Аркадий Бабченко

«Операция «Жизнь» продолжается…»

ThankYou.ru: Аркадий Бабченко «Операция «Жизнь» продолжается…»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Дознаватель из Абу-Грейб

С Тони Лагуранисом мы познакомились в Ирландии на литературном фестивале. Он был в Ираке, служил дознавателем в Абу-Грейб, известной теперь на весь мир тюрьме. Написал книгу о том, что видел. Её название, «Fear up harsh», можно перевести как «Особые методы» (дословно «Жесткое запугивание»).

Я не буду ничего говорить про Абу-Грейб и Америку, понятно, что все это где-то там, не в нашем мире. Просто приведу нашу беседу. Говорил Тони тяжело, через силу, выдавливая из себя воспоминания.

Меня поразило, насколько методы и подходы армии американской в Абу-Грейб оказались похожими на методы и подходы армии российской в Чернокозово или армии НКВД в Сибири. Как говорится, найдите десять отличий.

За исключением, пожалуй, одного: иракцы — не граждане Америки.

— Тони, расскажи немного о себе. Как ты попал в армию?

— Я учился в университете, изучал философию, литературу и искусство. Увлекся арабским языком. За обучение у меня остался долг, около 60 тысяч долларов. Подписал контракт: армия согласилась выплатить мой долг и обучить меня арабскому, а за это должен был пять лет прослужить офицером-переводчиком в военной разведке. Допросчиком. О том, что попаду в Ирак, не предполагал, потому что заключил контракт за полгода до 11 сентября. Думал, что, может быть, вообще буду служить в США — новобранцы имеют возможность выбирать должность и регион. Но в январе 2004-го меня отправили в Ирак. Сначала в Абу-Грейб, потом в Эль-Асад, потом Мосул, потом опять Абу-Грейб, Бабиль, и Фаллуджа.

— В чем заключалась твоя служба?

— Сначала три недели меня учили базовым вещам в тренировочном лагере, курс молодого бойца. А потом стали учить непосредственно тому, как допрашивать людей. Ни о каком физическом воздействии речи не было. Более того, нам говорили, что мы должны соблюдать Женевскую конвенцию, соблюдать права человека. Нас учили только правильно задавать вопросы, и все. Например, нельзя задавать вопрос с закрытым концом. Из всего курса может, только два дня было отведено тому, как заставить человека говорить. Но это была чистая психология. Например, кого-то захватываешь прямо на поле боя, на него нужно тут же надавать — давай рассказывай, с твоей информацией мы можем закончить войну и тогда ты и твои товарищи тут же попадете домой, никому не надо будет больше воевать. Вся техника допроса была построена на уговорах. Мы не имели права показать нож — даже показать, не то, что угрожать напрямую.

— И в Ираке все было именно так?

— Все было совсем по-другому. В Ираке нам сразу сказали, что никакие Женевские конвенции, никакие международные договора, никакие международные комитеты по пыткам — ничего здесь не действует. Единственным документом, которым мы руководствовались, был документ из Пентагона. Он давал нам полную свободу действий. Там говорилось, например: «Мы рекомендуем использовать собак. Или какие-то стрессовые состояния, стрессовые позиции. Но если хотите, можете творчески подходить к вашей задаче».

— Что ты имеешь в виду — стрессовые позиции?

— Например, человека привязывали к спинке кровати, или ставили на колени и заставляли стоять так часами. Или подвешивали к цепи. То есть, неудобная физическая позиция, в которой находиться долго очень тяжело. Но когда я попал в Абу-Грейб, в прессу уже просочились истории о том, что там делалось. Поэтому там это подзатихло. В Алясаде то же самое. Незадолго до моего прибытия один американский солдат убил заключенного, и там тоже вроде как пытались принимать косметические меры. С настоящими пытками я столкнулся только в Мосуле. Там уже были серьезные вещи. Например, очень распространен был такой метод допроса — лежащему человеку становились коленями на грудь и начинали давить, чтобы он задыхался. Или использовали собак, лишали людей сна, применяли попеременно жару и холод, надевали на голову целлофановые пакеты для удушения, раздевали догола…

— Допрос как проходил? Ты бы один на один с арестованным или были еще какие-то обученные люди?

— Если мы использовали собак, у нас был специалист по собакам. Но людей, которых специально обучали бы пыткам, у нас не было. Специально пыткам людей вообще не обучали. Как правило, я был один на один с арестованным.

— То есть ты пытал лично?

— Да.

— Решение о применении особых методов принимал тоже ты?

— Прежде чем начинать допрос я писал план допроса, как буду его проводить. Обычно распоряжение о том, как проводить допрос мне давал мой начальник.

— Люди, которых вы допрашивали — это были боевики?

— Процентов девяносто пять были обычными людьми. Даже больше. Когда где-то взрывался фугас, арестовывали всех, кто попадался под руку. И на меня давили, чтобы я выбил из них какие-то показания. Потому что тогда можно было заявить, что они совершили преступление и их арестовали не напрасно. Тогда часть, арестовавшая их, выглядела хорошо — они выполнили боевое задание.

— То есть, априори все арестованные уже были виновны и тебе нужно было не установить истину, а добыть признание в том, что они боевики, правильно ли я понимаю?

— Да, это так. Все это было нацелено не на извлечение информации. Даже сегодня в Америке дебаты насчет правомерности пыток лежат не в плоскости их эффективности или не эффективности. Они о том, как сломать человека, показать свое превосходство над побежденным врагом. Ты наверху. Этого достаточно.

Например, в Фалудже моя работа заключалась в том, чтобы обыскивать трупы. Это было, когда повстанцы заняли город, и мы отбивали его обратно. Мне надо было узнать, есть ли среди погибших иностранцы. Идея заключалась в том, чтобы показать, как много иностранцев воюет на стороне иракцев. Это был такой политически-агитационный шаг: сами иракцы американцев-то обожают, а все проблемы происходят от наемников. Мои коллеги, которые также обыскивали трупы, понимали, чего хочет начальство и под это желание подгоняли свои доклады. Например, если человек был одет в рубашку, привезенную из Ливана, он автоматически становился ливанцем. Если у него в кармане находили сирийские деньги, значит, это сириец. Таким образом, там оказалось много наемников — алжирцев, египтян, сирийцев, ливанцев…

— Погибших много было?

— Да вся Фалуджа была завалена трупами! Мы обыскали… ну, человек 500, наверное. Мы сносили их в огромное складское помещение, где сами и жили. Целый месяц жили с ними вместе. Никто не подумал о том, как от них избавляться. Американская разведка, конечно же, хотела, чтобы там, в Фалудже, остались только одни боевики, которых всех и перебили. На самом деле, когда мы эти трупы обыскивали, там было масса женщин, детей, мальчишек, стариков. Просто гражданское население.

— Когда ты понимал, что сидящий перед тобой человек не повстанец, а просто таксист или фермер, каковы были твои дальнейшие действия? Что с ним вообще происходило дальше?

— Иногда я писал, что человек невиновен. В основном же я этого не делал. Потому что тогда меня обвиняли в том, что я слишком мягко к нему относился. Но мы не могли определять, виновен он или не виновен, это было не в нашей компетенции. Мы могли просто сказать, что он не содержит никаких полезных сведений.

— И если он не содержал информации, его отпускали?

— Нет. В подавляющем большинстве случаев никого не выпускали. Их пересылали в тот же Абу-Грейб. Раздевали до гола и сажали в холодные камеры. В изоляции они проводили по нескольку месяцев. Выпускали очень редко. Если человека арестовали, то все, он сидел.

— Но ты понимал, что перед тобой люди, или это была твоя работа?

— Не было общего восприятия. Каждый конкретный случай был отдельным. Зависело от человека. Иногда я понимал, что передо мной живой человек и даже извинялся перед ним. А иногда просто выполнял свою задачу — выбивал из него показания.

— А какая цель была — величие Америки, победа в войне, поиск правды…

— Я не верил в войну с самого начала. Но раз уж мы туда вошли, я думал, что нужно создать мирный Ирак. Отчистить его от повстанцев, создать мирные условия, стабильную жизнь.

— То есть ты делал это ради какой-то высшей цели.

— Да, для меня тогда была какая-то высшая цель, и она позволяла мне делать с людьми ужасные вещи. Знаешь, до сегодняшнего твоего выступления я об этом не задумывался… мы ощущали примерно то же самое, о чем говорил ты, когда рассказывал о привязанном к дереву чеченце. Мы считали, что оказываем им услугу. Ведь я же мог переломать им все кости, отбить все органы. Но я этого не делал. И мне казалось, что мы людей даже каким-то образом спасаем. Мы же не калечим их. Ну, подумаешь, человек не спит. Ну и что? Мы тоже не спали. Или испытывает холод — мы в окопах тоже испытывали холод. На войне система ценностей, система добра и зла переворачивается с ног на голову. Я первое время действительно не понимал, что мы делаем. Мы думали, что мы хорошие парни, в общем-то.

И сейчас, когда я людям в Америке рассказываю, что мы лишали пленных сна или обливали холодной водой, они говорят: «ну и что, подумаешь, не такие уж и страшные пытки». На самом деле это именно настоящие пытки. Это приводит к ужасным последствиям.

— Как ты прозрел?

— Не было единого момента осознания. Это накапливалось постепенно. Иногда я пытал человека и понимал — господи, чем я занимаюсь, он же не виновен! Потом я прочитал книгу Виктора Франкова, узника Освенцима, который выжил, стал психиатром и написал теорию о том, что происходит с психикой человека, и понял, что делаю то же самое, что и нацисты. Когда разразился скандал с Абу-Грейб, появились эти фотографии, мир обо всем этом узнал, я вдруг понял, что та система ценностей, в которой я живу, не разделяется остальным миром. То есть, мы привыкли, что рядом с тобой находятся люди, думающие как и ты. И вдруг ты видишь, как видят тебя со стороны. Я был в шоке.

В лагере в Бабиле я рассказал начальству все, что там происходило. Я просто перечислил все увечья, которые были нанесены пленным. Их хватали группами, я каждого допрашивал и они рассказывали, что с ними делали. Я все это записывал. И все это изложил шеф-офицеру морских пехотинцев. Он обязан был доложить в юридический отдел. Это разнеслось по всему лагерю. И абсолютно… во-первых, мою жалобу совершенно не приняли к сведению. А во-вторых, меня начали так прессинговать, что я реально стал опасаться за свою жизнь. Стал бояться выходить хотя бы в столовую. Например, меня зажимали в угол и говорили: «Ты что, самый умный? Трус чертов, симпатизируешь иракцам… Ну ничего, мы тебе покажем». Морские котики звонили моей маме, угрожали Я воспринимал эти угрозы реально, потому что я знал этих людей и знал, что они убивали налево и направо. Их слова чего-то стоили. В конце-концов, меня оттуда просто выгнали в Фалуджу. Через месяц вернулся домой, в США.

— Ты как-то пытался отследить, что стало с твоей жалобой?

— Да, через два года я опять пошел в отдел уголовных расследований и спросил, есть ли какие-то подвижки. Они удивились: а что, у вас были жалобы? У нас ничего тут не написано. Абсолютно ничего не пытались расследовать.

— Писать почему начал?

— Дома у меня начались приступы. Я чувствовал, что задыхаюсь, что не могу дышать, что сейчас умру. Начал сильно пить. Появились галлюцинации, стали преследовать кошмары, я не мог спать, не мог слышать громкую музыку…

— Какова была реакция на твою книгу?

— Самая разная. Армия, морпехи, были на меня очень злы, конечно, потому что считали, что я поливаю армию грязью. Но некоторые люди, которые были со мной, благодарили за то, что я рассказал правду. В целом реакция такая: это никому не нужная маленькая книга и давайте не будем о ней говорить. Даже мой собственный университет не хочет обо мне говорить, делает вид, что меня нет.

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Я вышибала в баре.

— Арабский, значит, не пригодился…

— Нет.

В Вашингтоне, стоя у Стены Памяти, памятника ветеранам Вьетнама, я никак не мог избавиться от одной мысли… Стена памяти — образец отношения государства к своим солдатам. Черная гранитная стена высотой метров пять и длинной метров триста с выбитыми на ней именами. Говорят, здесь все. До последнего человека. Не забыт никто.

Но, стоя у этого действительно великого памятника, я никак не мог понять: если так ценишь своих солдат, зачем посылать их за океан умирать и убивать, чтобы потом ставить им многомиллионные памятники? Не лучше ли было потратить эти деньги на них, пока они были живы? И пока были живы те, за океаном?

По-моему, наш подход «а от страны тебе пластмассовый веник» прямее и проще.

Из всех стран, имеющих вес в мировой политике, только две по-прежнему бороздят океаны подводными лодками и живут в вечном окружении врагов за океанами. Видимо, любая империя рано или поздно пересекает черту, после которого на ней, как ржавчина на «Титанике», нарастает авторитаризм. Исторический процесс что ли. Удивительно, как может меняться сознание людей в ситуации, когда все дозволено. Я сталкивался с этим в Чечне. Видимо, других войн и вправду не бывает.

Поразительно, как пропаганда способна прочищать мозги.

Профайл: Тони Лагуранис. Тридцать девять лет. В армию мобилизовался в 2001-м. Четыре года служил в военной разведке, из них год в Ираке, куда был направлен в 2004-ом. Звание — капрал. Должность — допросчик 202 батальона военной разведки 513 бригады военной разведки (дословно: «Interrogator» — тот, кто проводит допросы. Ближе всего это к русскому термину «дознаватель». Но следствие допросчик не ведет, только проводит допросы с целью получения информации.) Служил в тюрьме Абу-Грейб. Написал об этом книгу «Fear up harsh» что можно перевести как «Особый метод» (дословно: «Жесткое запугивание»).

Россия и война

Россия — страна воюющая. Начиная с Турецких кампаний, войны у нас случались примерно раз в двадцать пять лет. По одной на поколение.

Прошедший век не был исключением. Гражданская, Финская, Отечественная, Венгрия, Чехословакия, Вьетнам, Камбоджа, Египет, Ангола. И совсем недавно — Афган, Югославия, Карабах, Таджикистан, Чечня…

Синдром посткомбатанта в русских людях постепенно смещается на генный уровень. Слишком часто у нас были войны. Слишком многие воевали.

Если раньше слово «ветеран» ассоциировалось исключительно с Великой Отечественной, то сегодня эта социальная прослойка России молодеет, в отличие от остальной страны. Тем, кто прошел Чечню в январе 95-го солдатом, сейчас не больше 32 лет. Новое поколение, реинкарнация.

Эти люди составляют отдельный, и далеко не самый маленький, пласт нашего общества. Со своими традициями, памятью, героями, датами, проблемами и выживанием. Еще один народ еще одной России.

Есть у меня хороший знакомый, режиссер одного из центральных каналов на телевидении. Хорошо одевается, любитель казино, машина, квартира, престижная работа. Когда я узнал, что он был в Афгане солдатом, удивился — настолько он не подходил под мое представление о ветеранах.

Пашина история — волосы дыбом. Служил в разведке. В феврале 89-го, когда армия покидала территорию ДРА, его взвод забыли на выходе. Просто забыли. Помните этот знаменательный момент, когда Громов слез с БТРа, прошел по Термезскому мосту и сказал, что за его спиной не осталось ни одного советского солдата? Это было не совсем так. За его спиной еще оставались люди. Как минимум один потерянный взвод.

Из Афгана они выбирались два месяца, сами, как могли. Спасибо взводному — вывел. Довел до самой переправы, до Пянджа. И там же, на берегу, застрелился. Еще на той стороне — в Афгане. В Союз так и не вышел.

К тому моменту, когда мы с Пашей познакомились, я уже лет пять как дембельнулся. Мне казалось, что моя война осталась в прошлом. Я вроде сумел вернуться, сумел встроиться в это общество. Не забыл её, но начал переставать чувствовать в себе. Но когда Паша рассказывал свою историю… Если бы кто-то зашел тогда на эту лестницу Операторского подъезда в Останкино, где мы решили выпить по пивку, он был бы в шоке. Два хорошо одетых человека, корреспондент и режиссер телевидения, в два часа ночи орали друг на друга с перекошенными лицами, рассказывая о своей войне. Маски, которые мы носили, слетели, и мы стали тем, кем были на самом деле.

С Пашей мы проработали вместе примерно полгода. Виделись каждый день по десять часов. Но разговаривали мало. В основном по работе: «Надо вот смонтировать… Надо съездить доснять». Не могу сказать, что мы избегали друг друга, просто все, что нас объединяло — была только война, а разговаривать о ней каждый день мы не могли. Разговоры же по работе занимают не так много времени, как может показаться.

Другие темы нас мало интересовали, во всяком случае, мы находили мало общих.

В общем, мы были просто хорошими коллегами. И, глядя на нас со стороны, никто бы не догадался, что у нас есть эта лестница, куда мы уходили несколько раз в месяц и где переставали быть людьми.

Никто не догадался бы, что вся наша жизнь — лишь маска, настоящими мы становимся только на нашей лестнице.

Я благодарен Паше за эти разговоры. Он появился в моей жизни в нужное время, и не дал мне забыть, кто я есть. Не дал мне стать тем, кого я ненавижу. Хотя вряд ли сам подозревает об этом.

Мы периодически встречаемся и теперь. Но между встречами по-прежнему даже не созваниваемся.

С тех пор, каждый раз когда я оказываюсь в скоплении людей, меня охватывает странное ощущение. До того момента все ветераны, которых я встречал в жизни, а встречал я очень многих, не были благоустроены. Паша открыл мне еще один аспект — ветерана успешного. Это поразило меня больше всего. Настолько было несочетаемо.

Люди, которые окружают нас — люди ли они на самом деле? Или все это только надевшие человеческую оболочку тени, живущие, как и мы, только от лестницы до лестницы? Смотришь на толпу, и то там, то здесь в человеческой реке проступает вакуум.

Иногда он узнает тебя и смотрит прямо в глаза.

В сущности, мы — это только наше прошлое.

* * *

Социальная диффузия, смешение слоев общества — один из основных факторов, необходимых для осознания народом себя как единого целого.

Сегодня единой России как единой страны, на мой взгляд, не существует. Общество катастрофически расслоено. Есть десятки разных Россий — крестьянская, пенсионерская, учительская, беспризорная, сидевшая, бедная, обеспеченная, менеджерская, топ-менеджерская, олигархическая… Власть.

Все они не пересекаются. Каждая живет своей жизнью. Я еще не слышал, чтобы сын крестьянина стал менеджером в Газпроме. Я еще не слышал, чтобы сын топ-менеджера Газпрома прошел через Чечню.

Только очень небольшая часть «никех» поимела возможность стать «всем», тут же закрыв за собой ворота. Мы уверенно входим в эру кастовости, с её браминами и сапожниками.

Это большая проблема для страны. Хотя государству таким народонаселением проще управлять.

Однако и для государства это проблема, как бы оно не закрывало на неё глаза. Посылать на войну бедных, чтобы они воевали за разборки богатых, опасно. «Рыба тактически выигрывает, ощущая вкус червяка, но стратегически проигрывает, оказавшись на крючке».

* * *

Ветераны, пожалуй, один из самых обособленных народов этих разрозненных Россий, объединенный не столько по социальному признаку, сколько по общему прошлому.

За десять лет Афган прошло 620 тысяч человек. Из них погибло 15 400, ранено тридцать девять тысяч. Около двухсот семидесяти пропали без вести. Эти цифры точные, за исключением статистики потерь. Но не потому, что она замалчивалась — к числу погибших на территории ДРА не относили тех, кто умер от ранений в госпиталях на территории СССР. Они проходили по другой статье, но все равно учитывались.

По Чечне таких данных нет, это тайна за семью печатями. Но, если принять во внимание, что в период своего рассвета группировка войск достигала ста тысяч человек, то можно предположить, что за 12 лет Чечню прошли еще тысяч восемьсот — миллион. Плюс командировки всевозможных спецподразделений и сводных отрядов.

Итого более полутора миллионов ветеранов только этих двух войн. Население большого города. Это если не считать граждан России, воевавших в последней гражданской войне против федеральных сил.

* * *

Принято считать, что армия — это срез общества. Когда-то, в другой стране, где воинская повинность была действительно всеобщей, и служили все слои населения (плюс-минус, конечно), так оно и было.

Мой товарищ, офицер спецназа, рассказывал, что в его группе рядовыми были дипломированный повар, фельдшер, парикмахер и педагог.

У меня есть по крайней мере пятеро знакомых, которые прошли Афган солдатами. Паша стал режиссером центрального канала. Второй — руководителем одной из крупнейших общественно-политических программ на этом же канале, продюсером. Третий, потеряв обе ноги при подрыве, работает аналитиком в нефтяной сфере. Двое стали журналистами и писателями. Все они были именно солдатами, подчеркну. Обычными срочниками. И добились всего сами.

Про офицеров даже речи нет. Удачливых бизнесменов (в хорошем смысле этого слова) среди них — через одного. Самый яркий пример — Николай Цветков. Прошел войну летчиком, в период распада уволился, окончил Плешку. Сейчас — миллионер, акционер «Лукойла» и глава «Уралсиба».

Самый известный пример на сегодня — Сергей Гуляев, возглавивший «Марш несогласных» в Питере.

Ясность цели дает ясность мысли. Афган мы не проиграли. Он был закончен политическим решением в тот момент, когда был почти выигран. Да и смысл в этой войне, с точки зрения геополитики и Империи — действительно был. Империя априори должна распространять свое влияние. Она и распространяла.

Поэтому «афганцы» не считают себя ветеранами проигравшей армии. Героизация — удел победоносных войн. Это понятие внутреннее. Оно настраивает человека на победы дальнейшей жизни.

Пашина история довольно типичная. Добившихся успеха среди «афганцев» много. Ареал обитания — не только весь бывший СССР, но и Европа, (одна из самых больших общин — в Германии), и Новый Свет: Штаты и Канада. Много «афганцев» в Израиле, где именно из них создан спецбатальон «Алия». Есть наши и в Африке в миротворческих силах ООН, и в Югославии в батальонах разминирования и даже в действующей армии США в Ираке. Лично знаю таких людей, один из них до сих пор носит в пустыне неуставной голубой берет ВДВ СССР.

При всех недостатках, что были в армии тогда, у неё было одно неоспоримое преимущество — она не опускала человека в низшие слои общества. Наоборот, уравнивала их, давая ощущение социальной справедливости. А многим и открывала дорогу наверх, хотя бы теми же льготами при поступлении в институт. Среда давала возможность стать кем-то, если у тебя были способности и желание. И это было справедливо.

Афган не закрывал двери в жизнь окончательно, все же оставляя проход. Хотя, возможно, это только кажется, потому что те, кто этого прохода не нашел, вымерли. Как бы цинично это не звучало.

С «чеченцами» же ситуация другая. Понимания Чечни нет до сих пор. Поражение, особенно моральное, настраивает и на поражение в мирной жизни. Лишает человека будущего. И это еще одно предательство по отношению к парням.

* * *

Призывная армия держится только на одном посыле — долге перед государством, который, в свою очередь, строится на ощущении социальной справедливости. Я готов оттарабанить юность с лысой головой, но взамен я хочу получить образование, работу, медицинское обслуживание, уверенно ненищенскую старость, поддержку семьи.

Забривая солдата на службу, государство требует от него временно отказаться от своей личности, став винтиком в системе. Взамен оно обязуется компенсировать ему эти семьсот тридцать дней в сапогах по возвращении. Помочь вновь обрести свое внутреннее «я». Как это происходит, например, в том же Израиле — дембельнувшиеся из ЦАХАЛа парни могут пройти курс трудовой терапии, полгода вкалывая в кибуце. Это работает. Оказалось, что тяжелый физический труд замечательно лечит переклинившую от войны башню.

Великолепное по своей изящности и простоте решение. Словно специально придуманное для России — колхозов хоть отбавляй.

Или то, что делали Штаты во Вьетнаме. В 1964-ом году в американских газетах были опубликованы фотографии и бортовые номера самолетов летчиков истребителей — сына Министра обороны, сына Председателя парламентского большинства, еще кого-то. Сделано это было не для вьетконга и не для пиар-акции, а с одной единственной целью: чтобы любой сержант мог сказать: «Смотрите, олухи, вы видели, кто сейчас пролетел? Он с нами, он такой же, как мы!» Советские зенитчики начали охоту за этими самолетами и сбили-таки двоих (их потом меняли на пленных), но это вызвало настоящий подъем среди солдат. Они не были брошены.

Но подобного никогда не было. Государство забывает о человеке тут же, само нивелируя свой же посыл.

А сын министра обороны, летчик в Чечне — смешно само по себе.

* * *

Собственно говоря, сегодняшняя власть создала ту армию, о которой мечтали коммунисты — рабоче-крестьянскую. И служат в ней рабоче-крестьяне. При всем своем внешнем сходстве Афган и Чечня были абсолютно разными по содержанию войнами. Армия превратилась в повинность самых бедных слоев общества перед самыми богатыми его слоями, которые и составляют государство. Личный номер стал клеймом низшей касты, которую отправляют на войну.

Утрируя — бедные у нас сегодня служат богатым.

Вопрос — за что?

И главный вопрос — как они сами отвечают на этот первый вопрос: "За что?"

Знаменитая «Колыбельная бедных» Всеволода Емелина — именно об этом:

Спи, сынок, спокойно,

Не стыдись ребят,

Есть на малахольных

Райвоенкомат.

<…> Редкий русый волос,

Мордочки мышей.

Сколько полегло вас,

Дети алкашей,

Дети безработных,

Конченных совков,

Сколько рот пехотных,

Танковых полков…

И дальше:

<…> Кровь на тротуары

Просится давно.

Ну, где ваши бары?

Банки, казино?

Модные повесы,

Частный капитал,

Все, кто в Мерседесах

Грязью обдавал.

<…>Кто вписался в рынок,

Кто звезда попсы,

Всех примет суглинок

Средней полосы…

Конечно, это только выдержки, читать надо полностью. Но настроение и мысли переданы точно.

Ареал обитания «чеченцев» — именно регионы. В крупных городах есть возможность отмазаться и там предпочитают не служить. Хватит пальцев одной руки, чтобы посчитать «чеченцев»-срочников, которых я отыскал в Москве за эти 12 лет.

Уходя в армию из ниоткуда, сегодня солдат возвращается в еще большую социальную безнадегу. Представить оставшегося в Чечне без ног ветерана, работающего аналитиком в нефтянке, практически невозможно. Не могу я представить и военного летчика, возглавляющего свой банк. Не слышал и про бывших солдат, имеющих бизнес где-нибудь в Чехословакии. Или ставших журналистами, учителями, докторами.

Более того, если еще на первой я встречал людей с высшим образованием, то на второй — ни одного! Да и просто городских или среднего достатка было очень мало. Среди всех моих знакомых только человек пять стали средним классом. В интернете ветеранское сообществе чеченцев также почти не представлено. Знаете почему? У них попросту нет компьютеров.

Среда больше не рождает Ломоносовых и Есениных. Среда давит их.

Ситуация — предреволюционней некуда. И власть это чувствует. Жириновский на днях высказался в том смысле, что сегодня главная задача верхушки — не допустить революции. Сурков с Павловским тоже на эту тему распространялись. В последнее время вообще это слово — «революция» — стало часто звучать в эфире.

Задача государства — абсолютное распространение своего влияния на общество. Задача общества — абсолютное освобождение от влияния государства. Один из симптомов посткомбатанта — обостренное ощущение справедливости. Еще один — вина за то, что выжил сам, стремление исправить эту вину, и, как следствие, равнодушие к собственной жизни.

Казалось бы, ветераны — это как раз та прослойка, которая и способна взорвать общество. Но… Ветеранского движения в России никогда не существовало. Возможно, именно потому, что у нас было так много войн. Люди устали. Зачатки движения были, но каждый раз они превращались в дележку.

Проигранная гражданская война на своей территории со своими гражданами и неясными целями, помноженная на катастрофическое классовое расслоение, загнала парней в заранее обозначенные рамки, и выбора им попросту не оставляет. Либо бухать в охране либо бухать на стройке. Из тех, кто был со мной во вторую, спилось не меньше половины. Очень многие сели. Остальные перебиваются по охранам.

Так и живем помаленьку. Из безнадеги в войну и обратно в безнадегу. «Тени в раю» — очень точное определение.

* * *

Привести какой-то один пример сложно. Потому что даже на моей памяти их — десятки. И все они типичные. Как, например, Александр К., потерявший при подрыве обе ноги и руку, и живущий сейчас только на пенсию, без какой-либо возможности занять достойное место в этом обществе — он даже из дома выйти не может, нет пандусов. Или Дима Лахин, “Новая” писала о нем. Или Пашка Павлин, оставшийся без руки, выучившийся на системного администратора, но уже который год не способный найти работу в своем городе и выкарабкаться из бедности. Или мой однополчанин Олег, тихо спивающийся в охранке. Или…

Чечня еще не вымерла, она еще живая, еще колобродит, болит. И у этих людей есть шанс. Но государство им его постоянно перекрывает.

* * *

В Рязани, куда я ездил делать материал о Денисе Жарикове, застреленным по пьяни собственным командиром, меня на вокзале встретил главный редактор Рязанской «Новой» Алексей Фролков. Стояли на крыльце, ждали машину, которая должна была отвезти нас в деревню, где живет мама Дениса.

— Дядь, а у Вас не будет десяти рублей?

Пацан. Лет десять-двенадцать, а может и четырнадцать, у беспризорных сложно определить возраст. Одежда грязная, но сам опрятный. Взгляд — голодный, но читается и достоинство: «не дашь, да и черт с тобой, унижаться не буду». Однозначно определить его я все же не смог. Переспросил:

— Тебе зачем?

— Дядь, не думайте, не на плохое.

Я дал ему десятку.

Время еще было и я решил сходить умыться после ночи. В туалете стоял тот пацан. Тоже умывался.

— Спасибо, дядь. Я поел.

Так и сказал.

— Родителей нет?

— Да есть, только…

— Пьют?

Он промолчал.

— А живешь где?

— Когда дома, а когда так…

Заводится я после войны стал с полоборота. Башка взрывается без предупреждения. Да и сентиментальность изо всех щелей прет. Млять…

И ведь парень-то хороший, из тех самородков, что все еще рождаются у нас. Жизнь не сломала его, а сделала только чище. Достоинство, уважение к людям и неприятие насилия каким-то непостижимым образом заложились ему в гены. Зачем?..

Он понял все. Ждал — а вдруг я все же скажу.

Я не сказал. Ну, куда, пацан, куда я тебя дену?

Новое поколение подрастает. Для новых рот пехотных, танковых полков.

9 мая

Каждый день по пути на работу я наблюдаю одну и ту же картину. На переходе с «Боровицкой» на «Библиотеку Ленина», за колонной из серого мрамора стоит старая сгорбленная женщина. Пуховый платок. Палочка, на которой ладонью вверх лежит сухая рука. Синее осеннее пальто тридцатилетней давности. Заклеенная грязным лейкопластырем дужка очков.

Картина, вроде бы привычная в наше время и в нашей стране. В каждом переходе по старику. Но эта женщина отличается от других.

Я сразу понял — чем, как только увидел её. Меня это поразило.

Она не просит подаяния. И не требует.

Она предлагает.

Предлагает нам заглянуть в самих себя и ответить на вопрос — кто мы? Её ладонь лежит на палочке ровно настолько, чтобы быть истолкованной не как унизительная просьба милостыни, а как предложение обществу выполнить свой долг по отношению к старости. В этом переходе она ищет ответ на свой же вопрос — осталось ли что-то от страны, за которую она воевала, или та умерла окончательно?

Потому что вся левая сторона её пальто увешена орденами и медалями. Я не помню какими и сколько их — стыдно разглядывать. Помню, что много, очень много, пальто увешано ими почти полностью.

Я помню, как в детстве мы с отцом и мамой ходили на День Победы в парк Горького и я, пятилетний пацан, дарил свои рисунки про войну дедушкам и бабушкам в военной форме. И когда они наклонялись ко мне, их медали издавали такой полузвон-полушелест, как будто осыпалась твердая горная порода. Так много было их на каждом кителе. Слово «ветеран» у меня вызывало тогда, наверное, такие же ассоциации, как у пацана шестидесятых слово «Гагарин». Я гордился ими.

Война живет в нас на генном уровне. Начиная с Турецких кампаний, Россия воевала в среднем раз в двадцать пять лет. Слишком часто, почти каждое поколение. Слишком многие прошли через эти войны.

От последней, самой страшной в истории человечества, мы не оправились до сих пор. Тридцать миллионов погибших. Только вдумайтесь в эту цифру — тридцать миллионов! Население небольшой страны. А ведь были еще и раненные.

Но самое страшное оказалось не в том, что мы потеряли такое катастрофическое количество людей. Самое страшное оказалось в том, что мы их предали. И эти тридцать миллионов павших, и еще бог знает сколько миллионов выживших.

Единой России, как единой станы, сегодня не существует. Наше общество катастрофически расслоено социально. Есть десятки разных, параллельных Россий, которые никогда не пересекаются — беспризорная, сидевшая, нищая, бедная, обеспеченная, богатая, власть. Ветеранская Россия — одна из них. Целый народ, который выживает своей жизнью, и который мы замечаем только на девятое мая.

Будильник и колбаса на один день и нищенская пенсия на все остальные месяцы — это так лживо.

* * *

Несколько лет назад, еще работая на телевидении, я делал сюжет про ветерана войны, кавалера пяти орденов и без счета медалей Юрия Тимофеевича Лопатина. Разведчик, дошел до Берлина, был ранен, дослужился до полковника, преподавал в Тбилисском институте артиллерию, кандидат технических наук, опубликовавший тридцать семь трудов. С развалом Союза стал беженцем. Поселился в Москве, на Пречистенке, у своего командира батальона подполковника Бориса Апаринцева. Квартирой их жилище трудно назвать, это бывшее помещение прислуги в флигеле барской усадьбы — там не было даже ванной. Воду, чтобы постирать, грели в ведрах. Мылись в тазиках на полу в кладовке. Кухня такая, что, встав посередине, я дотягивался сразу до обоих стен — хорошо если два метра было. В бараках лучше живут.

Но вы понимаете, что значат пятьдесят квадратных метров на Пречистенке, в пяти километрах от Кремля, в отдельно стоящем двухэтажном каменном флигеле барской усадьбы. Это лучше, чем собственная нефтяная скважина.

Лопатиных выживали, как могли. Отключали воду, газ, свет. Их именно выживали — не переселяли. Потому что у них не было ничего — ни паспорта, ни гражданства, ни регистрации, ни прописки. Получить все это можно было только за деньги, которых у них тоже не было. Им даже медицинскую помощь не оказывали, не принимали в поликлинике.

Когда я был у Юрия Тимофеевича первый раз, он рассказывал мне, как умер приютивший его Борис Апаринцев. У него был осколок в спине и каждый шаг причинял острую боль. Подниматься же на второй этаж было пыткой. Лопатин с Апаринцевым ходили в управу с просьбой дать им любую квартиру в любом районе, но на первом этаже или в доме с лифтом. В управе Апаринцева оттолкнули. Он упал, и больше не вставал до самой смерти — повредил позвоночник окончательно. Умирал он… В общем, в пяти километрах от Кремля на кровати лежал кавалер Ордена Славы, подполковник Борис Апаринцев, и ему, еще живому, крысы глодали лицо.

Когда я был у Лопатина второй раз, он, сильно болел. Желтея восковым лицом, лежал на той же самой кровати, в той же самой квартире, в пяти километрах от Кремля, и рассказывал мне, что дела его не движутся и ничего в жизни не меняется. Юрий Тимофеевич был очень плох, и я понял, что ему уже не выкарабкаться. Никому он не был нужен.

Все это было как раз в год шестидесятилетия Победы, именно Девятого мая — я и заехал как раз поздравить его с праздником. Даже без телевизора в окно было слышно, как на Красной площади президент страны говорит правильные слова про долг и Родину а дикторы воспевают подвиг ветеранов. На украшение столицы были угроханы миллионы рублей и по всей Москве развешаны эти издевательские плакаты: «Фронтовики, наденьте ордена, гордится вами вся страна!»

Так вот, глядя в этот день на восковое лицо Лопатина, я вдруг четко представил свое будущее. Совершенно отчетливо понял, что через пятьдесят лет в точно такой же квартире, на точно такой же кровати, точно так же буду лежать я, ветеран Чечни, в шкафу на полочке будет пылиться лживая медаль к 50-летию победы над терроризмом «За освобождение Грозного», будильник в подарочной картонной коробке и нищенская пенсия.

А дикторы в Кремле будут кричать, о том, какие мы молодцы, что не допустили и остановили.

* * *

Несмотря на приватизацию, монетизацию и просто банальный грабеж со стороны государства, наши старики вымерли еще не полностью. Как бы это ни было неудобно.

Лишая себя своей истории, мы тем самым лишаем себя развития. Наше прошлое — это наше будущее. Страна, забывшая своих стариков, недостойна существования. Просто потому, что память такая же практичная штука, как и деньги — это долгосрочные инвестиции в будущее.

Преданными оказались не только наши старики — преданными оказались и мы сами, и наши дети. Чему мы учим их, ведя в театр, или в цирк, или в кафе по переходам, в которых с протянутой рукой стоят наши ветераны? Что закладываем в них с самого детства? Почему государство ориентирует моих детей на то, чтобы они росли мерзавцами? По образу и подобию?

Встретить старого человека сегодня просто страшно. Потому что эта встреча разрушает все то мировоззрение, которое я пытаюсь воздвигнуть в своих детях. Внутренний мир вступает в противодействие с окружающей действительностью, и действительность неизбежно побеждает, потому что она — действительность.

Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь отвести их в Парк Горького на Девятое мая. Потому что до сих пор не могу найти слова, которые им надо будет говорить. Те простые, а стало быть, единственно верные истины, которым меня учили в детстве — честь, долг, совесть, доблесть, мужество — в наше время звучат лживо и пафосно. Говорить о человеческом достоинстве нищего гражданина не приходится.

Если мы вошли в эру пофигизма уже в зрелом возрасте и нам пришлось ломать свои идеалы, подстраиваясь по эту безидеальную жизнь, то наши дети учатся унижению старости с рождения. И преуспеют в этом гораздо больше нас. Не надо будет удивляться, если лет через тридцать стариков будут убивать под забором за авоську пустых бутылок. Это наши инвестиции в будущее.

Банальная, вроде бы, истина. Но чтобы осознать её, не хватило и пятнадцати лет.

* * *

Можно сколько угодно говорить об ответственности власти перед народом. Но нельзя забывать и об ответственности народа перед самим собой. Мой знакомый, который живет в Израиле, рассказывал, что у них нет детских домов и домов престарелых — потому что нет чужих детей и чужих стариков. Я порадовался, конечно, но как-то отстранено — чужая страна, чужие люди. При нашем государстве это было бы невозможно.

Оказывается — возможно. Оказывается, и на Кавказе нет детских домов и брошенных стариков. А ведь — то же государство, та же власть, то же время.

Лопатин все-таки победил. Он не умер — выздоровел. И выбил из этого государства гражданство. И квартиру — пусть однокомнатную, пусть на одиннадцатом этаже, пусть старую, не в центре, но выбил. Это победа.

Но чтобы достичь этой победы, Юрию Тимофеевичу понадобились усилия полудюжины журналистов, в том числе обозревателя «Труда», и двенадцать лет. Двенадцать лет он воевал со своими — ровно втрое больше, чем с немцами.

Как там, на плакатах — фронтовики, наденьте ордена, гордиться вами вся страна?

* * *

С некоторых пор Девятое мая стало и моим днем. Потому что меня, ветерана Чечни, тоже вычеркнули из этой жизни. Той паскудной, от начала и до конца проданной гражданской войны вроде как не существовало. Информационная блокада постепенно переросла в информационный вакуум, и о Чечне теперь можно говорить только в том случае, если Рамзан Кадыров откроет новый аквапарк в Грозном. Или в очередных похождениях очередного «Бешенного». История переписывается глобально, вплоть до сегодняшних дней — у нас в жизни происходит много чего такого, чего официально вроде как и не происходит.

Власть боится прошлого, потому, что в одном случае планка была слишком высока для сегодняшнего дня, а в другом слишком низка даже для сегодняшнего дня. Одобренная Госдумой попытка уничтожения знамени Победы — логическое завершение этого выстраивания глобального «Дома-2» на территории всей страны.

Так и живем — под символом знамени с символами ветеранов. В символе страны, где символы депутатов обмениваются символами мнений.

* * *

Но мы были. Мы есть. Мы хотим помнить и хотим, чтобы помнили другие.

Я не прошел и сотой доли того, что прошли те пацаны под Москвой, на Курской дуге и в Берлине. Я не знаю, что такое пайка хлеба в 125 грамм в день на протяжении трех лет.

Но я могу представить. Представить КАКОЙ была та война.

Давайте в этот день просто на пять секунд преклоним колено. В одиночестве. Не для кого-то. Не для выживших, и не для павших.

Для себя.

Пускай ту войну нам показывают по телевизору очередной бредятиной вроде «Штрафбата». Здесь уже ничего не изменишь. Но не надо давать осериалить свое прошлое внутри себя. Ведь историю творит каждый из нас.

Я все еще помню этот полузвон-полушелест.

Один день и вся жизнь

Так сложилась жизнь, что мне приходится много общаться с теми, кто прошел Чечню и Афган. И я сделал для себя такой вывод: ветераны Чечни совсем не похожи на ветеранов Афгана. Афганцы, большинство из них, по крайней мере, сумели-таки зацепиться за жизнь. У них было внутреннее оправдание той войне. Все ж таки они воевали за интересы своей страны — и эти интересы можно оправдать геополитикой, интернациональным долгом и присутствием в регионе. По крайней мере, так им говорили замполиты. По крайней мере, у них были хотя бы замполиты, которые говорили им хотя бы это.

Оправдание смертей — это очень важно. Это первый курс реабилитации. Во имя чего? Как говорит одна моя знакомая, которая работала заведующей одной из лабораторий психологии КГБ, человек, несущий в себе немотивированную, не оправданную («во имя чего?») жестокость, очень быстро деградирует как личность. Смерть и страдания не проходят бесследно.

Что мы и можем наблюдать на примере ветеранов-чеченцев сегодня. Оправдания этой войне — во имя чего? — нет до сих пор. В итоге — поколение озлобленных, ненавидящих всё и вся пацанов.

Кавалер ордена Мужества Леха Новиков не похож на большинство из них. Он неисправимый оптимист. Жизнь он впитывает большими глотками, до последнего, не оставляя на тарелке ни кусочка. Жизнь и сама так и прет из него, фонтанирует в мир. С ним очень легко. Затравленности или озлобленности плена в нем нет. Он никого ни в чем не винит. У него семья, трехлетний реактивный Ромка, квартира, свой маленький пивной бизнес.

Едва только познакомившись с ним и перекинувшись парой фраз, невольно влюбляешься в этого открытого человека. Готовность подставить плечо любому висит у него на груди, как визитная карточка. И затем, познакомившись уже плотнее, сложно представить, что он прошел то, что прошел. Сложно представить, что в прошлом у него война, где ему почти оторвало ногу, плен, где ему девять раз резали голову, госпиталя, в которых он провел 20 месяцев и откуда вернулся с укороченным на 9 сантиметров бедром.

Еще один мой знакомый, Паша Андреев, говорит, что если из прошлого вычесть настоящее, мы получим будущее. Леха из настоящего вычел прошлое и свое будущее получил таким путем. Сам. Заработал его полностью. Груз своих воспоминаний он не тащит за собой в рюкзаке, оставив его вместе с костылями в госпитале Реутова. «Что было там — осталось там. Жить надо сегодняшним днем, здесь и сейчас».

Но уникален Леха не только этим. Он — единственный солдат, который был в плену непосредственно у Шамиля Басаева.

Две дороги, что вели к Новолакскому, сходились V-образным перекрестком практически в селе, метрах в десяти перед домами. Чинары, бетонные блоки, горящие на солнце оцинкованные крыши — все как обычно.

На этом перекресточке и стали — Лехина зенитка первая, два бэтэра за ним. Человек тридцать солдат.

Собственно говоря, ехать в этот рейд они не должны были. Сменялись уже, ферму, жилище свое, сдали парням из Зеленокумской бригады. Сами на броне сидели, готовились к выдвижению в Буйнакск. Даже сапоги надраили — через город ведь ехать, красонуться-то надо. Да что-то в Новолакском не заладилось, стрелять начали. Прибежал летеха запаренный, сказал, надо слётать, посмотреть в чем там дело. "Товарищ лейтенант, чего фигней-то страдать, теперь это не наша зона ответственности, пусть сами и отдуваются!" "Да ладно, пацаны, приказали нам. Поехали, там делов на пятнадцать минут всего, даже сапог не запылите".

Ну, ладно, поехали…

В войне, как в таковой, Леха еще не участвовал — так, стрелялись понемногу, а вот чтобы по-настоящему… Пока не довелось. Хотя, как ни крути, уже месяц в окопах, и, честно говоря, подустал, он, конечно. И от окопов, и от войны этой непонятной, непродуманной. Что-то там мутят наверху, все передислоцируют, перекидывают с места на место. Знали ведь, что война будет, почему не подготовились?

— Двумя месяцами ранее, в июне 99-го, нас собрали на плацу и сказали: "Так и так ребята. Готовьтесь в Дагестан, ожидается вторая чеченская" Война еще не началась, а наверху уже знали, что она будет. По крайней мере за два месяца знали, потому что именно столько нас и готовили. И двадцать первого июля привезли на охрану Каргалинской плотины. Говорили, что её могут взорвать, и тогда затопит пол-Дагестана и пол-Чечни. На этой плотине и сидели, ждали нападения боевиков.

Рубанули их сразу, без предупреждения и практически в упор. Оттуда, откуда не ждали. Прямо на этом перекресточке. Как начали фигачить с трех сторон из всего что было, закидали попросту пулями и минами. Поначалу еще надеялись отстреляться сами, а когда поняли, что жопа — вот она, стоит и хлопает по плечу, было уже поздно.

Сначала сожгли Лехину "зэушку", практически сразу же подстрелили и взводного, пуля пробила ему руку, потом убило Сашку Ефимова, Лехиного заряжающего… Одна "коробочка" уже горела у обочины, под колесами лежали двое убитых, сколько догорало внутри, черт его знает. Вторая была еще жива, но тоже понятно, что ненадолго.

Хотя вызвать ферму они все же успели. Чтобы узнать, что фермы больше нет — техника как рядами стояла, так рядами там и догорала… Спасать группу было уже не на чем.

— Боевики нас долбанули, зажали, и пошли дальше. Кто ж знал, что в Новолаке этом полторы тысячи "чехов" и Шамиль Басаев во главе. И к нам на помощь уже никто не пришел…

В общем, заняла вся Лехина война от силы минут тридцать. Когда он бежал обратно к взводному, рядом разорвалась мина и здоровенный осколок угодил ему в бедро, почти оторвав ногу и разворотив руку.

От удара Леха свалился в канаву коромыслом. Кости в раздробленной ноге раскрошило, и при падении она оказалась у него на плече.

