что армия — не только красивое слово, но и очень быстрое дело

Глава 7 О том, что крепости, которых не могли бы взять большевики, встречаются крайне редко

Глава 8 О том, что на каждого зайку-зазнайку найдется свой волк — зубами щелк

Часть вторая Там, где наш человек, — трудно всегда

Глава 1 О пользе «практических шуток», или О трех святых отцах и милосердии божием

Глава 2 О том, что добрым ударом и добрым словом можно многого добиться, и о четвертом святом отце

Глава 3 О том, что советский сержант в огне не горит и в воде не тонет, или Море зовет!

Глава 4 О том, что песня строить и жить помогает, или О веселой встрече старых друзей

Глава 5 Об агентурной сети в штабе противника, или О том, как Маленький Джон собирался наняться шерифу в слуги

Глава 6 О том, что из искры возгорится плазм, или О добрых вилланах Сайлса и Вордена

Глава 7 О народных сказках, легендах, преданиях, или О том, что «Самозванцы! Шаг вперед!»

Глава 8 О искусстве партизанской войны, или О шумном обеде в доме шерифа Нотингемского

Глава 9 О превратностях судьбы и о странностях любви, или О том, что картина проясняется

Глава 10 Заключительная, но, вполне возможно, не последняя

Примечания