— Смотрю, менты дагестанские мимо бегут. Я им говорю — мужики, ногу положите нормально. Один остановился, ногу с плеча снял, приставил к туловищу как надо и дальше побежал. А кровищей как хлестанет в небо! А жгута-то нету, жгутом-то летехе руку перевязал! Ну, ремнем перетянул…

Бой шел накатами — несколько часов стрельба, потом затишье — и Леха тоже жил накатами — несколько часов в сознании, потом в отрубе.

— Прихожу в себя — в ста метрах на высотке танк стоит и пацаны ходят. В другую сторону голову поворачиваю — в двадцати метрах от меня боевики. Начну кричать — услышат, заберут. Ни туда, ни сюда в общем. Так я двое суток и пролежал — день, ночь, день, ночь…

Эти два дня, проведенные им на том поле под Новолаком с полуоторванной ногой, в полубреду-полузабытьи, без воды и жрачки, были так длинны, что составили отдельную, особую часть его жизни. Впадая в коматоз и выходя из него, Леха никак не мог определиться, в каком он мире — здесь еще, или там уже? И никак не мог решить главный для себя вопрос, никак не мог понять — хорошо это или плохо?

Один раз, очухавшись, увидел, как село бомбят вертушки, но бомбардировку эту ощутил уже отстранено, словно смотрел мультфильм, персонажем которого себя больше не осознавал: накроют, не накроют — ему-то теперь какое дело?

Очнувшись в другой раз, Леха увидел, как в развороченном буграми мясе, которое раньше было его ногой, копошатся опарыши — десятки, сотни белых червей ели его еще живую плоть. Долго смотрел на них, не понимая, чего они хотят — разве не знают, что он еще живой? Потом пробило страхом — так и сожрут посреди этого поля. Эти опарыши переломили его сознание, выдернули из мира бредовых чудовищ, вернув в мир живых, и ему вдруг чертовски, до тошноты, захотелось жить. Счистив червей штык-ножом, Леха сумел изгольнуться и помочиться в рану…

А когда он очнулся в следующий раз, его нашли.

— Слышу — шепот. Ну, наконец-то, думаю, пацаны… Я ж все жду, пока раненных собирать начнут. Я им тоже тихонечко так — пацаны, пацаны, я здесь! Подходят человек пять, смотрю — нет, не пацаны. Обросшие мужики. «Ты кто?» Раненный, говорю……дырка же, опарыши, полсапога крови… «А ты знаешь, кто мы?» «Знаю, — говорю, — боевики». Они мне нож к горлу: «Ну что, мы тебя в плен забираем». «Да мне, уже, — говорю, — как-то…берите». Двое ж суток без воды, без ничего — в коматозе уже полном.

Притащили его то ли в школу, то ли в детский сад какой. Там другие бородатые, опять нож к горлу — ах ты сука, мусульманин, а против своих воюешь, братьев-мусульман убиваешь! Опять давай голову резать.

— Я говорю — я русский! Просто я в Башкирии живу, там у нас все такие! У меня крест был, я им крест показываю — вот, я русский. Они в замешательство впали. Это и сыграло роль. Начали допрашивать: «Ты кто?» Я отвечаю: «Младший сержант Новиков». «Молодец, не соврал. Раз не соврал, мы тебя резать пока не будем». Я говорю: «А с чего вы взяли, что я не соврал?» «А вон, посмотри, — и рукой показывают, — это твой лейтенант, Кортиков Дима». Я слышал, что кто-то стонет, но не знал кто. На год или на два меня старше был… В общем, поговорили они со мной, а потом пошли и отрезали моему лейтенанту голову… В этот момент я понял, что меня убьют.

Голову Лехе резали девять раз, но каждый раз он как-то отмазывался. Понял одно — надо вести себя нестандартно. Сбить с толку, зацепиться языками и загрузить. Только это и спасало.

— Нож подставляют, я — подожди, подожди, дай покурю, потом отрежешь! Потом зажигалку. Потом — можно себе оставлю? Зачем человеку, которому сейчас голову отрежут, зажигалка? Мелочи, а они сбивают с толку. У меня была «Прима», а она ж вонючая. Смотрю, один уже несет две пачки «Парламента» — на кури нормальные, а то дышать нечем… И каждый раз я вот как-то отмазывался. Есть люди, которые сломались — режь меня, делай что хочешь, лежит, как овечка. У меня этого не произошло, как-то пытался бороться за жизнь. Даже как-то интересно было. Такие дискуссии разводил…

В этой школе продержали Леху недолго — один день всего. Назавтра повезли куда-то в тыл.

Когда боль после тряски отпустила, и смог он различать предметы, оказалось, что находится Леха в комнате. У двери — мужики с автоматами. И здоровый один среди них, как-то особенно бородатый — сразу видно что главный. Глянул на Леху: «Больно?». Больно. Что-то сказал по-своему и ушел. Через какое-то время появился врач, стал осматривать рану. «Знаешь, кто это был?» — спрашивает. «Нет, не знаю». «Это Шамиль Басаев, наш командир». И вот там, в штабе у полевого командира Шамиля Басаева, глядя как врач боевиков бинтует ему ногу, окончательно понял Леха — не будут его резать. Принял почему-то Басаев такое решение.

— Басаев на меня произвел впечатление… Ну, не знаю, обычный мужик. Вот придут сейчас какие-то левые люди и начнут убивать наших родственников, ты ведь тоже возьмешь автомат и тоже пойдешь убивать, правильно? И они также. К этой войне относятся так — не лезьте на нашу землю, Россия хочет установить свои порядки, мы и воюем. «А на фига на Дагестан пошли?», — спрашиваю. Они не смогли мне на это ответить. «Да вы, говорю, триста лет воюете, не работаете, ничего не делаете». «Ты поговори нам тут, сейчас доумничаешься» — за нож сразу… Да — гады, козлы, сволочи. Но один вот принес мне сигарет. Второй ночью, когда я лежал, принес мне бутылку коньяка — болит, он видит же. «Пей, говорит, легче станет». Я говорю — я три дня не ел ничего, сейчас сблюю вам, вы меня прирежете. Он принес лепешку и пару сосисок — смотри только моим ничего не рассказывай. Боевиков я ненавижу — они убивали моих друзей. Но они и оставили мне жизнь… Я даже не знаю, у меня путаются мысли, осуждать их или что. Я научился прощать.

Из этого штаба, опять же по приказу Басаева, перевезли Леху в Грозный, в городскую больницу, где на излечении находились раненные боевики. И здесь случилось второе чудо — чеченцы Леху прооперировали, собрали ему ногу и даже… поставили аппарат Илизарова!

— Наркоза у них не было, начали резать на живую. Я минут пять-десять орал, потом вырубился. Проснулся — на ноге стоит аппарат Илизарова…

Жил Леха в этой больнице в уголке, как кошка. И относились к нему как кошке — надо раз в день покормить, кинут кусок хлеба и кружку воды — и опять забудут. Убивать не убивали, но и радости от Лехиного присутствия здесь тоже никто не испытывал — враг все-таки, понятно.

Но лечить лечили. Три раза в день приходила медсестра, делала уколы, бинтовала.

Однажды когда она привычно-равнодушно воткнула ему в задницу шприц, сказала как бы между делом — это последний укол. Леха даже обрадовался: кому охота задницу-то дырявить? Медсестра посмотрела на него как-то странно, сказала, что, сколько оплатили, столько и вкололи, и ушла. И стало от этого взгляда Лехе как-то не по себе — показалось ему, что понял он её мысли: у нас тут, мол, свои от столбняка-гангрены загибаются, а мы лекарства тебе отдаем.

А может, и не думала она ничего такого, может, это он только об этом думал, а ей и вправду нет разницы кого лечить — своих ли, чужих ли, черноволосых ли, русых ли… Ведь сказал же врач, что у них на всю Чечню всего три аппарата Илизарова, а отдали один Лехе. И медсестра эта — помогает же ему иконку от боевиков прятать. Не сдает.

И стал после этого разговора Леха как-то по-другому ощущать себя в больнице — и не забитей, как, казалось бы, должно было быть, а… более ответственно, что ли. Понимать, наверное, что-то начал. Не он же начал эту войну, в конце концов. И не они.

— По моим подсчетам, я в том бою убил человек десять. С зэушки пару домов раскрошили. Один дом я сам лично раскрошил, в нем человек десять бегало. От него только щепки полетели — чего там, если за четыре секунды сто снарядов вылетает, двадцать три миллиметра. Уже никто не бегал. Всех десятерых я на себя не беру, но человек пять точно. И потом из автомата человека четыре. И они знали, что это моя работа. Сами мне сказали… «Вот, ты наших братьев убивал» «А вы, говорю, моих. Это война». «Ты такой-сякой». «Ну, вы-то, тоже, говорю, такие. Чем мы отличаемся друг от друга — ты солдат и я солдат, нам приказали мы и идем»… У них есть разные группы. «Индейцы», например. Вот представь, ты вышел в огород, а в этот момент в дом бомба упала. И вот ты стоишь в трико и с лопатой и смотришь, как горит то, что секунду назад было твоей семьей. Этим людям терять уже нечего, они, пленных не берут вообще. Мне «чехи» сами говорили — повезло, что ты попал к нам, к Басаеву именно, в нормальную, так сказать, банду. «Индейцы» тебя бы на месте прирезали, сначала поиздевались бы — уши, член, а потом прирезали. По их рассказам, они тех сами побаиваются. Может я и ненавидел бы сейчас всех подряд, ходил бы по городу — а чурка, взял бы и прирезал. Но они вели меня со мною так, что я не возненавидел их. Бандиты, гады… Но проявили сочувствие. Зарядили меня этим. Че, говорят, вас убивать — вы ж бараны, вам сказали, вы и поперлись как дураки. Мы вас сейчас не убиваем. Мы в руки, ноги стреляем, чтобы дома на вас смотрели и думали. Мож, меньше народу пойдет. Лучше б ты в армию вообще не пошел. «Нас, говорю, за это сажают…» «Ну и что? Отсиди! Зачем ты сюда пришел! Щас мы тебя зарежем, а так отсидел бы, вышел и живой был бы». Ну, тут я уже не нашелся что ответить — тоже ведь правильно.

На следующий день в больницу опять приехал Басаев. Проверял своих и к нему зашел. На этот раз был с ним еще и Хаттаб — этого Леха уже знал в лицо, по телевизору видел. Булочек привезли, сока. «Что, болит?» Болит. «Давай принимай мусульманство, мы тебя вылечим. У нас вот десантник бывший на «Мерседесе» ездит, мы ему валютой платим. И тебе платить будем». Леха даже опешил — не ожидал он такого поворота. И ведь никак не сообразишь, что ответить — они же слова «нет» не понимают. Решил снова дурочку включить, а там видно будет. Так и так, надо, мол, на ноги сначала встать, а там посмотрим. Да и вообще — что такое ваше мусульманство, с чем его едят? Знать же надо. Расскажите.

— Начинают рассказывать — час, два. Пить нельзя, курить. Пить нельзя, а все колются. И пока рассказывают, сами забывают, что меня хотят завербовать. Ну вот, понял? Понял. Ну ладно, думай. И уходят. Ширвани хотели назвать — моего врача так звали.

Приходил в госпиталь и русский мужик лет сорока пяти. Рассказывал, что когда-то женился на чеченке. Когда началась война, оказался он перед выбором — воевать за страну, в которой ни разу не был, или за свою семью. Говорил, что есть в рабстве и другие солдаты. Работают, а их за это кормят. Где, сколько человек, так и не сказал, но, по Лехинным ощущениям, находилось тогда в плену человек пятьсот. А может и больше. Держали их партиями по два-три человека, продавали между собой. И с первой чеченской там остались люди и те, кого между войнами похитили, и со второй уже были. Что с ними стало, когда боевиков даванули в горы, Леха так и не узнал.

После отъезда Басавева стали Лехе опять делать уколы. И провели на ноге еще три операции.

В этой больнице он и пролежал оставшиеся полтора месяца плена. А потом в его жизни появился еще один чеченец. Леха сразу его приметил — одет цивильно, на боевиков не похож и ведет себя по-другому. Чеченец этот сам подошел к нему, представился: Ваха Мутузов, из Москвы. Оказалось, что у него в тюрьме сидит брат и Ваха хочет купить на обмен пленного русского.

— Он приехал к Басаеву — так и так, хочу купить у тебя пленного, лучше раненного, еще лучше взятого в бою. Тот говорит: «Бери вот этого — Лешку. Сержант. Нога разорвана, рука разорвана, свои его бросили, мы подобрали — хороший экземпляр, короче». Ваха и купил. Он мог купить другого, а купил меня…

Вывозили Леху на машине. На границе с Ингушетией была пробка, беженцы валили толпой. Боевики втихую подошли к окошку КПП о чем-то там договорились, и их вместе с Лехой провели в обход кассы. Так, минуя все блокпосты, с вооруженной бородатой охраной и доехали до самой Назрани.

— Наши должны были меня встретить на границе — Ваха обратился к правительству, хочу, мол, безвозмездно передать пленного, и меня там ждали — спецслужбы, корреспонденты, «Скорая». А я уже в Назрани. Подходит фээсбэшник: как ты проехал? Я говорю — я-то откуда знаю. Ну, они по рации передали — айдате, приезжайте, он уже здесь давно…

Следующие двадцать месяцев Леха провалялся в госпитале Реутова. В раздробленном бедре началась гангрена, остеомиелит, и врачи вырезали ему девять сантиметров кости. Ногу ниже колена опять распилили, снова поставили аппарат Илизарова.

Каждый день в течение этих месяцев Леха свою ногу вытягивал. Винтики подкручивал сам. Завел линеечку, блокнот и вычеркивал по миллиметру. Дембельский календарь такой у него был — не дни считал, миллиметры. А нога-то от колена отодвигается, жилы, вены, мышцы растягиваются. А больно. Но на шесть с половиной сантиметров Леха ногу себе все же вытянул.

— Тот аппарат Илизарова, который поставили в Грозном… Я Ширвани обещался его вернуть, он же дорогой — спецсталь, все дела. А когда в Москву приехали, через пару недель эту больницу в Грозном разбомбили… Отправлять некуда. Но по человечески я бы отправил, потому что они мне отдали последнее, хотя я для них никто.

В этом госпитале Леха и узнал, что он погиб. Его тело, найденное на том поле под Новолаком, было опознано по остаткам одежды и отправлено в 124-ю лабораторию в Ростов.

— В Реутове оказались пацаны с Зеленокумской бригады. Тогда ночью они все же добрались к нам на подмогу. Я спрашиваю — не слышали, кто там погиб? Отвечают: лейтеха и сержант с зенитной установки… То есть я. Меня по штанам опознали: пока лежал, захотелось в туалет, а никак. Ну, я штаны разрезал, скинул, а они же пронумерованы. По ним меня и опознали. Подумали, что мое тело съели собаки — там собаки едят же людей. Я говорю — «ты уверен, что сержант-то погиб?» «Да, говорит, ездили ребята с твоего взвода, и вас всей кучей признали погибшими». Я когда сказал, что я и есть тот самый сержант… «Да быть не может! Тебя же опознали! Тебя даже уже похоронили в общей куче!» Даже через год матери приходили похоронки, чтобы она съездила в Ростовскую лабораторию, опознала и забрала мое тело… Списали меня на боевые, короче.

За своими похоронками Леха ходил в военкомат сам. Просил выдать справку, что вот он, сержант запаса Алексей Новиков, живой, стоит перед ними. Справку не дали — не в их компетенции. В общем, начались его обычные солдатские мытарства по выбиванию из государства правды.

— Тихомиров сказал, что мой плен мне засчитают как боевые и оплатят. Я пишу — оплатите мне за плен. Мне приходит ответ — нужна справка, что я живой. Подтвердить, что существую. А как я подтвержу, когда на меня похоронки приходят? Короче, мне надо еще раз к Басаеву съездить — Басаев, дай справку, что я у тебя в плену был…

За войну, плен, почти два года госпиталей и девять сантиметров ноги Лехе заплатили только единовременное пособие по ранению и материальную помощь. А боевые… Боевые заплатили за один день — за тот самый, когда его ранили. Больше он на войне вроде как и не был.

Впрочем, жаловаться на жизнь ему грех. Лехина война подарила ему мир. У него семья, квартира, сын. Он — самый известный «чеченец» в Башкирии. Общественник — член Башкирской организации участников вооруженного конфликта в Чечне. Лехе дали квартиру, пенсию — пять тысяч, по местным меркам просто огромная. Получая эти сто семьдесят долларов, Леха может не работать. И всего за девять сантиметров ноги.

Мы сидим с ним в деревенской бане его отца, пьем местный «Шихан». Лехина нога изувечена страшно.

— Как получилось, что меня бросили…Трое с моего расчета сбежали. Прибежали к нашим, сказали, что все погибли. Лейтенант погиб, Санька погиб, я погиб. Ну, а за мертвыми зачем лазить, живых класть. Их можно потом подобрать. Но если б они знали, что я живой, они бы забрали, конечно. А так… Любой офицер такое решение примет, это правильно.

— Ты не пробовал разыскать их?

— А что я у них спрошу? Зачем вы, пидарасы, меня бросили? Один из них с ума сошел, кстати. Да и потом… Если бы они не бросили меня всего такого в жопу раненного — где бы я был? Калека, инвалид, который никому не нужен? В общаге с костылями без ничего? Все что у меня сейчас есть, есть потому, что я прошел через то, через что прошел. На моем месте мог быть другой человек, и ты сейчас беседовал бы не со мной, а с другим. Просто так сложилось — оказаться мне там.

Тут Леха, пожалуй, все же лукавит. Судьба избрала именно его потому, что он — такой. Душа на распашку. Чужих для него нет — все свои. И каждому Леха готов подставить плечо.

— Парень со мной лежал, ему на фугасе ногу оторвало. «Ой, все плохо, ой, кому я нужен, все дела». Я говорю — че ты? Подумаешь, ноги, руки — главное, чтоб мог род свой продолжать, детей рожать! Однажды ложимся, че-то он раз, руку под подушку… Ладно, мол, пацаны, спокойной ночи, айдате спать. Че-то думаю, он слишком яро прощается со всеми. Подхожу на костылях, подушку отодвигаю, там лезвие лежит. Ну, провел с ним профилактическую беседу… По башке настучал, короче (смеется). Выписались. Проходит какое-то время, я поехал к нему в гости. Приезжаю. Две девчонки, две машины, жизнерадостный пацан. Я говорю — слышь, а че это за девчонки-то? Мои подруги, все дела. Я ему — слышь, а кому ты нужен-то, калека безногий? Да па-ашел ты! (смеется). В госпитале к каждому «чеченцу» приходили психологи — не переживай, жизнь продолжается, надо жить, детей рожать. Подходят ко мне — я: да-да, все верно — и давай свои взгляды на жизнь задвигать. Они — да ну тебя на фиг, ты сам как психолог, любого загрузишь (смеется). Я на самом деле оптимист — мне просто хочется жить. Надо жить хотя бы ради тех ребят, кто погиб, чтобы их память держать в себе. Если мы сейчас все исчезнем, то некому нас будет вспоминать. А, мыслей много. А в слова их обернуть… (смеется). Давай, наливай.

Оппонент Сталина

Он совершил первый и единственный побег из Соловецкого концлагеря и написал о ГУЛАГЕ за 50 лет до солжениценского «Архипелага».

«…рейд на Кубань не удался. Полковник (я не могу назвать его имени, он до сих пор продолжает партизанскую войну на Кавказе) сформировал новый отряд. Через горы мы пытались уйти в Грузию. Когда была объявлена амнистия, я <…> сдался в руки офицеров. В тюрьме провел четыре месяца. Оттуда был перемещен в Грозный, потом, в специальном вагоне, во Владикавказ… Я отрицал свою виновность и отказывался взять вину на себя. Тогда меня и еще троих вывели на расстрел. Один был убит в двух шагах от меня, второго тоже застрелили. По какой-то причине меня они убивать не стали…»

Это не отрывок из нового репортажа Анны Политковской и не докладная записка «Мемориала» о правонарушениях в Чечне. Строки эти написаны восемьдесят лет назад — в 1925 году. Их автор Созерко Мальсагов. Человек, который совершил первый и единственный побег с Соловецкого концлагеря. Его книга «Адский остров», по сути, тоже была первой книгой о преступлениях Советской власти. Она вышла в свет за полвека до солженицинского «Архипелага» и воспоминаний Шаламова.

Но самое примечательное в этой книге то, что если из неё убрать даты и заменить «большевиков» на «федералов», а «белогвардейцев» на «террористов», то от сегодняшних репортажей с Кавказа её не отличить.

Еще лет пятнадцать назад судьба Созерко Мальсагова могла бы показаться фантастической. Царский офицер, зэк, беглец, офицер польской армии, военнопленный, политэмигрант. Кажется, слишком много для одного человека. Но жизнь — лучший сценарист. Порой она подкидывает такие сюжеты, что не придумать никакому фантасту. Сегодня судьбу Мальсагова можно было бы назвать обычной.

Сын командира артдивизиона, Мальсагов окончил Воронежский кадетский корпус и стал офицером русской армии. В Первую мировую воевал в Ингушском кавалерийском полку. Его пребывание на фронте оказалось недолгим — через месяц Мальсагов получил ранение и был отправлен в лазарет. За "отличия в делах против германцев" был награжден "орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом".

С развалом империи Мальсагов увольняется из вооруженных сил и отправляется на родину — в Ингушетию, где идет Гражданская война. Ингуши составляли основу, белую кость царской гвардии, и Мальсагов остается верен присяге. Он вступает в Кавказскую армию и воюет против большевиков. Армия Деникина с боями отступает, без её поддержки горские отряды не могут оказать достойного сопротивления.

«Катастрофа Добровольческой армии вынудила всех нас искать убежище в горах, — пишет он в своих воспоминаниях. — Несмотря на свою малочисленность, мы вели боевые действия не без успеха. Уже начали обдумывать крупные операции, когда произошло знаменательное восстание в Грузии, и мы лишились той поддержки, на которую рассчитывали».

Белогвардейское движение в Грузии возглавлял полковник Челокаев. Закавказское ЧК неоднократно предлагало ему огромные суммы золотом, обещало купить любую виллу в любой стране Европы только для того, чтобы он покинул Кавказ, но Челокаев каждый раз отказывался. Тогда чекисты взяли семью Челокаева в заложники. Челокаев, в свою очередь, захватил нескольких видных представителей Советской власти, и послал председателю ГрузЧК письмо: «Я пришлю в мешке по сорок голов коммунистов за каждого члена моей семьи, убитого вами. Полковник Челокаев».

В 1922 году, в честь пятой годовщины революции, большевики объявляют полную амнистию сложившим оружие боевикам. Белогвардейское движение к тому времени было уже окончательно обречено. Мальсагов решает сдаться.

«Я до сих пор не могу простить себе, что я, который лучше других знал цену большевистским обещаниям, поверил в добрую волю этих людей. В апреле 1923 года я сам сдался в руки офицеров ЧК в Батуме. Меня допрашивал следователь, примечательный своей молодостью. Когда чекист суммировал мои преступления (надо сказать, довольно подробно), он сказал с усмешкой: «Мы не будем мягкотелы в отношении таких как ты». И они действительно не были мягкотелы. Когда я сослался на амнистию, следователь прямо взревел от смеха: «Отведите его в камеру и пусть там ему покажут амнистию!» И они показали.

…Палачи всегда ходили пьяные. Это были профессиональные мясники. Сходство с последними усиливалось привычкой закатывать рукава кителей.<…> Непрерывное кровопролитие оказалось пыткой не только для подследственных, но и для жителей. Население бросало свои дома, будучи не в состоянии слышать пронзительные крики и стоны жертв. Улицы вокруг Метеха долгое время были необитаемы.

<…>В Метехе бесчеловечные пытки систематически продолжали осуществляться по отношению к беззащитным людям — я видел много стариков, женщин и детей. Один раз в неделю специальная комиссия составляла список жертв, не уделяя особого внимания степени их вины. Каждый четверг ночью расстреливалось от шестидесяти до ста человек. Эта ночь была адом. Каждый ожидал смерти. Многие не выдерживали и сходили с ума или заканчивали жизнь самоубийством».

Через семь месяцев после ареста Мальсагова осуждают по статье 66 «контрреволюционная деятельность» и отправляют на Соловки. Уже к тому времени это был настоящий концлагерь, главным назначением которого было уничтожение людей. Там Мальсагов увидел обещанную амнистию в полном свете:

«Белый дом» — так называлось имение, покинутое его хозяевами. В нем в течение двух лет ежедневно производились расстрелы. Две тысячи матросов из Кронштадта были расстреляны в три дня. Смрад от разложившихся тел отравлял воздух на километры вокруг. Ужасная слава «Белого дома» удваивалась еще и потому, что тела казненных не убирали. И к концу 1922 года все помещения «Белого дома» были завалены трупами до потолка…

Практика жестоких репрессий против родственников повстанцев развита в сложную систему террора. Старых чеченцев сослали в качестве заложников из-за их сыновей, которые присоединились к партизанским отрядам… Вся группа была отправлена на Секир-гору, посажена в «каменный мешок» и выпорота «смоленскими палками» до потери сознания. Самому старому из чеченцев было 110 лет…

«Каменные мешки» представляли собой погребки в 3–4 фута длиной, выдолбленные в скалах монахами для хранения продуктов. Они не имели дверей и провизия укладывалась в них сверху через маленькие отверстия. Если арестант влезает в мешок вниз ногами, его бьют по голове. Если вниз головой, то его бьют «смоленскими палками» по спине и ногам до тех пор, пока все тело не войдет целиком в мешок, слишком узкий, чтобы в нем можно было сесть, и слишком неглубокий, чтобы в нем можно было стоять. Поэтому истязаемый должен находиться в коленопреклоненном состоянии с вытянутой вперед головой. Время нахождения в мешке — от трех дней до недели. Очень немногим удается вынести эту средневековую пытку».

Бежать с Соловков, конечно, пытались и раньше, но все попытки заканчивались неудачей. Как, например, это произошло с группой Цхиртладзе. Пять человек захватили лодку, неделю шли морем, не имея возможности определить направление, а когда их наконец прибило к берегу, беглецы были настолько измождены, что попадали прямо на берегу, лишь разведя костер. Там их и обнаружил конвой. Чекисты кинули в костер две гранаты. Четверо из шести были убиты на месте, двоих, в том числе и Цхиртладзе, с оторванной рукой и перебитыми ногами, притащили в лагерь, чуть подлечили, после чего жестоко пытали и, наконец, расстреляли.

Был, правда, еще студент Николаев, который работал в Соловецкой конторе. Он сумел организовать себе настоящую командировку на материк и уехал с острова на совершенно законных основаниях. После прислал в лагерь письмо с сообщением, что возвращаться не собирается. Но назвать эту командировку побегом можно с натяжкой.

Мальсагов понимал, что побег с самого острова невозможен. Но ему повезло. Он был назначен нарядчиком, распределявшим арестантов на работы, что дало ему возможность составить бригаду из своих людей и отправить её на берег материка на заготовку леса. Это был единственный шанс.

Рано утром 18 мая 1925 года две партии заключенных были выведены на работу. Одна, назначенная на материк, состояла из Бессонова — командира группы, инициатора и организатора побега, Мальсагова, поляков Мальбродского и Сазонова и казака Приблудина. Вторая партия должна была отправиться в казармы мыть полы.

В самый последний момент операция чуть не сорвалась. Начальство, посчитав, что доходяги из группы Бессонова не смогут валить лес, решило поменять партии местами. Мальсагову пришлось действовать «под дурочка» и на свой страх и риск все же отправить группу на материк, сделав вид что не понял приказа.

До восьми утра, как и положено, рубили лес, ожидая сигнала командира. Когда Бессонов поднял воротник, группа набросилась на охранников и разоружила их. Мальсагов предложил расстрелять охрану, но Бессонов не стал этого делать.

Казак Приблудин, ничего не знавший о побеге, бросился Бессонову в ноги. Ему предложили на выбор — либо связывают и оставляют с конвоирами, либо он присоединяется к побегу. Он решил бежать. Бросив конвоиров в лесу и отобрав у них ботинки, группа направилась на Север.

Побег продолжался тридцать пять дней. Несколько раз группа натыкалась на чекистов и уходила с боем. Во время пути Бессонов вел дневник на внутренней стороне обложки «Нового Завета»:

18 мая — разоружили конвой и сбежали.

27 мая — Прошагали всю ночь и весь день без отдыха. Еда почти закончилась. Пришли на молочную ферму, угодили в засаду. После перестрелки красные удрали в лодке. Пошли вдоль реки, раздобыли у рыбаков еды. Еды мало, идем голодные. Ужасно устали. У всех распухли ноги.

29 мая — ночной переход через «непроходимые» болота. Отдых. Мешки. Гуси. Заяц. Мальбродский не может идти от усталости.

4 июня — пошли в деревню добыть пищи. Карелы обещали дать и обманули нас. Еды совсем мало. Идем на запад.

5 июня. — Мальсагов не может идти. Нашли домик косарей. Огромное количество хлеба, муки и соли. Все пали на колени и возблагодарили Создателя. Почти утро. Все спят.

14 июня — река. Отступление. Тропинка. Засада. Выстрелы в упор. Бог сберег нас. Хвала ему! Бегство. Назад к реке. Ужасная переправа.

17 июня — счастливым выстрелом сразили оленя. Почти всего съели.

21 июня — двинулись утром. Усталость. Идти неохота. Поляна. Пошли к краю. Вышли с поляны. Сплавка леса. Финляндия!

Уже через полгода Мальсагов пишет свои «Адские острова». Книга произвела эффект разорвавшейся бомбы. На руководство СССР посыпались обвинения в государственном терроризме и нечеловеческом отношении к заключенным. Та знаменитая поездка ста советских писателей на Беломорканал, отчасти, была и контрударом на «антисоветскую пропаганду» Мальсагова. Итоги её известны — хвалебная беллетристика про счастливых зэков и труд, «дело доблести и геройства».

Вторую мировую Мальсагов встретил офицером польской армии. Но судьба военного не была ему предначертана. Мальсагов — вечный беглец. В тридцать девятом он попадает в немецкий плен и направляется в лагерь военнопленных в Германию. Снова побег, снова скитание по лесам. Сопротивление перебрасывает его во Францию, где он и партизанит до конца войны.

После Победы за Мальсаговым начал охоту НКВД. Он снова вынужден был скрываться, переезжая из страны в страну. На него было совершено несколько покушений. Но несмотря на это, правозащитную деятельность Мальсагов так и не бросил. Из этой своей войны с советской государственной машиной он вышел победителем.

Встретиться со своими родными Мальсагову было уже не суждено. Его семейная жизнь была только в письмах: «Дорогой Соси! Всю жизнь находясь в ожидании встречи, мы крепко успели с тобой постареть. Постарели даже наши дочери. Раечке уже 55 лет, она на пенсии, а Мадине — 51…» Младшую дочь Мадину, родившуюся уже после его ареста, он так никогда и не увидел. Скончался Созерко Артаганович в 1976 году в Англии.

Говорят, что история имеет спиралевидную форму. Если это действительно так, то нас заклинило на одном витке. Вместе с Европой мы вошли в 20 век, но поезд ушел уже на целое столетие, а нас Главный Стрелочник все время переводит на поворотном кругу на ветку к Соловкам. Милицейский террор, заказное правосудие, Чернокозово, Бородзиновская и Благовещенск, неуловимые «полковники» на Кавказе, полное нигелирование человеческой жизни и человеков вообще.

Вот строки из доклада правозащитного общества «Мемориал». Как говорится, найдите десять отличий: «До 2004 года захват в заложники сотрудниками российских силовых структур родственников боевиков был эпизодическим. Однако, после так называемой «чеченизации» конфликта данное явление приняло системный характер.… Так, 3 марта был задержан Хож-Ахмед Висаитов. Его содержат в расположении стрелковой роты, командиром которой является местный уроженец Ибрагим Хултыгов. Это подразделение входило в структуру службы безопасности А. Кадырова и подчинялось сыну последнего — Рамзану. И. Хултыгов позволил родителям встретиться и пообщаться с Хож-Ахмедом. После этого заявил что парень будет отпущен только в том случае, если к ним явится его отец, которого они разыскивают <…>

Согласно нашему мониторингу, на территории Чечни с середины 2000 года убито 3150 человек. Только в этом году нами зафиксировано 90 убийств, из них 43 — убиты мирные жители <…> Респондент, 1968 г.р., приехал в Грозный к своей сестре. Возле консервного завода его задержали российские солдаты. Ничего не объясняя, избили. Двое суток находился в помещении консервного завода, затем его доставили в Моздок. В машине перевозили 63 человека. По дороге двое задохнулись, а шестерых расстреляли тут же, в машине. Так мертвецы и ехали вместе с остальными до Моздока. Били на протяжении всего пути».

На протяжении века «мальсаговский» ген свободы, вольнодумства, гордости вытравлялся из населения. «Мальсаговых» массово истребляли, гнали из страны и, в конце концов, выгнали. Такого генофонда практически не осталось. «Если из Франции уедет восемьдесят человек…» Вместо гена свободы нам был привит ген жестокости и покорности. Даже не так, не привит — мы сами закатали рукав, поработали кулаком и подставили руку под эту прививку. Время закольцовывается. Поворотный круг, который страна вроде бы крутанула в девяносто первом, снова стал на свое законное место.

А значит, если у нас сейчас «красный террор» двадцатых, то впереди нас неизбежно ждет тридцать седьмой.

Встань и лети

Конечно, это все правильно. И то, что их осталось очень немного — всего девятьсот человек. И то, что эти девять сотен власть обязана носить на руках. Ведь Звезды Героев им давали не просто так — они совершали действительно подвиги. Это верно.

Как верно и то, что сегодня эти лучшие люди страны оказались в вакууме — они не нужны своему государству. Их фантомные боли ничто по сравнению с болью души. Но их не слышат те, у кого уже нет этой души и нет уже этих душевных фантомных болей. Потому что голодающие Герои — это для страны уже край, дальше некуда.

Все это правильно. Так и есть.

Но написать мне хочется о другом. О человеке.

Каждый журналист знает — разговор на больные темы живет час-полтора, затем «провисает». На большее эмоционального заряда попросту не хватает, воспоминания сжигают рассказчика и слушателя, как слишком сильный ток слишком тонкий провод. Это сигнал — пора закругляться. Дальше говорить бессымсленно.

С Героем Советского Союза полковником в отставке Валерием Бурковым мы говорили много дольше. Может быть потому, что его история потрясающе интересна, и её попросту невозможно вместить в рамки одной жизни.

А может быть потому, что рассказывает он легко, без боли. Иронизирует над собой и часто улыбается. Любимая его фраза — «я ни о чем не жалею». Хотя и говорим мы о войне. О том, как его ранило.

Главенствующую высоту заняли по всем правилам, как положено. Обошли с тыла и посыпались духам на головы как снег. Те и понять ничего не успели, побежали сразу. Даже и не пробовали сопротивляться.

Кто-то уже лупил вдогонку уходящим духами из их же ДШК, кто-то переустанавливал пулеметы, вертушки обрабатывали НУРСами камни перед позициями… Все произошло быстро, по науке.

Когда отгрохотало, стали осматриваться. Бурков заметил неподалеку грот. И как-то его потянуло его туда узнать — почему грот? Зачем?

— Подхожу: ё-мое, пулемет! ДШК! Ленты лежат, гранаты. Я уже был с опытом, посмотрел — нет, нигде не заминировано, растяжек нет. Да и мы так шустро прибежали, что они просто не успели бы заминировать. И я залез туда. Шикарная бойница: и в долину и по вертушкам бить — милое дело. Как на ладони. Беру несколько лент, гранаты, вылезаю: «Мужики, трофеи». Положил их на камень, поворачиваюсь налево, делаю шаг и…

Взрыв он услышал словно со стороны. Первая мысль: блин, кто-то подорвался. И вторая: черта лысого — «кто-то»! Это я…

Когда открыл глаза, первым делом посмотрел на ноги. Колени были целы. Дальше не рассмотрел. Попробовал пошевелиться — правая рука отозвалась болью. Предплечье пробито, дыра с пятикопеечную монету. Но кровь почему-то текла еле-еле — кап, кап. И сильнейшее онемение во рту. Глаза скосил — клочки кожи висят. Осколок шаркнул по подбородку и по носу и ушел в небо.

— Подбежал боец, парнишка, аж чуть не плачет: «товарищ капитан, товарищ капитан, ну что сделать, чем вам помочь?» Я говорю — давай антенну, жгут накладывать. И он берет — я впервые такое видел, он в шоке был большем, чем я — «товарищ капитан, товарищ капитан, потерпите, я сейчас» — и на моих глазах рвет антенну руками. Начинает накладывать жгут. Я спрашиваю: «Ноги как? Обе оторвало?» «Правую оторвало, а левую раздробило… как же вы так, товарищ капитан…». Как, как — не фиг было лезть. И тут что-то мне так стало обидно — одна-единственная мина, зараза, и я на неё… И еще — как мама все это вытерпит? Год назад отец, теперь я…

* * *

Война началась для Валерия Буркова в августе 81-го, когда в Афган направили его отца.

— Батя позвонил мне и говорит: «Меня направляют на Юг. Ты понимаешь, куда на Юг?» Я говорю — «Конечно, понимаю». «Хочешь ко мне?» «Хочу».

Но служить вместе им было не суждено. Судьба словно специально вставляла палки в колеса. Сначала в командировке под Иркутском Бурков заболел туберкулезом. С таким диагнозом в умеренном-то климате от полетов на год отстраняют, а уж про юг и речи быть не могло. Но Бурков уламывал врачей, чтобы они разрешили ему ехать на войну. И уломал. Рапорт подписали. Но тут случилось другое несчастье.

— Я уже должен был вылетать. Меня в последний раз попросили заступить в патруль. Возвращаюсь из патруля, поднимаюсь к себе — тут меня догоняет женщина: «Вы Бурков?» Я говорю: «Да». Она протягивает телеграмму: «У вас погиб отец…»

Батя погиб на первой Пандшерской операции. Войска вошли в ущелье с целью выдавить Массуда к границе. То, что это авантюра, было понятно с самого начала. Тогда никто еще не знал, что это такое — Пандшер. Рванули, как в буфет. А под Баланджери попали в задницу.

Бурков-старший координировал действия авиации — летал над ущельем на командном вертолете. Когда рядом с ними упала другая машина, он приказал садиться, чтобы подобрать ребят.

— На посадке их вертолет тоже подбили: очередь из ДШК перерубила хвостовую балку. Но они упали нормально, не поломались. Батя приказал покинуть вертолет. Летчики выпрыгнули в боковые дверцы, а он находился в салоне. Там стоят запасные топливные баки — шестьсот литров горючего — и ему понадобилось какое-то время, чтобы пробраться к выходу. Вот этого времени, этих секунд, ему и не хватило. Он уже почти вышел, уже стоял в дверях, когда вертолет взорвался. Его сразу объяло клубом пламени и вышвырнуло из машины. Мне ребята потом рассказывали — все что на нем осталось несгоревшего — белая полоска кожи под портупеей…

Батю в Свердловском аэропорту Бурков встречал сам. Приземлился «Черный тюльпан», открылся люк, он вошел внутрь. Обитый шершавыми досками цинк, на нем табличка — полковник Бурков. Все.

После гибели отца Буркова-младшего перевели служить в Свердловск — ближе к дому. Дали шикарное место — диспетчером на аэродроме.

— Синекура. День на работе, трое дома. Звание обеспечено. Подполковничья должность — это мне, лейтенанту, только год как из училища. Таким образом было проявлено участие к сыну погибшего полковника, тогда государство своих солдат не бросало.

Но Буркову не нужна была синекура. Он продолжал писать рапорта, которые заканчивал одной фразой: «хочу быть достойным чести отца». Рапорта заворачивали: «Никаких Афганов быть не может, хватит и одного Буркова…» Он писал новые. Верил, что двум Бурковым на одной войне не умирать.

— Я не хотел мстить. Чувства мести у меня, слава Богу, не возникло ни тогда, ни после. Просто нас так учили. Это естественно: офицеру быть на войне, когда идет война. И когда пришел запрос в Афганистан на должность авианаводчика, я вызвался первым. На меня смотрели, как на идиота. Все знали, что такое авианаводчик. Это постоянно с пехотой лазить где-то по горам, по зеленке, по пустыне — в жару, в холод. С полковничьей должности… это надо быть сумасшедшим.

* * *

Через год после его приезда в Афган началась вторая Пандшерская операция. Все то же самое — войска в ущелье, выдавливание к границе. Как авианаводчик, Бурков шел с пехотой одним из первых. Шел по тем же горам, где заживо сгорел его отец.

В этот раз наступление было организовано лучше. И тот бой, в котором участвовал его полк, был единственным за несколько суток. И раненный в этом бою был тоже один.

— За ходом операции следил командующий ВВС генерал Колодий. Он сидел вместе с комбригом. Говорили за жизнь, о том, о сем… И командующий вдруг вспомнил: «есть у меня наводчик Бурков, у него отец как раз здесь погиб, я ему сегодня последний раз на операцию разрешил идти. Вернется, возьму к себе в штаб, не пущу больше на боевые». И вот только он закончил эту фразу, в эфире появляется: ранен Бурков…

* * *

Когда тащили к вертолету, появилась боль. Левая нога висела на мышце и постоянно цеплялась за камни. Чтобы обезопасить её, Бурков выставил вперед правую, из которой торчала кость.

Потом, когда поднимали по лесенке, нога тоже цеплялась за ступеньки, но прикрыть её он уже не мог. Вот тут боль пришла уже по-настоящему.

…………………………………………………………………………

Ближе всего был Баграм, но повезли Буркова не туда, а в медсанбат под Кабулом. Колодий специально отыскал лучшего хирурга-травматолога в Афгане.

— Про него так говорили: если Кузьмич скажет, что надо голову отрезать, а потом пришить — без проблем, Кузьмичу верь. Чем-то он мне напомнил Феликса Эдмундовича. Высокий, худощавый. И вот когда я его увидел, мне почему-то стало так спокойно… И я вырубился.

* * *

Очнулся утром. Откинул одеяло — остатки ног в гипсе. Его ног, которых больше не было.

— Но я тогда не сломался, сумел зацепиться за жизнь. Уже не думал — как такое могло случится, как я буду жить дальше. У меня только один образ был — я теперь как Маресьев! Я ведь тоже летчик, чем я хуже? Рукой махнул — а, думаю, и хрен с ними! Новые сделаю! И сделал…

Он опять улыбается.

Заново вставать на ноги было мучительно тяжело, даже просто посидеть полчаса в протезах — ноги начинали ныть. Но поблажек себе Бурков не давал. Понял — если будет себя жалеть, на ноги никогда не встанет. Решил: надо поставить себя в ситуацию, когда хошь-не хошь, а иди. И уехал в Питер в протезный институт — один, без сопровождающего — и провел на ногах почти сутки.

— Ноги были просто деревянные. И наступил момент, когда я встал посреди улицы и не мог сделать уже ни шагу. Надо сесть. А где? Ни лавочки, ничего. И я пошел дальше… И вот так, шаг за шагом я научился ходить заново.

Ходить он научился так, что протезы не выдерживали, летели один за одним. Металл сыпался от той скорости жизни, которую он себе назначил. На искусственных ногах Бурков стал бегать, танцевать, играть в волейбол, ездить на велосипеде, прыгать с парашютом и пилотировать самолет. Да-да! Вторым Маресьевым он все же стал — каждый год Валерий Бурков приезжает на аэродром и поднимается в небо.

— Я не о чем не жалею. У меня осталась только одна мечта. Правда, он неосуществима, конечно, но чем черт не шутит. Я бы, кстати, на месте государства меня запустил бы — впервые безногий… К тому же я летчик, обучать меня надо меньше, чем остальных. И вот я думаю — если б мне сказали: “на Марс без возвращения”, а и черт с ним, полечу!

За прошедшие после ранения двадцать лет Валерий Бурков успел дослужиться до звания полковника, написать “положения о группах боевого управления авиацией”, которые были приняты Министерством обороны и по которым училось воевать целое поколение авианаводчиков (ничего подобного в армии до него никто не делал), стать Героем Советского Союза, организовать фонд “Герои отечества”, поработать Председателем общества инвалидов и стать Советником Президента по вопросам социальной защиты лиц с ограниченными возможностями. Под его началом были разработаны “Указ о реабилитации инвалидов”, “Указ о безбаръерном пространстве”, поправки в строительные нормативы.

— Ельцин произвел на меня впечатление человека думающего. Во всяком случае, нам он ни разу не отказывал. Все что мы просили — все получали.

Совмещать работу приходилось с общественной деятельность — жили Бурковы тогда в Монино, подъем в 6 утра, полтора часа на электричке, а после службы — обход “подопечных”. Он встретился со всеми “афганцами”-инвалидами 1 и 2 группы, не забыл ни одного.

— Личный пример помогает зацепиться за жизнь лучше всякой психотерапии. Мне в госпитале постоянно приносили книжки, как люди вставали на ноги Я потом уже, через двадцать лет, сам ходил в госпиталь к чеченским ребятам. У меня там доктор знакомый работает. Он мне звонит: приезжай, еще один жить не хочет. Я вечером, чтобы никто не видел, приезжаю, переодеваюсь в госпитальную пижаму, утром на коляске выезжаю в коридор, езжу по палатам, знакомлюсь с ребятами, за жизнь, то да се. Чтобы меня запомнили — я такой же безногий, как и они. А вечером надеваю протезы, парадный китель, и как ни в чем не бывало без палочки забегаю к ним в палату — “так, ребят, я в магазин, кому чего купить?” У них глаза по полтиннику. Все. Лучшее лекарство. Я потом по телевизору видел, как один из них начал прыгать с парашютом — мне вот Бурков помог, чем я хуже его?

Разработанные им “Предложения по обеспечению равных возможностей для инвалидов” были приняты Генральной Ассамблеей ООН, куда Буркова пригласили почетным гостем.

— На Западе за гораздо меньший срок мою работу сумели оценить. А здесь — сократили должность Советника Президента. Но я рад, что ушел из власти. Настолько было невыносимо видеть это весь беспредел… Лучше три года в Афгане, чем год во власти. Потому что видишь изнутри, как обманывают Россию, как людей держат за лохов, дурят. Вот я тогда этого наелся, сейчас опять с этим столкнулся. Только тогда я ушел в сторону, а сейчас уже не отступлю.

Шестого июля Герои России начали голодовку, которая продолжалась двадцать один день. Они протестовали против принятия Госдумой антильготных поправок в “Закон о статусе Героев”, которые, по их мнению, нивелируют само понятие “подвиг”. Все это происходило на фоне непрекращающихся воплей власти о воспитании патриотизма, и о том, что пора уже встать с колен. Голодовка, к сожалению, ни к чему не привела — Владимир Путин закон все же подписал.

— Власть больна. И ей надо обратиться к доктору — к народу, — считает Валерий Анатольевич.

Время близится к полночи. Надо прощаться, иначе не успею на метро. Валерий Анатольевич пожимает мне руку:

— Заходите, дорогу теперь знаете. Мы голодать, похоже, еще долго будем.

Я выхожу на улицу. Уже ночь, горят фонари. У метро орет музыка, люди набиваются в маршрутки. На перекрестке непрерывно сигналит кому-то БМВ. Москва живет своей обычной жизнью. Всем плевать, что рядом с ними голодают Герои Советского Союза.

За все надо платить. За равнодушие — вдвойне. Набор страданий и радостей выдается каждому с рождения, его привязывают нам в роддоме к ручке вместе с именем. И каждый должен выплатить свой кредит до конца. Таковы условия. Мы начинаем с нуля и нулем заканчиваем. Круг должен замкнуться. Нельзя прожить всю жизнь счастливым жвачным животным. Если ты исчерпал свою долю равнодушия, не использовав свою долю сострадания, твои страдания перейдут к детям. Но только уже в квадрате. Это неизбежно. Потому что в итоге обязательно должен получится ноль.

Сколько стоит солдат?

Война — особый вид взаимоотношений в обществе. Армия, направленная на подавление индивидуальности в солдате, стремится свести на какое-то время его достоинство к нулю. Общество требует от гражданина, становясь солдатом, отказаться от своей личности, стать винтиком в системе. Это аксиома — иначе нельзя. Взамен оно предоставляет ему свободу выбора умереть за защиту коллективных интересов. И когда приходит время, солдат этот выбор делает.

Присяга — своеобразный двусторонний контракт между государством и солдатом. Когда солдат произносит «клянусь до последней капли крови…», подразумевается, что государство, в свою очередь, клянется до последней капли своей чиновничьей крови защищать интересы солдата, как индивидуума. И возвращаясь с войны, солдат требует от государства выполнения этого контракта. Он хочет вновь стать гражданином. Обрести свое временно утраченное ради коллектива достоинство. Первоначальное и основное значение слова «реабилитация» — восстановление достоинства. Например, реабилитация узников сталинских лагерей.

И государство это достоинство ему возвращает. Почестями, доблестями, признанием, наградами и деньгами. Прежде всего — деньгами. Потому что говорить о человеческом достоинстве нищего гражданина не приходится. Это как раз тот случай, когда ценности материальные переходят в ценности нравственные. Обеспечение ветерана — это не плата за убийство людей, это возвращение временно утраченного гражданина обществу. Реабилитация.

Это в идеале. На практике же в России всегда все было по-другому. У нас солдаты всегда были дешевым пушечным мясом.

Великая отечественная война была самой страшной войной нашей страны. Она велась не ради политических интересов, а ради выживания всего народа, сохранения нации как таковой. Казалось бы, в этом случае говорить о плате солдатам неуместно — либо ты побеждаешь и выживаешь, либо погибаешь и ты и весь твой род. Но, как ни странно, именно во время Великой Отечественной были разработаны принципы денежных расчетов с военнослужащими, которые действуют и по сей день.

В сорок первом году рядовой советской армии получал от 6 до 11 рублей в зависимости от срока службы. С началом войны к окладу были добавлены «полевые» (аналог современных «президентских» в Чечне). «За войну» солдат получал уже вдвое больше — до 22 рублей. Чтобы понять порядок цифр, надо отметить, что буханка хлеба стоила тогда 200–300 рублей, а кусок мыла — 50 рублей.

На руки деньги солдатам не выдавались. Их в добровольно-принудительном порядке переводили в Фонд обороны. Таким образом, государство получило дополнительные 8,4 млн. рублей наличными и продало облигаций на 11 млн. рублей. Это около 20 % процентов всех средств, собранных для Победы.

У офицеров денежное довольствие было значительно выше, но все же и оно не могло позволить командирам содержать свои семьи. Например взводный получал 625 рублей (2 буханки хлеба), командира роты — 750 (2 буханки плюс кусок мыла), командир батальона — 850, рублей. В архивах сохранился уникальный документ — раздаточная ведомость Северного Флота за ноябрь 1943 года. Под номером один числится командующий Севфлотом адмирал Головко. Его оклад составлял 6755 рублей. Из них 600 рублей было отчислено на госзайм, еще 600 удержано на аттестат и выдано на руки — 5555 рублей (или 28 буханок хлеба).

Свои деньги офицеры предпочитали отправлять семьям в тыл. Для этого на родственников оформлялись денежные аттестаты, которые, впрочем, были не столько материальной поддержкой, сколько связующей ниточкой между фронтовиком и его близкими. На присылаемые деньги даже в глубоком тылу можно было купить лишь 3–4 литра молока. Но именно через финансовое управление большинство офицеров смогло найти свои эвакуированные семьи.

Из письма старшего лейтенанта Николай Калининского: “«С 1 января нахожусь в непрерывных боях за освобождение города Ленина. Пишу неразборчиво, спешу, так как здесь не позволяет обстановка, стоит непрерывный гул, который можно услышать только летом во время большой грозы. Деньги, Ирочка, 700 рублей, тебе переведены, и ты должна их получить… …Да, поздравляю дочку с днем рождения, но, к сожалению, ей подарка послать не смог. Ты уж ей там что-нибудь купи…. Теперь, Ирочка, я тебе писал в одном письме, что тебе переведено 1000 рублей, но я сегодня узнал, что не 1000, а 350 р., а остальные начфину не выдали, наверное, дадут числа 15, и он сразу же тебе переведет. И я еще получу и тебе переведу дополнительно. Я покуда жив и здоров. Но снаряды рвутся около нас. У меня в роте одного курсанта убило, а другой умер. Похоронили на обрыве и поставили столбик».

Николай Калининский дочь так и не увидел. Он погиб 22 марта 1943 года в двух километрах от деревни Вороново, в боях за Ленинград.

* * *

С началом войны вводятся и компенсации семьям погибших. Рядовой пехотинец и в этом случае оказывался самым бесправным. За гибель кормильца семья из четырех человек получала пенсию в 200 рублей. Семья из двух человек — 100 рублей. В деревне эти суммы уменьшались вдвое.

Вдовы офицеров получали уже значительно больше. По постановлению Совета Народных Комиссаров от 28 апреля 1943 года вдовам генералов выдавалось единовременное пособие от 50 до 100 тысяч рублей, семьям подполковников или майоров — от 10 до 20 тысяч. Постановление имело обратную силу — получить компенсации могли семьи всех погибших, умерших или пропавших без вести офицеров начиная с 22 июня 1941 года.

Существовали пенсии и по потере трудоспособности. Инвалид войны 1 группы получал три четверти оклада (рядовой пехотинец — 4 р.50 коп или 20 грамм хлеба), второй группы — всего половину оклада (10 грамм хлеба в месяц).

* * *

И все же, несмотря на эти мизерные суммы, денежное довольствие солдат и их семей было самой большой расходной частью военного бюджета. Содержание солдат составляло 50, 9 % процента от общей суммы расходов. Еще 22 % уходило на продовольствие и фураж и только 26 % — на «прочие расходы».

Такая цифра складывалась в основном из-за системы премий, которая во время войны была развита очень сильно. Премировали за все — за быстрый и качественный ремонт танков, экономию горючего, за сбор стрелянных гильз, стальных шлемов, резины и ящиков из-под патронов (один ящик — один рубль). А с 1942 года устанавливается денежная награда бойцам, сумевшим эвакуировать подбитый танк с территории противника. За «КВ» платили 5000 рублей, Т-34 «стоил» две тысячи (для сравнения — новый Т-34 обходился государству в 135 тысяч, а капитальный ремонт «КВ» — в 15 тыс. рублей). Так 13 сентября 1943 года командиру 33-го отдельного батальона по сбору трофейного имущества было выдано на выплату премий 20 000 рублей, а командиру эвакопоезда номер 3 по вывозу тяжеловозов — 10 000 рублей.

Самые большие премии были в авиации. За сбитый вражеский самолет летчик-истребитель получал тысячу рублей. За успешные штурмовые действия — от полутора до пяти тысяч в зависимости от количества вылетов. Столько же начислялось и за уничтожение самолетов противника на аэродромах. В бомбардировочной и штурмовой авиации каждый член экипажа получал по тысяче рублей за 5 ночных и 10 дневных вылетов и по три тысячи за 20 и 30 вылетов соответственно. За бомбардировку Берлина суммы увеличивались вчетверо. Самые большие премии были за потопленный миноносец или подводную лодку –10 000 рублей.

Начислялись деньги и в артиллерии. За подбитый танк наводчик и командир орудия получали по 500 рублей, остальные номера расчета — по 200.Такие же премии выплачивались и расчету противотанкового ружья. При подрыве танка гранатами солдату полагалась тысяча рублей. Если танк был уничтожен коллективно — полторы тысячи на всех равными долями. Все в том же 1943 году на Северо-Западном фронте за подбитые танки было начислено 376 тыс. рублей премиальных.

Начисляться-то они начислялись, только вот практически никогда не выплачивались. По результатам проверки Финуправления Наркомата обороны в 36 танковой бригаде на апрель 1945-го так и не были выплачены деньги за 75 танков и 45 самоходок «Фердинанд». В докладе отмечается, что такое положение было нормой: командиры попросту не оформляли премиальные — не до этого было.

Помимо летчиков и артиллеристов надбавки к окладу получали и в частях особого риска. Десантникам за каждую операцию полагалось по 500 рублей. Истребителям танков на «сорокопятках» и гвардейским частям платили двойной оклад. А для пропаганды и развития снайперского дела ввели особый тариф — сержант-снайпер третьего года службы получал уже 200 рублей.

Ни за ранения, ни за контузии денег солдатам не полагалось. В госпиталях раненные бойцы получали все те же шесть целковых.

* * *

Пожалуй, единственными «некомандирами», которые получали сопоставимые с средним заработком по стране деньги, было народное ополчение. За ними сохранялся оклад по бывшему месту работы за все время пребывания на фронте. Плюс те же полевые надбавки.

По такому же принципу платили и начальствующему составу пратизанских отрядов. Командир отряда получал не менее 750 рублей. Его заместители по 600 рублей, и по 500 рублей командиры взводов, рот и отдельных групп. Понятно, что деньги не сбрасывали с самолетов в мешках — они также перечислялись семьям или же выдавались по возвращении на «большую землю». Рядовые партизаны денег, опять же, не получали.

* * *

Понятно, что хотя бы минимальный прожиточный уровень эта «бухгалтерия войны» своим солдатам обеспечить не могла. Но справедливости ради нужно заметить, что в такой войне, как Великая Отечественная, этих денег могло не быть вовсе. Тогда государство свой контракт старалось выполнять, хотя он был и не обязательным.

Чего нельзя сказать о войне сегодняшней. На фоне нефтяных сверхприбылей нищенское существование наших солдат выглядит цинизмом. А отношение к семьям павших — просто преступлением.

Сколько должно было заплатить государство своим гражданам за войну в Чечне? Давайте посчитаем.

За день войны солдат должен получать около 850 рублей «боевых». В полку около двух тысяч человек — будем считать их как солдат, хотя офицерам полагается процентов на 40 больше. Итого 850*12*2000 = 20 млн. 400 тыс. долларов за год войны. Это только «боевые» только одного полка. За две войны в Чечне перебывало 87 полков. За десять лет получается 1 млрд. 787 млн. долларов.

Это без учета горных, полевых, командировочных, детских, оклада, и проч. Без учета того, что каждому военнослужащему — вне зависимости от того, был ли он ранен или нет, полагается разовая путевка в санаторий для психологической реабилитации. (В мой полк, например, пришло всего пять путевок. А еще через три года ко мне пришел следователь и опросил меня как свидетеля по факту хищения выделенных полку 4 млн. санаторно-курортных. В списке получивших деньги была и моя фамилия. Может, вернут?). Путевки — это еще по 500 долларов на человека. Всего за десять лет в Чечне перебывало около миллиона военнослужащих.

Далее. Если верить сведениям, имеющимся в одном из Управлений Минобороны (полагаю, их можно считать официальными), в Чечне было убито более семи тысяч военнослужащих. За гибель солдата выплачивается единовременное пособие в размере 100 окладов плюс надбавки (мой сержантский оклад в 2000 году составлял что-то около 800 рублей, со всеми надбавками пособие по гибели получалось порядка 120 тысяч). 120 000 умножить на 7000 получается 840 млн. рублей.

По тем же данным, санитарные потери составили более 50 тысяч человек. За ранение государство выплачивает 25 окладов (порядка 25 тысяч рублей). 50 000 человек умножить на 25 тысяч рублей — 1 млрд 250 млн рублей.

Суммируем, переводим в доллары, получаем: 2 миллиарда 356 миллионов. Цифра, понятное дело, не точная, но порядок сумм верный.

Это — только то, что государство обязано было выплатить «боевыми» и компенсациями. Без учета лечения и медицинского обслуживания инвалидов, без учета медикаментов, протезов, аппаратов Иллизарова, колясок, пандусов в домах, автобусах и метро, пересадок отказавших почек и обеспечения жильем. Это без учета надгробий («Новая» уже писала о том, что в Нижнем Новгороде погибшим солдатам ставят пластиковые надгробья), гробов, транспортировки тел, воинских почестей и салютования. Что, кстати, тоже недешево — выстрел из АК стоит один доллар. Залп семи человек — 21 доллар. Один салют обошелся бы в 147 тысяч долларов. Это без учета поиска и опознания останков и выкупа военнопленных. Без учета памятников, мемориалов, музеев, переименования улиц (Кадырова в расчет не берем) и госсзаказа на военно-патриотические фильмы. Это без учета выплат гражданам России за уничтоженные дома, потерянное имущество, убитых людей, травмы, ранения, вынужденное переселение и моральный ущерб.

Всего набирается на суперсовременный авианосец со всей начинкой.

Как выплачиваются эти деньги, говорить излишне. Суды до сих пор завалены исками солдат к государству.

Когда жизнь солдат, которых государство будет готово потерять в очередной «политической» войне будет сопоставима со стоимостью авианосца, это и будет самым сильным сдерживающим фактором.

Пока же рядовой пехотинец получает в армии триста рублей. Даже не так — государство покупает его за триста рублей за семьдесят килограмм живого веса. По четыре с полтиной за кило пушечного мяса. Втрое дешевле картошки, которой его кормят.

Кстати. Впервые платить своим солдатам стал Петр Первый. В 1711 году был принят тарифный табель, в котором были прописаны оклады военнослужащим. Примечательно, что зарплата дифференцировалась по национальному признаку, и русские в этом случае оказывались в проигрыше. Так, например, русский прапорщик получал в полтора раза меньше иноземного — 50 и 84 рубля соответственно. Русский майор получал уже почти в три раза меньше наемника — 140 и 360 рублей. А вот зарплата «полных генералов» разнилась не сильно — по 1800 и 2160 целковых на душу. И только генерал-фельдмаршалы получали по семь тысяч в месяц независимо от национальности.

Помимо окладов Петр Первый ввел и систему премий. Например в русско-шведской войне за пленного неприятельского генерала выплачивалось 2000 рублей, полковник оценивался в 1000, рядовой — в 5. За каждого убитого неприятеля русский солдат получал три рубля — деньги по тем временам неплохие. За двух убитых врагов можно было купить корову.

Кстати. Самая большая премия за всю историю войн в регулярной армии была выплачена Александром 1 в войне с Наполеном. Помимо бессмертия и всемирной славы Михаил Илларионович Кутузов получил за Бородино 100 тысяч рублей. Сумма по тем временам просто космическая. Если переводить в валюту Великой Отечественной — хлеб — то получается 20 000 000 килограмм муки. Впрочем, в современных деньгах, если учесть поставками хлеба из Канады, это было бы и не так уж много — всего полтора миллиона долларов. Ничего не поделаешь — инфляция. Второй герой Бородино Барклай де Толии получил за сражение — 50 тысяч. Кроме них бриллиантовыми орденами, именным оружием и денежными премиями были награждены многие офицеры и солдаты.

Кстати. Современные «президентские» также не являются новшеством. Выплата боевых была введена еще в гражданскую войну. Так, например, согласно приказу Реввоенсовета от 01.05.1918 «обыкновенный взводный и квартирмейстер» получал триста рублей, тогда как «боевой взводный» — 350. Командир роты «обыкновенный» получал — 350 рублей, “боевой» — 400. И только солдаты получали одинаково что на передовой, что в тылу — 50 рублей плюс натуральное довольствие.

Приложения:

Приказ Реввоенсовета Союза CСР

№ 130 от 22 июля 1930 г.

Ст. 53. «… Военнослужащие рядового и младшего начальствующего состава сверхсрочной службы получают оклады по 6-ти разрядной тарифной сетке в зависимости от должности…

а) … в артиллерийских, механизированных и бронепоездных частях — 7 рублей 50 коп. в месяц

б) всем остальным — 6 р. 00 к. в месяц.

Начальнику Финотдела при НКС

Сведения о денежных суммах и документах, утраченных на Северном Фронте во время боевых действий на 15 сентября 1941 года.

№ Виновные лица сумма Меры, принятые в отношении виновных

1245 сп, фамилия начфина н/и.357000Зарыты в землю при окружении

2466 сп, фамилия не известна7429 Деньги пропали с начфином во время бомбежки

3605 артполк146000Начфин оставил ящик с деньгами на переправе. Начфин осужден на 10 лет

Комментарии:

Карпов Владимир Васильевич (Герой советского Союза, разведчик): «Я взял 79 языков и ни рубля ни за одного не получил. Вообще за всю войну я ничего не получал, хотя и подбивал танки. Это не полагалось. Это работа моя была. Была норма — за 25 языков давали Героя. Меня трижды представляли, а наградили один раз. Вернулась резолюция — «вы думаете, кого представляете?» Я год назад был в штрафной роте, враг народа, а теперь Герой… Только с третьего раза дали Героя. За орден Ленина и за Звезду платили 50 руб в месяц. За «Красное Знамя” — 25 руб… Это была ежемесячная прибавка, но после войны её сразу отменили. А в штрафбате вообще ничего не полагалось, ни копейки. Ни за что. Вообще, солдаты деньги на руки не получали. А когда я стал офицером, тут же написал аттестат матери и опять ничего не получал. Первые деньги увидел только после Победы».

Семен Ария (воевал в реактивной артиеллирии, ныне — известный адвокат):

— Солдат на фронте подписывылся на 10 месячный заем и его содержание уходило на эту подписку. В год на займы забирали десятимесячный оклад, и только за два месяца деньги выдавались на руки. А деньги были вообще грошевые — их хватало от силы на пару пачек махорки. Ездили военторговсике лавочки, и там можно было чем-то отоварится — конвертами, зубной пастой. За ордена в те времена полагалось, если не ошибаюсь, порядка 25 рублей. Что касается выплат за подбитые танки — я впервые слышу об этом. По-моему, это все домыслы.

Михаил Борисов (артиллерист, Герой Советского Союза. В бою под Прохоровкой подбил 8 немецких танков. Занесен в Российскую книгу рекордов Гинесса, как человек, подбивший наибольшее количество танков в самом крупном танковом сражении):

— Мне выплатили все — по пятьсот рублей за семь танков. А вот восьмой не засчитали — он не загорелся, а просто остановился, но причина была не ясна. Поэтому я говорю, что подбил семь с половиной танков. А за семь штук я получил. Деньги, правда, выдали намного позже, после госпиталя уже. Но эти деньги — они же ничего не стоили. А потом было такое правило — личные деньги отдавались в фонд обороны. Но у нас премии за танки платили всем — это было обычным явлением. А вот за самолеты не платили. Мы за Доном сбили немецкий самолет, но нам не заплатили ни копейки — потому что стрелял весь полк. А попала всего одна пуля и прямо в сердце пилоту. Кому платить? Да тогда никто и не ждал этих денег. Важнее была наша общая задача. А деньги и цены не имеил, только у местных жителей можно было купить табак, может молоко. Но цены были дикие. Хлеб стоил что-то в районе 500 рублей. Бутылка водки, я это точно запомнил — 800 рублей*. За Героя и ордена я получил деньги только в 44 году».

Прим: госцена бутылки водки во время войны -11 р.40 коп.

Солдату в Чечне полагается:

1– полтора оклада.

2 — боевые от 810 до 950 рублей в сутки.

3 — полевые (55 рублей в сутки) в двукратном размере.

4 — Зачет месяца службы за полтора, и месяц за два при участии в боях.

5 — два оклада при увольнении.

6 — бесплатное погребение.

7 — 12 000 тыс. рублей на установку памятника (при этом Министерство обороны обязано «определять качественные параметры и требования к ритуально-похоронной продукции и надгробным памятникам»)

8 — Дополнительные продукты питания: «в стуки мясо или сало шпик — 100 г; масло коровье — 10 г; консервы рыбные — 50 г; молоко цельное сгущенное с сахаром — 20 г; сахар — 30 г, печенье — 50 г, чай — 1 г; поливитаминный препарат "Гексавит" — 1 драже. Курящим вместо сахара разрешено выдавать пачку сигарет”.

9 — Участники боевых действий пользуются правом внеконкурсного поступления в государственные и муниципальные средние профессиональные и высшие профессиональные образовательные учреждения.

Как выполняется:

1 — выполняется.

2 — Боевые выплачиваются «за непосредственное участие в боях». На деле же в штабы приходят разнарядки, в которых расписано сколько дней и какой части можно выписать. Дальше хоть обвоюйся, больше, чем в разнарядке не получишь. Да и то, что навоевал — тоже далеко не всегда.

3 — За период «непосредственного участие в боях» выплата полевых почему-то не производится..

4 — выполняется.

5 — выполняется.

6 — выполняется.

7 — Вспомните пластиковые надгробья.

8 — Зависит от совести зампотыла, старшины и бойцов роты матобеспечения. Воруют, конечно. Но мы, как правило, получали все, даже «Гексавит».

9 — как правило, выполняется.

Но это только то, что прописано в законе. Самое интересное происходит при увольнении. При дембеле солдат обязан сдать в целости и сохранности выданные ему бронежилет, саперную лопатку, каску и проч. Доводы о том, что все это отдано старшине, не рассматриваются. Каска есть? Нет. Свободен. Распишись за удержание из оклада. Лично меня таким образом кинули долларов на триста. Вычли и амортизацию за неизношенное обмундирование — бушлат и ватные штаны выдаются на два года, а я прослужи в Чечне всего полгода. Еще долларов сто. Слава Богу, про спальный мешок не вспомнили.

Жизнь на чаше весов

В Красногорском госпитале медленно умирает летчик-«афганец».

В декабре 1986-го в Афганистане Александр Дундич до последней минуты пытался удержать управление подбитым вертолетом. Благодаря ему спаслись 12 человек. Он — не успел. С тех пор Александр буквально живет в госпиталях. Из двадцати послевоенных лет десять он провел на больничной койке. За это время ему было сделано сорок семь операций. Но ничего не помогает. У него сломан позвоночник, отказали почки, и Александр медленно умирает. Последние полтора года Дундич безвылазно находится в госпитале имени Вишневского в Красногорске.

— Не вовремя вы, — говорит дежурная сестра, когда я называю фамилию Александра Дундича, — Он еще от наркоза не отошел, спит. Опять операцию делали — сорок восьмую уже по счету. Свищ все никак не затянется. Уже десять лет…

Она ведет меня в палату. В коридоре курят двое солдатиков. У одного почти совсем сгоревшая голова — волосы остались только над левым виском, остальное — красные бугристые язвы. Но лицо не затронуто. И глаза в порядке. Повезло.

Александр Дундич лежит, укрывшись одеялом до подбородка. Наркоз еще не отошел и говорит он медленно.

— Садись. Бери вон стул. Я, с твоего позволения, лежа буду.

— Может, я потом приеду? — я чувствую, что лишний.

— Да ладно, садись. Поговорим. Значит, когда это все случилось, да? В восемьдесят шестом. На подлете к Гардезу. Мы уже садились, уже показалась взлетка…

Показалась взлетка и Дундич потянул рукоятку шаг-газа на себя. Вертушка, как обычно, на долю секунды провалилась в невесомость, затем снова зацепилась за воздух и пошла ровнее. Осталось перевалить через излом, и они дома.

Это был обычный рейс, каких за полгода войны Дундич выполнил уже десятки. На этот раз он должен был перебросить десантников, двенадцать человек, из Кабула в Гардез. Дорога недолгая, почти все время над равниной, только на подлете горы, но ничего сложного этот рейс не предвещал. Обычная работа.

Гардез растянулся по пустыне плоским блином и заслонил горизонт. Взлетка увеличилась до размеров простыни, и Дундич пошел на снижение.

Два дымных следа он увидел как-то сразу и сразу понял, что это ракеты. Дальше все происходящее воспринималось рывками и очень быстро.

Первая ракета ушла выше, и он еще успел заметить её дымный след над кабиной. Вторая ударила в задний створ, ближе к двигателю. Вертолет дернуло, развернуло боком и бросило на скалу. Осколки лопастей брызнули в разные стороны. "Только бы в кабину не попало…" Освободившийся от винта двигатель взревел, в отсеке заорали десантники, взлетка накренилась и задралась в небо, земля стала вертикально, и по ней, размахивая руками, к падающей машине бежали люди…

От удара перед глазами все поплыло, охватила слабость, но сознание не ушло. Дундич успел еще сообразить, что вертолет упал на небольшую площадку на краю обрыва, и, раскачиваясь, завис над пропастью. Как в кино. Бровка обрыва — середина весов. На одной чаше — жизни 12 пацанов, которые своим суммарным весом удерживают машину на уступе. На другой — его, Дундича, жизнь. Он живет только до тех пор, пока в хвосте сидят двенадцать десантников. Они живут до тех пор, пока он пытается держать машину. Все просто. Так уж получилось. Никто не виноват. Но кому-то надо умирать. Александр решил, что его жизнь весит меньше, чем жизни двенадцати пацанов, и приказал прыгать им.

— О себе я тогда как-то не думал. Главное было спасти пассажиров. Машина сползала вниз и я орал, чтобы прыгали. Пытался как-то держать вертолет, регулировать его рулями, чтобы подольше удержать на обрыве…

Когда последний десантник выпрыгнул, вертолет качнулся еще раз, а затем, унося в своей кабине Александра Дундича, перевернулся и полетел вниз.

— Помню еще, далеко внизу увидел землю и подумал: "Это конец". Потом — удар и темнота…

От падения вертолет загорелся. Когда десантники спустились вниз и вытащили Дундича из огня, он был уже почти мертв — при ударе ему переломило позвоночник, раздробило руку и почти оторвало ногу — она держалась только на штанине и сухожилиях.

Очнулся он в комнате с белыми стенами. Рядом была женщина в халате. От неё вкусно пахло сигаретами.

— Где я?

— В госпитале. В Кабуле, — ответила женщина.

— Почему я не чувствую ног? Ноги на месте?

— На месте. У тебя сильный ушиб. Это пройдет. — Она говорила с ним, как с ребенком.

— Я хочу видеть свои ноги. Подними меня.

Женщина откинула одеяло и приподняла ему голову. Ноги были на месте. Правая вроде в порядке, а левая изуродована так, что страшно смотреть. Но врачам все же удалось собрать её по кусочкам и прилепить на место.

— Дай закурить.

Женщина зажгла сигарету и поднесла к его губам. Затянувшись два раза, Дундич снова потерял сознание.

Когда он очнулся окончательно, в палате никого уже не было. Потом пришли врачи. Говорили, что состояние стабильное, что все будет хорошо. А его мучил один вопрос — почему тело его кончается на поясе, а дальше — чужие, будто приставленные к этому телу ноги?

— Первые полгода я ног вообще не чувствовал. Врачи не стали мне говорить, что позвоночник сломан. Говорили — ушиб, а я никак не могу понять — ушиб ушибом, но почему же я ноги-то не чувствую? Потом сказали почему… Это был удар. Жить не хотел. Гнал жену от себя — живи сама, у меня теперь не жизнь, борьба. Но у меня дети были маленькие, только они меня и удержали. Как всякий мужик, я обязан был поставить их на ноги. Только ради них и начал жить, бороться. Надо было учиться всему заново…

Надо было учиться всему заново и для начала надо было научиться сидеть. Год он пролежал без движения, и организм попросту отвык от вертикального положения. Как только медсестры чуть-чуть приподнимали его над подушкой, он сразу терял сознание. Но упрямо тренировался. Через какое-то время мог сидеть уже минуту, прежде чем сваливался в обморок. Потом две. Потом — пять, десять, пятнадцать. Рекорд — три часа.

Как только научился сидеть, начал делать упражнения для ног. Дважды, трижды в день по двадцать тысяч раз сжимал и разжимал пальцы. То есть пытался сжимать и разжимать — ноги оставались бесчувственными. Но он боролся. И когда через полгода на правой ноге зашевелился палец, на это сбежался смотреть весь госпиталь.

— Это было как чудо. Тогда я поверил, что буду ходить. Что инвалидная коляска мне не понадобится. Начал учиться стоять. Тоже с одной минуты. Мужики к стенке поставят — я стою.

Для того, чтобы выбраться из той пропасти под Гардезом, куда он свалился вместе с горящим вертолетом в декабре восемьдесят шестого, Александру Дундичу понадобилось много лет. Каждый день для него был сражением, каждый день он ставил новый рекорд — в минутах, потом в шагах, потом в метрах. Сначала на костылях, потом с двумя тросточками, потом с одной. Очередной рекорд — сто шагов без посторонней помощи — означал для него, что следующая ступень в возвращении к нормальной жизни взята. Тренировался каждый день, шаг за шагом, час за часом.

Только один раз у него был перерыв — когда он упал. Уборщица мыла пол, Дундич стал обходить её, но на мокром линолеуме ноги разъехались, и Александр полетел спиной прямо на ведро. Каким-то чудом еду удалось перевернуться и упасть на живот. После этого неделю не вставал — не мог побороть страх. И с тростью больше никогда не расставался.

Когда сняли с позвоночника шарниры — две металлических пластины, соединенные между собой болтами — начал ходить в спортзал. Упросил командование отвезти его к Дикулю и тот согласился взять его к себе. Госпиталь выделил машину, и каждый день Дундича возили к академику на занятия.

— Он отобрал у меня тросточки и стал учить ходить по стенке. А однажды завел меня в узкий коридор — такой узкий, что, расставив руки можно было дотронуться до обоих стен — но это для страховки, за стены он мне держаться не разрешил — поставил посередине и говорит — иди. И я сделал два шага. Это была победа. Радость была великая. Я снова мог ходить.

А потом опять все стало плохо. Пришла боль и больше не покидала его ни на секунду. На спине опять открылась рана, пошли свищи. Раздробленная нога так и не срослась, от нагрузки осколки кости сместились и полезли наружу. Загнила кость, начался остеомиелит. Свищи не зарастали целый год, и снова стал вопрос об ампутации.

В 93-м ребята из областной организации воинов-афганцев сумели организовать Дундичу бесплатное лечение в Германии. Добирался туда Александр транспортным самолетом — это был последний год, когда в Германии еще стояли наши части.

— В России я гнил семь лет. Семь лет у меня на спине была дыра, которая никак не затягивалась. Уже было видно позвоночник. В Германии меня залечили за четыре дня. Заштопали, на следующий день: "Александр, ауфштейн", — и я встал. Я не могу сказать, что у них врачи лучше — наши им ничуть не уступают, как мне ногу сумели спасти, до сих пор не пойму. Но вот лекарства…

Лекарства оказались большой проблемой. Когда Александр вернулся из Германии, выяснилось, что на Родине теперь все решают деньги. Заниматься у Дикуля он больше не мог — тому тоже надо было платить за аренду, и клиника стала платной. И лекарства тоже стали платными. Опять начались нагноения, и больше их загасить уже не удавалось. Он жил в госпиталях, а домой приезжал как в гости. За это время его резали, чистили и сшивали сорок семь раз. Все это привело к тому, что у Александра отказали почки.

— Двадцать лет день за днем мне кололи антибиотики. Я ж тогда не знал, как это вредно. И, естественно, посадили почки… Уже полтора года я лежу на гемодиализе — процедуру приходится делать каждые три дня. Иначе я умру. Теперь мне нужна операция по пересадке почек. Это единственная моя надежда. Надежда пожить еще хоть немножечко…

Но эта надежда очень слаба. В России трансплантация сейчас практически вне закона. Врачи не могут проводить операции по пересадке органов из-за страха уголовного преследования. Александра опять готовы принять в Германии, но на этот раз за операцию придется платить. Нужны деньги. Очень много денег — несколько десятков тысяч евро. Такой суммы у бывшего воина-афганца, кавалера ордена Красной Звезды, командира экипажа Ми-8 Александра Дундича, естественно, нет. Пенсию он получает по выслуге, по закону время пребывания в госпитале считается как день за три, и фактически получается, что Александр Дундич отслужил в армии пятьдесят лет. За эти полвека службы государство начислило ему шесть с половиной тысяч рублей. Двести двадцать долларов.

— В Московской области нас афганцев, инвалидов 1 группы, несколько лет назад было 120 человек. Сейчас половина, наверное, уже умерло. Неужели нам так сложно помочь? Неужели у правительства не найдется денег на то, чтобы оплатить лекарства полусотне ветеранов? Я не боюсь умирать. Просто жить очень хочется…

Приходит врач и Дундича увозят на очередную процедуру. Снова чистить свищи. Снова колоть антибиотики, от которых у него отказывают почки, отчего не заживают свищи. Замкнутый круг, выход из которого можно купить только за деньги.

Я выхожу на улицу. Обгоревшего солдатика больше нет. Вместо него другой, с перебитыми ногами. Я прохожу через КПП и направляюсь через поле к станции. Пахнет летом и свежескошенной травой. На небе собираются тучи — будет дождь. Но я не думаю об этом.

Я думаю о том, что за моей спиной в палате умирает человек, который спас двенадцать жизней и вот уже двадцать лет расплачивается за ту последнюю секунду своей войны, когда мужество в нем перебороло страх смерти и он вместе с машиной полетел в пропасть.

Если он не найдет деньги на операцию, он умрет.

P.S. Помочь Александру Михайловичу Дундичу можно, переведя деньги на его счет, или передать лично, позвонив ему домой: 503-15-31. Трубку возьмет его жена, Ольга Васильевна. Или сыновья — Александр и Дмитрий.

Реквизиты центрального отделения 8641 Сбербанка России г. Москвы:

Счет МФР 30301 810 5 0000 06 03 836

БИК 0445 25 225

ИНН 7707083893

Корр. счет Сбербанка России

30101810400000000225

филиала 8641/01584 счета 42301.810.1.3824.2717704

Лайс

Спустя шестьдесят лет Александр Лайс повторил подвиг Александра Матросова.

В расположении 45-ого разведывательного полка ВДВ есть стела памяти. На черном мраморе выбиты фамилии десантников, которые погибли в двух чеченских войнах. Одной из последних здесь появилась фамилия Александра Лайса — у части долгое время не было денег, чтобы установить мемориальную доску с его именем.

Когда капитан Владимир Шабалин приезжает сюда, он привозит единственную оставшуюся в батальоне фотографию Александра и живые цветы. По традиции ставит стакан водки, накрытый черным хлебом. И долго стоит возле памятника, вглядываясь в лица тех, кто не вернулся с войны.

— Вот, здесь все его данные, — протягивает мне штатное расписание второй роты заместитель командира батальона майор Агапов. Я читаю: «Лайс Александр Викторович, гвардии рядовой, пулеметчик, уроженец села Ненинка, 1982–2001…»

Александр Викторович… Тогда, в две тысячи первом, ему было всего девятнадцать лет. И все звали его просто Сашка — Сашка Лайс. Он погиб седьмого августа, через неделю после того, как приехал на войну.

— Я видел его всего один раз, — говорит майор Агапов. — В Ханкале, я тогда был «принимающим» офицером, а их команда как раз прибыла в Чечню. Не могу сказать, что он как-то сразу бросился в глаза. Нет. Обычный парень, рядовой боец. Не было в нем чего-то героического, солдат как солдат. Но мне он почему-то запомнился. Из-за фамилии, наверное. А может, потому что добрый был… Вот, возьмите его фотографию. С возвратом.

Лайс ушел на войну из маленькой алтайской деревеньки Ненинка. Он прожил там десять лет. Последний год перед армией Саша жил с бабушкой и дедушкой. Его мама и сестренка с отчимом, потомком депортированных немцев, уехали в Германию. Они были уверены, что сын, окончив лицей в Бийске, приедет к ним. Но началась вторая Чечня, и Саша сделал свой выбор. Он даже и не пытался «косить» от армии, хотя у него были для этого все основания и возможности. Служить Лайс пошел добровольно.

Сейчас его учительница, Наталья Каширина, вспоминает, что, в отличие от многих своих сверстников, Саша служить в армии хотел:

— Вы знаете, он не увиливал от службы. Саша был из числа тех людей, для которых такие понятия как «долг», «Родина» — не пустые слова. Он знал, что ему нужно защищать Отечество. И он в армию с удовольствием пошел.

Елена Ивановна и Александр Иванович получали письма и фотографии от внука практически каждую неделю. Они хранили их дома и перечитывали вечером за чаем. Последнее письмо из Москвы, где служил Александр, они помнят наизусть: «Здравствуйте бабушка и дедушка. Как у вас дела? Как погода? У меня все хорошо, жара стоит невыносимая. Через неделю мы должны улететь в Чечню, но вы пишите мне в часть. Эти письма будут пересылать нам. Ну, а так все нормально. Я вам пару дней назад выслал три письма сразу; в них 12 фотографий. Напишите, получили или нет. А до этого я вам выслал пленку в письме. Ну, ладно, не волнуйтесь, я вам буду писать. Когда вы письмо получите, я уже буду в Чечне, отправка 24 июля. До свидания. Ваш внук».

Спустя две недели он погиб.

Выписка из наградного листа на рядового Лайс А.В.

«07.08.2001 разведывательная группа осуществляла поиск складов, схронов и тайников с оружием, проводив разведывательно-поисковые действия в районе населенного пункта Хатуни. Во время движения группы дозор обнаружил отряд противника в количестве пятнадцати человек, следовавший в направлении дороги Киров-Юрт — Агишты с целью организации засады на колонну центроподвоза. По приказу командира группы капитана Шабалина В.В разведчики сходу вступили в бой, нанеся противнику огневое поражение с фланга…»

С капитаном Владимиром Шабалиным мы встретились в курилке второй роты.

— Расскажи про тот бой, — прошу я его.

Владимир морщится:

— Я не люблю вспоминать об этом.

— И все же…

…В тот день, 7 августа 2001 года, группе была поставлена задача по организации засады на одной из троп боевиков. На тот момент банды сильно активизировались в районе, и командование полагало, что боевики могут попытаться напасть на тыловую колонну, которая должна была доставить в отряд продукты питания и воду. К тому же информация о готовящейся засаде уже поступала.

— Мы решили воспользоваться этой колонной, как приманкой и выманить «чехов» с гор, — говорит Шабалин. — Иначе их оттуда никак не достать. Сельментаузен — такое село, в котором советской власти не будет никогда. Недалеко от границы с Грузией, со всех сторон хребты. Там очень удобные подходы, можно и раненных эвакуировать и боеприпасы незаметно доставлять.

Вышли на рассвете, задолго до выдвижения колонны. По плану, отряд должен был опередить боевиков и организовать противозасаду. Судя по карте, это можно было сделать только в одном месте.

В первой половине дня все шло как по писаному. Колонна выдвинулась в назначенный срок, отряд к тому времени уже выходил в заданный район. Боевики, в свою очередь, клюнули на приманку и стали готовится к засаде. Казалось, что и колонна, и «чехи», и десантники встретятся в нужном месте в нужное время. Но…

Война — такая штука, что она не начинается по чьему-либо хотению. На каждое действие есть тысяча противодействий — от не вовремя выпавшего снега до замыслов врага. Можно месяцами рыть фортификации и минировать зеленку, можно пристреливать позиции и до дыр стереть карты, вычерчивая хитроумные планы — и ничего не произойдет. Но стоит только оказаться в самом неудобном месте в самое неподходящее время, например приспустить штаны под кустиком, как в тебя сразу же начинает стрелять какая-нибудь бородатая дрянь.

Групп Шабалина шла впереди отряда в головном дозоре. Она прошла исходную точку на двадцать минут раньше основных сил и «чехи» попросту не заметили её и беспрепятственно пропустили. Однако и десантники не заметили чехов и продолжали движение.

Они вышли на боевиков с фланга. Все произошло очень быстро. Рядовой Кузин, который шел первым в дозоре, поднял согнутую в локте руку вверх — «чехи!» и несколько раз опустил её вниз — «много». И тут же началась стрельба.

— Мы столкнулись с ними практически нос к носу, — вспоминает Шабалин. Они никак не ждали нас так рано да к тому же с этой стороны, и готовились встречать отряд, который должен был подтянуться минут через двадцать. Их командир в это время рассаживал боевиков по позициям. Кузин первым же выстрелом снял его из «бесшумки» и еще одного ранил. Мы, в свою очередь, ждали этой встречи, но оказались в очень уж неудобном месте — между двух высот, как на ладони. Тропинка там изгибается буквой «Г», мы выскочили из-за поворота, и… Там даже травы не было, чтобы укрыться.

Прежде чем погибнуть, чеченский полевой командир все же успел грамотно распределить своих бойцов. Боевики оказались в более выгодном положении. Тремя стволами с господствующей высоты они прижали группу к земле, а остальные начали расстреливать разведчиков с безымянной сопки справа. Получилось так, что десантники попали в ловушку сами.

Огонь был настолько плотный, что, казалось, невозможно поднять голову. Отход отрезала еще одна группа «чехов» в несколько человек, которые заняли позиции около обрыва. К тому же отходить было нельзя — впереди остались двое дозорных — Сагдеев и Кузин.

Первыми же выстрелами Сагдеева тяжело ранило. Ему пробило челюсть, разорвало кисть правой руки и сильно раздробило бедро. Отстреливаться он уже не мог.

— Он лежал прямо на тропинке, на спине, и каждая обезьяна считала своим долгом выпустить по нему очередь. Мы огнем прижимали их к земле, как могли, но нам самим не давали поднять головы те трое, которые были на высоте. И все же мы не позволили им вести прицельный огонь, — говорит Шабалин.

Позже, после боя, в обмундировании Сагдеева насчитали одиннадцать дырок. Одна из пуль попала в висевшую на его ремне гранату Ф-1, но не смогла пробить её прочный корпус.

Группа залегла, прижатая огнем к земле. Долго так продолжаться не могло. По рации Шабалин вызвал артиллерию. Первые снаряды легли дальше чем нужно, и, корректируя огонь, Шабалин, сам того не желая, начал выдавливать «чехов» на себя. Боевики решили уйти из-под обстрела, прижавшись вплотную к группе. Десантники стали готовиться к рукопашной.

— Они подошли в упор. «Чехи» слышали даже мои переговоры по рации, как мне отвечают с той стороны. Мне говорили: «Держись мы уже на подходе», а они орали в ответ: «Давай-давай, подходи, мы покажем тебе ближний бой!» Нас разделяло метров пятнадцать, наверное.

На этих метрах оставались еще раненный Сагдеев и зажатый в ложбинке Кузин. Боевики предлагали тому сдаться, но он в ответ кричал, что русские не сдаются, и забрасывал их гранатами.

— Они вычислили, что я — командир группы и начали стрелять прицельно по мне, — вспоминает Шабалин. — Помню, били «подствольники», но меня все время спасала кочка перед головой, гранаты ударялись об неё и рвались на той стороне. В общем, положение было очень серьезное. Долго мы бы не смогли здесь отстреливаться, но и уйти не могли тоже — тогда «чехи» убили бы Сагдеева и Кузина. Я приказал Лайсу приготовится к броску.

В следующий момент Александр Лайс совершил подвиг.

Понимал ли он, что это смерть? Наверное, да. Не мог не понимать. Подвиг не бывает не осознанным. Но он не думал о ней. Он просто делал свое дело. Бояться уже не было времени, жизни оставалось меньше секунды — столько, сколько нужно, чтобы шевельнуть пальцем снайперу в кустах.

И он успел.

Он привстал на одном колене, закрыв командира собой.

— Я тогда ничего не понял, — продолжает Шабалин. — Лайс был справа от меня, и я приказал ему изготовиться к броску. Ну, как, изготовиться, там же не присядешь на низкий старт. Он так, полулежал-полусидел на одном колене и стрелял длинными очередями. Потом приподнялся на секунду и снова осел. Повернулся ко мне и говорит: «Меня ранило». Помню, я заметил еще кровь у него на губах. Я ему говорю: «потерпи немного, сейчас мы тебя сменим». Тогда он снова начал стрелять, он выпустил еще очереди четыре, наверное. После чего доктор оттащил его назад и под огнем начал перевязывать.

Пуля вошла Сашке под горло. Еще какое-то время он был в сознании и Шабалин даже понадеялся, что все обойдется и ранение окажется не таким уж и серьезным, как он посчитал сначала. Потом доктор потянул Шабалина за рукав: «Я не могу остановить кровь, у него внутренне кровотечение». И тут же Сашку повело, он закачался, потерял сознание и очень быстро умер.

— Он умер. И как раз уже команда подошла, то есть время подошло команду подать «приготовиться к рукопашной». «Чехи» подходили все ближе. Такое ощущение, что как если бы была шерсть на загривке, то она бы поднялась дыбом. Вот такое вот ощущение. Даже не страх, ярость такая. Вперемешку со страхом конечно.

До рукопашной дело так и не дошло. Боевики, забирая своих убитых и раненых, отступили. Преследовать их не стали — надо было эвакуировать своего раненого и тело пулеметчика Александра Лайса.

…Пишу эти строки и ловлю себя на мысли, что не получается называть его Александром. Для меня он — Сашка. Мы запросто могли встречаться на дорогах Чечни. Может, он ехал на одном из бэтэров прикрытия, сопровождая группу журналистов, среди которых мог оказаться и я. И мы могли бы прикуривать друг у друга, я называл бы его «братишка», и говорил бы ему «ты». Мы там всегда говорим друг другу «ты». Они все для меня — Сашки, Лехи, Андрюхи…

Боевики ушли быстро, как по команде. Бой закончился так же внезапно, как и начался. На тропинке остались лежать раненный, но чудом оставшийся в живых Сагдеев и совершивший чудо, но погибший Лайс.

Его сослуживцы, находившиеся в тот момент рядом с Александром, и видевшие результат его стрельбы, говорили, что Лайсу все же удалось убить того снайпера, который убил его.

Потом, после боя, «эфэсбэшники» сообщили, что десантники уничтожили пятерых боевиков. По крайней мере, именно столько свежих могил появилось в окрестных селах следующим утром.

Выписка из наградного листа:

«За образцовое исполнение воинского долга, самоотверженность, исключительное мужество и героизм, за заслуги перед государством и народом, проявленные в ходе проведения контртеррористической операции на территории Северо-Кавказского региона в условиях, сопряженных с риском для жизни, рядовой Лайс Александр Викторович достоин присвоения звания Герой Российской Федерации».

Сегодня Владимир Шабалин вспоминает тот бой спокойно. Его волнение выдают лишь руки — он не может удержать их на месте и постоянно мнет свой голубой берет:

— Могла ли это быть шальная пуля? Нет. Он же понимал, что вставать нельзя… И вообще, разговаривая об этом — могло быть, не могло быть, можно было сделать так, что бы такого не было. В принципе, можно было и так, чтобы такого не было. То есть он мог меня не закрывать. Это же порыв человека. Надо его внутренний мир смотреть, а не мой. Нужно оценить его поступок просто. Он встал и закрыл. Вот так. Если бы не закрыл, то группа все равно бы не погибла, там заместитель оставался, и солдаты были подготовлены. Не было такого, чтобы мы на тебя молились, командир, тебя берегли, потому что ты единственное спасение. Там все было организовано нормально. Просто солдат поступил так, как поступил, ну он поступил вот так вот. Такой человек, наверное, хороший. Да и вообще все ребята — никто же не струсил. Кузин до последнего отбивался, все гранаты перекидал — у него семь штук было, хотя мог бы затаиться или даже сдаться. Радист мой, доктор, заместитель — все дрались. И Лайс тоже…

Звание Героя Российской Федерации Александру Лайсу было присвоено посмертно. Но этим государство и ограничилось. Никто из администрации Президента почему-то не удосужился разыскать родственников Александра и вручить им награду. И только два года спустя десантники вместе с журналистами программы «Забытый полк» привезли из Германии Сашину маму в часть, где и передали ей Золотую Звезду сына.

Тогда же с ней встретился и Владимир Шабалин.

— В свое время был такой фильм — «Опаленный Кандагаром», — говорит он. — Там рассказывается про раненного офицера, которого спас солдат. А потом офицер повез тело этого солдата домой и родственники сказали ему: «Почему ты живой, а наш мертвый?» Так вот я очень боялся этой встречи, боялся услышать эти слова. Но у нас сложились хорошие отношения. Мы до сих пор общаемся. Наверно я, для них теперь тоже родной. Ведь я теперь должен прожить две жизни…

Он вдруг резко кидает берет на скамейку и смотрит мне прямо в глаза.

— Ты знаешь, это не первый солдат, которого я теряю на этой войне. И тот бой не был самым страшным. И все же… В тот раз все было по-другому. Раньше парни погибали в бою и у них не было выбора, а здесь… Это было самопожертвование. Но сегодня я думаю, что зря он это сделал. Наверное, лучше было бы, чтобы тот снайпер попал в меня. Ты только не подумай, я не суицидник какой и отлично знаю цену жизни, наверное, даже как никто. Но мне не нравится эта жизнь. У меня ж ничего нет за спиной — ни квартиры, ни денег, ни здоровья. Только три командировки на войну и четыре звездочки на плечах. И впереди тоже ничего нет. Вся жизнь — вот она — на погонах. Что дальше?

Шабалин не любит вспоминать вслух о том, что кому-то обязан жизнью. 7 августа празднует не второй день рождения, а день памяти по солдату, которого не уберег. Это день траура. И каждый год он привозит его фотографию сюда, к памятнику, и подолгу стоит со стаканом водки, вглядываясь в лица…

P.S. Совсем недавно у Саши Лайса родился младший брат. Его также назвали Александром. Крестил младшего Лайса главный священник ВДВ отец Михаил. А крестным отцом Александра стал капитан российских Воздушно-десантных Войск Владимир Шабалин.

Лишний человек на Пречистенке

Темная лестничная площадка захламлена так, что не повернуться. Журналы, коробки, набитый дореволюционными вещами шифоньер. Тусклая пыльная лампочка под низким потолком. Если бы я попал сюда в пять лет, я был бы в восторге. Таинственно и страшно, как в пиратской пещере. Если бы я попал сюда пять лет назад, я бы не смог здесь находиться — замкнутое пространство без путей отступления, одна граната в окно, и все.

Квартира 2«а». Обитая дерматином дверь изодрана, разбита. Инстинктивно ищу надпись мелом: «Не стреляйте, здесь живут люди».

Дверь открывается, и на меня через порог переливается война. Сколько раз я видел такие хибары в Чечне — темные, забитые русскими беженцами. Запах здесь такой… Я долго не мог понять, чем это пахнет — во всех жилищах одинаково; а потом понял: никомуненужностью.

— Проходите, пожалуйста. Правда, мы только что нагрели воду, хотели помыться … Мы — беженцы…

Кухня такая маленькая, что если встать в ее центре, то руками можно дотянуться до стен. Белье на веревках. Ведра с водой — на табуретках, на плите, на полу. Главное, есть газ и свет. Это жизненно важно.

Вдруг накатывает то странное чувство, которое всегда преследует меня на войне. Словно ты находишься в мультфильме. Умом понимаешь, что все вокруг — реальность, все происходит на самом деле и с тобой — черный каземат квартиры, русские беженцы, безнадега. Все это по-настоящему. Но поверить в это не можешь. Бред какой-то. Не бывает так. Не могут так жить люди в начале двадцать первого века. В центре Москвы. В день шестидесятилетия Победы.

Да, это не Грозный — Москва. Самый центр, Пречистенка, дом 35 дробь три. В этом предназначенном под снос доме уже двенадцать лет ютятся дошедший до Берлина ветеран Великой войны и его жена. Русские беженцы без гражданства.

Юрий Тимофеевич лежал на старой дореволюционной кровати. Ее металлические решетчатые спинки, изъеденные по бокам ржавчиной, скрипели при каждом движении. Хотя двигался он теперь мало. Тело стало слабым, и даже простое шевеление рукой давалось ему с трудом. Лицо провалилось, стало восковым, из-под волос поползла желтизна. В нем не было жизни. Такие лица я видел на войне у раненых.

Я сижу на табуретке напротив, смотрю в его глаза. Кажется, что на подушке лежат одни только глаза.

Юрий Тимофеевич — беженец. У него нет ничего, вообще ничего, даже паспорта.

Передо мной на кровати лежит больной, всеми брошенный русский человек, и никого это не волнует. Словно он живет в гетто. Москва с ее огнями, шестидесятилетиями, парадами, монетизациями и льготами — не для него. У него и льгот-то никаких нет, монетизировать нечего…

А еще раньше на этой же самой кровати умирал его фронтовой друг, кавалер ордена Александра Невского и двух орденов Красного Знамени командир батальона подполковник Апаринцев.

— Вон его портрет, — показывает рукой Юрий Тимофеевич.

На стене висят две фотографии. На одной в развалинах немецкого фольварка запечатлен молодой парнишка в камуфляжном маскхалате. Стоит, облокотившись на пробитую снарядом стену. Командир роты автоматчиков 177-го гвардейского полка лейтенант Юрка Лопатин.

На другой фотографии — красивый офицер. Породистое лицо, тяжелый взгляд. Полная грудь орденов-медалей. Подполковник запаса Борис Апаринцев.

— Никогда не прощу им его смерти, — говорит Юрий Тимофеевич.

И начинает рассказывать историю, которую я слышал неоднократно. Но все равно каждый раз — волосы дыбом.

До перестройки Лопатины жили в Тбилиси. У Юрия Тимофеевича, преподавателя артиллерийского института, было все, о чем человек может только мечтать. Жизнь. Победа. Мир. Двое сыновей. Жена. Трехкомнатная квартира. Любимая работа — артиллерия.

В конце восьмидесятых русским в Тбилиси стало плохо.

Лопатин решил перевезти семью в Россию. Благо в Москве жил командир его батальона полковник Борис Апаринцев.

Каждый раз, вспоминая о нем, Юрий Тимофеевич произносит одну и ту же фразу:

— Когда командир полка вручал ему орден Александра Невского, весь полк был построен в каре. И он вызвал Апаринцева в середину, чтобы все видели и слышали, протянул орден и говорит: «Скромнейшему из храбрейших, храбрейшему из скромнейших!» — Указательный палец Лопатина взлетает вверх, как у кролика из мультфильма про Винни Пуха.

Для него это очень важно — «скромнейшему из храбрейших».

Борис Апаринцев и приютил у себя Лопатиных. Когда-то в этой маленькой квартире была коммуналка и Апаринцев занимал в ней одну комнату. А еще раньше здесь был флигель для прислуги в одной из московских усадьб.

Несколько лет жили вместе; вместе и ходили по инстанциям, обивали пороги. Кроме удостоверения беженца у Лопатиных не было никаких документов. С развалом Советского Союза их паспорта вдруг стали недействительны и ветеран-разведчик превратился в бомжа. Без гражданства, без документов, без прописки, без медицинской помощи, без квартиры и без средств к существованию. Ему даже пенсию не выплачивали.

— Я не какая-нибудь шушера подзаборная, кого страна будет стесняться! Я кандидат технических наук. У меня тридцать семь научных трудов! У меня двое сыновей с высшим образованием, компьютерщики! На обучение каждого государство потратило пять лет и черт его знает, сколько денег, — кричит Юрий Тимофеевич, и его палец вновь буравит потолок. — И мы тут никому не нужны! Государство торгует гражданством, как пирожками. Вот-вот, смотрите, — протягивает он мне аккуратно сложенную газетную заметку. — Вот послушайте, как получают гражданство. Вот: на одном квадратном метре было зарегистрировано — сядьте, а то упадете — пятьсот азербайджанцев! Мне каждый раз говорят: дед, ну что ты гоношишься? Пятьсот долларов — и паспорт твой. А где я возьму пятьсот долларов? На четверых это две тысячи, для меня это немыслимая сумма. И потом, почему я должен платить? Это моя страна, почему я должен платить?

Он смотрит на меня в упор. Глаза его горят.

— Нас, беженцев из бывших республик, попросту выкинули на помойку… Старшему сыну уже раз десять предлагали ехать в Штаты — там он нужен, там его голова ой как ценится. А тут — нет. Но почему мы должны уезжать? Здесь моя Родина, здесь лежат мои фронтовые товарищи, я воевал за эту землю, почему я должен уезжать?

Юрий Тимофеевич вдруг замолкает. Взгляд его тяжелеет, становится рассеянным.

— Пять лет назад Боря Апаринцев умер. У него начались сильные боли…

О том, как умирал его фронтовой друг, Юрий Тимофеевич рассказывает очень тяжело. С долгими паузами. Палец над головой больше не взлетает.

— Он был ранен, с войны у него в спине — в позвоночнике — сидел осколок. Каждый шаг причинял ему острую боль. А подниматься сюда, в эту квартиру, на второй этаж, для него было просто невыносимо. Понимаете? Сходить за хлебом или за пенсией было пыткой. Он просил дать ему однокомнатную квартиру или комнату в коммуналке в любом районе Москвы, но на первом этаже или в доме с лифтом! Не дали.

…В тот день Лопатин и Апаринцев в очередной раз отправились обивать пороги в управу и выпрашивать комнату в доме с лифтом. Апаринцев уже почти не мог передвигаться самостоятельно.

— Завел я его в кабинет. А сам остался ждать в коридоре. Минут десять была тишина. А потом начались крики. Кричала эта женщина, к которой мы пришли. Я ее до конца жизни помнить буду. У нее красивое такое имя — Лилия. Лилия Скворцова. И вот она кричала так, что в коридоре было слышно: «Когда ж вы все передохнете!!!». Она буквально выпихнула его из кабинета…

Он снова замолкает.

— Конечно… Конечно, это моя вина… Если бы я успел его поймать, если бы я встал на полсекунды раньше…

После этого визита Борис Апаринцев уже не вставал с постели.

Он умер через три месяца. В этой же комнате, на этой же койке пять лет назад лежал никому не нужный парализованный командир пехотного батальона Борис Апаринцев, кавалер ордена Александра Невского и двух орденов Красного Знамени, и ему, еще живому, крысы глодали лицо.

— Я уходил в тот день куда-то… возвращаюсь, смотрю, а по нему крысы бегают. Я их согнал, а у него щека обглодана… И вместе с кровью на подушку слезы текут…

Конечно, обвинять женщину с красивым именем Лилия в смерти фронтовика значило бы заходить слишком далеко. Если только не делать поправку на то, что бездушие и хамство тоже способны убить. На то, что чиновники — наши слуги, а не господа. И помочь измученному болями старику с осколком в спине — их долг, а не подачка.

Прошло пять лет. Передо мной, на той же самой койке, в той же самой комнате лежит больной ветеран, русский беженец и рассказывает все ту же историю. И ничего не изменилось за это время.

А в трех километрах отсюда — на Красной площади — празднуют Девятое мая. Дикторы кричат в мегафон красивые слова про долг и Родину.

Говорят, один из симптомов синдрома посткомбатанта — обостренное чувство справедливости. У Лопатина оно обострено до предела. Его сыновьям в конце концов удалось устроиться на работу. Теперь они зарабатывают неплохие деньги. Сотни раз у него была возможность купить себе гражданство. Он не сделал этого. И семье запретил.

Все это время он обивает пороги, ходит по инстанциям, добивается, ругается и судится, судится, судится… Со всеми теми, кто забыл о том, что служит людям, а не люди ему. Со всеми, кто превратил свою работу в кормушку. Война его не закончилась и через шестьдесят лет. Кипы исков, газетных вырезок, документов, законов и кодексов громоздятся на полу, на столе, на стульях.

Я смотрю на Юрия Тимофеевича и думаю, что мы сами делаем свою жизнь такой. Не власть, не Путин, Зурабов или Иванов — они сами по себе, где-то там, за облаками, принимают законы о монетизации и крушат «ЮКОС». Им не до нас.

Именно мы — граждане России — отказываем нашим старикам в помощи. Не Путин же вышвырнул Апаринцева из кабинета — простая женщина, чья-то мать, чья-то жена. Дочь, племянница или внучка тех солдат, кто погибал в Сталинграде и на Курской дуге. Не Путин же требует с него деньги за гражданство — обычные русские мужики, сыновья, племянники или внуки…

Как-то очень быстро мы перестали быть нормальными. Всего за каких-то пятнадцать лет. В нагрудных карманах наших жилетов всегда заготовлена хорошая отговорка: я же плачу налоги, почему я еще должен думать о ком-то…

После смерти Бориса Апаринцева за эту квартиру развернулась настоящая война. Лопатиных пытаются вышвырнуть из нее всеми возможными способами. Постоянно звонят, угрожают отключить газ, воду, свет. Приходят какие-то мальчики в галстуках и предупреждают, что завтра начинают сносить дом и если они не уберутся подобру-поздорову, то пусть пеняют на себя.

— Каждые три месяца у чиновников случаются пароксизмы. Сорок квадратных метров — это только одна эта квартира. В нашем подъезде их четыре. Подъездов два. Посчитайте, сколько это денег. Сначала говорили, что этот дом подлежит сносу и мы должны отсюда съехать. Куда? Это никого не волнует. Квартиру мне, естественно, никто не даст. Я могу сейчас жить только на вокзале…

Его глаза опять загораются, палец вновь взлетает к потолку.

— Но я не прошу у вас квартиру, если вы такие нищие! Я сам могу купить себе квартиру! Только верните мне мои деньги! Россия, как правопреемник СССР, должна мне 2 миллиона рублей сегодняшними деньгами. Я обращался в Минфин — они же там не знают, что делать с деньгами, у них такой громадный Стабилизационный фонд… Я говорю: статья девятая «Закона о выплатах и компенсациях» позволяет в крайних случаях производить такие выплаты. Я посчитал, что у меня крайний случай — меня выгоняют на улицу, куда уж крайнее. Дайте мне мои деньги, я куплю себе квартиру, это же такая мелочь для бюджета! Отказали. В бюджете такой статьи, как Юрий Лопатин, нет.

Он снова замолкает. В соседней комнате работает телевизор. Тот же голос, что озвучивает криминальную чернуху, вещает о подвиге наших ветеранов.

Мы познакомились с Юрием Тимофеевичем три года назад. Я тогда делал сюжет о беженцах — тогда еще на телевидении можно было делать сюжеты о беженцах, — и Лопатин был главным героем. Мы пошли с ним в поликлинику.

— Здравствуйте, я беженец… У меня нет документов, мне нужна помощь…

Из поликлиники нас попросили удалиться. Чтобы снимать в государственном учреждении, требуется специальное разрешение. Чтобы помочь старому человеку, видимо, тоже.

Тогда мы обошли префектуру, управу, еще какие-то учреждения. Везде одно и то же. Люди в галстуках за добротными покрытыми сукном столами рассказывали мне, почему Лопатин не может жить в Москве. На мой вопрос: «А где он должен жить?» — они пожимали плечами и опять начинали рассказывать про закон и о том, что они обязаны его выполнять. «Вы же понимаете».

Я не слушал уже. Думал о том, что ценность человеческой жизни неабсолютна. Сто жизней этих костюмных людей не стоят и одной жизни Лопатина. И еще я думал про «БМВ», стоят у входа в эти госучреждения, и про то, что квадратный метр на Пречистенке стоит от пяти тысяч у.е.

В ноябре прошлого года Юрий Тимофеевич Лопатин гражданство все же получил. Для этого ему понадобилось двенадцать лет. Двенадцать! С немцами он воевал четыре года. Со своими — ровно втрое больше.

Теперь дело за пропиской. Очередной виток его личной войны, очередной кабинет, очередное лицо за столом, очередной враг. Теперь — в милицейских погонах.

— Вот. Николай Константинович Иванкин, майор. Начальник паспортно-визового отделения УВД ЗАО г. Москвы, район Хамовники. Человек, который обязан прописать меня в этой квартире. Обязан, понимаете? — Указательный палец буравит потолок. — Мне не нужно его разрешения. Прописка носит не разрешительный характер, а обязательный. Если я приду к нему и скажу: «Пропиши меня на Тверском бульваре, лавочка номер два» — он обязан это сделать. И мне плевать, как. Я был у него три месяца назад. Естественно, он мне отказал. Я послал письменный запрос — на каком основании? По закону он должен мне дать ответ в течение десяти дней, но прошло уже три месяца, а от них ни слуху ни духу…Сейчас мне надо составить иск против администрации Президента. Это последняя инстанция. Дальше мне бороться не с кем.

Я смотрю на него и вдруг ловлю себя на мысли, что это мое будущее лежит на кровати с восковым лицом и из-под волос ползет желтизна. Точно так же я буду лежать на старом диване через пятьдесят лет и получать на одиннадцатое декабря будильник в коробочке и медаль за освобождение Грозного. Очередной никому не нужный ветеран очередной никому не нужной войны.

У меня тоже слишком обострено чувство справедливости.

Я встаю, записываю телефоны, фамилии, статьи законов. Завтра буду звонить, ругаться, доказывать…

Я это делаю не для него. Для себя. Война — его и моя — продолжается.

А из окна такой замечательный вид на залитую огнями Пречистенку. Такие красивые «Мерседесы» припаркованы на обочине дома, в котором умирает на кровати никому не нужный ветеран Великой войны, дошедший до Берлина разведчик 177-го гвардейского стрелкового полка 60-й гвардейской стрелковой дивизии, полковник запаса Юрий Тимофеевич Лопатин.

Военно-полевой обман

В Чечне наступил мир, конца которому не видно

Война пахнет всегда одинаково — солярой, пылью и немного тоской.

Этот запах начинается уже в Моздоке. Первые секунды, когда выходишь из самолета, стоишь ошарашено, лишь ноздри раздуваются, как у коня, впитывая степь… Крайний раз я был здесь в двухтысячном. Вот под этим тополем, где сейчас спят спецназовцы, ждал попутного борта на Москву. У того фонтанчика пил воду. А вон в той кочегарке, за "Большаком", продавали водку местного разлива, с невероятным количеством сивухи. Кажется, все так и осталось с тех пор, как было.

И запах все тот же. Какой был и два, и три, и семь лет назад. Солярка, пыль и тоска…

* * *

Впервые я оказался на этом поле семь лет назад солдатом срочной службы. Нас тогда привезли эшелоном с Урала — полторы тысячи штыков. С вагонами не рассчитали, и нас утрамбовывали, как могли, набивали по тринадцать человек в купе, с шинелями и вещмешками.

В поезде было голодно. Хлеб везли в отдельном вагоне, и его просто не успевали разносить на коротких остановках, когда мы пропускали скорые на запасных путях, подальше от людских глаз. Если удавалось, мы меняли на жратву выданные нам солдатские ботинки.

В Моздоке нас вытряхнули из вагонов и старший команды, визгливый майор-истерик, напоминавший деревенскую бабу на сносях, построил нас в колонну по пятеро и повел на взлетку. Когда мы проходили мимо последнего вагона, из него мешками выбрасывали заплесневелый хлеб. Кто сумел, успел подхватить буханку.

Набирая нас в команду, кучерявый майор клялся, что никто не попадет в Чечню, все останутся служить в Осетии. Что-то кричал про принцип добровольной службы в горячих точках. Он вызывал нас по одному и спрашивал: "хочешь служить на Кавказе? Езжай, чего ты. Там тепло, там яблоки". Я ответил "да", а стоявший рядом со мной Андрюха Киселев из Ярославля послал его к черту с его Кавказом в придачу. В Моздок мы с Киселем ехали в одном купе.

Тогда здесь все было также, как и сейчас. Точь в точь, ничего не изменилось. Те же палатки, та же вышка, тот же фонтанчик с водой. Только народу тогда было больше, намного больше. Шло постоянное движение. Кто-то прилетал, кто-то улетал, раненные ждали попутного борта, солдаты воровали гуманитраку. Каждые десять минут на Чечню уходили набитые под завязку штурмовики и возвращались уже пустыми. Вертушки грели двигатели, горячий воздух гонял пыль по взлетке и было страшно.

Мы с Киселем лежали на траве и ждали, что будет с нами дальше. Кисель диктовал мне аккорды "Старого отеля" Агузаровой, а я записывал их в блокнот, вырезанный из толстой тетради. Мне всегда нравилась эта песня. А потом меня и еще семь человек отделили от остальных и повезли на "Урале" в 429-й имени кубанского казачества орденов Кутузова и Богдана Хмельницкого мотострелковый полк, расположенный тут же, в полукилометре от взлетки. Майор врал. Из полутора тысяч человек в Осетии остались служить только мы, восемь. Остальных прямиком отправили в Чечню. После войны, через третьи руки, я узнал, что Кисель погиб.

В полку нас избивали безбожно. Это нельзя было назвать дедовщиной, это был полный беспредел. Во время поднятия флага из окон на плац вылетали солдаты со сломанными челюстями и под звуки гимна осыпались прямо под ноги командиру полка.

Меня били все, начиная от рядового и заканчивая подполковником, начальником штаба. Подполковника звали Пилипчук, или просто Чак. Он был продолжением майора-истерика, только больше, мужиковатей и кулаки у него были с буханку. И еще он никогда не визжал, только избивал. Всех — молодых, дембелей, прапоров, капитанов, майоров. Без разбора. Зажимал большим животом в углу и начинал орудовать руками, приговаривая "пить, суки, не умеете".

Сам Чак пить умел. Однажды в полк прилетел бывший тогда заместителем командующего армией генерал Шаманов. Проверять дисциплину. Шаманов подошел к штабу, поставил ногу на первую ступеньку и открыл дверь. В следующую секунду прямо на него выпало тело, пьянющее в дрова. Это был Чак.

Чак до сих пор не знает, что в него стреляли. А я знаю — я стоял тогда рядом. Была ночь, разведвзвод пил в казарме водку. Разведчикам мешал фонарь на плацу — яркий свет через окна бил в глаза. Один взял автомат с глушителем, подошел к окну и прицелился в фонарь. Я стоял около окна, курил. А по плацу шел Чак… Слава Богу, оба были пьяны, один не попал, другой ничего не заметил. Пуля чиркнула по асфальту и ушла в небо. Чак скрылся в штабе, разведчик погасил фонарь и ушел допивать водку. А я выкинул бычок и стал мыть коридор — я был дневальным.

Молодые бежали сотнями, уходили в степь босиком, с постели, не в силах терпеть больше ночные издевательства. Отпуска запретили — никто не возвращался. В нашей роте из пятидесяти человек осталось десять. Еще десять были в Чечне. Остальные тридцать — в "сочах". СОЧ — самовольное оставление части. Сбежал даже лейтенант, командир взвода, призванный на два года после института.

Деньги, чтобы бежать, добывали, как могли. Ходили в Моздок и грабили машины. Снимали с БМП топливные насосы и несли фермерам — на их "Камазах" стояли такие же. Патроны выносили сумками и продавали местным, гранатометы меняли на героин.

Через месяц моей роты не стало — еще шестеро сбежали, а нас, четверых не успевших, увезли в Чечню.

Двенадцатого августа девяносто шестого я в составе сводного батальона нашего полка ждал отправки в Грозный. Август девяносто шестого… Это был ад. Боевики заняли город, блокпосты вырезались в окружении. Ежедневные потери исчислялись сотнями. Смерть гуляла над знойным городом как хотела, и никто не мог сказать ей ни слова. По сусекам полка наскребли девяносто шесть человек — нас, и сформировали батальон. Мы сидели на вещмешках и ждали отправки, когда из штаба выбежал почтальон и помчался к нам, что-то держа в поднятой над головой руке. От штаба до взлетки метров пятьсот, мы сидели и смотрели, как он бежит и кричит что-то. И каждый думал — к кому? Оказалось — ко мне. "Бабченко… На… У тебя отец умер…" — и он сунул мне в руки телеграмму. И тут же подали борт, и батальон стал загружаться. Солдаты шли мимо меня, хлопали по плечу и говорили: "повезло". Вместо Грозного я поехал в Москву, на похороны.

Отец дважды подарил мне жизнь. Если бы он умер через двадцать минут, я бы умер через полчаса — в Ханкале при посадке вертушку расстреляли. Батальон вернулся через месяц. Из девяноста шести человек осталось сорок два.

Вот такая была тогда война.

Все это было здесь, вот на этом вот поле.

* * *

В Ханкалу я попал только в миллениум. Тоже солдатом, но уже по контракту. Шел дождь, и мы спали у костров под железнодорожной насыпью, укрывшись от ветра снятыми с петель дверями. В полный рост не поднимались, из-за насыпи не высовывались — били снайпера.

А потом показалось солнце, и снайпер убил Мухтарова. В отличие от всех нас, легкомысленных, Муха никогда не снимал бронежилет. Верил — спасет, если что. Но пуля попала в него сбоку и прошла навылет. "С левого бока маленькая дырочка такая, — рассказывал потом Славка. — А справа начал бинтовать, а там нет ничего, аж рука провалилась…" Муха еще какое-то время жил. Но пока искали дымовые шашки, пока вытащили его из-под огня, пока бинтовали, он умер.

В тот день, пользуясь прекрасной видимостью, снайпера убили у нас двоих и ранили еще шесть человек. Мы возненавидели Солнце.

Эти две войны убедили меня в незыблемости Чечни. Что бы ни происходило в мире, какой бы гуманизм не нарождался на свет, здесь всегда будет одно и то же.

Здесь всегда будет война.

* * *

Теперь я журналист, и вот я снова здесь. И я не узнаю Чечню.

Сейчас здесь все по-другому. Ханкала разрослась до невероятных размеров. Это уже не база, это — город, с населением в несколько тысяч, если не десятков тысяч, человек. Частей немеряно, каждая отделена своим забором, с непривычки можно заблудиться. Построены столовые, клубы, туалеты, бани. Бетонные плиты уложены в аккуратные ровные дорожки, все подметено, посыпано песком, тут и там развешаны плакаты, а портреты Президента встречаются чуть ли не на каждом шагу.

Тишина, как в колхозе. Солдаты здесь ходят без оружия и в полный рост, не пригибаясь. Отвыкли. А может, и не слышали выстрела не разу. В глазах нет ни напряжения, ни страха. Они, наверное, не вшивые совсем и не голодные.

Здесь уже давно глубокий тыл.

Вообще Чечня удивляет сильно. Республика наполнилась людьми, разбитые глиняные мазанки сменились новыми кирпичными коттеджами, отстроенными богато, в три этажа. По дорогам теперь ездят не только БТР, но и "Жигули", а рейсовые автобусы останавливаются около кафе. Вечерами Старые Атаги, Бамут и Самашки светятся не хуже Бискудников.

Больше всего поражает аэропорт "Северный". Здесь дислоцирована 46-я бригада внутренних войск. Уютный мирок, отгороженный от войны бетонным забором. Армия, какой она должна быть. Идеал. Порядок потрясающий. Прямые асфальтированные дорожки, зеленая трава, белые бордюры. Новые одноэтажные казармы выстроены в ряд, железная столовая западного образца сверкает полукруглой рифленой крышей. Очень похоже на американские военные базы, как их показывают в кино.

На поле аэродрома — стрельбище. В соответствии с уставом во время стрельбы поднимают красные флажки — не заходить, опасно. Когда не стреляют, на ветру развеваются флажки белые — иди, сейчас можно.

Новое стрельбище построено для того, чтобы учиться разрушать старый город, который находится в двух шагах отсюда.

Вечерами по дорожкам под светом фонарей прогуливаются офицеры. Серьезно, здесь светят фонари. И есть офицерское общежитие. Не так уж и мало офицеров приезжают сюда служить вместе с женами. "Дорогая, я на работу, подай мне пожалуйста штык-нож." И вечером: "Любимый, у тебя сегодня был хороший день?" "Да, родная, хороший. Я убил двоих". У некоторых уже есть дети. Они растут здесь же, в Грозном.

Рядом с офицерской столовой гостиница для высокопоставленных гостей. Стеклопакет, горячая вода, душ. Телевидение — пять каналов… Гостиница в Грозном. В голове не укладывается.

А до Минутки рукой подать. И до крестообразной больницы, где русских жизней положено, как на поле Куликовом, тоже — вот она, за забором.

* * *

Ощущение двойственности теперь самое сильное чувство в Чечне. В любой точке, где бы ты ни был, сейчас вроде мир. А вроде и нет. Война где-то рядом — в Старых Атагах, где убили четырех эфэсбэшников, в Грозном, где постоянно рвутся фугасы, или в Урус-Мартане, где она сидит с автоматом в засадах — война есть, она где-то там, но не здесь. Здесь тихо. Здесь стреляют, только когда поднят красный флажок.

* * *

Армия в Чечне сейчас в патовом положении. Крупных банд уже давно не осталось. Нет фронта, нет партизанских отрядов, нет командиров.

— Басаев с Хаттабом уже три месяца не выходят в эфир, — говорит командующий группировкой ВВ в Чечне генерал-лейтенант Абрашин. — Возможно, их уже нет в Чечне. Не обязательно, что они в Грузии. У нас в Ингушетии свое Джейракское ущелье непуганое.

По большому счету, войны в республике больше нет. По крайней мере, в её привычном понимании. Просто в Чечне бешеная преступность. И устроены банды по принципу шпаны. Повоевавший боевик, авторитет, собирает вокруг себя шайку, как правило, молодежь, в три-пять человек. Это его банда. С ней он ездит на разборки и зарабатывает деньги. Воюет не только с федералами. Если есть оплаченный заказ — банда идет ставить фугас. Нет — отправляется грабить местных жителей или воевать с соседней бандой за нефть. Деньги решают все.

При этом зарезать "мента" для них — дело чести. Походя, между делом.

— Мой муж работал в ОМОНе, — рассказывает Хава, торговка. — За лето у них в отряде погибли 39 человек. Их убивают прямо на улице, стреляют в затылок. Неделю назад соседа убили, а вчера его сына. Оба в милиции работали.

Армия бороться с преступностью не может — ловля бандитов не является прерогативой полка или дивизии. Представьте такую ситуацию: Москва устала от воровства и разбоя в подворотнях. И вот на Красной площади ставят полк, чтобы охранять порядок. С танками, зенитными установками и снайперами. Днем военные расчерчивают брусчатку Кремля ровными песчаными дорожками и устанавливают портреты президента. А ночью запираются в своем лагере, стреляют на любой шорох и никуда не выходят за пределы КПП. Прекратится ли от этого разбой в Тушино? А если тушинские участковый и префект к тому же полностью на стороне местного авторитета Шамиля-чечена и в последней перестрелке были с ним против ментов?

Но и выводить войска нельзя — в таком случае повторится все то, что было после Хасавюрта.

— Мы сейчас живем только зачистками. — Рассказывает командир спецназа Фидель. — Если чистим село постоянно — там относительно спокойно. Как месяц-два зачисток нет — все, лучше не соваться. Ты хотел ехать в Грозный? Мой тебе совет — не надо. Его уже месяца два не чистили. Я, например, не езжу, боюсь. И в Шали не суйся — совсем оборзевшее село.

* * *

Первого марта двухтысячного года в Аргунском ущелье погибла шестая рота Псковской десантной дивизии. Как погибла "шестерка" — отдельный разговор. Я был тогда в ущелье, в двадцати километрах от них. Мой батальон стоял под Шатоем. Ночью мы слышали их бой, слышали, как они умирали. Мы не могли им помочь — приказа выдвигаться не поступало, хотя мы ждали этого приказа, мы были готовы. Двадцать километров — это три минуты на вертушке. На БТРе — три-пять часов. Через пять часов мы могли бы быть там. Но приказ так и не поступил.

Бой шел больше суток. За это время подмогу можно было бы перебросить с Кубы. Кто-то сдал их, десантников.

* * *

С наступлением сумерек садимся в Курчалое. Считается, что это один из наиболее опасных районов, хотя и равнина. Впрочем, и здесь война тоже сильно замедлила свой бег. Последняя диверсия была в этих местах два с половиной месяца назад. Двадцать третьего декабря на фугасе подорвалась БМП 33-й "питерской" бригады. Снаряд был заложен прямо на полотне дороги и разорвался под самой машиной.

— Сейчас терпимо, — говорит и.о. комбрига полковник Михаил Педора. — Обстрелов давно уже не было. Да и фугасы уже не так часто закладывают — инженерная разведка чистит дороги каждое утро. Но штуки по три в месяц все же снимаем. Как правило, по утрам — ставят ночью. Кто? А черт его знает. Местные, наверное…

Мертвая "бэха", накрытая брезентом, стоит на краю вертолетной площадки. Башня оторвана, днище вывернуто розочкой внутрь корпуса. Острые полосы рваного металла загибаются в небо как раз в том месте, где были ноги оператора-наводчика.

Рядом с ней стоит еще одна, тоже мертвая — сгорела неделями раньше. Тоже накрыта брезентом. Очень похоже на трупы. В разгар боев их также складывали на краю взлетки и также накрывали брезентом. Только было их в десятки раз больше.

* * *

На КПП бригады перед выходом висят два плаката: "Солдат! Не разговаривай с посторонними, это опасно!" И "Солдат! Ничего не поднимай с земли, это опасно!".

— Бывает, что взрывчатку прячут очень искусно, — рассказывает Педора. — Идет боец по улице, смотрит коробка валяется или мяч детский. Он её ногой шась — а там светочувствительный датчик. И полстопы нет. Такие сюрпризы уже специалисты устанавливают.

* * *

Вообще же лучше военных придумывать слоганы и плакаты не умеет никто. В Ханкале уезжающих на зачистки бойцов отеческим напутствием провожает плакат "В добрый путь!"

* * *

Езжу, езжу по Чечне… Нет, все не то. Наверное, и правда война заканчивается. Наверное, мое солдатское чутье на гиблые места меня обмануло. Может, действительно пора открывать тут санаторий? Здесь же уникальные серные источники, чуть ли не все болезни мира можно вылечить в гейзерах равнинной Чечни. Солдатом я вылечился так в Грозном от язв, которые пошли у меня по коже от грязи, холода и нервов. Только тогда к источнику можно было подобраться исключительно ползком. И то стреляли. А теперь на гейзерах построены автомойки, местные делают на бесплатной горячей воде свой маленький бизнес.

Наверное, и вправду — скоро мир.

* * *

В штабе 33-ей бригады находится пост рядового Романа Ленудкина из Питера. Ленудкин не снайпер, не пулеметчик и не мехвод. Ленудкин — компьютерщик. Его пентиум "сотка" стоит в "бабочке" — специальной штабной машине — и работает от бензогенератора.

Когда мы взлетаем, припадаю к стеклу иллюминатора. Снова охватывает ощущение двойственности. Там, в ночной Чечне, сейчас стоит мертвая БМП. На броне еще не отмыта кровь, вытекшая из оторванных ног наводчика. А рядом, буквально в ста метрах, в штабной "бабочке" сидит программист Ленудкин и долбит по клавишам своего компьютера.

* * *

Вертолет зависает над небольшой площадкой на плоской лысине холма под Ножай-Юртом. Секунду-другую машина держится в разряженном воздухе, потом полторы тонны «гуманитарки» берут верх над трехтысячесильным движком. Фюзеляж начинает бить крупная дрожь, двигатель работает с ощутимым напряжением. Почти не сбросив скорости, машина тяжело ударяется в землю. В стойках шасси что-то трещит, по лопастям бежит ударная волна — вот-вот отвалятся.

— Сели, — летчик распахивает дверь, приставляет лесенку. — Видал? А ты спрашиваешь "почему падают". Исправных машин мало, каждую набивают под завязку. Полетная масса предельная, двигатель постоянно работает в максимальном режиме. На зависание сил уже не хватает, не держится тяжелая машина в воздухе. Мы ж каждый раз так — не садимся, падаем. Что там говорить, изношены машины до предела. По тридцать вылетов в сутки делаем…

* * *

В Грозном иду к знакомым по прошлым командировкам разведчикам. Разведбат живет отдельно ото всех, в палаточном лагере. По сравнению с Ханкалой здесь хрущебы. Некогда добро наживать — разведка, спецназ и ФСБ завалены работой по горло. Но все-таки и здесь потихоньку быт обустраивается — появились холодильники, телевизоры, столы-стулья.

Разведчики пьют водку. Первые минуты радуемся встрече. Но все ждут, когда я спрошу. И я спрашиваю: "ну как тут?". И вот уже взгляды тяжелеют, глаза наполняются ненавистью, болью и непроходящей депрессией. Через минуту они уже ненавидят все, включая меня. С каждым словом они погружаются в безумство все больше, речь переходит в горячечную скороговорку — ты напиши, корреспондент, напиши.

— Скажи, почему вы ничего не пишете о потерях? Только в нашем батальоне уже 7 убитых и 16 раненных.

— Война продолжается, мы из рейдов не вылезаем. Сейчас 22 дня в горах провели. Только что приехали. Ночь отдыхаем здесь и завтра снова на двадцать суток в горы.

— А, не платят тут ни хрена. Смотри, 22 дня умножить на 300 человек — уже шестьсот шестьдесят человеко-дней получается. Это только за этот рейд. Реально в месяц на бригаду выходит тысячи три боевых дней. А в штабе свой лимит: закрывать максимум семьсот. Я ходил, узнавал.

— Самое трудное будет — домой возвращаться. Чего мне там делать, в дивизии? План-конспекты писать? Не нужны мы там никому, понимаешь. А, плевать, дослужить бы свое, получить квартиру и на хрен все.

И вот уже я узнаю в них себя. И снова поле, все то же поле, встает перед моими глазами. И где-то за городом так знакомо долбит в горы одинокая САУшка. И темы для разговоров не изменились ни на слово — голод, холод и смерть. Да тут НИЧЕГО не изменилось! Не обманулся я.

Омут бойни затянут тонкой корочкой показного льда мира. На нем нарисован Президент в разных ракурсах, а для удобства ходьбы проложены ровные бетонные дорожки. Лед пока держит, но может треснуть в любой момент.

А подо льдом второй год подряд спивается обезумевшая от рейдов и крови разведка. И тычется в кромку, и хочет взломать лед и вылезти отсюда, забрать жену, детей и уехать к чертовой матери, начать жизнь заново, без войны, не убивая чужих и не хороня своих. И не может. Приросла к Чечне намертво.

И дедовщина в этом палаточном лабиринте просто махровая, никто не уследит, что делается в брезентовых закоулках. Да никто и не следит. Зачем? Все равно они все умрут. И патроны также отправляются сумками в Грозный, и постоянный зубовный скрежет заливается гекалитрами водки, и также исправно снабжаются разорванным человеческим мясом госпиталя. И страх и ненависть все также правят этой землей.

И все также пахнет солярой и пылью.

* * *

И вот я снова в Моздоке, снова стою на этом поле.

Семь лет. Почти треть моей жизни, чуть меньше. Человек треть жизни проводит во сне. А я — в войне.

И ничего не изменилось на этой взлетке за семь лет. И ничего не изменится. Пройдет еще семь лет, и еще семь и все также палатки будут стоять здесь, на этом самом месте, все те же палатки, и около фонтанчика с водой будут также толпиться люди, и винты вертушек будут крутиться не останавливаясь.

Я закрываю глаза, и чувствую себя муравьем. Нас сотни тысяч таких, стоявших на этом поле. Сотни тысяч жизней, таких разных и таких похожих проходят у меня перед глазами. Мы были здесь, жили и умирали, и похоронки наши летели во все концы России. Я един с ними со всеми. И все мы едины с этим полем. В каждом городе, куда пришла похоронка, умерла часть меня. В каждой паре глаз, бездонных, выжженных войной молодых глаз остался кусок этого поля.

Иногда я клюю на эти глаза, подхожу. Нечасто. Летом. Когда по душной улице проедет грузовик и запах соляры смешается с пылью. И станет немного тоскливо.

"Братишка, дай закурить… Где воевал-то?"

Если завтра война

Задача государства — распространить свое влияние на общество абсолютно. Задача общества — освободиться от влияния государства.

Пока ни общество, ни государство не могут обходиться друг без друга. Государство необходимо нам для предоставления трех продуктов — безопасности, права, свободы. Общество необходимо государству для обеспечения функционирования.

Это теорема.

В СССР у нас главенствовало государство, человек существовал только ради него. Этот путь оказался тупиковым, что и доказала история, закончив его развалом империи.

Но и полной анархии в социуме также быть не может. Это неизбежно приведет к хаосу.

Развития могут достичь только те цивилизации, где найдено наиболее приемлемое равновесие между государством и обществом — то есть между правами и обязанностями. Общество поступается своими свободами ради обеспечения безопасности и предоставляет государству преференции в виде узаконенного насилия.

Это решение.

Временами интересы государства и общества совпадают. Так случается, например, во время войны.

За прошедшие 15 лет старую систему ценностей мы уничтожили полностью, но выстроить новую пока не успели. Однако понятие «вероятного противника» никто не отменял. Время мировых войн прошло, мы входим в эпоху войн локализованных, вялотекущих, но идущих постоянно. И отстаивать свою страну, как ни крути, тоже надо постоянно. В этом интересы государства и общества должны совпадать.

Однако в наше безыдеальное время «профессия Родину защищать» особой популярностью не пользуется. Сегодня вроде бы каждый сам по себе.

В связи с этим мы задались вопросом — если завтра война, то найдутся ли те, кто готов взять в руки оружие? Остались ли еще люди, готовые поступиться своими правами ради своих обязанностей, или сегодня уже окончательно каждый сам по себе и мы из одного тупикового пути шагнули сразу в другой, резко развернувшись на 180 градусов?

Оказалось, что все не так уж и плохо. И хотя доверие к государству в обществе сегодня сильно подорвано — оно само нивелировало этот посыл — люди научились разделять мух и котлет и отделять власть от страны. И тех, кто готов свою страну защищать, оказывается, совсем не так уж мало.

И еще один интересный момент: патриотизм не имеет никакого отношения к благосостоянию. Люди готовы стать на защиту своей страны независимо от материального положения, рода деятельности и образа жизни.

Мы выделили пять типажей, которые нам показались наиболее типичными, хотя их, конечно же, намного больше.

Просто наши герои — еще и личности сами по себе. У каждого из них есть история.

Идейный.

Таких людей немного. Количество их во всем мире примерно одинаково — процентов пять, десять… Но именно они задают человечеству вектор движения.

Илья Плеханов родился в 1977 году в Новосибирском Академгородке. Родом из интеллигентной семьи — отец занимался математикой, впоследствии стал офицером КГБ, мама преподавала в Университете. Учился в Москве, в элитной школе в Георгиевском переулке (сразу за Госдумой) на гида-переводчика. В программе были такие предметы, как архитектура, история искусств, история религии. А также языки: английский, итальянский, шведский.

Долгое время жил в Австралии, где закончил университет Нового Южного Уэльса со степенью бакалавра экономики и информационных систем. Был твердым миддл-ап классом. В год зарабатывал около ста тысяч, мог спокойно при желании купить себе яхту или вертолет.

В 95-ом году все бросил и уехал добровольцем в Югославию. В 2000-м вернулся в Россию.

— Мне было четырнадцать лет, когда мы эмигрировали. Империя развалилась, в стране начался бардак, отец посчитал невозможным оставаться на службе и уволился. Начало девяностых, зарплаты никакой. Подрабатывали с ним дворниками, строителями. Были моменты, когда реально голодали, только крупа и вода. У отца уже было имя в науке, он подал заявление в несколько стран на эмиграцию и из Австралии сразу пришел вызов.

Приехали. Дали нам временное жилье в мусульманском районе, напротив мечети. Я родом из СССР, все люди — братья, полный интернационал. У меня в друзьях — евреи, татары, поляки, кого только не было… А тут на второй день нас повезли в лагерь для детей-эмигрантов. Спецзаведение такое за колючей проволокой и с собаками, где проходят тесты на уровень образования и язык. Я оказался единственным белым, и единственным немусульманином. С дурацкой улыбкой нагло пошел на «камчатку», подвинул кого-то — самоутверждаться-то надо. Мне первый вопрос — откуда? Я говорю: «Советский Союз». «Советский Союз? А мы — из Афганистана». И смотрю, двое-трое поднимаются явно приложиться.

После изучения икон Андрея Рублева, фресок и творчества Тарковского… Интернационализм, в общем, уже на второй день дал трещину в моем сознании.

Сразу прошел слух, что я красный коммунист. Через три часа были первые попытки меня убить. Это уже серьезно. Опять то ли афганцы, то ли еще мы где-то мусульман притесняли, я так и не понял. Мне объяснили доходчиво, что есть «Большой Шайтан» — США, и «Малый Шайтан» — СССР. И я, как представитель малого шайтанизма, подлежал уничтожению. Какие-то пацаны из Бейрута с криками «Аллах Акбар» пытались замочить подлого христианина, хотя я и не знал тогда, что христианство — моя религия. Первые дни, это были драки нон-стоп. За меня вписывались вьетнамцы с криками «они нам помогали», какие-то партизаны Сальвадора, арабы непонятные…

В этом лагере меня не убили только потому, что там были сербы. Они подошли ко мне сами, сказали: брат, славянин, православный, говоришь по-русски. И как только я стал в славянской банде, меня перестали прессовать. Мир тогда для меня четко поляризовался. Я понял, что я, прежде всего, русский человек. Чего я не знал раньше — историю России, веру, свои славянские корни, все это узнавал через сербов. Они открыли мне мой же мир. Странное было время. Я, не принадлежа ни к какой культуре, вдруг обрел в этом жестком лагере свои тысячелетние корни.

— Почему ты поехал в Югославию?

— Война в Югославии была для меня, прежде всего, войной с моей культурой, с той цивилизацией, к которой принадлежал я. Столкновение миров — туда ехали люди с обеих сторон. Это был исключительно мой выбор. Никто меня не вербовал, никто мне вообще не говорил ни слова на эту тему. Ни о каком наемничестве и речи быть не может. При моей зарплате в десятки и десятки тысяч — просто смешно обсуждать. Как бы пафосно это не звучало, я защищал Россию. Потому что все, что происходило в России, происходило и в Югославии, только в ускоренном темпе.

Доля романтики была, конечно, чего там, но выбор был сознательным. Я уехал туда сразу после выпускного. Представь, дорогая школа, лимузины, яхты, салют… Через несколько дней я уже на войне.

Вся передряга была в Республике Сербская Краина, это сербские земли, которые при Тито административно отошли Хорватии. Как у нас Крым Украине. Но я в эти тонкости не вникал. В моем представлении это не было войной этносов и религий, это потом я понял, что там к чему, а тогда мыслил глобальнее. Югославия для меня стала западным форпостом России, это реально была точка столкновения цивилизаций. На южный фронт, в Чечню, где были мои одноклассники, я не попал, попал на западный.

Бои четвертого-восьмого августа 95-го, когда потеряли территорию, когда миллион беженцев как корова языком слизала… Это была самая масштабная войсковая операция после Второй Мировой. Четыре дня тяжелых боев, отступление само по себе… Выдавили сербов полностью из Краины. Кто в плен попал, кто погиб, кто исчез. Восьмого августа Хорватия объявила, что выиграла эту кампанию и границу с Республикой Сербской переходить не стала.

Все это произошло в моей жизни за неделю-полторы. Отсутствовал всего ничего. Никто и не знал даже, что я там был. Родителям сказал, что с друзьями в поход ушел, друзьям — что медитировал в горах. В себя пришёл, голову восстановил и в ноябре поступил в университет.

В 99-ом уже официально записался добровольцем — в случае, если НАТО начнет сухопутную операцию. Но когда посмотрел списки, оказалось, что из пятидесяти добровольцев только трое сербы. Я так прикинул — ребят, ваши же дома горят, чего вы… Это сильно подорвало мое желание отдавать жизнь за «братушек».

Короче, вернулся я в Россию. Зачем? Ответов много. Основной — иррациональный. Я просто люблю Россию. Люблю мою Родину. Я объездил пол-Земли. Видел мир. Пощупал его, потрогал. И он оказался не такой, как я представлял. И не такой, каким бы я его хотел видеть. Я не говорю что остальные — плохие, нет. Но это совершенно другой мир, совершенно. Чужая орбита. У людей нет никаких общечеловеческих объединяющих ценностей, все это не правда. Мы разные.

А здесь — мой дом. Вне России я материальную свою жизнь прожил — да, я мог еще лет десять поработать, и затем, посасывая сигару, тусовать на Бали. Но я хочу по-другому жить. Я хочу жить по-честному. Мне хотелось сюда и опыт свой принести — не надо благолепствовать перед заграницей. Мы настолько глубже того мира! Просто удивительно, насколько мы красивые, сильные, духовные люди. Лучшая жизнь — не там. Она здесь. И если ты спросишь, готов ли я воевать за неё, то я отвечу — да. Не за нынешний режим, не за власть, а за наших простых людей, землю и наше небо. Как мои предки в 1914-м и 1941-м.

Призывник.

Это категория людей, которые двигать мир и не стремятся. Они просто хотят жить в свое удовольствие, особо не задумываясь о «геополитике» или чем-либо еще, и составляют большинство населения, средний его слой. Патриотизм, долг, честь и Родина — слова не из их круга общения. И тем не менее…

Дмиртию Шейнину восемнадцать. Призывник. Собирается в армию. Говорить о том, что идет только потому, что хочет, считает, что так правильно, будет неправдой. Плыл по течению, проворонил институт и доплыл до военкомата. Поэтому теперь без вариантов — служить. А отмазываться ему не разрешает отец.

Шейнин-старший прошел Афган, воевал в десантуре на Алихейле. Сейчас добился очень высокого положения, является руководителем программы «Времена» на Первом канале — фактически вторым человеком после Владимира Познера. Он сделал себя сам, то, что называется «селф-мейд мэн». Когда вы включаете телевизор в пятницу вечером, это его работа.

Казалось бы, журналисту такого уровня и такого влияния отмазать сына от армии элементарно, тем более что он сам испытал все её прелести на собственной шкуре.

И тем не менее Шейнин-младший идет служить. Очень и очень необычно с точки зрения нашего времени.

Хотя, с точки зрения морали, наверное, все нормально.

Однако у Димы есть свои взгляды на этот вопрос.

— Почему ты решил идти в армию?

— Да я особо-то и не решал. Просто выбора нет. В институт не успел, потому что раньше было время — ну, думаю, ладно, еще месяцок посижу, в компьютер поиграю. Доигрался, короче…

— А отмазываться?

— Я никогда не думал об этом. Да и вариантов нет, если честно. Я когда год назад проходил медкомиссию, то выяснилось, что полностью здоров. Так что по здоровью отмазываться нечем. А за деньги отец сказал, что отмазывать меня не будет. Хочет, чтобы у меня своя голова на плечах была. Правильно, в общем-то. Если бы сам заработал — тогда, пожалуйста. Но даже если бы и были деньги, отмазываться я бы все равно не стал. Как-то это не то… С одной стороны, и полтора года жизни тратить не хочется, с другой стороны и ущербным быть не хочется. Если бы в институт поступил, другое дело, но сейчас время уже упущено.

— У тебя отец воевал. Что ты знаешь про армию?

— Я читал его рассказы. Все что я знаю про армию, про войну, я знаю из них. Страшно, конечно. И дедовщина, и что бить будут. К тому же сейчас я попадаю в первый призыв на полтора года, естественно, по отношению к нам дедовщина будет жестче. Но я морально готов к этому. Хотя у меня вот друг служит, где-то в Серпухове, рассказывает, что у них там пионерлагерь — не бьют, ничего. У него только положительные эмоции.

— А кем ты хочешь вообще стать по жизни?

— Если бы я знал ответ на этот вопрос, я бы сейчас в институте учился бы.

— Ты как оцениваешь свое материальное положение — бедный, богатый, средний класс?

— Средний класс, наверное. Все что мне нужно, у меня есть. Я благоустроен в жизни.

— В твоей среде армия наверняка не пользуется популярностью. У тебя нет чувства исключительности — что никто не служит, а ты пойдешь?

— Нет, нету. Я же не один пойду, еще мои знакомые тоже пойдут служить. Несколько человек.

— Ты считаешь, что будешь отдавать долг Родине?

— Нет, не считаю. Просто надо идти — воинская повинность, и приходится идти. Я бы может, и хотел бы служить в армии, но не в такой, как сейчас. Армия должна быть профессиональной, чтобы там служили те, кому это нравится и кому хочется. А не хрен знает чем заниматься. Полная фигня. Мне армия ничего не даст, это потерянные полтора года будут.

— В Чечню не боишься попасть?

— Нет. Туда ведь срочников не отправляют…

— Ну, это ты так думаешь… А если б отправляли?

— Повоевать, может, и хотелось бы. Но не в Чечне. Это не война, это непонятно что, недоразумение какое-то. Зачем туда пацанов восемнадцатилетних отправлять? Я в Чечне не хотел бы воевать.

— А если представить такую ситуацию, что у нас сейчас началась война, типа Второй мировой, ты учишься в институте и у тебя есть все возможности откоса — тогда что? Пошел бы?

— Конечно. Может, это и глупо звучит, но я патриот, я люблю свою страну, и если вдруг на нас кто-то нападет, я сразу же пойду в армию. И все, с кем я близко общаюсь — тоже пойдут. Большинство, девяносто процентов, отмазываться бы не стали. Мы с друзьями не говорим об этом, не говорим, что вот, мы такие патриоты, но если что-то случится, в стороне оставаться не будем. Я могу за них это сказать, я в этом уверен. В любом случае, пойдешь ведь защищать не какую-то абстрактную Родину, а себя, своих близких, свою землю.

— То есть получается, что сам ты в армию идти не хочешь, но пойдешь, потому что отмазываться не хочется еще больше. Но если бы началась война, то ты пошел бы по любому, правильно?

— Да. Потому что тогда это действительно был бы долг перед Родиной. Я бы защищал себя, своих близких. И все мои знакомые также.

ЗЫ: На следующий день после этого разговора за Дмитрием пришли двое с милицией и увезли его на Угрешку. Почему было применено насилие, не понятно — парень не бегал, косить не собирался, сидел, ждал вызова. Видимо, просто по привычке. Как бы там ни было, сейчас Дмитрий Шейнин находится на Московском сборном пункте. В общем, не плачь, девчонка, пройдут дожди…

Профессионал.

Михаил — человек уникальной судьбы. Солдатом срочной службы воевал в Афганистане, в спецназе ВДВ. Затем застал Таджикистан. С развалом Союза уволился из армии, работал в службе безопасности авиаперевозок, объездил полмира — российские компании тогда стали активно осваивать Запад, Ближний Восток, Африку. Служил в Израильской армии, четыре раза воевал в Ираке в американской армии. Гражданин США.

Недавно вернулся на Родину.

У него все хорошо. Есть семья, двое сыновей, свой дом в Подмосковье, в котором вместе с ним живут и его друзья-сослуживцы. Что-то типа пункта постоянной дислокации его группы. Занимается бизнесом, создает свою организацию ветераном Миротворческих миссий, и постоянно находится в режиме «стенд-бай».

Своего настоящего имени он просил не называть. Выполняем его просьбу. Михаил — это псевдоним.

— Как ты попал в Ирак?

— В девяностых уволился со службы, работал в системе безопасности авиаперевозок. Мотался по миру… Если помнишь, тогда же все в Америку ломились, получать вид на жительство. А мы туда летали по работе. Ну и написали заявление в корпус морской пехоты. Официально у них иностранного легиона нет, но есть наборы под что-то. США еще до 11 сентября довольно активно использовало выходцев из третьих стран, хотя это нигде это не афишировалось. В тот момент их интересовал Афган — в частности, Кандагар. Нам было все равно куда, лишь бы грин-карту получить. Но затея эта повисла, никакого гражданства не дали. То языка не хватает, то того, то сего. Они там все нежные, не говорят прямо: «пошел на фиг, ты дебил». Говорят — мы с вами свяжемся. Полгода проходит, год… Понятно, пролетели.

Вернулись в грузоперевозки. И в Африке познакомились с одним американцем, бывшим морским пехотинцем. Этот человек занимался набором в Югославию, в международные полицейские силы. Сидел раньше в Домодедово, был такой «Домодедово-центр». В Москве пересеклись, он дал телефон и предложил прилететь в Италию, там поговорить уже конкретно. Поехал наш товарищ, мы передали с ним документы. В Италии этот амер поставил вопрос: если скажут прилететь за свой счет в какую-то страну и там пройти интервью, вы согласны? Мы согласились. А те, кто говорил: нет, у меня вообще денег нет, тех отфутболивали. Через какое-то время — вызов в консульство…

— То есть, это все было официально?

— А как тут сказать: официально, неофициально? С нашей стороны всем до балды было, что происходит. Россия вся под управлением была: что оттуда скажут, то и делалось. Вербовочные центры были не только в Москве — и в Саратове, и в Смоленске. Об этом все знали. Моих товарищей, например, собирали в Италии, в Римини, под табло на вокзале. Сажали в грузовик и отправляли на военную базу. В итоге все-равно все попадали в Бахрейн, там основной вербовочный лагерь и учебный центр подготовки. Оттуда потом в Калифорнию.

Но я не думал, что из этого что-то получится. Это на несколько лет все растянулось. То письма по электронной почте приходят. То какие-то звонки, что-то уточняют. Мужик какой-то позвонил: по-английски с ним поговорить. Какую-то фигню поспрашивал, я какую-то фигню ответил. Он про меня подумал — дебил, я про него.

Первое конкретное собеседование было в Джексон-Вилле штат Флорида, потом в Арабских Эмиратах, в Дубаи. Потом Бахрейн. Там месяц физподготовки и проверки на коммуникабельность. Отбор был довольно жесткий. Это сейчас набирают всех подряд, даже если английского почти не знаешь; а тогда отсев большой был.

Я попал в соединение, которое было расформировано после первой иракской войны. Но в связи с тем, что я уехал после второго месяца, в академии здесь учился, то с Афганом пролетел, ребят без меня отправили. В Кандагар, в Шиндант и в Мазар-и-Шариф. В Мазар-и-Шаирифе погиб у нас парень. А меня распределили в подразделение, которое отправляли в Ирак. Перебросили в провинцию Анбар. Это был уже 2003-й, уже Багдад был взят.

— Ты служил именно в американской армии? Не ООН, не миротворцы, а именно армия США?

— Корпус морской пехоты. USMC.

— Служили вместе с американцами, или это было отдельное славянское подразделение?

— Официально мы иностранным легионом не считались, хотя, в принципе, можно было и так назвать. Это пятнадцатый юнит, он был реанимирован военизированной миграционной службой, я уж забыл, как она правильно называется. В основном там были те, кто когда-то подавал на вид на жительство и проходил где-то там в списках. Русские, евреи, хорваты, белорусы, латинос. Прибалтов много. У них в морской пехоте это общепринято — хочешь, можешь подать заяву, а там тебя будут рассматривать.

— У тебя гражданство уже было на тот момент?

— Нет.

— Кем ты служил?

— Командиром отделения обеспечения. У них первыми идут штурмовые подразделения, спецназ. Если они натыкаются на сопротивление, сразу вызывают авиацию. Ну, примерно, как наши в Афгане. А мы шли за ними. Второй эшелон. Батальон, к которому я был приписан, с бритишами входил в Умм-Каср. Этот батальон обеспечил прорыв. У иракцев продажное, конечно, все было, те гвардейцы, которые там стояли, долго бы не продержались, но сутки там шла натуральная война.

— Вернемся к тебе.

— В 2004-ом началась партизанская война — захватить-то страну захватили, а её же еще удержать надо. Пошли волнения в Эль-Наджафе и Кербелле — у мусульман это второе место после Мекки, а для шиитов вообще первое, там, говорят, находился Эдемский сад. Огромный регион страны практически вышел из-под контроля. Сформировалась шиитская «Армия Махди», которую америкосы сначала поддержали, а потом с ней же и воевали. Они думали поставить гарнизоны, назначить в городах наместников и отойти на второй план. А наместников этих стали резать, города вышли из-под управления. Образовались два очага, где началось рубилово, никакие конвои не проходят, посты вырезаются. Плюс политика — Садам исламистам воли не давал, старался в этом регионе светскую власть поддерживать. Его свержение тут же развязало руки «борцам за веру», те стали резать суннитов. И вот с апреля и до августа, пока Ас-Садра не заперли в мечети, шла война. Этот промежуток времени был самым напряженным.

— Ты его захватил?

— Да. Однажды заходим колонной в кишлак. Оттуда: ба-бах! — РПГ. Граната чиркнула по «Хаммеру» и отскочила. Сверху пулеметчик сидит, трещит что-то непонятное, у него английский тоже не родной. Но вовремя сориентировался. Я хорошо помню — из кишлака начался огонь, и он разворачивает свой пулемет, «Браунинг», типа нашего КПВТ, и начинает фигачить туда. Глинобитные домики разносит в пыль. И я вижу, как оттуда выскакивает человек, пытается убежать, но ему просто отрывает ногу. Мне показалось, он каким-то образом еще на одной ноге пытался бежать. А потом уж песок только столбами…

— Сколько всего ты был в Ираке?

— Пять. После ранения меня уволили из морпехов и я ездил уже и в качестве телохранителя в британском ЧОПе, и в русской миссии. Жаль, что руководители российских компаний мало использовали людей вроде меня. У нас же есть опыт. На Востоке вообще, а в Ираке особенно, все продается. В том числе и жизнь. Может, и вычурно звучит, но удалось бы избежать тех жертв, что были.

— Михаил, скажи… Вот, ты гражданин Америки. Насколько я знаю, при принятии гражданства подписывают бумаги, что-то типа: в случае конфликта сторон я обязуюсь принять сторону Америки и забыть про свою прошлую родину. Если представить, что начнется третья мировая, ты выполнишь это обязательство?

— Нет, конечно. У меня такого вопроса даже и не было никогда. Я не воспринимаю ту страну, как свою, хотя у меня и есть дом во Флориде. Оцениваю это просто как приключение. Возможность была поездить — я и поездил. Хотелось посмотреть, что такое американская армия, посмотрел. Хотелось посмотреть, что такое израильская армия, посмотрел. У меня в жизни все сложилось — я послужил и там, и там. Это можно рассматривать как твои журналистские поездки, но никоим образом я Америку как Родину не рассматриваю. У меня Родина здесь. Здесь друзья, русский для меня родной. Таким людям, как я, видимо, нужно специально сунуться туда, чтобы понять, где твое место. Я просто лишний раз убедился, что никогда не буду человеком без Родины. Кто-то может расценивать, что я продал страну, его дело.

— Наемник?

— Кто как называет. Отношение скорее негативное. Все же сейчас «патриоты». Америка два года назад была нашим главным другом, а теперь же она наш главный враг! Я устал уже что-то доказывать. Люди становятся профессионалами, выбирают себе такую судьбу, потом их государство кидает, хотя они воевали за него и в Афгане, и в Чечне. Ну и? Что еще делать? Если мы ничего больше не умеем? Мы же не идем против России. А какими путями ты цели достигаешь — ты ведь не воруешь, не грабишь… Сейчас вот наши энергетики в Харте выиграли большой тендер. Будут восстанавливать энергосистему в «суннитском треугольнике». Документы все подписаны, Международный банк должен начать денежные транши переводить. Их охранять надо?

— А ты сам себя как ощущаешь — наемник, профессионал, авантюрист?

— Да черт его знает. Когда доходит до дела, Родина становится расплывчатым понятием. Это потом можно говорить: они сражались за Родину, и так оно и будет на самом деле, но в тот момент каждый воюет за себя и за того, кто рядом. Все просто: вот враги, вот друзья. Ты дерешься, потому что тебе надо победить, потому что ты оказался в этой ситуации. А влезть в неё… Я бы назвал это — ощущение жизни. Вот таким странным способом. Там включаются другие ценности — и не самые плохие, надо сказать. Отношение к тебе твоих товарищей и, самое главное — твоих врагов. Вот этот контраст дает жизненную силу. Это как наркотик. Я видел человека, который потерял ногу — приехал на чужую землю, на чужую войну, остался без ноги, но если бы суждено было повторить, он бы для себя другого не желал. Те, кто это чувствовал, меня поймут. Кто нет, могут назвать идиотом. Каждому свое.

— Так за что ты воевал в Ираке?

— Сначала считал, что это было правильно. Вот эти угрюмые парни, курды, которые там сорок лет воюют и для них Саддам — вражина лютая. Заходишь в Курдистан, и тебя уважают просто за то, что ты здесь. А если еще пару курдских слов знаешь, вообще лучший друг. Я чувствовал, что я там был нужен. Но сейчас мнение изменилось. Ну, например, бой вот был один. Нам танк придан…ну, в общем, если реально на вещи посмотреть, там два-три боевика было, а расфигачили пол кишлака. Или вот еще… не знаю, стоит ли об этом говорить… для меня это трагедия… Короче, колонна попадает в засаду, наша задача — вывести их из-под огня. Мы высаживаемся, пробираемся к дувалу. Завязалась перестрелка. И работает пулемет из окна. Товарищ меня прикрывает, я пробираюсь под самую стену. И тут в наушниках слышу: «Отходить». Мне отходить — стопудово попадаю под огонь. Да и сил уже не хватит. Любой солдат на моем месте так бы и поступил, как учили. Я кидаю туда гранату. Итог: два трупа. Мужик и мальчик. Тринадцать лет где-то. Этот моджахед взял с собой сына, из пулемета пострелять. У них тринадцать-четырнадцать лет уже воин считается… Много таких инцидентов было. Зачистка кишлака, стоит солдат, на него выходят двое с «калашниковыми», он их автоматически расстрелял. Оказалось, подростки, автоматы нашли просто.

— У тебя не клинит башню, из-за того, что ты на чужой войне…

— У меня сын недавно сильно болел, я начал задумываться — а не наказание ли это? Стало тяжело выходить с возрастом. Но надо уметь не зацикливаться. Человек это совокупность психонервического вещества, и основная подоплека его поступков — психика. И если ты ей управляешь, ты можешь делать многие вещи. Поэтому сначала должна быть мотивация вхождения в ситуацию, а затем мотивация выхода. Нужно уметь войти в воду, и нужно уметь из неё выйти. И если ты не научился плавать, то войдешь один раз. Уносит кукушку у тех людей, которых к этому не подготовили.

— В мире сейчас Америка в Ираке расценивается как агрессор.

— Лирика. А кто мы были в Афгане? Как и в Чечне. Там тоже разносили деревни только в путь. Группу Ульмана взять — мирные жители, не мирные жители, как определить? Понятно, что самое простое — это Великая Отечественная. Черное и белое. И то — у Прибалтики сейчас своя правда, у нас своя.

— А в Чечне не было желания повоевать?

— Честно говоря, я не понял той войны. На Ближнем Востоке я пересекался со многими чеченцами. В одной компании работал парень из Грозного, Мага. Мы с ним дружили, у него брат воевал в Афгане, в Логаре, в одно и то же время в операциях участвовали. Мы друг другу «бача» говорили. А возьми солдата нашего, с этой войны, он для него враг. И по другому быть не может… В Ираке с чеченскими боевиками встречались и стреляли в друг друга. У тех своя правда, у нас своя. Рано или поздно, но черта ляжет…

— Человек-война, это про тебя?

— Ну, может быть… Не знаю. Я вот сейчас в гражданскую жизнь окунулся, бизнесом занялся — и как-то это на второй план отошло. Даже не то что на второй план, я сейчас на распутье — с одной стороны, вроде бы, и еще съездил, а с другой стороны, ставить на карту семейную жизнь, опять её разрушать, не хочется.

— Ладно, с третьей мировой все понятно. А если Россия введет войска, ну скажем, а в какую-то третью страну, совсем чужую, типа Бангладеш?

— Да поеду, чего там. Если большая страна себя позиционирует как Большая Страна, у неё должна быть геополитика. Должны быть свои интересы и в Латинской Америке, и в Африке и уж тем более на Ближнем Востоке. Потенциал-то есть. И многие люди готовы эти интересы обеспечивать. Страну защищать по-любому надо.

Военный.

Разговорить Анатолия оказалось непросто. Фразы его односложны и отрывочны. На вопрос, как жил в Афгане, ответил одним словом: «Полетали». Невысокого роста, мускулистый, налысо бритый череп и франтовая стриженная бородка, черная «Мазда-6». Спокойный, неторопливый, с юморком. Его можно было бы принять за топ-менеджера успешной компании, если бы не знать его прошлое.

Трижды кавалер Ордена Красной Звезды — что само по себе уже практически невероятно. Дважды кавалер ордена Мужества. Герой Российской федерации. Служил в ВДВ. Потом воевал в Афгане вертолетчиком. Потом добровольцем в Дагестане. Сейчас служит в спецназе. Из чеченских командировок практически не вылезает.

Я застал его на аэродроме в Киржаче, где Анатолий прыгал вместе со своими бойцами. Сейчас у него под девятьсот прыжков. Самое удивительное, что последние три года Лебедь и прыгает и ходит по горам… без ноги.

Он подорвался на мине в 2003-м.

— Как из летчиков ты попал в спецназ?

— Я вертолетчиком стал потому, что хотел все эшелоны попробовать. Небо интересно было, полетать. В 87-ом попал в Афган. Там пробыл почти два года, ушел за пять дней до официального вывода. Это были лучшие годы службы. Было чем заняться. Уничтожение и выявление караванов мятежников, душманов. Вылетов под семьсот сделал. Подбивали несколько раз. В засаду попадали, борта простреливали, лопасти. В районе Бараков возвращались с задачи, шли на пределе, и на высотке, метров двадцать всего разницы по высоте было, уже ждали — долбанули из гранатомета, потом из КПВТ, в упор, насквозь через борт. Все в дырах, но не упали. Хотя всегда готовы. Боеприпасы под рукой, если упадешь — до утра продержаться. Ночью же никто не подсядет, группа поисковая не найдет, поэтому вода, боеприпасы всегда с собой.

Летали постоянно. Караваны в двадцать вьючных, в тридцать вьючных… Самый большой — двести три вьючных. Оружия горы, медикаментов горы, душманов навалили столько, что… Мы их в четыре утра заметили и до часу ночи долбили. Заправлялись, прилетали, высаживались, группы высаживали, другие прилетали, «крокодилы» прилетали, долбили их вкруговую… Весь караван так в ущелье и остался, почти со всей охраной.

В 94-ом уже был на пенсии, в 31 год. Квартиру один хрен никому не давали, перспектив нету, уволился. Потом поездки начались, командировки. И в 99-ом подписал контракт.

— Почему? Тогда самое время для бизнеса было, для раскрутки…

— Кому-то делом надо заниматься-то. Опыт есть. А у народа по большей части его не было. В Дагестане Хаттаб с Басаевым. Поэтому мы с товарищами решили: «вперед». Поехали с другом, с Игорем Нестеренко, как добровольцы. Нас взяли без проблем, потому что мы были подготовлены, свою экипировку привезли. А там народ — у них желание-то есть, возможностей и опыта не очень-то, это же милиция, ополчение. А банды намного опытнее и вооруженнее. Поэтому надо помочь было. И поехали. Вдвоем.

— У вас отряд какой-то свой был?

— Мы вдвоем с Игорем Несетернко и дагестанцы, добровольцы. Кто умеет держать оружие — вперед, защищать рубежи. Получилась совместная группа, которую придали МВД. Потом, когда боевые действия перешли на территорию Чечни, съездили быстренько в Москву, заключили контракт, чтобы все было узаконено, и обратно. Ну и до сих пор. Тоже есть чем заняться. С группами работали. Нахождение, выявление баз и незаконных отрядов — найти, уничтожить, артиллерию навести, авиацию навести. Как ищейки. Веденский район, предгорье, банда Гелаева — тоже поучаствовали. Первого декабря 99-го Игорь Нестеренко погиб. Под Аргуном. Ночью напоролись на противозасаду — их группа и наша. Бой был за железнодорожную насыпь. Нас человек пятнадцать, их раза в полтора больше. Двое детей осталось.

Сколько потом было командировок, я даже не считал. Общее время нахождение можно прикинуть, а так… Все уезжают, а мы с 99-го по 2005-й по конец декабря оставались.

— Что ты думаешь по поводу Чечни?

— Если бандит взял оружие, его надо уничтожать. Сколько бы их там ни было, один, два, пятьсот, две тысячи. Народ взрослый, все самостоятельные, демократия. Если сотворил что-то, надо и ответ держать по взрослому. Чтобы не вылезли здесь где-нибудь, в центре Москвы. Поэтому их там надо ловить, пока они там готовятся, формируются, тренируются. Больше там уничтожим, меньше здесь будет. Такие задачи у разведчиков.

— Ногу как потерял?

— Что-то я подзабыл уже, как было дело… Сейчас скажу. А! Базу обнаружили, в горах под Улус-Кертом, захватить её не удалось, у нас раненный был. Второй раз пошли туда через месяц. Артобстрел подготовили. Ну и те подготовились. Пока базу эту чистили, туда сюда, вот так и подорвался. Что там болталось, лохмотья, в кучу собрали вместе с ботинком и вытащили меня на горбу в гору. Вертушкой в Ханкалу. Там посмотрели, что лишнее — отфигачили, такое, что уже все-равно — куски мяса, кожи, фаланги, выбросили вместе с ботинком… Остальное обратно прилепили. Ну и все. Через три дня в Бурденко, там полежал месяца полтора, протез сделали, пообкатал его, и обратно в горы.

— Без ноги? На протезе?

— Командование пошло навстречу. Желания увольняться сам не изъявил — чего увольнять, если ходит нормально. Протез держит. Ну, правда, пару раз лопался, перематывали скотчем и дальше. Работы хватает, так что на ерунду отвлекаться некогда. Сегодня вот в небо, завтра может в командировку поедем — в готовности, ждем приказа. Сейчас там тоже много чего можно найти, только нас там нет. До конца, до упора надо. Только вперед, чтобы потом не обидно было сидеть на пенсии, смотреть новости. Надо делать свое дело.

— Я смотрю, тебя такая жизнь прет?

— Не знаю (смеется). Нормально.

— Квартира, семья есть?

— Семья есть, квартиры пока не дают.

— А нет обиды на государство…

— Да ладно, чего государство! Государство вон — парни стоят. Чтоб не доставить радость врагу, надо успеть их научить. Таких, кто только пришел, сложности нет подловить — на засаде, в том же бою. Вот за них и воюю. За пацанов этих вот, чтобы не мычали, когда им глотки режут. Успеть научить. Ну и за народ. За бабулек, за бомжей за тех же, чтобы не издевались над ними. О себе не думаешь. Думаешь, о тех, кто рядом, тогда и получается нормальная работа. У каждого есть свой бой в жизни, у кого-то он уже был, у кого-то еще впереди. Это вверху пускай хоть кого предают — хоть нас, хоть себя, хоть родных своих, нам главное задачу свою выполнять, и не смотреть, кто там кого продал и предал. А там пускай хоть негры в президенты, хоть кто.

— В мирной жизни себя представляешь?

— В мирной? Не знаю, посмотрим. Найдется что-нибудь.

— Последний вопрос. Скажи…Три Красных Звезды. Герой России. Афган-Чечня. Без ноги в спецназе по горам и с парашютом. У тебя нет ощущения собственной исключительности?

— Да нет. У других хуже бывает (смеется). Нормально. За народ. За своих ребят. За ВДВ!

Маленькая Победоносная Война

Южно-Осетинская война началась не в ночь с 7-го на 8-ое августа, как принято считать, а примерно за неделю до этого. Обоюдные обстрелы были уже первого-второго числа, поначалу, правда, только из стрелкового оружия. Надо отметить, что Грузия проявляла тактику сдерживания и старалась по возможности не отвечать на провокации. Эскалация пошла шестого августа с подрыва грузинского броневика с шестью полицейскими. Осетинская сторона заявляет, что броневик подорвался на мине — днем ранее точно так же взорвались осетинские «Жигули», которые разворачивались на этом же поле. Грузины уверены, что броневик был подбит — скорее всего, в отместку за «Жигули».

Как бы там ни было, седьмого августа Грузия двинула свои танковые колонны на Южную Осетию. Как рассказывал мне потом журналист Дмитрий Стешин, который был в тот день на грузинской стороне, он снимал эти колонны до тех пор, пока не переполнилась флэш-карта. В 23.30 начался массированный обстрел столицы Южной Осетии Цхинвали.

Москва, в свою очередь, тоже готовилась к войне загодя. Прежде всего, безусловно, в Абхазии. Российские железнодорожные войска начали восстанавливать ветку до Сухуми — очевидно, что с целью дальнейшей переброски техники — задолго до событий. Но и Цхинвали не сбрасывался со счетов — с нашей стороны какие-то силы стягивались в Назрань еще в 2007 году. Нужен был только веский повод для введения армии в регион.

И Михаил Саакашвили этот повод Москве, безусловно, дал.

По словам заместителя начальника Генерального штаба Анатолия Ноговицына, потери российской стороны составили 74 человека погибшими, 171 ранеными и 19 пропавшими без вести. Цифры, на мой взгляд, близки к точным. Много это или мало за величие России и отсутствие НАТО в подбрюшье?

Не знаю. Судите сами.

Ночной Владикавказ спокоен. Людей на улицах мало, военных почти нет, хотя блокпосты на перекрестках выставлены. Беженцев тоже не видно. Кафе и рестораны работают в обычном режиме. О том, что за перевалом идет война, говорят лишь непомерно взлетевшие цены на билеты — попасть на самолет оказалось чрезвычайно трудно — и увеличившееся вдвое время перелета: почти четыре часа вместо обычных двух, уже над самим Бесланом пропускали военные борта.

В аэропорту меня встретил Алан, парень лет двадцати пяти. С ним меня свела Ольга Борова, моя коллега, которая полетела в Грузию. Они познакомились еще в Беслане — Алан выносил из школы детей.

По дороге он рассказывает, что тоннель вроде еще не взорван и не занят, но в воздухе господствует грузинская авиация — штурмовики гоняются за машинами с ополченцами. До Джавы добраться можно, но дальше дорога перекрыта. Сегодня из Цхинвали вернулся его отец. Ездил туда со снайперской винтовкой. Привез тринадцать ушей. В это я не очень верю.

Единственное бурление в городе в Доме правительства. Во всех окнах свет, коридоры забиты людьми, несмотря на то, что уже почти полночь, на площади митинг — около пятисот человек. Все женщины. Некоторые на грани истерики. Спрашиваю Алана, чего они хотят. Хотят войны.

Ловлю советника заместителя председателя парламента Северной Осетии Израила Тотоонти. Он обрисовывает ситуацию:

— Идет сбор призывников. Можно говорить о мобилизации резервистов, но не принудительной, а добровольной. Собираем людей через военкоматы. Берем далеко не всех. Стихийное движение стараемся пресекать. Есть возрастной ценз — 20–45 лет, у человека обязательно должен быть военный билет и военно-учетная специальность. Если он подходит, то издается приказ о его призыве на сборы. Указание о сборах пришло из Минобороны России. Сам я этого приказа не видел, но, думаю, это так. Делается это для обеспечения соцгарантий: если не дай Бог что случится, семья сможет получить все выплаты и льготы. Во Владикавказе людям дают форму, а оружие они получают уже в Джаве. По состоянию на утро субботы отправлено примерно полторы тысячи человек. Сейчас туда везут боеприпасы и стрелковое оружие — пулеметы, автоматы, гранатометы. Что касается числа погибших, то точные цифры нам не известны — думаю, несколько сотен. Кроме официально призванных резервистов, есть и добровольцы. Они не включаются в осетинские части. Выехали около 300 чеченцев, возможно, нам удастся приписать их к североосетинскому военкомату. Есть добровольцы из Волгограда, ветераны-афганцы. Ждут официального решения три тысячи дагестанцев — их представитель сейчас здесь, в правительстве. Насколько граница прозрачна, сказать не могу, но резервистов пока пропускают без проблем.

Утром десятого на пункте сбора добровольцев обычная неразбериха. Желающих отправиться в Цхинвали меньше, чем можно было бы ожидать, человек двести. Вообще во Владикавказе складывается ощущение, что люди всячески поддерживают Южную Осетию — впрочем, на Южную и Северную её здесь не делят, говорят просто Осетия, Алания — но сами воевать не очень-то рвутся. Массового движения не наблюдается. Впрочем, большинство людей едет все же не через военкоматы, а сами по себе, но и тут говорить о едином порыве не приходится.

Переодеваюсь в форму и записываюсь добровольцем в третий взвод. В списке значусь под номером двадцать. На мне запись прекращается. Всего сформировано четыре взвода. Остальные будут отправлены завтра.

По словам Зилима Ватаева, начальника общественного штаба, набор добровольцев для отправки в Цхинвали к настоящему моменту прекращен. Распоряжение об этом пришло ночью. Официально мы теперь — бригада спасателей. Направляемся для оказания помощи гражданскому населению, эвакуации беженцев и восстановления инфраструктуры города.

Добровольцы в основном осетины, хотя есть несколько казаков с шашками и нагайками, и несколько русских. Трое или четверо со своим оружием — автоматы Калашникова. Общий настрой — едем воевать за свою Родину.

Самый примечательный персонаж — русский миротворец с подбитым глазом. Тельняшка, берет, кричащий камуфляж и запах опохмелки. Ездил в отпуск и теперь пытается попасть к своим. Иностранные журналисты налетают на него, как пчелы на мед. Он с удовольствием раздает интервью. Лицо России, так сказать.

В штабе на него смотрят косо, но от журналистов не прячут — черт с вами, снимайте, мы открыты для прессы. Для меня, как для журналиста, это говорит о многом. Если люди не увиливают от вопросов и ничего не скрывают, значит, чувствуют уверенность в своей правоте.

Выезжаем уже во второй половине дня. Автобусов пять-семь. Они курсируют постоянно, туда везут добровольцев, хлеб и главное — воду, оттуда — женщин и детей. Для нашего водителя это уже второй рейс за сегодня и точно не последний.

Дорога, узкая двухполоска, петляет по ущелью между горами. Осетия очень красива. Горы ниже, чем в Чечне, и от этого не так суровы. Как-то здесь жизни больше, что ли, умиротворенности. Все в зелени. Много солнца.

Начиная от Алагира, дорога забита военной техникой. Идет 58-я армия. По-моему, вся. Колонна растянулась километров на сто, если не больше. Много поломавшихся машин. Все как обычно — техника в говенном состоянии. Насчитал и штук десять перевернувшихся. Два «Урала» свалились с обрыва вместе. Кабины расплющены. То есть небоевые потери уже есть.

На границе пропускают всех подряд, ни о чем не спрашивая, лишь бы был паспорт. Единственный вопрос — есть ли оружие. Но не для того чтобы отобрать: обратно с оружием уже не впустят.

Перед Чертовым мостом стоит ракетная часть. Издалека не видно — «Искандер» это, или «Точка-У», но ракеты серьезные.

Рокский тоннель забит. Пробки в обе стороны. Пока идет армия, движение гражданских машин приостановлено. Впрочем, нашу колонну пропускают без проблем. Трехкилометровый тоннель практически не проветривается. Пыль и угар такие, что дороги не видно даже с фарами. Дышать совершенно нечем. Две сломавшихся САУ стоят и в тоннеле. Экипажи ковыряются в моторах. Лица замотаны косынками, чтобы хоть как-то фильтровать воздух. Долго они здесь не выдержат, это точно. Трагедия на Саланге, когда от выхлопов задохнулись более двухсот человек, ничему не научила.

За перевалом дорога окончательно превращается в одну сплошную многокилометровую пробку. Больше стоим, чем едем. Для аланов правил дорожного движения не существует. Каждый лезет в образовавшуюся щель и забивает дорогу совсем намертво. Какой-то офицер разгоняет машины по обочинам — навстречу идет колонна «Скорых». Раненные и беженцы. Двадцать пять машин. Все под завязку. Но, насколько мне было видно, в основном все же беженцы. Их вывозят на чем только можно. Идущие с той стороны автомобили почти все без стекол, пробиты осколками. С грузовиков люди свешиваются гроздьями, как виноград.

* * *

Если верно, что каждая война имеет свой радиус распространения, то Югоосетинская начинается в Джаве. Это первое крупное село после тоннеля, перевалочная база. Именно здесь приходит ощущение, что все — ты пересек черту, въехал в круг.

Пространство забито людьми, тюками, холодильниками, танками, диванами, козами, БТРами, машинами, ополченцами, солдатами, таксистами, простынями… Шанхай. Все орут, бегают, хотят уехать — туда и оттуда, лезут в автобусы и на броню — туда и оттуда, договариваются, сидят обреченно, спят или просто смотрят в одну точку.

В магазине трое солдат покупают мешок лука и мешок помидор. Возбуждены и озлоблены. Осетин называют «осетрЫ». С ударением на «ы». Грузин — «грызуны». Рассказывают, что только что из города. Доставали своих из подвалов — передовые части пытались зайти в Цхинвал еще вчера и их там зажали. Город до сих пор не взят. Идут локальные стычки.

В садах молодые душарики-срочники собирают яблоки. Грязные, не выспавшиеся, голодные. Их подгоняют матами с брони.

В Джаве добровольцев останавливают. Транскам, единственная дорога, соединяющая Северную Осетию с Южной, перед самым Цхинвалом проходит по грузинским селам, и прилегающие высоты все еще заняты противником. Проехать нельзя, грузины жгут все, что движется. Сегодня утром подбили БМП и две «шишиги» пятьдесят восьмой армии — после третьего сбитого нашего самолета авиаподдержка колонн прекратилась.

Ловлю Жорика на прострелянной медицинской «таблетке» без лобового стекла:

— В Цхинвал?

Кивает.

— Через лес?

Кивает.

— Проедем?

Пожимает плечами.

Разговорчивый человек, ничего не скажешь. Двинули по объездной Зарской дороге. Здесь её называют почему-то «через лес», хотя идет она по горам. Дорога — обычный проселок, измочаленный танками совсем уж в муку. Вся эта мелкая взвесь столбом встает из-под колес и валит через выбитое стекло прямо в салон. Глаза, рот, нос, уши сразу забиваются сантиметровой пробкой пыли.

Здесь уже едем почти в полном одиночестве. Места дикие и кто тут хозяйничает, неизвестно. Сегодня утром — десять часов назад — здесь, на этой же дороге, сожгли батальонную колонну 58-й армии. Почти полностью уничтожили. Двадцать пять машин. Ранили пятерых журналистов.

На одном из поворотов чуть не врезаемся в очередную свалившуюся со склона «бэху». Опять брошенная техника по обочинам. И экипажи на камушках.

Жорику лет пятьдесят. Автомат на коленях, лицо мрачное, в кузове шмотки. За всю дорогу не сказал и десяти слов. Гонит как может, надо успеть до темноты. Что он видит в пыли, не понятно. Камикадзе чертов. Люблю таких.

В салоне — завернутый в покрывало телевизор.

— Телевизор-то тебе там зачем?

— А куда я его дену?

Все свое ношу с собой, в общем.

На дорогу выходят двое с пулеметом и приказывают остановиться. Как-то слишком хорошо экипированы для ополченцев — те все больше в обычном камуфляже или горках, а у этих броники, каски, разгрузки, пластиковые фляжки.

Смотрю на Жорика.

— Все в порядке. Наши.

Молодые парни, лет по двадцать пять. Веселые. Воевали в городе, съездили домой, сейчас обратно на передовую. Настроение победное, город только что взяли обратно под контроль. Показывают снятых на мобильный телефон грузинских пленных — в подвале человек 10–15, из-за пыли не разглядел. Но рассказывают, что их больше.

Уже на подъезде к городу на обочине обелиск. В прошлую войну грузины расстреляли здесь автобус с детьми. Около тридцати человек. Каждый год на этом месте проходит панихида. Такие вот дела.

* * *

Цхинвал лежит в чаше между гор темным мертвым пятном. Даже издалека видно, насколько он разрушен. Работала авиация, артиллерия, «Град». Говорят, вчера горело все. Кое-где чадит до сих пор.

Периодически долбят гаубицы и работают снайперы. Гаубицы вроде наши, стреляют по окружающим город высоткам. Снайпера вроде не наши — обрабатывают город с высоток.

Прошу Жорика поездить поискать штаб миротворцев. Он соглашается очень неохотно — видно, как тяжело ему заставить себя колесить ночью по разрушенному городу под непонятно чьим обстрелом. Нарваться можно запросто, неизвестно, кто засел в подвалах.

Только доехали до подбитых танков, как опять заработала артиллерия. Снаряды прошелестели над головами и легли в километре-полутора. Началась интенсивная стрельба.

— На хрен, сваливаем отсюда.

Запрыгнули в таблетку. Свалили… на соседнюю улицу. К нему домой.

Дом более-менее цел. Правда, без окон и дверей, и осколками побит, но не рухнул. Хотя Жорик в нем не живет, ночует у соседа наискосок через улицу — у того подвал есть.

У соседа только подвал и остался. Две ракеты: одна во двор, вторая точно в дом. Во дворе сгоревшая десятка, в доме до сих пор тлеет — жар от потолка заворачивает ноздри, как в хорошей сауне, пригибает к земле. В свете зажигалки спускаемся по ступеням.

Подвал — так, не подвал, кладовка. Мелкая и маленькая. Все заставлено банками с компотом — богатство по местным меркам. Больше нет ничего: ни воды, ни света, ни продуктов. Люди питаются только гуманитаркой, которую привозят как добровольцы — каждый, кто едет в Цхинвал, загружает машину по средствам и возможностям — так и Российская армия.

Хуже всего без воды. Трубопровод перебит ещё в ущелье и из него ровным мощным водопадом льет вода. Холодная вода, вкусная… Хочется пить уже.

Между банок топчан с матрасом на одного человека, столик и свеча.

— Добрый вечер, — здороваюсь.

— Да какой он добрый… Что наделали, сволочи. Весь город вдребезги.

Хозяин — пожилой мужчина лет шестидесяти. Интеллигентный. По-русски говорит свободно и грамотно, в отличие от молодежи. И без мата.

Предлагают остаться, но решаю все же идти искать миротворцев. Даю Жорику денег — возьми, бензин же тебе понадобится, заправишься. Он не берет. Но видно, что растроган до слез, по-моему, сейчас даже расплачется. Оставляю деньги на скамейке и ухожу, обещая, что если не найду никого, вернусь.

У танков взвод ополченцев. Танков не два — три. Один подбил лично Секретарь Совбеза Южной Осетии Анатолий Баранкевич. От него не осталось ничего кроме гусеницы, куска днища с двумя катками, и воронки. Отброшенная взрывом башня пробила козырек дома метрах в двадцати. Остальное разлетелось мелкими кусками по окружности в четверть километра.

Два других сдетонировали уже от этого, первого взрыва.

— Эй, Аркан, вот грузинский танкист! — показывают ногой. — Их тут собаки жрут. Будешь снимать?

Никогда не любил охотников за трупами. Не надо изгаляться над смертью. Я не пережил всего этого. Имею ли право? Но в итоге решаю все же снимать. В конце-концов, я приехал именно за этим. Морализировать можно и в Москве. Делаю несколько кадров. В свете вспышки еще можно различить человеческую грудину без ничего. Красная прожаренная кожа обтягивает ребра.

Дальше в город идти не советуют — взять-то его взяли, но окончательной зачистки еще не было. Над головами опять шелестят снаряды и падают на окраинах. Аланы предлагают остаться с ними в подвале. Пожалуй, самое оптимальное решение. Но все же надо проверить ворота с эмблемой миротворцев в ста метрах отсюда.

За воротами уже есть люди. Полвзвода ополченцев.

— Ребят, где журналисты, не знаете?

— Да ходили по городу…

— А пресс-центр, штаб или командование хоть какое?

— Здесь. Вон, домик светится. Все там.

На крыльце с десяток офицеров. Сразу натыкаюсь на Владимира Иванова, пресс-секретаря миротворческих сил. Уставший донельзя человек. Записывает меня в свою тетрадку.

— Откуда?

— Из «Новой газеты».

— О, знаем такую. Опять армию говном поливать будете? Что хоть напишешь?

— Понятия не имею. Что увижу, то и напишу.

— Ну что ж… Не выгонять же тебя. Пошли.

Отводят в столовую. Дают тарелку гречневой каши с мясом и яйцо. Чая нет. Надо было, конечно, купить во Владике ящик минералки. Кто ж знал…

Подсаживаюсь за столик к майору, такому же измотанному вдребезги. Он рассказывает, как их обстреливали два дня.

— Много погибших?

— Много.

— Сколько?

Майор жмется:

— Батальона больше нет…

— Ну, сколько? Десятки? Сотни?

— Десятки. Две БМП стояли на улице. У них был приказ огня не открывать. Сожгли. Там человек двадцать пять было. И потом еще…

Официально говорят о восемнадцати погибших. Позже цифру снизили до одиннадцати.

Спать устраиваюсь в столовой на полу. Холодно, но помещение надежное — над головой бетонные перекрытия и стены прочные. Расстилаю матрас в дальнем углу, ложусь, лишь расслабив на ночь шнурки. Бок пытаюсь прикрыть столом — он прочный, на металлических ножках. Беспокоит окно — при разрыве может сильно порезать осколками стекла, но, присмотревшись, замечаю, что никаких стекол давно уже нет.

* * *

Ночью в сортире снайпер обстреливает солдата. Без последствий. Только прочистил кишечник по-человечески.

* * *

С утра Владимир везет группу журналистов снимать Цхинвал. Несколько точек — погибшие мирные жители, разрушения города, больница с раненными, раздача воды российской армией. Наш ответ Чемберлену, в общем.

При свете дня видно, что город разрушен не так сильно, как показалось вначале. Далеко не Грозный. Но в той или иной степени повреждено каждое здание. Улицы завалены кусками железа, ветками, кирпичами или даже обломками стен. В нескольких местах потоки воды. То тут, то там расстрелянные и сожженные машины. И воронки, воронки, воронки…

Гуманитарку раздают около вокзала, перед гостиницей. Здесь до сих пор остались дети. В стенах пробоины, на полу хлам, осколки стекла, навесной потолок кое-где рухнул, везде цементная пыль. Запах пожара. На стойке регистрации куски хлеба и пустые бутылки из-под воды. Продолжается эвакуация, грузовики забивают беженцами.

На подоконнике телевизор. По нему показывают олимпиаду. Все красочно и ярко. Дикторша в восторге. Эксперты в восторге. Все дорого одеты, улыбаются и надувают щеки. В каком мире живут эти люди?

Около выезда из города опять подбитые танки — еще два. Чуть дальше, на повороте, двое ополченцев жгут труп убитого грузина. Не из ненависти. Им самим не нравится то, что они делают. Но жара стоит тяжелая, трупы никто не хоронит, и по улицам уже пополз запах.

Мышцы-сгибатели сильнее мышц-разгибателей, и, сокращаясь, они выгибают тело дугой. От огня живот убитого раздулся как шар. Человек горит неохотно, и они подкладывают в огонь ветки. Пока не сожжены даже ноги.

Фотографировать? Нет? А, пошло все к черту… У вас свои дела, у меня свои. Это надо видеть всем. Залезаю на бордюр и снимаю крупно, в упор. С глазницами и всеми подробностями. Красное поджаренное мясо лезет в объектив.

Не чувствую абсолютно ничего. Как-то быстро притупились во мне моральные запреты. Это самое паскудное — относиться к смерти как к работе.

Разрушения едем снимать в район Двенадцатой школы. Пять-шесть пятиэтажек на окраине. В одном из подъездов вой. Нас зовут туда. Никто из журналистов идти не хочет.

— А зачем вы тогда сюда приехали?

— Ладно, — сплевываю сигарету, — пошли.

В двух квартирах три завязанных узлом простыни: Гаглоев Эдуард, Гаглоева-Тибилова Залима, Каджоева Дина. И фотографии сверху. Все. Больше ничего не осталось. Пытались уехать из города на легковушках, были расстреляны и сожжены.

Этот район обрабатывали сначала «Градом», затем зашла пехота — женщины рассказывают, как они сидели в подвале, над головами ходили грузины, а они молились только об одном — чтобы не заплакал грудной ребенок. Здесь погибло восемь человек.

Думаю, что это средний показатель. «Град» дает не столько фугасный, сколько осколочный эффект — дома повреждены сильно, но ни один настолько, чтобы можно было говорить о десятках трупов под завалами. Так что ни о каких тысячах погибших речи быть не может. По моим ощущениям — сто пятьдесят, двести, триста человек. Но никак не тысячи.

Я не пытаюсь никого оправдать или выгородить. Расстрел города оружием массового уничтожения это, безусловно, преступление. Но я стараюсь быть объективным. Не надо спекулировать погибшими.

Никаких массовых казней и этнической чистки тоже не было. На мирных жителей просто наплевали — сколько погибнет, столько и погибнет, и, даже скорее, чем больше погибнет, тем лучше — однако, здесь не было даже того, что Россия устроила в Чечне: никаких фильтропунктов, Чернокозова и ОРБ-2. Возможно, просто не успели, не знаю. Но факт остается фактом.

Как не было массовых казней и резни грузин на следующий день на Транскаме. Возможно, тоже только потому, что они все ушли. Но и это — факт. Хотя разграбили и сожгли там все подчистую.

При том да — три завязанных узлом простыни. Да, подвал, где прятались мирные и в который сверху, со ступенек, стреляли грузины. Да, труп 18-летнего парня в гараже, застреленного снайпером — он не мог не видеть, в кого стрелял. Да, раздавленная танком в лепешку «девятка». Да, метровые осколки «Града» россыпью.

На обратном пути едем мимо расположения батальона миротворцев. Казарма практически снесена. Те сожженные БМП так и стоят — не две, три. Огня они не открывали до последнего. И еще одна внутри. И танк у казармы. Грузины долбили прямой наводкой, сумели прорваться даже в расположение части — зашли со стороны автопарка, и били танком уже в упор. Выжгли все дотла. Бой здесь был жуткий. Миротворцы поднимали на крышу снайперов и отстреливали пехоту. Когда сидеть в раскаленном подвале стало невозможно, пошли на прорыв. Только прорвали первую цепь атакующих, как сразу наткнулись на вторую. Прорвали и её. В прорыве, говорят, погиб, всего один человек. Ранены, в той или иной степени, все. Ушли в рощу и держали круговую оборону, пока не подошла армия.

Прошу Владимира остановиться заснять «бэхи». Он морщится: «Чего их снимать… По всем каналам показывали уже». Я его понимаю. Владимир — хороший, открытый человек. Просто работа у него такая. Объективное освещение событий командованию не очень-то и нужно. Нужна агитка — агрессия грузин, погибшие дети, разрушенный город. Разговоры о том, что 58-ая вошла всего одним батальоном походной колонной не приветствуются. О том, что небо почти двое суток принадлежало грузинской авиации, лишний раз не упоминается. Количество погибших не называется. Нашу сожженную технику снимать не рекомендуется. Убитых грузинских военных тоже.

Корреспондентов «Первого канала» интересуют склады с трупами мирных жителей. Лучше — детей. Это желание спекуляции настолько очевидно, что даже сопровождающая нас осетинская журналистка взрывается: «Перестаньте нести чушь! Какие трупы? Всех забирают к себе родственники и хоронят! Не смейте больше говорить про трупы!»

Под стеной школы лежит грузинский солдат. Тело вздулось, голова, грудь и плечи от жары стали совсем черные. Запах уже очень тяжел. Хорошо, что с утра ничего не ел.

На соседней улице еще один, рядом с очередным сожженным танком. Голова расколота и на неё надет целлофановый пакет — чтобы не смотреть. В перевернутой рядом каске красно-серое. Неподалеку еще тел пять — их по очереди обыскивает какой-то человек, отвернув голову. Достает документы.

Дальше еще один. А потом сожженные танкисты на площади. Там уже много народу, как солдат, так и ополченцев. Фотографируются. Снимаю уже не церемонясь, с разных ракурсов. Грудину распознать уже невозможно, за ночь собаки догрызли её окончательно. Не чувствую уже вообще ничего. Плевать.

На столбе табличка: «Современный Гуманитарный Университет. Москва. Цхинвальское представительство». В Современном Гуманитарном я учился. Образование — бакалавр юриспруденции по международному праву. Смешно.

* * *

Всего в этот день насчитал семь подбитых грузинских танков и около тридцати трупов. Судя по запаху, в роще лежит еще столько же. Там грузин накрыла наша авиация.

Раскуроченная техника. Сожженные дома. Больница забита людьми. Дети в грузовиках. Жорик в подвале. Труп в гараже. Сожженные женщины в кульках. Сожженная грузинская стопа в танке. Горящий труп грузина. Двадцать пять сгоревших заживо в бэхах солдат. Черт, ну почему все время — сгоревшие? Жара. Пыль. Воды бы… Россия воюет с Грузией. В каком страшном сне это вообще могло когда-нибудь присниться?

Прыгаю на броню к ямадаевцам и еду на зачистку. Бильд-редактор нашей газеты, Артем, родом из Тбилиси. Я еду к тебе на танке, Тема! А ты встречай меня «мухой»…

Нашлись три дурака на наши головы.

* * *

«Восток» уже был в Цхинвале три месяца назад. В этот раз прибыл девятого августа. Занял господствующую высоту Паук, выгнав оттуда грузинский спецназ. Сейчас вроде бы собираются чистить грузинские села на Транскаме, выбивать засевшие остатки грузинской армии.

Город уже забит российской техникой, она рассредоточивается по позициям. Но большая часть все еще на марше.

Ямадаев стоит около тонированного «Баргузина» цвета металлик. Роста выше среднего, лет тридцать пять, лицо в пороховых оспинах, как бывает после близкого разрыва гранаты. Спокойный, не эмоциональный, хотя и позер слегка. На груди звезда Героя.

Выходим большой колонной. Псковские десантники, шестьсот девяносто третий полк, самоходная артиллерия, танки.

Убитого грузина так и не сожгли — труп до сих пор валяется на повороте. Мышцы живота прогорели и из паха торчит клубок желтых прожаренных кишок. Из рощи тянет уже совсем тошнотворно.

Авиация отрабатывает по предгорьям в Грузии. По штурмовику тут же отвечают ракетами — две, три, четыре штуки. Что-то серьезное, дымные следы чертят через полнеба. Наверное, те самые украинские «Буки». Не попадают. Но ракеты с этого момента взлетают постоянно.

— Есть! Сбили! — на соседней мотолыге вскакивают, смотрят в небо, задрав головы. Тоже смотрю. Против солнца ни черта не видно.

— Что там?

— Сбили! Рядом с хвостом разорвалась! Летчики катапультировались — оба…

В той стороне, откуда взлетали ракеты, поднимается столб белесого дыма. Упал… Ожидаю, что сейчас пойдем за летчиками, но это только в американском кино так — спасательные операции и «Черные ястребы». В российской действительности — упал и упал.

На дороге сожженные и разбитые легковушки. Много. Одна раздавлена танком в лепешку. Потом пошли сгоревшие БМП. Наши. Те самые, из 58-ой, попавшие в засаду. Я насчитал всего четыре. Остальные, видимо, на развилке ушли налево и были пожжены уже там.

Время от времени въезжаем в пятна трупного запаха. Если останавливаемся в таком пятне, то липкая субстанция заполняет рот, нос и легкие.

В кустах еще два тела. Не наши.

«Восток» идет на трех БМП, трех мотолыгах и двух «Камазах». Мотолыги вместе с водителями приданы Российской армией. БМП трофейные — грузины бросили их во время зачистки. На бортах надписи белой краской — «чеченцы», «ямадаевцы», «Восток».

Ехать на броне с чеченцами, мягко говоря, непривычно. Стараюсь поменьше разговаривать. По виду чистые головорезы: бородатые лица, зеленые повязки. Идем под крики: «Аллаху Акбар!»

Чеченцев аланы встречают как освободителей. Один дед притащил пятидесятилитровую бутыль вина.

Российская армия, наоборот, смотрит неприветливо. На отклики не отзывается. В лучшем случае провожает равнодушно, чаще — недружелюбно. Очень редко кто-нибудь из срочников улыбнется.

Рядом сидят: Ваха — с бородой и в зеленой исламской шапочке; Артур с золотыми фиксами вместо передних зубов; Ибрагим — угрюмый снайпер с лицом бандита и Хитрый, веселый шаристый парень. Все молодые, не больше тридцати, все пришли в батальон в 2003 и войну не застали. С Хитрым сходимся особенно легко.

Но есть и те, кто воевал в первую Чечню. С ними я не общаюсь.

Никак не могу расслышать, как зовут еще одного парня. По национальности кумык, говорит только по-русски, но рев движка перекрывает звуки.

— Слушай, ты «Хаджи-Мурата» читал вообще? — говорит он. — Вот также. Только Гаджи.

Вот тебе и дети гор. Сейчас про дуализм Волконского еще спросит. «Хаджи-Мурата» я не читал.

Нас обгоняют две машины. Там тоже бородатые люди с зелеными повязками. Чеченцы приветствуют друг друга весьма прохладно. Видно, что отношения напряжены.

— Кто это? — спрашиваю Ваху.

— Кадыровцы. «Запад». Тоже здесь…

Больше о «Западе» ничего слышно не было. Потом один из замов Ямадаева говорил, что кадыровцы в Грузию не пошли: плюнули на все и со словами «это не наша война» развернулись назад.

Мотолыга ехать ровно не хочет — все какие-то дерганья. Водила постоянно что-то подкручивает в движке. В итоге ломаемся окончательно. А прошли километра три всего.

Пересаживаемся на другую. Водилу бросаем вместе с машиной. Впрочем, он не один такой. Колонна уходит, а от неё, как шлепки грязи от гусениц, разлетается по обочинам брошенная техника. Ближайший танк совсем рядом — метрах в трехстах. Как раз около очередной сожженной бэхи.

У этой мотолыги с движком получше, но зато проблемы с тормозами — срабатывают сразу на юз. Летаем по броне, как носки по стиральной машине. Зато водила молодец — Антон, Тоха.

— Твоя машина или приданная?

— Моя.

— А чего в таком состоянии? — спрашиваю уже просто так, видно, что машину он любит.

— А-а-а, — машет Тоха рукой. И компенсирует недостатки водительским мастерством. Тоха контрактник, но лет ему тоже около двадцати. Полтора отслужил, еще полтора осталось.

— Еще и соляры нет, — бормочет он себе под нос. — А баки не всегда переключаются…

Пытаемся тормознуть проходящие мимо наливники, чтобы дозалиться, но те не останавливаются — на отпуск топлива нужен приказ.

До Хетагурово, большого осетинского села, последнего перед грузинским анклавом, доходим без проблем. Село брошено, все дома заперты, жители ушли. Его сначала обстреливали грузины из минометов, потом долбанули «Градом» наши — уже по грузинам. Но, видимо, всё по окраинам, разрушений не видно, центральная улица абсолютно целая. Только пустая. И церковь стоит.

Шаримся по дворам, ищем колодцы. В дома никто не заходит. Колодец находим чуть дальше. Быстро набираю воды, колонна уже тронулась. Получается грамм семьсот всего. На всех — меньше чем по глотку.

Когда уже почти выезжаем, появляется разведка — с хвоста. Вовремя. Всех, кого можно было бы сжечь, уже сожгли бы.

Вдоль колонны взад-вперед носится какой-то офицер на МТЛБ, ищет артиллеристов.

— Мужики, САУшки где?

— Да хрен его знает. Были где-то…

— Черт, я ж говорил, что это не наша колонна!

Все как обычно, в общем. Ни связи, ни ориентации на местности, ни понимания обстановки и задач. Хетагурово — это где вообще? Есть здесь противник или нет? Есть здесь наши, или нет? Да хрен его знает, товарищ прапорщик.

За селом покинутые посты миротворцев. Отрытые окопы, аккуратные палатки, поднятые флаги, но — ни души. Два вертолета, барражируя, расстреливают стога сена вдоль дороги. На всякий пожарный, видимо. Это немного успокаивает. Хотя постоянного прикрытия с воздуха по-прежнему нет.

Пылища жуткая. Серая субстанция пушистит волосы, как иней. На зубах постоянно скрипит. Надеваю капюшон и опускаю накомарник. Чуть полегче.

Едем еле-еле. Десять минут движения, полчаса простоя. Около разбитого арыка наконец-то удается напиться по-человечески. Вода чистая, хоть и течет по земле — арык пробило где-то совсем неподалеку.

— Мужики, а может, вина выпьем? — предлагаю.

— Да, слушай, конечно выпьем! — Руслан, осетинский ополченец, вскакивает и лезет в десантный отсек за бутылью. — Вино холодным надо пить! Теплое не вкусное будет!

— Нет. Потом. После боевых, — это Терек, командир взвода.

— Ну, нет, так нет, — соглашаюсь я.

— Зачем нет! Щас выпьем! Я с тобой выпью!

Руслан достает запотевшую бутыль. Рот наполняется слюной. Холодное вино… Кисленькое… Разрезаем пластиковую баклажку, Руслан наливает.

— Ну, давайте мужики, за мир.

Делаю несколько глотков. Вино молодое, еще играет. Но вкусное.

Передаю стакан Руслану.

— Убери, — говорит Терек.

— Зачем убери! Ну, за…

Терек берет его за грудки, выбивает стакан. Бутыль трескается дном о броню и раскалывается. Руслан стоит. Молча смотрит. Затем начинает материться по-осетински. Иногда вполголоса переходит на русский:

— Ты на своей земле командуй… Рэмбо нашелся… Здесь мой дом…

Никто не вмешивается. За кинжалы не хватается. Все делают вид, что ничего не произошло. Только Артур спрашивает, вполне миролюбиво:

— Ты чего хулиганишь, Руслан?

— Я не хулиганю, это он хулиганит… понаехали тут…

* * *

Долго стоим. Впереди какое-то село. За чинарами, километрах в двух, длинные белые постройки коровника. На повороте видно, как голова колонны втягивается на улицы.

Все произошло как-то быстро. У коровника блеснула мощная вспышка выстрела, раздался взрыв. Над деревьями пополз жирный черный дым. Затем еще одна мощная вспышка и второй взрыв. Не гранатомет, что-то серьезное. Дым над чинарами становится жирнее. Мать твою! Неужели подбили?

Мчимся в село. Оттуда в спешном порядке, вихляя, выходит наша техника. За ней перебежками отступает пехота. На поле батарея саушек долбит по двум кирпичным казармам слева. От них разлетается кусками. Над казармами развевается грузинский флаг. С ходу бьют танки. Там, где горит, уже во всю стрельба. Завязывается бой. Понеслась война. Даешь буги-вуги.[1]

Спешиваемся, бежим вдоль канала к перекрестку. Перед самым въездом дорога растраивается — одна улица идет прямо, одна налево и одна направо, мимо водонапорной башни. Жирный дым поднимается справа.

Большая часть батальона уже вошла в село, наша группа последняя. Бежим к водокачке. Заходим в зону обстрела. Здесь уже достает осколками. Замечаю один, летящий прямо в голову. Шаг в сторону:

— Внимание, осколок!

Он ударяется о землю, пару раз подпрыгивает и тормозит о берец Руслана. Здоровый. Убил бы. Следующий проходит метрах в трех правее. Рассредоточиваемся. В режиме «лежим-бежим» продвигаемся ползком по канавке. То ли обстрел, то ли танковое сражение, не поймешь. Огонь очень плотный с обеих сторон. Разрыв, лицом в землю, вой и шелест рваного железа над затылком, затем пять-семь секунд, быстро перебирая руками-ногами — вперед, до следующего разрыва.

По канавке удается проползти еще метров сто. Дальше осколки летят сплошным потоком, как ливень. В бедро попадает на излете. Удар сильный. Но, кажется, не ранило, поцарапало.

Коровник прямо перед нами. Стрелковое оружие пока вроде по нам не работает, движения тоже никакого не видно, но чуть дальше в селе бой сильный. Чеченцы обрабатывают коровник и зеленку из подствольников. Рядом Артур. Привстав на колено, стреляет по навесной. Потом падает калачиком и перезаряжается на боку, сворачиваясь, как еж, когда с ревом лопается очередной снаряд. Хлопки этих пукалок-гранаток тонут в общем грохоте.

Пытаюсь что-то снимать. Давай журналюга, пора за работу. Перебежка, залегание, чьи-то подошвы, чьи-то шальные глаза, из бурьяна на миг поднимается голова и дает очередь.

Из канавы обзор никудышный. Надо уходить, зажмут нас тут запросто. Постреляют из коровника как галок.

Пытаемся пробраться дальше к перекрестку. Нет, все-таки нас видят — огонь прицельный. Около водокачки накрывает уже напрямую. Снаряды ложатся метрах в двадцати, не больше. Спасает только насыпь. Залегаем и больше уже не шевелимся. Головы не поднять. Под таким огнем я еще никогда не был. Пытаюсь закрывать голову руками, но прям-таки физически ощущаю, насколько человеческая плоть мягче железа. Пробьет. И голову тоже. Становится страшно.

Слышим какие-то крики. Раненный. Двое волокут третьего. Очередной залп. Земля в рот. Воздух напичкан металлом. Вокруг чавканье и пыльные фонтанчики. Вскакиваю и перебегаю между разрывами. Терек. Пробило ногу. Дырка с два пятака. Жгут уже наложен, но кровь все равно идет ровными сильными толчками.

— Бинт сможешь наложить? — то ли Артур, то ли Ваха.

— Смогу! Давай бинт!

Под огнем получается плохо. Здесь насыпи уже нет, лежим на открытом поле. Опять накрывает. Не знаю, что закрывать: фотоаппарат, голову или Терека. Кое-как накладываю бинт, примотав и траву. Нога сломана, ранение, кажется, сквозное.

— Надо выносить! — опять то ли Артур, то ли Ваха.

— Давай, грузи на меня! Накидывай на спину!

Не получилось. В этот раз совсем уж как-то сильно. То ли «Град», то ли кассетный миномет, то ли одновременно вдарили стволов из десяти. Рвется один за другим секунд двадцать. Земля кипит. Пласты грунта взлетают в небо на пятьдесят метров. Планета раскалывается напополам. В теле пустота. Время пропадает. Все, пиздец… Отъездился…

Когда стихает, поднимаем головы. Все целы. Полуползком тащим Терека за руки. Он тяжелый. Пытается помогать здоровой ногой. Потом тащим бросками метров по пять-семь, между разрывами больше не получается. Но огонь уже не так силен.

Мотолыга неподалеку — Тоха, чудовище, прискакал все-таки!

— Тоха! Тоха! Водила! Мотолыжник, ты где?!!

Видимо, под гусеницей прятался. Мотолыга взревывет, разворачивается, и несется к нам задом, подпрыгивая на кочках. Когда до Терека остается метра два, истошно орем. Вскакиваю и упираюсь сначала руками, а затем плечом в корму. Терек лежит под ногами, и я не могу найти точки опоры. Как будто смог бы остановить иначе… Мотолыга сдвигает меня назад, начинаю заваливаться под гусеницы.

— Стой! Стой, блядь! Стой, сука!!!!

Все-таки Тоха хороший водитель. Машину чувствует великолепно. Гусеница замирает сантиметрах в восьмидесяти от головы Терека. Не знаю, что он пережил — не смотрю на него.

В десантном отсеке ящики с боеприпасами — как всегда навалены кое-как, плюнуть некуда. Одни острые углы. Выкидываю несколько штук, рывком поднимаем Терека и закидываем в десант. Перебитая нога подламывается в голени, он стонет. Опять серия разрывов. Только бы не перенесли сейчас огонь на нас. Уже не лечь. Как на ладони все. Только бы дали уйти. Сожгут ведь! Не доедем. Сожгут.

Прыгаю пузом на броню, распластываюсь: давай, давай, обороты!

Медики стоят в полукилометре. Мчимся напрямую через поле, мотолыгу бросает на кочках. Разрывы остаются за спиной. Выскакиваем на дорогу, левый доворот, и только пыль столбом.

Ну его на хрен. Это последняя война. Хорош.

Пролетаем пехоту. Из бурьяна смотрят глаза размером с блюдца. Сажусь, машу им рукой. Рука по локоть в крови. Приободрил…

Сразу за нами из боя начинают таскать раненных. Привозят полную бэху, шесть человек. Все с пехоты. Почти все срочники. Один обожжен. Называет фамилию — рядовой Савелин из Рязани. Просит курить и пить. Прикуриваю сигарету и вставляю ему в губы. С водой сложнее. У второго в руке тонкая щель сантиметров семь длинной. Перебита артерия. Кровь идет сгустками. Запах у неё такой… свежатины, как в мясной лавке. Третьего несут — ноги перебиты. Четвертый… Четвертому здоровый осколок ударил в грудь, рассек ткани и чуть-чуть не дошел до легкого. Огромная зияющая дыра. Красное мясо. Но парень идет сам — в шоке еще — и легкое, кажется, не задето. Повезло.

Раненных выкладывают под гусеницами. Режут, бинтуют, колют, накладывают жгуты. Кровь темными пятнами просачивается в пыль.

Фотографирую. Фотоаппарат заляпан Терековской кровью.

Странная война. Я, русский, ветеран двух чеченских кампаний, в Грузии, в Южной Осетии, в грузинском селе, вытаскиваю из-под огня грузинских танков командира взвода чеченского спецназа — офицера российского ГРУ. Сказал бы кто в 99-ом.

Терека уже перебинтовали, вкололи обезболивающее. Подхожу:

— Ты как?

Он вдруг расплывается в улыбке:

— Нормально. Болит.

Захорошело от промедола. Хлопаю его по руке:

— А вина мы с тобой так и не попили. Извини, что так вышло.

— Все в порядке. Нормально все. В Москве попьем…

На перекрестке уже тихо. Бой закончился. Не видно ни одного человека. Ни одного движения. Танки молчат. Саушки тоже молчат. Поселок словно вымер. Кто там? Наши, грузины?

— Надо назад, Тоха, ничего не поделаешь.

— Поехали, — соглашается он легко. Молодец парень.

По дороге подбираем Юру Котенка из «Красной звезды». Он заметно нервничает.

— Аркаша, мы с тобой сейчас сами в задницу едем…

— Знаю. Давай так. Мотолыгу оставляем здесь, идем пешком. Если чисто, зовем. Понял, Тоха?

Впереди поднимается пыль. Из села что-то движется. Что-то гусеничное. Пылит прямо на нас. Из всего оружия на броне только две «Мухи».

— Юра, я дитя света, я не могу больше брать в руки оружие…

— Верующий что ль?

— Нет. Журналист.

Юра смотрит непонимающе:

— Давай сюда. Я сделаю. Как она работает?

Как работает? Да черт его знает, как она работает…Гусеничное уже недалеко. Грузинские казармы оно проехало и оттуда по нему не стреляли. Надо бежать к каналу. Интересно, из САУ можно подбить танк?

— Так как «муха» работает?

— «Муха»? А, «Муха»! В общем, вытаскиваешь чеку, поднимаешь планку, если взводиться, взводишь, если нет, так бьешь. Главное, направление стрельбы не перепутай, вот здесь стрелочка. Всё, к машине! Тоха, первым делом будут жечь мотолыгу. Смотри, чтоб тебя не задело. Отбегай метров на двадцать и залегай.

Отбежать не успеваем. Из пыли показывается «бэха» с пехотой на броне. Наши — по чумазым рожам видно. Останавливаются. Какой-то офицер.

— Село так и не взяли. Сейчас выходим. Вы туда? Передайте своим, что минут через десять начнет работать артиллерия — я к саушкам, корректировать буду.

Батальон уже выходит. С собой ведут двух каких-то помятых мужиков. Пленные. Грузинские резервисты. У одного от удара прикладом над глазом выросла жуткая гематома размером с кулак, как какой-то дикий нарост.

Село, оказывается, называется Земо-Никози. Там еще осталась пехота и корреспонденты — Орхан Джемаль из «Русского Newsweek» и сьемочная группа «Рен ТВ» во главе с Андреем Кузьминовым. Чуть позже выходят и они. Дают расклад — в Земо-Никози заскочили дуриком, задачи чистить грузинские села, оказывается, никто и не ставил. Шли сразу в Гори. Заблудились просто. Потому и вошли походной колонной. В середине села колонну разрезали надвое — противотанковыми ракетами сожгли два танка, БМП и «Урал». Головная часть осталась в селе, еще часть ушла по другой улице и тоже осталась там. «Восток» дошел до танков, но дальше продвинуться не смог — саушки. Плюс стрелковое оружие. За танками сидел грузинский корректировщик. Когда его убили, огонь сразу прекратился.

Артиллерия так и не начинает обрабатывать Земо-Никози. Отходим на полкилометра и становимся лагерем у канала.

Итог боя: девять убитых и восемь раненых. Двое чеченцев — Терек и Ибрагим, оба в ноги — и шестеро солдат.

Два завернутых в плащ-палатки трупа вывозят на броне.

Над казармами по-прежнему развевается грузинский флаг. Его что, сразу видно не было?

* * *

Пленных кладут лицом вниз и связывают руки. Подхожу.

— Ребят, что с ними делать будете?

— В «Камаз» грузить будэм! Груз 200 делать будэм!

Черт… Только этого не хватало. Иду к Ямадаеву.

— Сулим, прошу тебя, не режь их…

Ямадаев в полном обалдении:

— Ты что, с ума сошел? Кто их резать собирается? — видно, что он ошарашен моей просьбой.

Возвращаюсь к пленным. Те смотрят, как затравленные собаки:

— Что, умирать будем?

— Нет.

— Что, поживем еще?

— Да. Поживете.

Пленные — обычные крестьяне. Одного взяли около убитого корректировщика — вроде как охранник, но вояка из него никакой, сразу видно. Второй вообще шел по селу в хламину пьяный с гранатой в руках, и орал, что Саакашвили дурак. Осетины пытаются попинать пленных, но чеченцы мягко отводят их в сторону — не надо. Дают им еду, сигареты, воду. Сдавать пленных собираются кому угодно, только не осетинам — пристрелят сразу.

Пропаганда насчет того, что русские мародерничают, а чеченцы режут головы всем подряд — такое же вранье, но уже с другой стороны. Российская армия по отношению к мирным жителям ведет себя крайне корректно. Орхан рассказывает, что в селе, когда их совсем уж прижали, рассыпались по подвалам. В подвалах банки с компотом. Вскрыли одну. На её место чеченец положил сто рублей: «Чтоб ни одна сволочь не сказала, что я мародер».

Отношение к пленным — точно такое же, как в самом начале первой Чечни. Живут с нами, едят то же что и мы, имеют все то же что и мы. Ненависти еще нет. И надо заканчивать всю эту бодягу, пока она не пошла.

* * *

Канал — мутная грязная вода с медленным течением. Люди сидят на берегу. Все в пыли, в грязи, в копоти. По одному начинают тянуться к воде. Я заставить себя умыться не могу. Не могу смыть кровь Терека с ладоней. Нельзя это. Какой-то ступор. Полное опустошение. Все тело ломит, в руках дрожь, ноги налиты свинцом. Сидеть бы вот так и сидеть. Так всегда после боя.

Кровь засохла, и я отрываю её длинными полосами.

Подходит медик с бинтами, показывает на ногу. Штанина в крови. Правая. Это уж как водится. Правая нога у меня невезучая. Не было еще случая, чтобы я куда-нибудь не съездил и не заработал в неё дырку. Рассматриваю. Нет, все же не ранило, лишь кожу содрало. Это не моя кровь.

Рядом двое фотокорреспондентов. Из каких-то мировых агентств.

— Хороший парень, — кивает на одного из них чеченец. — В подвале просил дать ему автомат.

Андрей Кузьминов говорит всем достать из мобильников батарейки и сим-карты. В селе у его оператора выключенный телефон включился сам собой, из него стала слышна грузинская речь и по этому месту тут же стала бить артиллерия. Называется такая штука инициатор. Запеленговать уже работающий телефон и навести по координатам — плевое дело.

— Да ну, глупости все это, — зачем-то говорю я.

— Не глупости, — возражает один из чеченцев. — На Пауке так же было.

— Вон водокачка, видишь? — поднимаю я руку. — Зачем пеленговать, если можно просто наблюдателя наверх посадить, и мы как на ладони? Хотели бы, давно бы уже всех накрыли. Не хотят они нас долбить. Потому и уйти дали. Но и в село пускать не хотят.

— Слушай, братан, тебя там не было, — начинает Кузьминов. — Ты там под огнем с нами не ползал…

— Был он, — перебивает вдруг Руслан. — Был. Он нам очень помог.

Смотрю на Руслана. Хм. Молодец. Я его с вином подставил, а он вписался. Не ожидал. Спасибо.

— Извини, что так с вином вышло, — хлопаю его по плечу.

— Нормально все, — повторяет он фразу Терека. — Потом попьем.

Встаю и иду мыться.

* * *

Ночь проводим в поле. Я заснуть не могу. Штурмовики постоянно бомбят что-то в Грузии. Вспышки разрывов освещают небо сериями мощных долгих всполохов. Но звук не доходит, далековато. Представляю, что чувствуют там сейчас дети. Представляю, что они чувствовали в Цхинвале.

Слева, со стороны Цхинвала, при свете фар идет колонна. Кто-то говорит, что это 71-й полк. В штабе о нас, вроде, все-таки знают. Выслали подкрепление.

А справа, со стороны Грузии, в Земо-Никози стягиваются танки. Судя по звуку — дивизия. Гул не прекращается ни на минуту уже часа четыре. Что ж здесь завтра-то будет? Курская Дуга?

С танков по пролетающим «сушкам» бьют из зенитного пулемета. Сдуру, не иначе. Самолетов вообще не видно, они проходят на большой высоте. Но танки совсем рядом, метрах в пятистах.

В самом селе раза три-четыре вспыхивают то ли краткосрочные перестрелки, то ли просто стороны обрабатывают огнем пространство перед собой. Рядом с перекрестком загорается дом. В нем рвутся боеприпасы. Совсем уж под боком.

Со стороны резервистов пока все спокойно, но я чувствую себя крайне неуютно в своем «Камазе». На лавочке, в двух метрах над землей, за досочками — ловушка для осколков. Да к тому же мы первые с этой стороны. Чуть позади артиллеристы, чуть впереди танки, а перед нами — никого. Пехота, похоже, даже охранения не выставила.

В «Камаз» залезает еще один парень. Чеченец.

— Не мерзнете, ребят?

— Да уж не жарко…

Зря я это сказал. Он тут же стягивает с себя куртку и протягивает мне. Пытаюсь отказаться:

— Слушай, я не возьму твою куртку. Мне здесь спать просто, а тебе еще на фишке четыре часа стоять.

— Бери, бери. Я спальник сейчас найду. И вообще можете брать все, что найдете.

На все мои попытки сопротивляться он отвечает однозначным «нет». Мнение о ямадаевцах я изменил. Это не армия, это семья. Отношения типа «эй ты, полудурок, иди сюда» здесь немыслимы. Остались только те, кто не ушел к Кадырову. Все воюют великолепно, хотя и много молодых, для которых это был первый бой. Подрастерялись чуть-чуть, но все равно — по ним танками долбят, а они вперед прут.

В батальоне не только чеченцы. Есть калмыки, кумыки, русские и даже грузины. Переводчики.

Русских трое. Один из них «Снег». Это позывной. Снег — прикомандированный к «Востоку» офицер ГРУ. Прислали его из Москвы на должность советника, чтобы пресечь все разговоры о том, что «Восток» является личной бандой Ямадаева. Теперь это вроде как полноценное подразделение Разведуправления. Снегу в батальоне тяжело. Начальник ты, не начальник, из Москвы не из Москвы, советник не советник — все строится только на личном авторитете. Снегу приходится добиваться этого авторитета. В селе он шел в полный рост, не пригибаясь и не ложась под огнем. И пленного допрашивал так же — стоя. Тот заговорил.

В Земо-Никози группа Снега вошла первой. А вышла последней. И вывела за собой пехоту — около роты.

В кузове темно. Фонарика никто не зажигает. Парень перебирает вещмешки, пытается найти свой. И вдруг начинает говорить.

— Я у Сулима командиром взвода был. У меня в подчинении находилось пятьдесят четыре человека. Когда начались все эти терки с Кадыровым, пятьдесят один тут же перешел к нему. Я остался с тремя. Мне предлагали новую «десятку» и сто тысяч, чтобы тоже перешел. Отказался. Тогда они взяли мою жену. Потом взяли и меня. Две недели держали. Привезли куда-то. Завели во дворик. Там на столе уже инструменты разложены. Наручники, дубинки. Палка такая, с набитыми в неё гвоздями. Требовали сказать, куда я отвез Сулиму трупы. Я про трупы ничего не знаю. Тогда, говорят, мы тебе сейчас эту палку в зад засунем. Засовывайте, не знаю я ничего ни про какие трупы. Приковали наручниками, стали бить дубинкой по почкам. Потом отпустили, дали сутки, чтобы я пришел и показал место. Мне удалось освободить жену — у неё дядя в ОМОНе работает. Отвез её в Дагестан, спрятал. Сам теперь живу на базе в Гудермесе, за ворота не выхожу. Я детдомовец, у меня тейпа нету. Но они адрес жены все равно вычислили. Заставили её написать отказ от дачи показаний. Я тоже написал отказ. Вот так вот…

Говорил он долго, со всеми подробностями. Мы сидели, слушали, открыв рты. Когда он выпрыгнул из кузова, успел лишь спросить:

— Зовут-то тебя как?

— Иса.

* * *

Посреди ночи пленные начинают орать. Руки связали им слишком туго, боль от этого дикая и терпеть они больше не могут. Это серьезно, если доступ крови надолго перекрыть, то может начаться гангрена. Кто-то из чеченцев говорит, чтоб они заткнулись. Андрей Кузьминов подходит и все же развязывает их — никуда не денутся, часовой с автоматом рядом. Пленные начинают стонать во весь голос, трут руки об траву — кисти уже не работают. От холода их колотит. Андрей дает им свой свитер и пачку сигарет. На шум собирается человек пять. Начинается импровизированная комедия с допросом, который Андрей же и проводит. Разговаривает, как с детьми. Но цепочку выстраивает грамотно. Включаю диктофон:

— Резервистом когда ты стал? Когда тебе дали эти жетоны?

— Знаю, жетоны, да…

— Кто тебе их дал?

— Саакашвили…

— Что, сам Саакашвили приехал?

— Я по-русски плохой.

— Сейчас я отдам тебя чеченам, ты не то, что по-русски, ты по-чеченски заговоришь, братан. Оно тебе надо? Ну что, может, начнем говорить по-русски?

— Я не резервист.

— Как тебя зовут?

— Заза.

— А его?

— Тамаз.

— Заза, ну спроси Тамаза. Он же резервист?

Говорят по грузински.

— Что он говорит?

— Он не умеет говорить русский.

— Ну, пусть говорит по-грузински, а ты переводи.

— Если резервист не идешь, Саакашвили четыре год дает. Турьма.

— А что вы должны делать? Приказ какой?

— Приказ кто дал? Он. Саакашвили.

— Сам? Или грузинский офицер, наверное, приехал?

— Да, да.

— Где он, этот грузинский офицер, Заза? Когда он приезжал?

— Прошлый год.

— С прошлого года резервисты?

— Да.

— И оружие вам выдали?

— Да.

— Ну и где ваше оружие, ребят?

— Там оставили. Не дома, там. Где был. Офицер.

— А офицер где живет?

— В городе.

— А как называется город?

— Ну, это… Гори, или как там. Терани (неразборчиво)… Там осталось. Он был, я не был резервист.

— А танки где, Заза?

Говорят по-грузински.

— Он говорит, не было танков.

— Не было танков? А что же нас сегодня, горохом из трубочки обстреливали? У вас приказ какой был?

— Ну, как стройбат, такой войска примерно.

— А что строили?

— Ну, так, работали, лопата.

— Траншеи рыли?

— Окоп, да.

— А где рыли?

— Не знаю. Он резервист. Один неделя был. И назад. Он говорит, нету в американской форме. Никто в село не приезжает.

— Нет, ребят… Не хотите вы говорить. Слушай, Заза, мы же завтра вперед пойдем, да?

— Да.

— А ты думаешь, ты здесь останешься? Бока в «Камазе» отлеживать?

— Да.

— Нет, дорогой. Ты первым пойдешь. Наши солдатики завтра пойдут на штурм, а ты перед ними пойдешь. На первом танке. Будете нашими проводниками. Мы тебя привяжем к носу БМП, тебя и Тамаза, и вас свои же первыми и сожгут. Видел, как сегодня танк горел?

— Да.

— Вот завтра в таком же танке ты гореть будешь. Вот до рассвета несколько часов осталось, вот вам несколько часов и жить. Хочешь этого?

— Да, да!

— Правда хочешь?

— Да! Хочу!

— Ну, завтра пойдем.

Понятно, что никто их никуда привязывать не будет. Представляю, какая была бы картина по всему миру — русские прикрываются щитом из заложников — мирных жителей. Хотя провалятся сутки со связанными руками в кузове при плюс тридцати тоже то еще удовольствие.

Комедия начинается по новой: «Ну, так, где танки, Заза?» «Лопата Саакашвили дал» Все ржут в полголоса. Какая-никакая, а развлекуха. Впрочем, мне надоедает:

— Оружие в селе есть?

— Да.

— Какое?

— Пулеметы, гранатометы, автоматы.

— Сколько?

— У резервистов.

— Завтра опять стрелять будут?

— Да.

— Где огневые точки? Окопы где?

— Нет окопов. Там деревья. На деревьях эта… стояли. Поселок.

— Откуда стреляли?

— Поселок.

— Резервистов сколько?

— Триста.

— И у всех оружие?

— Да.

— Мне кажется, ты врешь…

— Поселок. На деревья. Там.

Ладно, никакого толку здесь не будет. Снегу они и так уже рассказали все, что знали — а не знали они, похоже, ни черта — и больше из них ничего не вытянешь. А Снег информацией делится, не будет. Он вообще к прессе настороженно относится.

Решаю все же попробовать поспать. Слышу, как пленных связывают обратно:

— Не туго?

— Нет.

— Точно нормально? А то смотри, без рук останешься.

— Нормально. Хорошо.

Тамаз осмелел настолько, что решается попросить водки — похмелье у него, видимо, дикое. На что ему отвечают, что он совсем уже обнаглел. Живой, иголки под ногти никто не загоняет, сигарет дали, свитер дали, так сиди не рыпайся. Все-таки ваши по нам сегодня весь день долбили. И завтра еще будут.

Триста резервистов с гранатометами… Однако…

* * *

Танки стягиваются в село всю ночь. А под утро идут на нас. Свет прожекторов, дергаясь, ползет по улице к перекрестку и выползает на мост. А на мосту какая-то сволочь стоит и машет им фонариком. Долбаные резервисты! Какую подляну затеяли!

Вскакиваю и бегу куда-то. Навстречу бегут ямадаевцы. Разворачиваюсь и бегу с ними. Кто-то залегает и занимает оборону. С автоматом. Бегу обратно. Броуновское движение нарастает. Оружия нет. Про танкистов как-то не вспоминается. За дорогой уже наверняка резервисты со своими гранатометами.

Первый танк, ревя всеми своими движками и гусеницами, поворачивается в нашу сторону.

Хватаю две «мухи». Тут же бросаю. Нельзя мне, нельзя, я ж, блин, дитя света теперь, я не могу больше брать в руки оружие! Где Юра? Он может!

Второй и, кажется, третий танки ломят через сады прямо на штаб Ямадаева. Там все тихо. Залегли.

Первый танк взревывает и дергается вперед.

Между каналом и дорогой метров двадцать земли. Даже стрелять не надо. Подавят все гусеницами к чертям собачьим.

Залегаю в какой-то ямке. Рядом Артур с пулеметом. Лицо растеряно, но не в ужасе. Становится чуть полегче — все-таки пулемет, все-таки хоть что-то… хоть что-то…

Второй танк вылезает из садов, вползает на бровку и останавливается.

Никто не стреляет.

На перекрестке раздаются маты. Откидывается люк, кто-то спрыгивает на землю. К нему идет человек с фонариком. Русская речь.

— Танкисты?

— Да, да…

Обнимаются.

Свои.

Эти пять танков оказались из той, первой части колонны, которую вчера отрезали в селе. Это они обозначали себя из пулеметов, а наши светили им ракетами и выводили по рации. Первый вывел сержант Савранский. Остальные майор Виктор Баранов.

Село пустое, грузинская армия ушла, если кто и остался, то только резервисты в казармах, но и они не подают признаков жизни. Десантников тоже нет. Но где-то в селе еще гуляют пять наших БМП.

Баранов потом рассказывал:

— Крутились по полям. Нашли колонну. Пристроились в хвост. Едем. Колонна вдруг останавливается, с головного танка спрыгивает командир и идет ко мне. Смотрю, а он в натовской форме. Даю команду навести на головной, сам вскидываю автомат и беру его на прицел. Тот все понял. Стал на колени, автомат положил и крестится. Один танк я успеваю сжечь, а дальше — Герой Советского Союза посмертно. «Значит так, — говорю. — Ты направо, я налево, и мы друг друга не видели».

С рассветом выходят и бэхи. Переправляются через канал по броду.

* * *

Утром, как только взошло солнце, приехала разведка 71-го полка и сразу ушла в село. Пока они там, завтракаем. Крайний раз я ел… У миротворцев и ел. Позавчера вечером — тарелку гречки и яйцо.

Кто-то притаскивает натовский сухпай. Вкусно, но бестолково. Основных блюд два, ризотто с овощами и овощное рагу. Вегетарианские. Мяса ни грамма. В дополнительных пакетиках какой-то шоколад, джем, печенье, конфетки, сладости. По жаре еще нормально, а зимой этим не прокормиться.

Впрочем, есть почти не хочется. А вот пить… Жара началась сразу с восходом и каждую минуту температура только поднимается. В России воды больше, чем суши, а наполнить пару водовозок почему-то нельзя.

Смотрю, что наснимали на мой фотоаппарат. Отдавал его вчера кому-то, и краем уха слышал: «Подними голову! Голову подними!» Да и сам потом пару раз щелкнул. Не знал, как чеченцы отнесутся к моему поступку, поэтому, когда Сулим сказал, что резать никого не будет, пошел к пленным, присел на корточки, громко вякнул: «Голову подними!» и стал снимать, а сам шепотом: «Меня слушай. Убивать вас не будут. Не бойтесь».

Ну, так и есть. Пленные грузины крупным планом: лежащие на животе связанные люди с задранными в объектив лицами. В глазах полная обреченность. Ясно, что перед расстрелом.

С такими карточками только в плен попадать. Какой я к черту журналист. Иду на броне с одной из сторон, одет в форму, штаны в крови, в фотоаппарате расстрелянные. Какая тут к чертям беспристрастность.

Срочно все удаляю. Хотя и жалко, конечно — Пулитцеровская премия, не меньше.

Рядом Хитрый. Чистит автомат. За ночь веселость с него сошла.

— Только бы без танков сегодня, — говорит он. — Не люблю я танки. Тошнит меня от них.

Смотрю на него.

— Есть что-нибудь белое? — спрашиваю.

Он протягивает тряпочку, которой чистит автомат.

Повязываю.

* * *

Вода, вода, вода… На небе ни облачка. Стрекочут цикады. Жара не такая угнетающая, как в Чечне, но градусов под тридцать пять все же. В канале мутная грязная жидкость. Вверх по течению коровник. В воде валяется труп теленка. А, по фигу уже. Пьем из канала, заполняем бачки и баклажки. Надо было все же взять у медиков обеззараживающие таблетки. В селе наверняка есть колодец. Скорей бы уже…

* * *

Повторного штурма не было. Колонна развернулась и пошла обратно на Цхинвал. Настроение у всех радостное. Домой! Пехота лыбится. На бэхах трофеи — на фары-искатели нацеплены натовские пластиковые каски.

Оказалось, опять поворот проскочили. Километра через два вновь развернулись и попылили прямиком на Гори. Черт…

Идем опять по-походному. Без разведки. Без авиации. Без нихрена.

Ямадаев вперед колонны не лезет. Предоставляет федералам самим своими солдатами вскрывать огневые точки. А федералам тоже по фиг. Мяса у нас вагон, бабы еще нарожают.

Авиация все же появилась и стала обрабатывать Земо-Никози за спинами. В районе коровника опять что-то задымило. Артиллерия через головы бьет по высоте километрах в двадцати. Это Гори. Мы, оказывается, уже в Грузии. Беру у Руслана СВД. В оптику видно вышку сотовой связи на сопке и капониры под ней. Вот откуда саушки вчера лупили. Теперь жирный дым поднимается уже там. Попали…

По дороге останавливаемся у каждой лужи. Пехота, как муравьи, сыплется с брони и припадает к водопою. В лужах вода такая же — смесь глины и земли.

Пара хуторов, задворки какого-то поселка, тракторная станция. Всё брошено. Ни одного человека. В садах ветви ломятся от спелых слив. Под траками лопаются помидоры. Яблоки почти созрели. Виноград ровными рядами уходит к горизонту. Все ухожено, все выращено с любовью. И никого.

* * *

Марш на Гори прошел без единого выстрела. Хотя первая часть колонны пришла сюда с боем, выбив на подступах батальон грузин. Те пытались обойти с тыла на нескольких джипах, но были расстреляны выдвинувшимися им на перехват БМП и подтянувшимися «Крокодилами». Сожженные грузовики чадят на дороге. Кругом трупы. Один совсем молодой, лет двадцать-двадцать два. Руки подтянуты к груди. Детская поза какая-то. В натовской форме он напоминает игрушечного солдатика. Другой в канаве лицом вниз. Третий — из обугленного тела торчат раздробленные ноги. Снаряд разорвался прямо под ним. Развороченное мясо в луже сгоревшего бензина.

Снимаю… Кому все это надо? Зачем?

Два джипа еще на ходу. Ямадаевцы забирают их себе.

В сам Гори армия не заходит. Становится километрах в двух-трех в садах, около какого-то селения. У крыльца стоит пожилая женщина. Смотрит. На неё не обращают внимания. Дома никто не грабит, людей не терроризирует. Вообще в село не заходит.

Около станции склад брошенной техники и амуниции. Еще два грузовика в копилку трофеев. На земле гора шмотья. Беру себе рюкзак, коврик и две теплые куртки. Когда все это закончится неизвестно, а спать в чем-то надо.

В этих же садах вчера накрыли большую колонну с резервистами. Говорят, машин пятьдесят. Сколько людей — не знаю. Фотографировать уже не иду. Хватит с меня горелых людей. Перебор трупов за три дня.

* * *

Армия ждет дальнейшего приказа. Подхожу к Ямадаеву:

— Сулим, небольшое интервью, если можно.

— Давай.

Достаю диктофон:

— Сулим, как Вы считаете, Россия правильно ввела войска или нет?

— Россия правильно ввела войска, короче. Более того — не надо было ждать сутки, когда начали город бомбить. Пока перебьют гражданских. Пока перебьют миротворцев. Но командование поступило правильно, короче. Вы сами видите, со вчерашнего дня находимся в Грузии. Цхинвал не бомбят больше. Сейчас мы получили приказ остановить огонь, ждем дальнейшие указания.

— За что «Восток» здесь сражается?

— Мы здесь как миротворцы. «Восток» уже полтора года в миротворческих миссиях участвует. До этого мы были в Ливане. Я сам восьмого в госпитале был, должен был потом две недели отдыхать. Но сейчас среди ребят своих, все нормально, короче. Никаких проблем не будет. Если придет приказ брать Тбилиси — возьмем.

— Надо было входить на территорию Грузии, как считаете?

— Надо было. Нашему президенту так легче будит с ними разговаривать. А то они сами бомбят… Надо заставлять их прекращать огонь, короче. Мы заставляем их прекратить войну. Выполняем приказ Министра обороны и Верховного Главнокомандующего.

На следующий день Сулим Ямадаев узнал, что он уволен.

Если Ямадаев преступник, на котором висит «Самсон» и Бородзиновская — то как он мог быть отправлен в составе действующей армии воевать за Россию? А если он воюет за Россию, как он может быть в федеральном розыске?

Чего его искать-то, вот он, под Гори стоит. Придите и возьмите. И дайте наконец уже четкий однозначный ответ. Пока же все это выглядит так, что Россия опять сдает своих, аж пыль столбом.

* * *

Ощущение того, что война закончилась, абсолютное. Настроение победное, в этом уже никто не сомневается. Уйдет Саакашвили или не уйдет — уже не важно. До главной военной базы Грузии десять минут ходу и при необходимости она будет взята без проблем. Грузинские части отступают без сопротивления. Российская армия воюет на порядок лучше. Люди спокойны, готовы и воевать могут. Грузины хороши в техническом оснащении, но в моральном плане они проигрывают. Как только доходит до контактного боя, сразу отступают. Видимо потому, что цели этой войны и сами понимают не до конца. Не готовы умирать за единую Грузию. А может, просто не хотят воевать. Если бы колонна прошла мимо Земо-Никози, её бы не тронули, это очевидно. Но и пускать нас на свою землю они тоже не желали.

Вообще, если бы в Земо-Никози стояли чеченцы — даже с одними автоматами, без танков — до утра мы бы не дожили. Девять погибших за такую ошибку — везение, как бы цинично это не звучало.

В любом случае, победа России очевидна. Точно так же очевидно, что Россия избрала новую тактику — тактику прямой жесткой силы. На мнения всех остальных плевать. Как в Афгане. На выстрел из села по нему начинает работать авиация и артиллерия. С такой политикой Грузию мы теряем все больше. Как Грузия все больше теряет Осетию и Абхазию.

С каждым новым президентом у нас начинается новая маленькая победоносная война. Может и впрямь — ну их на фиг, эти выборы?

* * *

Ноги в отвратительном состоянии. Распухли до безобразия, из мозолей гной с кровью, как из тюбика. Ходить практически не могу. Один мизинец почернел и ноготь почти отвалился. Правый, конечно. Оторвать может? Все равно лишний.

И, главное, всего за два дня. От жажды что ли. Легковат я для войны на югах. Не справляется организм. Вот Орхану хоть бы что — большой, воды в теле много. А мне запасов от силы на час хватает. Жижей этой глинистой почти до блевоты накачиваюсь, а один черт в полуобмороке.

Хитрый дает бинт. Деревья жидкие, тени почти нет. Расстелил пенку, перебинтовался. Стерильные ватки засунул обратно в пакет, пусть будет.

Хоть часок поспать. За эти четыре дня и не спал еще. Жорик гнал во всю. На дороге сожженные легковушки. Простыни с фотографиями. Красная грудина на обрубках бежит за машиной и протягивает свои кости. В подвале оскал растрескавшихся губ: «да какой он добрый… ты оставайся, водички хоть попей… водички… тут мертвые все, не помешаешь». Два трупа с пулеметом: «оставайся… ты теперь с нами». Зачем я здесь? Не наездился ещё? Орхан. Тоже сгорел? Когда? Нет, живой. Трясет за плечо. Тоже хочет уезжать.

Идем к Сулиму — просим трофейный джип до Цхинвала, все равно неучтенка. Ямадаев отказывает. Обратно почти 30 километров, а за спиной никого. Но говорит, что сейчас будет борт за погибшими.

* * *

В вертолете пятеро раненных. Это плюс к тем восьмерым, что отправили вчера. Итого уже тринадцать. Танкисты привезли с собой на броне сожженный экипаж — два трупа, укрытые плащ-палатками.

Еще троих приносит пехота. Поток воздуха от винта срывает покрывала. Черт… Опять горелая человечина. Из неё торчат кости рук и ног. На руках даже не кости, скорее косточки — они, оказывается, маленькие такие. У одного лучевая вывернута из сустава.

Этих троих сожгли из «мухи». Они успели выскочить из подбитой БМП и уже отбегали в сады, когда их накрыло прямым попаданием. Первый сохранился лучше всего, хоть руки и ноги различимы. На черном комке угля до одури ярко блестят белые зубы.

От второго осталось метра полтора — спекшийся комок с пятью культями. Где рука, где голова различить невозможно.

Третий вообще завернут в кулек.

Из-под плащ-палаток торчат берцы. Они колышутся в такт движениям машины. Не могу больше смотреть на берцы.

Вместе с трупами в вертушку залетает рой мух. Одна все время крутится перед объективом и мешает фотографировать горящие грузинские села на Транскаме.

И запах… Жаль, что его нельзя передать в газете. Сейчас, когда я пишу эти строки, штаны мои заляпаны кровью раненных, а от формы разит горелым человеческим мясом. Этот запах невероятно въедлив — в гражданском самолете на меня смотрели. Но описать его я не смогу. Хотя и хотел бы, чтобы его почувствовали все те, кто говорит о величии России. Чтобы чувствовали его потом везде — в заваренном чае, в сигарете, в пальцах, которые её держат, в стакане водки, в зубной пасте, в волосах своего ребенка…

Я всегда мечтал писать детские сказки, но уже девятый год пишу о том, как пахнут вздувшиеся трупы в жару на улицах разрушенного города.

Слава Богу, я не видел их лиц. У них не было лиц.

* * *

Армия заявляет, что в Осетию вошли одни контрактники. Вранье! Две трети контрактников — отслужившие по полгода сопляки-душарики. А треть примерно — вообще срочники. Почему в Земо-Никози был захвачен прибор лазерного наведения ракет, почему у грузинской армии стоят глушилки мобильной связи, почему у корректировщика был пеленгатор телефонов, почему у них были инициаторы — а мы опять воюем одним восемнадцатилетним мясом? Почему из двух шишиг в медсанбате на ходу была только одна, а вторую таскали на тросу? Раненных не могли отправить шесть часов! Шесть часов! Все это время они парились при плюс тридцати в шишигах без воды — до тех пор, пока дело в свои руки не взяли ямадаевцы. При том, что ехать то всего семь-десять километров.

Почему не было разведки? Почему не было авиации? Почему в это Земо-Никози заскочили дуриком, как Майкопская бригада тринадцать лет назад на привокзальную площадь — заблудились просто? Четвертый раз на одни и те же грабли! Почему не было связи между частями? Почему не было общего командования? Почему?

Где обещанная масштабная программа перевооружения? Где профессиональная армия? Где нанотехнологии? Где информационные системы, где РЭБ, где пеленгаторы, где супергетеродинный тепловизор, уже лет пять как разработанный в МВТУ, способный различать цели за бетонной стеной метровой толщины и изначально (!) предназначенный на экспорт? Где этот ваш сраный «Глонасс», на котором поворот на Земо-Никози указан правильно, а не как по звездам? Где БТР-90, где танк «Черный орел», где вертолет «Черная Акула», где штурмовик «Беркут», где БМД-4, где «Тигр», где «Водник», где «Мста-С», которыми вы так хвастаетесь на параде? Где пулемет «Корд», где автомат «Абакан», где комплекс «Винторез», где комплекс защиты танков «Арена», разработанный 16 лет назад и за шестнадцать лет не закупленный Минобороны ни в едином (!) экземпляре — при том что американцы берут её у нас пароходами? «Арена» предназначена как раз для защиты танков от ракет. Если бы она была на вооружении, то, по крайней мере, три мальчишеские жизни в этом Земо-Никози были бы спасены! Где она? Где новые гранатометы, про которые все уши прожужжали по РТР? Где беспилотники, ночники, РЛС? Где не ломающиеся мотолыги? Почему последний раненный, которого мне пришлось выводить, был лейтеха, разбившийся под Джавой — у мотолыги просто отказали на спуске изношенные тормоза! Где бинты, где жгуты, где промедол? Где хотя бы просто каски? И где деньги, ушедшие на все это?

Где генералы? Где командиры всех мастей, раз здесь вершится история? Где Медведев на белом коне? Где Ноговицын с шашкой в руках? Где хоть кто-то?

И где, блядь, вода?

* * *

У России был только один вариант — войти, разблокировать своих миротворцев, стать миротворческими силами по границе и на этом «стоп-колеса». За каким пошли в Грузию? За каким бомбили Гори? И самое главное — за каким на эту войну опять понагнали пацанов?

Грузия решила, что Осетия должна быть в составе Грузии. Грузинские мужики взяли автоматы и пошли воевать за свою Родину.

Осетия решила, что она не должна быть в составе Грузии. Осетинские мужики взяли автоматы и пошли воевать за свою Родину.

И только Россия послала на войну своих мальчишек.

Вся Южная Осетия — километров сто в длину и полтора в ширину. В России своих территорий не заселено процентов семьдесят. Без Осетии нам, безусловно, не прожить. За эти сто километров отдано 74 жизни.

Все как всегда. Весь мир воюет русским оружием, одна Россия — своими пацанами.

Задолбало государство, которое трупы укладывает, как шпалы.

* * *

Смотрю на эти трупы — наши трупы, наших мальчишек, и вдруг ловлю себя на мысли, что это не такая уж большая цена за победу. Ведь мы же победили. Парни дрались геройски.

Самое страшное, что я действительно так думаю. Мне не страшно. Я не схожу с ума. Не посыпаю голову пеплом. Да, не повезло… Что ж поделать. Война. Но зато мы победили!

Нет, ну правда, девять горелых комков в день — это же не много за то, чтобы стать с колен? Не пустить подлых американцев в Грузию. Вы согласны?

* * *

Грузию можно полностью уставить комплексами ПВО, России от этого ни тепло, ни холодно. Россия не Ирак. Чтобы её завоевать, нужно мобилизовать все население Европы и Америки. Но мир изменился. Никакой Гитлер, Сталин или Чингисхан сегодня не смогли бы этого сделать. Люди не хотят воевать. В массе своей они хотят пить пиво, смотреть телевизор и ни о чем не думать. Они поняли, что все можно завоевать деньгами.

Ну, войдет Грузия в НАТО, введет английский как второй государственный, доллары как вторую валюту, выучит «Америка, Америка» и канонизирует Буша. И что? Экономическое эмбарго уже введено, торговля и сообщения прекращены.

Тогда зачем была эта война? Каков её результат? Кто от неё выиграл?

Россия? Медведев не достиг ни одной из поставленных целей. Саакашвили не сверг, НАТО на Кавказ привел, пороховую бочку под боком заимел, имидж агрессора получил, маленькую холодную войну начал, страну на десять лет назад откинул — и людей положил!

Защита своих граждан не производится убийством чужих и захватом территорий. Было бы довольно странно, если бы Турция раздала в Чечне свои паспорта, а потом стала бомбить Нальчик и ввела войска в Краснодар.

В итоге Грузия влетит в НАТО как фауст-патрон на крыльях любви, и вместо афроамериканцев-инструкторов мы поимеем на Кавказе «Томагавки» и «Брэдли», в Черном море линкоры, а в Крыму базы.

Сложно представить более дальновидного политика. Как вообще можно было умудриться так профукать изначально выигрышную ситуацию с таким набором козырей?

Может быть, выиграла Осетия? Цхинвал разбит, сотни погибших, синдром посткомбатанта у ста процентов населения, нищета, безработица, которая в купе ненавистью неизбежно приведет к бандитизму и новой эскалации конфликта, международная изоляция и единственная дорога в мир — через тот же Рокский тоннель.

Грузия? Поражение, потеря лица, утраченная техника, погибшие люди, российские танки под Тбилиси, полная и окончательная потеря Абхазии и Осетии. Ну, денег на перевооружение дадут и новых танков подкинут. А затем что? Танки ведь работать должны. Надо ли Грузии быть новым плацдармом в столкновении двух миров? Что от неё останется, если Путин с Райс начнут здесь лбами бодаться? Ведь уже были Корея, Вьетнам, Афганистан, Югославия… Понятно, зачем Америке очаг напряженности в Грузии, но зачем он самой Грузии?

В итоге только четыре человека заработали дивиденды на этой войне. Медведев (моментальный подскок рейтинга с 40 процентов до 80), Саакашвилли (поддержка Запада), Кокойты (собственное княжество и полное самовластие) и Маккейн (этого я вообще понять не могу — где Грузия и где Маккейн).

Никто из этих людей не воевал. Никто из детей этих людей не воевал. Ни один из родственников этих людей не был под бомбами.

Все остальные — тысячи и тысячи — проиграли.

Это была война амбиций четырех.

Ребят, а, может, вы в следующий раз просто возьмете линейку да померяетесь в туалете, а?

* * *

Непонятно, чего добивалась Грузия этим обстрелом. Никакого штурма Цхинвали, как и его последующего удержания, не было. Иначе город выглядел бы совсем по-другому. Грузинская армия то ли оказалась элементарно не способна на штурм, то ли, что более вероятно, такой задачи не ставилось изначально — Цхинвали стоял пустой. В город зашли только головные части. Покатались по улицам десятью танками, их пожгли, после чего грузины откатились на высотки, а когда подошла российская армия, то и вовсе отступили.

Возможно, Саакашвили, чувствуя приближение войны, действительно решил перенести первоначальный театр боевых действий из Грузии в Осетию, тем временем мобилизуя население. Во всяком случае, с военной точки зрения, никаких других логических выводов не просматривается. К Цхинвалу подошли три танковых батальона и от 600 до 2000 человек пехоты. Удерживать город одним полком сколь-либо продолжительное время невозможно.

Южноосетинская армия также оказалась совершенно не способна к боевым действиям. Из сорока тысяч человек, составляющих население республики, город остались оборонять только триста. Триста! Разрозненными группами без общего командования. Эдуард Кокойты, все эти 15 лет нагнетавший антигрузинскую истерию, сбежал при первом же выстреле, бросив своих людей, которых так уверенно привел к войне.

Война носила очаговый локальный характер, хотя эти очаги были очень и очень интенсивными. Но во всех этих очагах воевали русские. Единственный именно бой в городе был за батальон миротворцев. За возможность Южной Осетии жить моноэтнической республикой погибали российские парни.

Нет, и к грузинам и к осетинам я отношусь одинаково — одинаково хорошо. Но почему в Южной Осетии МЧС, психологи, гуманитарная помощь, деньги, бюджеты, лагеря беженцев, траснпорт… А у нас? Что нашим? Где психологи нашим матерям наших солдат, где им деньги и гуманитарка? Где соболезнования и почести? Где хотя бы нормально, без мытарств, опознанные, доставленные и похороненные павшие?

Русские беженцы из Чечни до сих пор живут даже не в бараках — это и бараками назвать нельзя — в каком-то фанерном гнилье. Ближайшее поселение всего в ста километрах от Москвы, под Истрой. Я был там.

Теперь сюда еще и деньги вбухают миллиардные. Почему в Европе в каждой деревне есть наш газ, а деду моей жены, инвалиду войны, в нашу же деревню наш же газ не могут провести уже 10 лет? Почему на газопровод до Цхинвала нашлось 740 миллионов, а на него, потерявшего на войне зрение, не нашлось десяти тысяч? Почему в Цхинвал полились бюджеты, а Диме Лахину, потерявшему в Чечне обе ноги, Родина положила пенсию в 2300 рублей, при том, что у него на одни катетеры уходило минимум 4500? Дима Лахин умер.

Первая «маленькая победоносная» началась у нас в 1905 году. С тех пор прошло сто лет. А ничего не изменилось. По-прежнему рабская армия, в последнюю очередь думающая о своих солдатах. Все та же великодержавная империя со скотским отношением к людям, где нет другой власти, аще от Бога. И та же готовность ложить животы детей своя за веру, царя и отечество.

Впрочем, нельзя не сказать, что Дмирию Медведеву за пять дней удалось то, что не удалось предыдущим правителям за пятнадцать лет. Он нашел новую национальную идею. Точнее, обналичил старую — жертвовать собой, чтоб врагам было хуже. А враги — кругом. И у России по-прежнему два союзника — армия и флот.

Мышление людей с ментальностью девятнадцатого века.

Не помню, кто из умных сказал: мы такие озлобленные не потому, что так плохо живем. Мы так плохо живем, потому что такие озлобленные.

* * *

Из Джавы еду обратно в Цхинвал. Дорога свободна. В грузинских селах на Транскаме горит все. Эйфория разрушения и разграбления. Ответная реакция всегда жестче.

Везут стулья, шкафы, столы, полки, матрасы, подушки, холодильники, кадки с фикусами, гонят мотороллеры, велосипеды, тащат полуразбитые машины на тросах, едут на ободах, в кузовах, на крышах… Один гонит в Цхинвал трактор «Белорус» — с ковшом, но без покрышек. Двое воинов пытаются засунуть в багажник «Жигулей» барана. Человек пять, скооперировавшись, гонят в сторону Роки стадо коров.

Все, что не могут вывезти, жгут. Дома горят через один. Дым застилает дорогу, местами едем как в тумане. В горле постоянно першит от горчины пожаров. На асфальте обломки домов, шифер с крыш. Дохлые коровы. В одном месте стоят два расстрелянных «Икаруса».

Все построенные грузинами новые современные здания — кинотеатр, торговые центры, даже кажется бассейн — расстреляны, разнесены вдребезги, пожжены. Это не мародерство, это какой-то крестовый поход — вытравить все грузинское, чтобы не осталось и следа. Здесь сейчас закладывается фундамент новой большой войны. Практика показывает, что как только республика становится моноэтнической, у неё начинаются проблемы. В Грузии живут грузины, армяне, цыгане, русские, евреи. В Южной Осетии — только осетины. В Абхазии только абхазы. В Чечне только чеченцы.

Этот массовый исход порождает ощущение жути. Только что были люди, а теперь — мертвые села.

В Цхинвале я видел совсем других людей, чем здесь, в Тамарашени. В Цхинвале люди — помятые, небритые, плохо говорящие — готовы были умирать. И их было мало. В Тамарашени же люди — в новых незапачканных камуфляжах — приехали жечь и грабить чужие дома. И их много.

Так всегда. Близость смерти делает людей чище. А мужество соседствует с грязью.

На обочине, около своего сожженного дома, сидит грузинский старик с окровавленной головой. По-моему, единственный оставшийся грузин на все четыре села.

На вопросе — а почему бы мирным грузинам не вернуться в свои дома, они ж здесь не один десяток лет живут — все разговоры прекращаются.

Нетронутой осталась только «Лукойловская» бензоколонка. С заправками здесь туго, эта единственная до самого перевала.

* * *

Орхан уже в штабе. Оказывается, сразу после моего отлета пришла официальная шифровка о прекращении войны. Ямадаева вызвали на совещание. Орхан приехал с ним.

Ловим машину обратно до Джавы, там до Владика. О деньгах никакой речи нет.

На таможне фээсбэшник без звания и фамилии долго интересуется, как я попал в Южную Осетию и почему у меня в паспорте нет отметки о пересечении границы. Чем дальше в тыл, тем жирней генералы. И бдительнее Рэмбо. В Цхинвале у меня никто ни разу не спросил документы. В Джаве остановили четырежды. Один раз «командир южно-остенинского танкового батальона». За трофейный рюкзак, видимо. Но до Цхинвала не довез. Он туда не ехал.

Фээсбэшнику сказал, как было — приехал добровольцем. Даже где-то у вас в списках значусь. А почему вы печать не поставили, это у вас спросить надо. Хотите, позвоню в приемную ФСБ в Москве, уточню — кто тогда дежурил? Вывели за ворота посреди ночи и гор, всучили паспорт и привет.

Орхан ехал со спецслужбами и назвать их отказался. Требованию выключить телефон тоже не подчинился. Его задержали.

Братва, подбросившая до таможни, уже уехала. Мобильник сел. Торчать на дороге ночью без связи толку никакого. Решаю ехать в гостиницу и поднимать бучу оттуда — надо как-то вытаскивать товарища. Ловлю столетний битый «Мерседес» с какими-то двумя темными личностями. Впрочем, на мародеров не похожи. Видимо, и правда на войну сорвались. Но не застали. По-русски понимают только простые фразы. Меня слушают, открыв рты. Но в центр не подвозят, высаживают на окраине.

Поймал такси. Таксист живо интересовался тем, что происходит за перевалом. Всячески поддерживал Россию, армию и войну. Но денег взял ровно вдвое больше.

Не надо никого винить. Люди всегда очень быстро учатся делать на войне свой маленький бизнес. Так всегда было. И в Чечне тоже.

В гостинице мест не нашлось. Договорился с Тамиком на «Москвиче». Классный парень. Ходил вместо меня, узнавал. Покружили по городу — все забито, съездили в аэропрот — все закрыто. В итоге рванули в Минводы. До самолета меньше четырех часов. Тамик гнал во всю. Будил только на блок-постах. Я давал ему паспорт, он решал вопросы, и мы ехали дальше.

Примчались за час до отлета. Уже в посадочной зоне зашел в туалет и обнаружил, что на руке до сих пор белая повязка.

Красавец. В пылище с ног до головы. Кривой. Полумертвый. Штаны драные в крови все. Горелыми людьми за километр смердит. И повязка.

Дурковато, наверное, я выглядел ночью посреди Владика в своем полукамуфляже, с трофейным грузинским ранцем за спиной и почти отказавшими, неработающими пакшами.

А может, не снимать? Смотрите, люди, я с войны. Вы ж её хотели. Нюхайте вот.

* * *

Накрыло уже дома. Дня через два. Как-то вдруг сразу, одномоментно. Потерял ориентацию в пространстве, замедлилась речь, ушла ясность сознания. Накатывало волнами. Как доехал, не помню. Где ехал — не понимал.

И ведь, главное — не контузило же. Вроде.

— З-з-дра… Здра-авствуйте…Я-я-я… Я-я-я… Я не пил! Вот. Да… Я-я-я… Я-я-я… Я не могу сейчас го-о-о… ворить! Что-то произошло… Да. Мне не-не-не… не бо-о-ольно… Я не пил…

Вот придурок, прости господи.

И потом еще. В закусочной. Встретились с другом. Заказали пива и котлет по-киевски. Принесли.

Котлеты хорошие. Из обжаренного мяса косточка торчит. Маленькая такая.

Дома снял штаны. Впервые за четыре дня. Твою мать! Второй осколок прошел по касательной по левому колену, оставив две борозды миллиметра в два глубиной. Везучий я все-таки человек — словил два осколка от танковых снарядов и оба по касательной. Один в десяти сантиметрах от паха, второй точно по колену. С таким везением да в казино.

В России сто сорок миллионов человек. Интересно, кто-нибудь из них когда-нибудь побывает в благословенном проросийском теперь эдеме Земо-Никози, за который отдано девять русских жизней?

Владикавказ-Джава-Цхинвал-Гори-Москва-Берлин.

Август-сентябрь 2008

Мошенник из штрафбата

У них была только одна возможность искупить вину перед Родиной. В штатных расписаниях штрафных рот так и писали: «Причина освобождения — убит в бою».

Мы не пехота, мы — погибель…

М. Мерман.

Штрафной батальон. Штрафбат. Даже по своему звучанию — страшное слово. Их всегда кидали в самое пекло. На танкоопасные направления, укрепрайоны или минные поля — туда, где не могла пройти пехота. В атаку они шли без артподготовки, огневой поддержки и пулеметов. Даже карабины им выдавали не всегда. Потому что они должны были искупать вину кровью. И они искупали, своими смертями прокладывая армии путь к Победе.

Фамилии многих из них так и остались неизвестны. Их хоронили в общих безымянных могилах. Те же, кому повезло, и кто выжил, имели право не упоминать в анкетах о своем штрафбате. И они не упоминали. Не рассказывали об этом никому. Потому что еще полвека после войны это считалось позором, клеймом. Зачастую даже самые близкие родственники не знали, что их отец, муж или дед прошел через ад.

Сейчас их осталось очень немного. У каждого из них был свой штрафбат. И у каждого о своем штрафбате остались свои воспоминания. У кого трофейный штык, у кого — справка об освобождении, у кого страшный синюшный шрам под лопаткой. У Ивана Петровича Горина — офицерская шинель, которую он, вопреки уставу, сшил на заказ у польского портного в Познани и за которую несколько раз отсидел на "губе". Но так и не обменял её, фартовую, идеально подогнанную, на простую солдатскую. Он и сейчас иногда в ней ходит, пока на даче живет, — и в сад, и в огород, и на крылечке посидеть, покурить. Иногда разговаривает с ней: голубушка, говорит, моя, родная…

Нет, фамилия Мошеннику досталась, конечно, неправильная. Ну какой он Горин? Скорее — Везунчиков. Или Счастливцев. Сколько раз ему предоставлялась возможность загнуться, но каждый раз везло. Пережить бездомное воровское детство, голодуху тридцатых, сталинские лагеря и штрафную роту — на это нужен особый талант. Талант везения. И он у него, несомненно, был.

Впрочем, был у него и другой талант. Мошенник умел рисовать. Когда не надо было думать о жратве, садился где-нибудь с обрывком бумаги и часами чертил портреты своих детдомовских голоштанников. Или шел в поле и писал пейзажи. В такие минуты он забывал обо всем и ничто его уже не тревожило. И кликуха-то попервоначалу у него была — Художник. Мошенником-то он уже потом стал.

Вот этот-то талант в нем и заприметил однажды Учитель. Подошел на рынке, где Мошенник пытался толкнуть свои репродукции с Шишкинских «медведей» (они почему-то особенно хорошо шли), постоял, посмотрел. Да и взял к себе в мастерскую.

Этот поворотный момент был, пожалуй, главным везением в его жизни. Не будь Учителя, плюнул бы когда-нибудь Мошенник на искусство, связался бы с блатарями окончательно да и сгинул бы в лагерях. Но Учитель вытащил его из стаи, принял, как сына. Стал обучать. Показал, как накладывать краски, как подчеркнуть игру света и тени, чтобы плоское вдруг ожило на холсте, чтобы проступили в нем глубина и содержание, чтобы характер стал понятен людям. Мошенник старался. Работал, как черт. И когда получалось, радовался, как ребенок.

И образовалась вдруг вроде как семья у Мошенника. Вдвоем с учителем — уже не бродяжка бездомная, в семье, при ком-то.

Какое-то время жили вместе. Писали иконы, репродукции — все тех же «медведей» и «охотников». Тем и кормились. Люди покупали, и стало уже казаться Мошеннику, что устроился он в жизни окончательно. Нашел свое место.

А потом вдруг раз — и началась война. Учителя забрали на фронт. Вернулся он через полгода с простреленным легким и чахоточным румянцем. Он и до войны-то особым здоровьем не отличался, а тут совсем доходягой стал. Открылось кровохарканье, которое никак не проходило с голодухи. Яснее ясного — умирает человек. Тогда-то Мошенник и начал подделывать хлебные карточки и менять их на еду. На хлеб. Если в день удавалось заработать полбуханки — хорошо.

Вот с этими-то карточками зимой 44-го его и повязали. Как выследили — не понятно. Тетки на базаре уж как его карточки в руках не крутили, чуть ли не на зуб пробовали — ни разу никто в подлинности не усомнился. А вот нате, пожалуйста, пришли вечером двое, постучали в окошко: «Ты?». «Я». «Карточки подделываешь?» «Ну, подделываю, чего уж там…» «Ну, пошли». «Пошли». И пошли. Просто, буднично, обычно, как на прогулке — двое нквдэшников и он посередине. Как пацан со старшими братьями.

В камере вместе с Мошенником оказался работяга, который получил двадцать пять лет за вынесенную с фабрики катушку ниток. Катушку следователи именовали «двадцатью пятью метрами пошивочного материала». И еще один — он тащил с поля сумку промерзлых прошлогодних капустных листьев и наткнулся прямо на патруль. Самое обидное было, что листья эти съесть он так и не успел — растаяли они в кутузке и превратились в сопливую кашу.

Пробыл Мошенник в СИЗО недолго Быстрое следствие, суд, приговор. Впаяли ему за эти карточки, с учетом прошлой, оставшейся еще от бесшабашной детдомовской юности судимости, пять лет лагерей. Обратно повезло. Статья уголовная, не политическая, пять лет по тем временам — и не срок вовсе (за карточки-то запросто могли бы стенке поставить по закону военного времени), а самое главное — во враги народа не записали.

— В Ковровской пересылке я попросил заменить мне срок штрафным батальоном, — вспоминает Иван Петрович. — Политическим оружия не давали — не доверяли, но я шел за мошенничество, и мне заменили. И из Владимира отвезли в леса под городом. Там, за трехколючим рядом проволок, располагался запасной штрафной батальон. Довольно большой. И вот из всей моей штрафной биографии этот запасной штрафбат под Владимиром был самым страшным…

Осужденный Горин именовался теперь «рядовой Горин», но от этой формальности положение его ничуть не улучшилось — все та же серая, бесправная скотинка, не достойная человеческого обращения. В день давали по двести граммов хлеба и миску баланды. Жили в бараках, продуваемых насквозь. Носили какую-то рванину, спали на нарах, крытых соломой. Били безбожно.

— Страшно было, когда тебя утром, истощенного, раздетого, кладут в снег, ты занимаешься гимнастикой, потом по-пластунски ползешь, белье на тебе замерзает. Некоторые не выдерживали, бросались на проволоку, пытались бежать… Ни один так и не смог уйти. Догоняли со специально натасканными собаками. Здоровые волкодавы, как телята, они легко сбивали с ног, прокусывали ватники до кости. Тех, кого приводили обратно, расстреливали перед строем.

Стал от такой жизни Мошенник доходить. И умер бы он в этом концлагере неизбежно, но судьба опять благоволила ему. Как-то всех осужденных построили на плацу, спросили, кто умеет рисовать. Горин шагнул вперед. Ему привезли картон, холсты, краски, и пока остальных штрафников избивали на ледяному плацу, он в теплой каптерке копировал Шишкина и Перова. У энкавэдэшного начальства особой популярностью пользовались все те же «Мишки в лесу» и «Охотники на привале», которых Мошенник, казалось, уже мог рисовать с закрытыми глазами за два часа.

У этой печки он прожил пять месяцев. Но в конце-концов ему это надоело. Шел 44 год, война близилась к концу, а ему надо было еще успеть погасить судимость. И стал он проситься на фронт.

— Долго не хотели отпускать, потом я уже стал настаивать — собственно, так и война кончится, и мне придется ехать в эти лагеря и отсиживать там пять лет?! С какой, спрашивается, стати? В конце концов отпустили. В то, что меня убьют, я не верил. А оправдание у меня было очень простое — я тогда был еще совсем мальчик. Я, прошу прощения, не попробовал еще ни одной девочки. Поэтому меня не должно было убить. Ранить только. Но ранить уж обязательно.

Весной 44-го осужденный Горин был зачислен в штат 62-ой отдельной штрафной роты и убыл на фронт искупать вину кровью.

В Центральном архиве Министерства обороны до сих пор хранится тот самый приказ № 227 от 22 июля 1942 года, больше известный как «Ни шагу назад». Оригинал. Этот приказ товарищ Сталин писал собственноручно. На то есть прямые указания в тексте — сначала он идет от третьего лица: «Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов…», а потом от первого: «Я думаю, что следует …»

Обычный листок формата «А 4», подшитый в стопку таких же листов — приказов за 1942 год. Синяя обложка. Картонный переплет. Ничем не примечательная такая книжка. Только очень тяжелая. Потому что в ней — миллионы смертей. Миллионы безымянных человеческих жизней.

Внизу, под приказом — размашистая подпись: «И. Сталин». Простым карандашом. Эта подпись поражает. В ней, в этом карандаше — вся безграничность, абсолютность его власти. Сталину в голову даже не приходила мысль о том, что его подпись можно стереть или подделать. Не знаю, позволял ли себе какой иной правитель подписывать приказы карандашом. Мне кажется, для него это была своего рода забава — не знаю как он удержался чтобы не опробовать в качестве подписи отпечаток своей трубки.

Обрекая людей, отец народов даже не удосуживался брать ручку.

Отношение к этому приказу до сих пор неоднозначное как у историков, так и у военных. Одни называют его нечеловеческим. По некоторым сведениям, только за год заградотрядами было рассреляно 110 тыс. человек и еще 350 тысяч были отправлены в штрафные роты. Сейчас эти данные ни подтвердить, ни опровергнуть уже не возможно.

Другие считают, что эта мера была оправдана — немцы были уже под Сталинградом, армия бежала, и остановить деморализованных бойцов могли только заградотряды. Известен случай, когда вступивший в бой заградотряд сдерживал немцев более суток. Бойцы НКВД дрались в полном одиночестве и погибли все до одного.

Как бы там ни было, в архивах сохранилась «Справка НКВД СТФ в УОО НКВД СССР о деятельности заградительных отрядов Сталинградского и Донского фронтов. <…> Заградительными отрядами со 2 августа по 15 октября 1942 г. задержано 140.755 военнослужащих, сбежавших с передовой линии фронта. Из числа задержанных арестовано 3980 человек, направлено в штрафные роты 2276 человек, в штрафные батальоны — 185 человек, возвращены в свои части и на пересыльные пункты 131.094 человека. Наибольшее число задержаний и арестов произведено заградительными отрядами Донского и Сталинградского фронтов. Под Сталинградом заградотряды задержали свыше полумиллиона солдат и офицеров. Из них расстреляно свыше 25 тысяч человек…»

В этом же Центральном архиве Минобороны хранится и еще один листок, вырванный из обычной тетради. Чуть обгоревший с одного угла. Уцелевшее штатное расписание сто сорок какой-то штрафной роты. В списке — сто сорок два человека. Дата поступления у всех разная. И причина разная — воровство, антисоветская пропаганда, еще что-то.

А вот дата убытия одна почти у всех — 22 февраля 44-го. В графе «причина освобождения» командир штрафной роты, лейтенант (по старательному ученическому почерку видно, что еще совсем мальчишка), напротив первой фамилии написал «Убит в бою. Вину искупил кровью». Чтобы не повторятся, напротив остальных фамилий он поставил прочерк.

22 феврала 44-го пережили лишь несколько бойцов сто сорок какой-то штрафной роты. Человек тридцать.

Они все погибли через два дня. В следующей атаке.

Вся штрафная война свелась для Мошенника к одной единственной атаке, когда его рота вошла в прорыв, в гибельный мешок, с задачей расширить коридор между двумя немецкими частями.

— Привезли нас на передовую. Было часов пять утра. Впервые накормили досыта. Рванину сменили новыми полушубками, выдали по полному вещмешку патронов. Даже водки налили. Оружия только не дали. Артиллерию и авиацию применять не разрешили. Приказ был — брать живой силой. Хотели сохранить подземные заводы, которых там у немцев много было понастроено.

Перед самой атакой вооружили «живую силу», брошенную на укрепрайон, карабинами. Ни пулеметов, ни автоматов. И — вперед. Без огневой поддержки, без артподготовки, на ура.

— Вошли мы в этот прорыв. Ну это, доложу я вам…Тебя поливают огнем и справа, и слева, и сверху и спереди. А назад — останавливают свои, заградотряд. Меня часто спрашивают — боялись их? А не думали. Просто не думали. Потому, что не собирались отступать. И меня всегда удивляло: штрафники, уголовники — и хоть бы кто удрал! Не было этого. Не было. Они оказались достойными…

За два часа рота прошла расстояние «довольно большое, где-то метров сто — двести». Потом огонь усилился до невозможности. Укрепрайон немцы обороняли совместно с власовцами, сдаваться тем было нельзя и они дрались до последнего.

— Огонь усилился. Справа, слева, спереди. Залегли. Я говорю: «Ребята, если мы будем так лежать, нас здесь всех так и оставят». И кричу: «В атаку!» Откуда это во мне взялось-то, господи, никогда и не кричал-то (улыбается). Поднялись. Поднялись, пошли. И тут я как-то сразу: хлоп! И в землю ткнулся… Видимо, долго пролежал. Очнулся, выглянул наружу, смотрю: наши ребята. Бежит какой-то связной. Я ему: «братишка…» Он услышал. «Ты, Мошенник? Да мы ж тебя списали!»

Смерть, казавшаяся наиболее логичным завершением той гиблой атаки, обошла его стороной, оставив в числе тех, кто выжил. Тех, кто искупил.

Один из десяти. Тридцать два из трехсот шестидесяти.

Все раненные. Не раненных — никого.

Роты больше не было.

В тыл Мошеннику пришлось добираться самому. Дошел до единственного уцелевшего дома, который стоял прямо посреди поля. Оказалось — медсанбат.

— Захожу, а места в доме уже нет — весь пол заложен телами. И сплошь одни мертвецы. Ну и меня положили среди мертвых, куда ж деваться-то.

Живых в этом доме было всего несколько человек — группа артиллеристов, которые пили в подвале трофейный спирт. Они-то и позвали к себе раненного парнишку.

— Спустился к ним. Напились, и я заснул. Утром, чуть только начался рассвет, типичный такой звук снаряда на излете. И-и! И пробивает стену этого дома, разрывается на полу. Разбросало всех раненых, поубивало, покалечило. А за ночь много ребятишек на этот дом выползло… Я из подвала выхожу — а в доме фарш. Ну вот настоящий мясной фарш. Артиллеристы остались целы. И я с ними… Обратно повезло.

Как добрался до полевого госпиталя, Иван Петрович уже не помнит. К тому моменту он уже умирал. От потери крови постоянно проваливался в беспамятство. Хирург вытащил его карточку первой, выкрикнул имя. Он услышал, захрипел: «Я-я-я…» Если бы в очереди на операцию он оказался хотя бы вторым, уже не дотянул бы.

Свою вину перед Родиной Горин искупил дважды. Буквально через несколько секунд после того, как в тело над левой лопаткой вошел осколок, руку разорвало пулей. Рука срослась, а пробитое легкое до сих пор может свободно дышать только на даче, где нет городского смога.

Мы сидим на террасе. На коленях у Ивана Петровича старая, прожженная дырявая шинель, которую он латает защитного цвета нитками. На столе — трубка. Несмотря на ранение, курить он так и не бросил. Хотя и вынужден несколько раз в день продувать легкие специальным аппаратом.

— Небо-то, смотрите, какое красивое, — говорит Иван Петрович. Какое-то время молчит. Затем продолжает: — Подельник мой, Колька Рогозин, который сдавал мои карточки на рынке, с которым вместе шли по делу и вместе оказались в штрафбате, погиб в первые же секунды боя. Только сделали первый шаг, пуля угодила ему прямо посередке лба. Он даже и почувствовать ничего не успел. И вот я жалею, что знаю, где он погиб, как погиб, а матери его не сообщил…

Он снова замолкает и смотрит на небо. Рука его гладит шинель.

Когда я уже уходил, меня остановил зять Ивана Петровича:

— Он ничего вам не сказал о своем втором ранении? Он проговорился об этом один единственный раз. Вторая пуля, которая попала ему в руку — она прилетела сзади, со спины. Он уверен, что ребятки специально его подстрелили. Они считали, что Мошенник обязательно должен был выжить. Потому что он был не такой, как все. Стихи им читал, Шекспира. Чистый мальчик был, светлый. Ребята знали, что он хотел стать художником…

Он стал не просто Художником. Жизнь он прожил так, словно выплачивал кредит тем своим ребяткам-штрафникам за этот выстрел. Заслуженному деятелю искусств, кандидату искусствоведения Ивану Петровичу Горину удалось создать уникальный институт — НИИ реставрации, бессменным руководителем которого он и проработал до 1993 года. Реставрировал Бородинскую панораму и знаменитую «Данаю». Работал в Болгарии, Чехии, Беларуси, Камбодже, Вьетнаме. Последняя работа — реставрация памятника Минину и Пожарскому. Его картины выставлены в Русском музее, Дрезденской галерее, Музее современного искусства Амстердама, частных коллекциях Франции, Германии, Англии, США, Мексики, Индии…

Он был бессребреником и вольнодумцем. Укрывал фонд Солженицына. За связи с диссидентами заработал 20 выговоров по партийной линии, но так и не был смещен с должности — заменить его было попросту не кем.

18 октября Ивану Петровичу исполнилось бы 80 лет. 27 августа исполняется два года с момента его смерти.

ПРИКАЗ

Народного комиссара обороны Союза ССР № 227

28 июля 1942 г.

г. Москва

Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. <…>

Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог.

Из этого следует, что пора кончить отступление. Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.

ВЕРХОВНОЕ ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЕ КРАСНОЙ АРМИИ ПРИКАЗЫВАЕТ: 1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:

а) безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;

б) безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;

в) сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.

2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:

б) сформировать в пределах армии 3–5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникеров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной; в) формировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.

И. Сталин.

Три года после войны

В Южной Осетии медленно, но верно устанавливается клановый режим правового беспредела. В ноябре должны пройти президенсткие выборы. Нынешний глава республики Эдуард Кокойты всеми силами пытается удержать власть. Начались рейдерские захваты оппозиционных партий, силовые подавления митингов, аресты и избиения оппозиционеров. Созданные Кокойты силовые структуры пытаются похищать граждан России с территории России же, перекрывают границы по своему усмотрению, задерживают и изгоняют из республики неугодных граждан РФ. Такая Россия-лайт. С небольшой примесью кадыровщины.

Как говорит один мой знакомый политический беженец, «не знаю ни одного человека, прочитавшего более двух книг, которому нравился бы Кокойты». Полковнику с пулеметом Кокойты явно нравился. А вот мои шутки — не очень.

— Э, Бабченко, ты! Зачем в Цхинвал едешь? — продолжает он допрос с интонацией «стоять, ты с какова раёна!»

Найти хороший ответ на дурацкие вопросы вооруженного человека без знаков различий, оказывается, не так-то просто. Ну, зачем журналисты приезжают в послевоенные республики, где клановый режим перед выборами перекрывает границы, блокирует спецслужбами дома оппозиционеров, и набивает ими тюрьмы под завязку? Малину собирать, зачем же еще…

Пост этот находится километрах в пяти от Рокского тоннеля. Собственно, не пост даже, а так — пикет. Туристическая палатка, бытовка, человек пять бородатых мужиков в камуфляже, с оружием и с непонятными полномочиями. Кто такие, откуда, каковы полномочия — можно не спрашивать. Даже лучше не спрашивать. Как и просить представится или показать удостоверение. Это у нас в России с ментами еще качание прав может сработать, а на таких вот одиноких горных гоп-заставах — бесполезно.

Это уже второй пост после границы. Всего их на Транскаме с южной стороны четыре. И все с пулеметами. Интересно, зачем им пулеметы, если враг находится ровно на противоположном конце республики? А на этом — Россия, друг и союзник в прошлой войне, стране эту независимость и подаривший?

— Так вы отказываете мне во въезде? — спрашиваю. На «Бабченко» и «ты» уже не обращаю внимания.

— Посмотрим. Жди.

Он забирает документы и отходит в сторону. Долго говорит по телефону. Закуриваю. Воинственно настроенные пулеметчики разглядывают недружелюбно мое удостоверение. Происходит все это на фоне выложенной белым камнем на склоне горы гигантской надписи «СПАСИБО, РОССИЯ!» Да не за что, чего уж там…

В посольстве ЮО, кстати, перекрытие границы от нежелательных граждан РФ объяснили просто: «слишком много кандидатов в президенты развелось». То есть, как воевать: вэлком хом, добро пожаловать. А как баки пилить — что-то вас слишком много стало. Стыдно. Стыдно и нехорошо.

Минут через двадцать полковник возвращается. Отдает документы.

— В политику не лезь, понял? Тебя там встретят и все объяснят — что писать, как писать, зачем писать…

— Кто встретит?

— Ты что, совсем дурак, э? Папа мой с неба спустится и встретит, да?

Осенью в горах Осетии чертовски красиво. Буйство красок. Контрастность. По синему небу плывут белые облака, на склонах коричневых, словно покрашенных фломастером, гор желтая листва бьется с зеленой хвоей, а сверху все это венчают блестящие до рези снега. При всем при этом на этой стороне перевала двадцать градусов тепла.

На той стороне, в Осетии Северной, все наоборот — блеклость, монотонность, туман, пасмурная слякоть, дожди и градусов пять чуть выше нуля.

— Из сумрака ты выехал в свет, — сказал мне на это один товарищ. — Дарю аллегорию. Пользуйся.

Красивая аллегория. Но пользоваться не очень-то получается.

Для понимания положения в стране собственной, полезно иногда выезжать в страны чужие. Как со знаками плюс, так и минус. После Европы, например, осознание кривожопости твоей родины навевает тоску. А вот после Южной Осетии понимаешь, что мы далеко еще не в полной дыре.

Как ни крути, хотя бы минимальная видимость государства у нас сохраняется. На той стороне перевала — таможня, КПП, пограничники, МЧС, какие-то строители, полиция и даже правила движения. Здесь же, на Юге — «зачем пристегиваешься, слушай? Здесь не надо пристегиваться!», палатка с непонятно какими агрессивными силовиками, снесенные с лица земли Тамарашени (в буквальном смысле снесенные — теперь только кустики из земли торчат), и — полное отсутствие какого либо движения. Республика пустая, это сразу бросается в глаза.

Рокский тоннель как государственная граница — понятие довольно фиктивное. Чтобы её пересечь, достаточно российского паспорта (если, конечно, её не закрывают в одностороннем порядке). Поэтому это скорее граница между мироустройством.

И водитель, который до перевала ехал относительно аккуратно, после него перестраивается на это другое мироустройство, в котором нет ни государства, ни права, ни закона, и перестает замечать сплошную, встречку, ограничения скорости и необходимость включать фары в неосвещенном тоннеле при обгоне на 160 км/ч. Памятники погибшим встречаются тут и там по обочинам. Дорога, мне кажется, убила людей больше, чем война.

Прямо перед нами с обрыва в реку свалилась девятка. Летальный исход.

* * *

Возвращаясь на места боевых действий, испытываешь довольно странные чувства. Некую смесь волнения и опаски. Но главное, ты каждый раз ждешь. Ждешь, что сейчас вот, вернувшись, к тебе наконец-то придет понимание, и ты осознаешь, зачем была нужна вся эта война и все эти смерти людей, которые ты видел и которые могли бы жить дальше. А люди (уж наверняка) будут веселые, жизнерадостные и, самое главное, доброжелательные, потому что на собственной шкуре, своими родными и близкими, поняли одну банальную мысль, которая почему-то никак не может дойти до всего остального мира — убивать нельзя. Людей убивать нельзя. Ни ради чего. Это ж так просто.

Но на деле все оказывается иначе. И ты встречаешь совсем не то, что ожидал.

Джава запомнилась в войну вавилонским столпотворением беженцев и военных, от людей и техники было не продохнуть. Жизнь, со всеми её страстями и трагедиями, величием души и духовной же низостью, кипела в этом маленьком городке во время войны. Спекулянты вториторога впаривали солдатам гнилую капусту, таксисты рубили бабло на журналистах, добровольцы приезжали колоннами, также колоннами бежали беженцы и гуманитарная помощь с Севера шла рекой.

Сейчас, несмотря на 10 утра буднего мирного дня, улицы этого узлового центра республики пустынны. Ни машин, ни людей, ни торговли. Какая-никакая жизнь есть только на центральной площади. Пара таксистов, пара голосующих, пара ларьков, вот и весь местный мир.

Монопольный сотовый оператор в республике — «Мегафон», других сетей нет. Хотя в войну МТС работал исправно. Останавливаемся купить карточку. Ни договора, ни чека мне не дают, зато паспорт исправно сканируют. Вспоминаю как Киргизии, в Бишкеке, сим-карту я покупал в обычном газетном ларьке и на протянутый автоматом паспорт получил ответ «у нас здесь свободная страна, берите и звоните».

Здесь же мне сказали другое: «Да вы не бойтесь, мы у всех паспорта переписываем». Нда, если первый разговор между незнакомыми людьми начинается с фразы «да вы не бойтесь» — это показательно. К тому же я и не спрашивал ни о чем, собственно.

Отдаю сто рублей за карточку, потом думаю — все равно ведь в кутузку потащат. И беру еще пять по сто.

* * *

За прошедшие три года Цхинвал практически не изменился. Более того, во время войны, когда этот город был разбит, в нем не было воды и электричества, дома горели, на улицах стояли разбитые танки и валялись горелые части людей, а живые прятались по подвалам, в которых самым большим достоянием оказывались банки с компотом — этот город все равно оставлял ощущение прямого проспекта, ведущего куда-то в безоблачную светлую даль. Да, безусловно, эйфория победы. Но в то же время был какой-то духовный подъем оставшихся, общее единение людей перед трагедией, готовность к самопожертвованию и взаимопомощи.

Сейчас интонации другие. Несмотря на то, что не стреляют, город оставляет ощущение тупика.

Обстановка напряженная, лица людей замкнуты и стабильно насторожены, улыбок нет, на твои улыбки не отвечают. Если заговариваешь с кем-то, даже просто спросить дорогу, первым делом тебя высчитывают — кто ты и какие опасности несешь с собой…

Единственная гостиница «Алания», внешний вид которой изменился не особо, лишь оштукатурили спустя рукава, расположена на привокзальной площади. Вода есть, и даже горячая — уже большой плюс. Но отопления нет, выдают персональный обогреватель. На ресепшн на меня смотрят очень внимательно и все с тем же напряженным выражением — какие проблемы своим приездом я принесу. Кажется, я тут единственный постоялец. Ну его к черту, поскольку встретить меня можно только здесь, решаю не прописываться.

Сказать, что в Цхинвале совсем ничего не восстанавливается нельзя. Какое-то строительство идет, разбитые дома перемежаются с отреставрированными, техника работает, штукатурка валяется кучами во дворах. Построили стадион, отреставрировали испещренные осколками дома на «площади трех танков», обили сайдингом школу, заделали и покрасили административные здания. Местами на месте развалин выросли новые строения. Местами даже красивые и вполне себе современные. В целом, новых и отремонтированных зданий немало.

Но общее ощущение от этой стройки остается… не реставрация, в общем, главное. Дорог в городе нет, асфальт разбит вдребезги. Везде гигантские лужи и ямы, грязь по щиколотку и кучи земли, открытые люки, которые используются вместо мусоропровода. Канавы для труб выкопали еще чуть не год назад, да так с тех пор и не зарыли. Ходить по тротуарам тяжело. Башня подбитого Баранкевичем танка до сих пор торчит из подъезда. Университет по-прежнему в развалинах.

Сразу вспомнилась Приштина. Там тоже первая мысль была — ну нельзя же так бабки тырить.

Основное строительство идет на месте бывшего штаба миротворцев. Теперь здесь регулярная армия, земля отдана в аренду пограничникам на 99 лет. Строится штаб погрануправления, через улицу, переименованную в «улицу Миротворцев» — комплекс офицерских общежитий. Размах строительства впечатляет. Кафель и пластик, КПП из желтого облицовочного кирпича, узорчатая литая решетка. По виду — административно-деловой центр, не посрамивший бы и Москву. В Цхинвале смотрится не к месту. И великовато, и дороговато для этого города. Денег на военное присутствие Россия явно не жалеет.

Самая гигансткая лужа, к слову, тоже здесь — на примыкающей второстепенной улочке, по прежнему зияющей провалами развалин.

Нашел дом, в котором сидел в подвале. Разрушен. В стене все та же огромная пробоина.

В «верхнем городке», разбитом во время войны, также стоит регулярная часть. Грузия начинается сразу за забором. «Вон их наблюдательный пункт, под фонарем, видишь?» Оттуда за нами тоже наблюдают. Прохода на ту сторону нет. На всю страну остался только один КПП в Лениногорском районе, да и тот для местного населения. В остальном по полям по долам протянута сетка-рабица, дороги перекопаны и перекрыты. Вырыт и «Южный вал» — противотанковый ров вокруг Цхинвала. Обещают локаторы, беспилотники, видеокамеры и прочее техническое оснащение.

В общем, Россия сюда пришла прочно и надолго. И деньги вбухиваются колоссальные.

Но служат в «верхнем городке» все те же солдаты срочники.

На КПП посоветовали не ходить по городу с фотоаппаратом.

— Что, были уже прецеденты?

— Нет, не было. И к России в целом, и к нам отношение хорошее. Но знаешь, как бы сказать… В общем, начинают забывать уже.

Не доходя до привокзальной площади, недалеко от недавно установленного памятника Денису Ветчинову, тормозит джип. Белый тонированный «Круизер». Двое.

— Э, зачем моя машина фотографировал? — здороваются.

Ну, привет, бандиты. Только вас для полноты жизни и не хватало.

* * *

Позвонил Фатиме Маргиевой, оппозиционеру, правозащитнику, преподавателю истории и, наплевав на папу полковника в небесах, полез в политику. Наберитесь немного терпения, это интересно. Вкратце, история такова.

В девяностые, при предыдущем президенте Людвиге Чибирове, власть в ЮО отсутствовала. Республику сотрясали политические и иные разборки. Был расстрелян премьер-министр Ацамаз Кабисов, министр Татаев, премьер-министр Валерий Хубулов. Были массовые расстрелы с 16 трупами. Была стрельба на манифестации протеста и так далее.

На этом фоне начал подниматься клан братьев Тедеевых. Ибрагима Тедеева считают лидером одной из цхинвальских группировок. Довольно влиятельной, хотя и не самой, были люди и сильнее его. По словам бывшего сотрудника силовых структур, это был вспыльчивый, очень агрессивный человек. В клан Ибрагима Тедеева входил и нынешний президент ЮО Эдуард Кокойты.

Его брата, главного тренера сборной России по вольной борьбе Джамбулата Тедеева сейчас знают все. В «авторитетных» делах брата он не замечен. Занимался спортом, выигрывал звания, делал карьеру.

Во второй половине девяностых Ибрагим уезжает во Владикавказ, Джамбулат — в Москву, на тренерскую работу. Эдуард Кокойты назначается в Москву же, торговым представителем республики.

В 2001-м году Джамбулат Тедеев становится главным тренером сборной. Тогда же в Южной Осетии проходят президентские выборы. Тедеевы, набравшие к тому моменту и политический вес, и «авторитет» и деньги, возвращаются в республику и приводят Эдуарда Кокойты к власти.

Первое время они сосуществуют мирно. Де-факто республикой руководит клан Ибрагима Тедеева, сам он становится главой Совбеза и контролирует грузопоток через Рокский тоннель. Потом между компаньонами происходит разрыв — говорят, что вспыльчивый авторитетный глава Совбеза избил президента. Кокойты удается скинуть его, он изгоняет Ибрагима из Южной Осетии и становится единовластным хозяином республики.

До августа 2008-го года рейтинг Эдуарда Кокойты, благодаря антигрузинской и пророссийской риторике, держится на заоблачных высотах. Но после войны происходит сокрушительный обвал. Кавказ это Кавказ, и в первую очередь здесь ценятся личные качества. Кокойты не простили два момента. Первый и главный — его бегство из Цхинвали. Правительство сбежало вслед за своим президентом, так уверенно приведшим их к войне.

— Примерно через неделю после войны был митинг, — рассказывал создатель «Республиканской партии» оппозиционер Тимур Цоховребов. — Вышел Кокойты. Раздались очень жидкие хлопки — тех, кто обязан был хлопать. Затем вышел Баранкевич. Гром оваций! Кокойты аж почернел. Тогда, кстати, я понял, что Баранкевича в республике больше не будет.

Второй момент — чрезмерное даже по здешним меркам исчезновение выделенных Россией денег. Так что последние года полтора рейтинг Кокойты стабильно держится на нулевом уровне.

Занять президентский пост в третий раз он не может, это запрещено Конституцией ЮО. Но и покидать галеры тоже не собирается, потому что в противном случае ему придется отвечать на многие накопившиеся вопросы. Пытаясь сохранить власть, Эдуард Кокойты начинает готовить реформу (которую здесь называют «конституционным переворотом»), желая превратить Южную Осетию из президентской республики в парламентскую. Для этого ему нужно большинство в Парламенте.

Парламент Южной Осетии насчитывает тридцать три места. Семнадцать из них принадлежат партии «Единство», девять — «Народной партии» и восемь коммунистам.

«Народная партия» изначально была оппозиционной. Но перед выборами происходит её рейдерский захват. В штаб партии врываются силовики, укладывают всех на пол. В это время происходит параллельный съезд, на котором лидера партии Руланда Келихсаева обвиняют в неправильном понимании Устава и отстраняют от руководства. Он пробует сопротивляться, за что ему пробивают голову и изгоняют в Северную Осетию. Новым лидером партии становится Казимир Плиев.

Сам же Эдуард Кокойты становится лидером партии «Единство» (дежа-вю, да?) Наблюдатель от России Владимир Чуров признает выборы состоявшимися и прошедшими без нарушений («дежа-вю 2», да?). И опа! — Парламент в кармане.

Параллельно с этим идет устранение и оппозиционных кандидатов в президенты. Например, Алана Кочиева, зарегистрированного кандидата, по обвинению в избиении депутата уже левой «Народной партии» сажают в тюрьму. Также время от времени практикуются и выездные сессии для разборок с оппонентами в стиле «рамзанкадыров». Во Владикавказе дважды пытались похитить политолога Алана Чочиева, врывались к нему в дом. Первый раз не нашли, второй раз его отстояли представители МВД РФ.

В выборах решает участвовать и Джамбулат Тедеев. Он возвращается в республику — один, Ибрагим Тедеев расстрелян во Владикавказе в 2006-м, заказчик так и не установлен — и пытается зарегестрирроваться кандидатом. Во время подачи документов около ЦИКа собирается толпа его сторонников. Сам он заходит в здание, но дальше вестибюля охрана его не пропускает. В этот момент к ЦИКу подъезжает и прокурор ЮО Таймураз Хугаев и начинает хватать Тедеева, пытаясь его арестовать. Толпа врывается в ЦИК, охрана открывает огонь в потолок, но Тедеева все же удается отстоять. После чего прокурор независимой республики выходит на крыльцо и начинает крыть город матом (заявление об оскорблении подписали 240 человек).

Допустить регистрации Тедеева Эдуард Кокойты никак не может. Из 17 зарегистрированных на данный момент кандидатов (из которых трое оппозиционных) немало людей достойных и пользующихся поддержкой. Но достаточной силы за ними нет. Тедеев же со своим заоблачным рейтингом (который Кокойты ему сам и создал) — единственный, кто способен подчистую вымести метлой всех кокойтовских из республики и кто и идет на выборы именно с этой риторикой.

В итоге Джамбулату Тедееву ЦИК, под руководством председателя Беллы Плиевой, в регистрации отказывает, так как он не проходит по цензу оседлости (только что скорректированном). Что, впрочем, не помешало тому же ЦИКу под председательством той же Беллы Плиевой, 10 лет назад занимавшей ту же должность, зарегистрировать кандидатом в президенты некоего Эдуарда Кокойты, так же не проходившего по тому же самому цензу.

Правда, двое членов ЦИК, воздержавшихся от голосования (6 «за», 7 «против», 2 воздержались), через пару дней пишут заявления председателю парламента об угрозах и давлении со стороны прокурора республики. В частности, Ханджер Остаев заявляет, что Таймураз Хугаев в нетрезвом состоянии угрожал ему, обвинил в предательстве и пообещал отрезать голову. «Поэтому я не смог проголосовать ни по закону, ни по совести и воздержался. Прошу оградить меня и мою семью от посягательств генерального прокурора и запретить ему влиять на работу ЦИК».

В эту же ночь в Цхинвале начинаются аресты. Берут тех, кого смогли опознать по камерам наблюдения. Например, задерживают известного и уважаемого в республике инженера Леонида Харебова, 72 лет. Избивают его. Задерживают парня с умственными отклонениями, которому просто было интересно, что происходит. Задерживают даже просто людей, проходивших мимо дома Джамбулата Тедеева. Всего за два дня задержано несколько десятков человек, вероятно, более 50, потому что именно столько мест имеется в Цхинвальском СИЗО, а он оказался переполнен, и людей развозили в другие районы.

— Я всю ночь просидела в одежде, ждала, когда меня возьму, — говорит Фатима Маргиева. — Я же осужденная. Кокойты уже сажал меня в тюрьму. 104 дня я там просидела. Вы знаете правителя, который бы так обходился со своей Конституцией и с народом?

— Знаю, — говорю. — И даже двоих.

Были и избиения. Например, того же Тимура Цоховребова пытались похитить семеро депутатов парламента во главе с тем самым Казимиром Плиевым — левым лидером левой украденной «Народной партии». Ну и так далее. Сейчас про правовой беспредел в республике говорят даже таксисты. Других тем для разговоров нет.

На данный момент в республике наступила пауза. Первый пробный шар об изменении конституционного строя в Парламент был запущен 18 октября, но коммунисты прокатили его в «жесткой форме».

С другой стороны, граждане еще имеют возможность влиять на результаты выборов и избрать того, кто им по душе. Здесь еще, как и у нас в 91, слово «Конституция» не пустой звук и люди хотят просто открытых честных выборов. Если их не будет — «там посмотрим».

Над республикой, где ствол есть у каждого человека — это не метафора, именно у каждого — нависла нехорошая пауза.

* * *

Ощущение тупика только усилилось. С одной стороны — Россия, которая наполняет регион армией, устанавливая здесь свои форпосты, казармы и часовые вышки, но при этом совершенно плюет на своих граждан, которым такой щедрой рукой раздавала свои паспорта.

— Мы обращались и к Медведеву, и к Путину, и в Госдуму с просьбой повлиять на этот правовой беспредел, — говорит Фатима Маргиева. — Оттуда ответа не пришлось. В Посольстве же нам сказали, что мы, оказывается, в этом случае — не граждане России.

С другой стороны — Грузия, дороги с которой перегорожены сеткой-рабицей, перекопаны «Южным валом» и утыканы российскими пограничниками. Бывшие соседи смотрят друг на друга через проломы в казармах и следят за каждым шагом другого.

А ни независимости, ни денег, ни выбора как не было, так и нет.

* * *

К Южной Осетии у меня вопросов нет. Независимость такая штука, когда платить за все и все решать приходится самим. И лично мне совершенно все-равно какой здесь будет строй, кто окажется у власти, и сколько денег будет украдено.

Но у меня есть вопросы к России.

Здесь погибло немало наших солдат. Сюда идут немалые деньги. Наши деньги. Здесь стоят наши части для — будем считать так — защиты населения. Здесь проживают наши граждане.

В ответ бандитская клановая власть выкидывает россиян с должностей, запрещает нашим гражданам въезд в свою страну, главного тренера сборной России блокирует в доме силами спецназа и посылает боевиков во Владикавказ для устранения неугодных.

Вот и я хочу спросить — а на кой, собственно черт нам все это надо? Зачем мы оплачиваем существование у власти этого осиного улья, в очередной раз теряем лицо и по-прежнему посылаем своих мальчишек срочников охранять клановые интересы местного царька?

Приезжать в непризнанную республику, где клановый режим со стрельбой отменяет выборы, свергает и держит под арестом законно выбранного президента, разгоняет митинги, перекрывает границы, сажает и избивает оппозиционеров и вообще всеми способами пытается удержаться у власти — приезжать в такую республику, не имея аккредитации, но зато с уголовным делом по экстремизму за плечами — те еще ощущения, надо заметить.

В этот раз официальный Цхинвал границы не перекрывает. Но зато теперь для работы в республике требуется аккредитация. Это я узнают на таможне, еще на российской стороне, где почему-то долго мурыжат мой паспорт, проверяя и просвечивая его со всех сторон и интересуясь, в каких именно странах я бывал. Называю первые пришедшие в голову — США, Косово, Египет…Не самый удачный набор в данной ситуации, пожалуй.

— Что-то нет так? — спрашиваю.

— Да нет, все в порядке, — козыряет лейтенант и отдает паспорт. Напротив окошка предупреждение: в Грузии свирепствует чума свиней.

Если для въезда в страну, где проходят свободные выборы, журналисту нужна аккредитация, то лично для меня это говорит уже о многом. Аккредитации у меня, естественно, нет. Мне это даже в г олову не приходило. Никакой аккредитации у меня не спрашивали даже на выборах в Косово — не самой правовой страны в мире. Приходи и работай себе на здоровье. Фотографируй что хочешь, заходи, куда хочешь и разговаривай, с кем хочешь. Полиция не препятствовала, на границе о разрешении никто не заикался, бейджиков никакой представитель власти от меня не требовал.

Таможня работает в полную силу. Все четыре КПП открыты и направлены на пропуск граждан, прибывающих в Южную Осетию. Граждане прибывают на автобусах, организованными колоннами. На лобовые стекла прикреплены таблички: "Выборы". Пропускают их, насколько я могу судить, по спискам. Проверка всего автобуса в среднем занимает меньше времени, чем проверка одного неаккредитованного журналиста. ЦИК учел ошибки декабрьского голосования и глупостей вроде избирательных участков во Владикавказе, где проживает значительная, если не большая часть населения ЮО, и где эта часть населения голосует как хочет, а совсем не так, как надо — больше не допускает. По городу ходят упорные слухи, что этим людям платят. Якобы тысячу рублей за голос. Но кто покупает голоса — на эти вопросы не отвечают. Впрочем, МВД Южной Осетии эту информацию опровергает. Кто бы сомневался.

Погранконтроль перед Рокским тоннелем, впрочем, в этот раз также достаточно формален. Сам тоннель, который ремонтируют уже три года, ничуть не изменился. В щелях с потолка сосульки, перед выездом — буруны наледи на дорогах. Как здесь еще проходят легковушки, не понятно.

Рокский тоннель — место знаковое. Он очерчивает не просто границу между странами. Он очерчивает границу между мирами.

Граница эта очень отчетлива. Переключение тумблера происходит мгновенно. И ощущается практически на физиологическом уровне.

С одной стороны — какое-никакое, но государство. С правилами движения, необходимостью пристегиваться в машине, невозможностью выезда на встречную полосу. Распечатанное на принтере объявление на таможне: "подарки не предлагать!" Обращение представителей власти на "вы" и по имени-отчеству. Люди в форме отдают честь и представляются. Погранконтроль. Досмотр машин. Ощущение, что хоть все работает и не так, как надо, но по крайней мере работает — какие-то там шестеренки в глубинах государственных механизмов все же крутятся и что-то там двигают.

При этом общество практически полностью автомизировано.

С другой стороны — … С другой стороны нет даже правил дорожного движения. Не то что таможни.

Въехал в горы — отстегивай ремень, педаль в пол и в тоннеле обязательно выключи фары. Здесь так принято. Здесь нет государства. Как некий институт управления страной оно в Южной Осетии отсутствует полностью.

Но — сильные, веками устоявшиеся традиции кавказского общежития.

Все действует только на уровне личных отношений и общепринятых норм поведения. И только эти нормы не дают безвластной республике погрузится в окончательный хаос.

Два мира, две системы, противоположных друг другу диаметрально.

Ноги — голова. Верх — низ. Позитив — негатив.

Что где, лично я судить не берусь.

Вообще, такие поездки дают четкое понимание местоположения твоей страны на мировой шкале. И, как после возвращения из Европы с неизменной тоской и болью осознаешь криворукость своей Родины, так и после возвращения из таких вот анклавов понимаешь, что потеряно еще далеко не все. Это, пусть и на короткое время, но возвращает-таки щенячью веру в человечество.

Именно на Транскаме впервые и приходит мысль о том, что главная цель этих выборов — показуха перед международными наблюдателями, которых в этот раз приехало просто поразительно много, около пятидесяти человек. Главной особенностью этой магистрали всегда было абсолютно наплевательское отношение обеих государств к смертности своих граждан на дороге. Никаких отбойников здесь не было отродясь. Венки и памятники на каждом шагу. Разбитые машины — разбитые только что — также. В прошлый приезд перед нами на повороте в обрыв улетела "девятка". Водитель погиб. В этот, на том же самом месте, разбитая "Волга".

Оба государства с готовностью предоставляли своим гражданам реализовать стремление к суициду в полной мере. Заботится о безопасности движения — либеральная глупость.

Сейчас же большинство опасных участков огорожено бетонными тумбами. В одном месте даже установлен забор. Сошедшие за пару дней до выборов лавины пробиты в авральном порядке. На одном из поворотов замечаю — глазам поверить невозможно! — переносную камеру-радар. А на южной стороне, когда выпал снег и перевалы покрылись льдом, серпантин над обрывами даже посыпали гранитной крошкой!

Просто невероятно.

Несмотря на отсутствие государственных институтов, силовые структуры в республике все же имеются. Само собой, их основная задача — отнюдь не обеспечение безопасности граждан. Как и в России, у МВД ЮО главная работа — ограждать власть от рассерженного народонаселения. А в отсутствие государства силовая составляющая клановой власти действует по-детски прямолинейно и без затей.

Это мне внятно и доходчиво объяснил еще полгода назад один очень агрессивный полковник с пулеметом и гопническим лексиконом.

— Э, Бабченко, ты что, совсем дурак, — рассказывал мне в прошлый раз один полковник свое видение мира. — Тебя там встретят и все тебе объяснят — как писать, зачем писать. Про дома пиши, про горы пиши. Но в политику не лезь, понял?

Потом он долго звонил начальству, диктовал мои паспортные данные и домашний адрес, консультировался и в конце-концов вернул документы, еще раз предупредив не лазить в политику.

Полковника я не послушался и в политику слазил. И написал не про дома и горы, а как есть. Про аресты оппозиции, про избиения активистов, про левые уголовные дела, про разгон и кражу — в прямом смысле этого слова — оппозиционной партии партией провластной, про попытки Эдуарда Кокойты переделать Конституцию под себя, про то, кто и как приводил его к власти и много чего еще интересного.

После чего у всех проезжавших журналистов полковник на этом блоке интересовался — нет ли среди них Бабченко.

Статью обсудить хотел, наверное.

Но в этот раз везет. Нигде не задерживают, автоматом в живот не тыкают, голову оторвать больше не обещают. Любимый блок-пост — красивый домик красного кирпича, уже достроенный, в отличие от многих разбитых домов обычных граждан — встречает меня другой сменой и совершенно расслабленным отношением к работе. Документы не спрашивают, личностью, целью приезда и аккредитацией не интересуются. Посмотрели, махнули рукой — проезжай.

На втором блоке тоже самое.

Странно. Видимо, потому, что приехал я не в субботу со всеми, а в воскресенье, когда выборы уже начались, и такой остротой нужды отлавливать ненужных журналистов уже нет. Хотя в субботу, говорят, въезжающих шерстили.

Ну, и то хорошо.

В Тамарашени — практически полностью снесенном с лица земли грузинском анклаве — мысль о показухе, как главной движущей силе, становится почти основной. На руинах появились следы какой-то приватизационной жизнедеятельности. Надписи "Занято. Имярек" встречаются тут и там. Рядом с сожженной и разграбленной грузинской заправкой — единственной на трассе — новая. На въезде в город стелла.

А на месте бывшего грузинского кинотеатра (кажется, кинотеатра) вырос новый обитый пластиком — внимание! — бассейн. Решение о его строительстве принял лично и.о. президента Вадим Бровцев.

Ну, что сказать… Безусловно, бассейн — самое необходимое здание в разрушенном городе, где до сих пор не везде есть вода.

А компенсации жителям в полном объеме так и не выплачены.

Впрочем, водопровод также стали ремонтировать активно. Если после войны его ремонтировали с единственной целью — попилить бабла: работу никто не контролировал и при подключении захлестало из всех щелей, так, что Цхинвал потом еще полтора года стоял весь разрытый и опять же без водопровода — то теперь за дело вроде действительно взялись. В авральном порядке отрывают все заново и меняют по-новому. Вроде бы даже и впрямь с целью отремонтировать. Во всяком случае, даже завезли канализационные люки, которые после войны пропали с улиц полностью, все до единого. Машины в эти люки попадали постоянно. А однажды в один с головой провалился российский журналист. Только шляпа торчала.

И еще — засыпали привезенным с реки голышом ямы на дорогах.

Дороги в Цхинвале — отдельная тема. В августе 2008-го этот город поразил меня качеством асфальтового покрытия, которое здесь ну совсем никак не ожидалось увидеть. И даже воронки общего впечатления не портили. Сделано было хорошо, красиво и добротно.

В следующий приезд этот город также поразил меня качеством дорог — но теперь уже со знаком минус. Просто невозможно поверить, что такие отличные дороги можно уничтожить практически полностью всего за три года. Покрытие деградировало полностью. Вместе с канализационными люками и ливневыми стоками. Во время дождей город превращался в непроходимое болото. Гигантские лужи, раскатанные техникой до размеров небольших озерец, были на каждом шагу. А где не было луж, там — грязь по колено.

Сейчас асфальт хоть и не восстановили, но ямы по крайней мере засыпали. И люки завезли. И даже тротуарную плитку.

Лучше от этого стало не то чтобы сильно — город как был непроходимым болотом в мокрую погоду и пирокластическим облаком взбитой пыли в сухую (мокрая лучше, пыль густа настолько, что дышать невозможно), но, по крайней мере, трясти стало меньше.

Разрушенный Университет тоже начали штукатурить. Тротуар выкладывают плиткой. Дом, из ступеней которого по прежнему торчит оторванная башня сожженного Анатолием Баранкевичем грузинского танка, обили пластиком и закрыли на ключ. Башню обнесли деревянной обрешеткой и повесили табличку "Осторожно, мины". Видимо, чтобы глупые наблюдатели не лазили — в стволе, кажется, до сих пор остался неразорвавшийся при детонации снаряд. Возможность подрыва своих граждан, например, молодежи, любившей собираться около этой башни, до этого никого не интересовала.

Если раньше эта башня, торчащая из ступеней разбитого дома посреди разбитого города смотрелась вполне органично, то теперь, на фоне пластика и с табличкой на борту — совершенный корабль пришельцев. Пересечение двух каких-то параллельных миров.

Ощущения сюрреализма добавляет идиотский пафос властей. Рядом с центральной площадью, в выложенном кафелем скверике — свежий памятник Пушкину. С выдернутой из "Клеветникам России" цитатой: "Иль нам с Европой спорить ново? Иль русский от побед отвык?" И дальше про витий, которым найдется место в полях России среди нечуждых гробов.

Кощунство этого дурацкого пафоса, причем кощунство естественное, даже не осознаваемое за таковое, исходящее от тех, кто воевал своими восемнадцатилетними мальчишками, посылая их гореть в танках ради своих политических амбиций, даже не удосужившись элементарно обеспечить хотя бы водой, и от тех, кто бежал с поля боя при первых же выстрелах, бросив свой город и свой народ, который так уверенно привел к войне — просто поражает…

Такой же пафосный бронзовый памятник установлен и Денису Ветчинову на месте его гибели. Там тоже что-то очень высокопарное про долг, Родину и честь. И ни слова про то, как Ветчинов здесь оказался — выполняя идиотский, преступный приказ командования, пославшего один батальон без прикрытия и разведки в занятый противником город. Ни слова про то, что этот хрулевский батальон, естественно, попал в засаду и был разбит. Ни слова про солдата, который погиб здесь же, рядом с майором Ветчиновым — граната, ранившая Ветчинова, попала этому солдату в голову. Собственно говоря, это не Денис Ветчинов, а он всех спас тогда. Именно его голова взяла на себя осколки. Кто-нибудь знает его имя?

Лично я этот памятник видеть не могу. Может быть потому, что четыре года назад, на этом самом месте, вот ровно на этом вот пятачке, где с геодезической точностью стоит сейчас гранитный цоколь с четырьмя бронзовыми клумбами по углам и пафосом на табличке, осетинские ополченцы жгли труп грузинского солдата, убившего Ветчинова, успевшего перед смертью все же убить и его.

Жгли не от ненависти. Просто было жарко, трупы начинали разлагаться и их надо было куда-то девать.

Они жгли, а я снимал. И ничего гранитно-возвышенного в этом не было.

Дерьмо. Любая война — дерьмо. Только это и надо писать на солдатских мемориалах.

Людей убивать нельзя.

Простая, казалось бы, мысль…

Как это по-русски — засунуть своих солдат в задницу, а потом ставить им многомиллионные памятники с выспренными речами.

В Шанхае, в Верхнем городке миротворцев — свой мемориал. Солдатский. В сгоревшей пробитой казарме, принявшей первый бой, все оставлено на своих местах. Скрученные огнем кровати все также смотрят через пробоины в небо. Цинки от патронов все также лежат там, где были брошены. Звенья отстрелянной пулеметной ленты висят на парапете. Здесь никто ничего не трогал и специально не раскладывал. Все оставлено как было после боя — я спрашивал.

Лишь на первом этаже, слева от входа — венки, бронежилет, пара касок, стрелянный тубус от "Шмеля"… Патроны, сигареты, зажигалки, водка… И — вода. На стене нацарапано "3 б — 2 бат. Ст. л-нт. Плиев. Вечная память." Погибли тут несколько десятков человек.

И вот здесь, в этом месте гибели людей, безотносительно их правоты или неправоты исполнивших свой долг до конца, в месте, где лежат простой бронежилет, каска и бутылка так не хватавшей тогда воды — вот здесь и обдает холодом, а шерсть на загривке лезет дыбом…

Служат тут, к слову, все те же срочники. Я говорил с ними.

Впрочем, ощущение войны мало-помалу уходит из этого странного города, который стал тебе так дорог. По крайней мере, уходит внешне. Напоминаний о ней все меньше. Да, на задворках так и не отреставрированной гостиницы стоят два разобранных трофейных грузовика. Да, на улицах до сир пор военная техника, и люди в форме. Да, граница с Грузией перекрыта наглухо "Южным валом". А главная достопримечательность города — российская военная база. Непомерно большая для маленького Цхинвала и непомерно богатая. Кафель и пластик, КПП желтого кирпича, литой забор с вензелями. Лучший эпитет для её описания — колониальная. Денег на военное присутствие в регионе Россия явно не жалеет.

Но — появились кафешки. Облицованные кафелем магазинчики. Какие-то спорттовары и компьютерный салон.

На их фоне щербины от осколков и пустые глазницы выгоревших окон смотрятся уже не так удручающе.

По случаю выборов на перекрестках показались даже гаишники в белых рубашках.

Время, видимо, и вправду лечит. А сюр и абсурд, если давать его в огромных количествах, вполне усваиваются.

И уже город, в котором люди убивали людей, тебе кажется почти обычным. Установленный на месте боев памятник Пушкину — почти нормальным. Торчащая из крыльца обитого современным пластиком дома танковая башня с табличкой "Осторожно, мины" — почти естественной. А бассейн в разрушенном городе без водопровода — не таким уж и идиотским.

Жизнь потихоньку берет свое.

А может, это только кажется от непривычно большого числа людей в обычно пустом городе.

Вот только глаза у этих людей какие-то… Без взгляда в будущее, в общем.

Люди действительно изменились. Во время войны было страшно, но они верили в победу. Это то особое состояние солдата, которое приходит, когда к жизни и к смерти начинаешь относится одинаково — одинаково безразлично. Скорее даже понимаешь, что вероятнее всего твой исход будет — смерть, и ты понимаешь и принимаешь его. Но сожаления это уже не вызывает. И тогда в глазах появляется та веселая азартная злость и решимость, которая и отличает солдата от несолдата. Паники в городе, несмотря на бегство руководства, которому люди тогда еще верили, не было.

Перед прошлыми выборами, когда это самое бросившее людей в бою руководство, крушило неугодные партии, сажало и избивало оппозиционеров, разгоняло митинги, пыталось похищать людей, заводило дела, закрывало границу и не допускало до выборов народных лидеров, тоже было страшно. Но тогда люди верили в Конституцию. Поразительно, как это слово произносили именно так, с большой буквы — Конституция. О её нарушениях президентом Кокойты говорили все, от кандидатов в президенты до таксистов на привокзальной площади. Это была главная тема и все разговоры в итоге неизбежно сводились к этому — как он смеет нарушать нашу Конституцию.

Тогда это еще было важно. Тогда люди еще хотели выбирать и — выбирать честно.

Это было то единение людей, тот народный подъем, который и отличает общество от массы. Цхинвал мне показался тогда намного ближе к Европе, чем Москва.

Теперь это ушло. Сейчас таких разговоров никто не ведет. За двое суток слова "конституция" я не услышал уже ни разу.

Сейчас — уже проголосовать хоть за кого-то, кто есть, и поставить на этом точку.

В очередной раз в истории власть победила свой народ.

В пресс-центр меня, как неаккредитованного, не пускают. Да и Бог с ним. Решаю ехать в Средний Рук, где, говорят, зафиксирована "карусель".

"Карусель" оказывается все теми же привезенными на автобусах гражданами из Северной Осетии. Гражданство у них местное, но живут они там. Автобусов — битком, на дороге даже образовывается пробка.

На территории базы МЧС открыто два избирательных участка. Людей полно, в коридоре не протолкнутся. Выражение лиц поразительно схоже с выражением лиц на про-путинских митингах в Москве. Охраняет все это дело милиция. Примазываюсь к аккредитованной Мадине Шавлоховой и прохожу внутрь.

По словам Лианы Такмаевой, представителя Леонида Тибилова на 83-м участке, здесь идет практически прямой подкуп избирателей. На данный момент на обеих участках проголосовало около полутора тысяч человек. За голос им, якобы, платят по тысяче рублей. Голосовать, якобы, надо за Санакоева. В подтверждение — сфотографировать бюллетень. Лиана фотографирует тех, кто фотографирует бюллетени.

— Если живут они там, зачем они лезут в наши дела? — недоумевали потом по этому поводу в штабе одного из кандидатов.

Главное отличие этих выборов от прошлых — в масштабности личностей. В этот раз кандидатов четверо. Самый прямолинейный — коммунист Станислав Кочиев. Его девиз: "власть — народу, тюрьма — бандитам". Затем посол ЮО в России Дмитирий Медоев. Выходец из КГБ Южной Осетии Леонид Тибилов. И — бывший представитель по правам человека Давид Санакоев.

За исключением коммуниста Кочиева, по настоящему оппозиционных кандидатов на этих выборах нет. Это сразу бросается в глаза, потому что прошлые выборы были именно оппозиционными. Люди тогда голосовали даже скорее не столько за кого-то конкретно, сколько за того, кто сможет вымести из республики кокойтовский клан — настолько он уже вызывали в людях неприятие.

Рейтинг Эдуарда Кокойты, взлетевший перед войной до заоблачных высот на волне антигрузинской пропаганды, так же стремительно после войны и руэхнул. Это Кавказ. Здесь очень многое, если не все, зависит от личных качеств. И ему никогда не забудут бегство из Цхинвала и дезорганизацию обороны города. Такое здесь не прощают. Как и не простят и чересчур — даже по местным меркам — неприкрытое воровство выделенных на восстановление денег. Параллели с Грозным здесь слышишь на каждом углу. Там — Дубай, тут — разруха.

В этот раз Давид Санакоев, который в республике считается ставленником Кокойты, набирает двадцать четыре процента голосов и выходит во второй тур. Даже если "карусели" и были — все равно это очень много.

Нет среди кандидатов и ни одного по настоящему значительного. Ни одного, кто, по лидерским качествам и способности вести за собой людей, не ступал бы уровню Аллы Джиоевой, не говоря уже про Джмамбулата Тедеева. Эти выборы можно совершенно четко охарактеризовать как "выборы из вторых". Всех первых в республике уже зачистили. Джиоева — которую здесь до сих пор, в общем-то, и считают законно избранным президентом, в больнице под охраной автоматчиков. Тедеев — истинно народный лидер с совершенно заоблачным рейтингом, когда-то, по иронии судьбы и приведший к власти Эдуарда Кокойты — им же из республики и выдавлен. Анатолий Баранкевич, рейтинг которого так же заоблачен, из республики выдавлен. Алан Кочиев, декабрьский кандидат в президенты, обвинен в избиении депутата, получил уголовное дело и снят с президентской гонки. Алан Чочиев, политолог, жил во Владикавказе, откуда его дважды пытались похитить кокойтовские силовики, теперь вроде бы вообще уехал за границу и возвращаться не собирается. Фатима Маргиева, гражданский активист, получила уголовное дело на себя и на своего сына за хранение оружия. Ну и так далее.

Оставшиеся четверо пользуются поддержкой в равной степени. Как говорят в республике — поставь на выборах рядом Кокойты и палку — победит палка. В этот раз имеет значение не наивысший положительный рейтинг, а наинизший отрицательный. Наинизший он у Леонида Тибилова, которого к тому ж поддержал и Джамбулат Тедеев. Именно он и идет сейчас первым номером. Именно он, скорее всего, и станет новым президентом. Во всяком случае, "плохого по отношению к людям за ним нет".

Хотя, как точно описала его одна оппозиционерка — это президент безвыборности.

Каких-то особых нарушений наблюдатели на этих выборах, скорее всего, не найдут. В них просто нет надобности. Нарушать уже нечего, некому да и не зачем. Всех, кто был способен хоть на какое-то лидерство, уже устранили. Всех, кто представлял из себя хоть какую-то опасность и конкуренцию, уже зачистили. Всех, кто хоть на полвершка возвышался над средним уровнем по газону, уже постригли.

Люди выбирают из равноНЕвеликих и выбор этот совершенно лишен какой-бы то ни было интриги. И в разговорах все чаще встречается: "надо было за Джиоеву стоять".

Ну… Надо было. Чего уж теперь-то…

Как для мыши время течет быстрее, чем для слона, так и Южная Осетия сдвинута немного вперед по шкале времени. Здесь происходят те же процессы, что и в России, но чуть быстрее. И отчетливее. И за каждым "надо было стоять за Джиоеву", мне все чаще слышится "не надо было уходить с Площади Революции"…

В штабе коммуниста Станислава Кочиева идет разбор полетов. Фатима Маргиева, видный оппозиционный активист, по политическому весу и известности вполне способная конкурировать с нынешними кандидатами, рассказывает, что подавляющее большинство считает легитимными выборы Аллы Джиоевой:

— Эти выборы нелегитимны с самого начала. Именно "выборами" были выборы декабрьские. Протокол ЦИК о том, что они состоялись, так и не отменен. А обыск у Аллы проходил скорее всего в поисках подлинных протоколов о признании выборов состоявшимися, подписанных и Бибиловым и всеми. Если те выборы били сорваны — почему тогда никто не наказан? Если кто-то из сторонников Джиоевой нарушил закон — назовите нам этого человека и его преступление. Что он совершил? Почему выборы отменили?… Я отказываюсь участвовать в любых выборах до тех пор, пока не будут освобождены политические заключенные. Их шестеро: Кокоев Сослан, руководитель оппозиционного сайта "Уасамонга"; Качмазов Генрих; Гаглоев Тимур;Табоев Роберт; Табоев Роберт; Хургаев Владислав. Все оппозиционеры, всем подкинули наркотики, все сидят в Северной Осетии. Владиславу вообще подкинули в карман той руки, на которой у него нет кисти. Люди их считают не бандитами — героями. Когда Владимир Путин говорит, что у нас нет политзеков, а люди знают, что они есть — какое отношение будет к власти? Когда молодежь растет с осознанием того, что милиция — это люди, которые подкидывают наркотики, какое будет отношение?

Южная Осетия готова войти в состав России. Даже не то что готова — по моим ощущения, большинство жителей республики считают этот вариант самым лучшим. Как вариант — республика готова остаться независимой.

Но вот чего здесь не хотят точно — так это быть колонией империи.

Разговоры, которые невозможно было представить еще пару лет назад, теперь слышны все чаще и чаще. В республике почти поголовная безработица, а Бровцев везет на стройки своих людей. Российские военные получают чуть не по 70 тысяч, а в том же самом городе те же самые граждане той же самой страны, которым Россия такой щедрой рукой раздавала паспорта, живут на нищенскую пенсию. Российским военным дали статус ветерана боевых действий, а ополченцам, отстоявшим город, также гражданам РФ — нет. Никого не спрашивая, назначили спецпредставителем РФ в ЮО Таймураза Мамсурова — главу Северной Осетии, человека, которого здесь не принимает никто. На земле Университета вместо спортивных или научных комплексов строится огромное погрануправление.

Поразительно, но наибольшее раздражение вызывает тот факт, что при заезде на свою выложенную мрамором и кафелем базу российской технике моют колеса от грязи цхинвальских дорог. Нормальное, казалось бы, дело в этой ситуации вызывает неприятие.

Это Кавказ. Здесь нельзя так.

— Мы благодарны России, — говорит Фатима. — И всегда будем благодарны. Но мы не колония. У нас не рабская психология. Вот рядом Грузия. Мы же видим, как её отстроили на американские деньги. И посмотрите на Цхинвал. Где орудуют российские чиновники. Рано или поздно все это закончится антироссийскими настроениями. Уже пошли разговоры, что, мол, давайте мы — семнадцать тысяч человек, избиратели Аллы Джиоевой, две трети республики — попросим политического убежища где-нибудь во Франции. И там будем рассказывать, какая в России коррупция…

С постоянной настойчивостью Россия опять делает все для того, чтобы как можно быстрее растерять всех своих союзников. И совершенно нивелирует смерти своих солдат.

В понедельник вечером ЦИК объявляет результаты выборов. Никаких сенсаций не произошло. Леонид Тибилов набирает ожидаемые 42 процента, Двид Санакоев около двадцати пяти. Журналисты, заключавшие пари на проценты, подсчитывают выигрыш. Объявляется второй тур.

Пресс-центр закрывается. Журналисты, наблюдатели и приехавшие проголосовать граждане разъезжаются.

Праздничные милиционеры пропадают с улиц. Кафе переходят на обычный режим работы.

Город снова пустеет. Спектакль закончен. Хотя декорации и остаются на местах.

До следующего наплыва наблюдателей и журналистов.

В опустевшем городе выпадает снег.

Операция «Жизнь» продолжается…

«…но остальные остались живы. А это значит, что операция "Жизнь", то есть боевые, продолжается. Никому не суждено возвратиться назад из этого последнего нашего рейда. Важно только не погибнуть в нем просто так, не успев захватить с собой врага. Врага, глумящегося над ранеными, врага, топчущего нашу веру, врага, издевающегося над нашими стариками. Этот враг хитер и коварен. Его вера — деньги, собранные из крох, отнятых у обездоленных. Он сделает все, чтобы сжечь нашу колонну, заманить ее в засаду. В этом рейде, как и раньше, мы должны будем забрасывать к ним разведчиков, которые будут внедряться в их ряды и сообщать нам о грозящих засадах, перевербовывать тех, кто еще может стать "дружественным" духом. В этом рейде, как и раньше, придется делиться водой и сухпаем с теми, кому они нужнее; как и раньше, придется останавливать кровь, перевязывать раненных и хоронить погибших. Придется опять забыть о себе сегодняшнем и стать вчерашним.

Все ли готовы к этому? Или кто-то желает остаться на продскладе, ожидая, когда ушедшие возвратятся с боевых? Этим придется ждать долго, до конца своих дней. Колонна уже не вернется…

Возможно, дни их протекут сыто и мирно. Но и горячего афганского солнца в них не будет уже никогда».

Андрей Грешнов

С войны не возвращается никто. Никогда. Обратно матери получают лишь жалкое подобие своих сыновей — злобных, агрессивных зверьков, ожесточенных на весь мир и не верящих ни во что, кроме смерти. Вчерашние солдаты больше не принадлежат родителям.

Они принадлежат войне, с которой возвратилось лишь тело. Душа осталась там.

Но тело все же вернулось. И война отмирает в нем постепенно, пластами — чешуйка за чешуйкой. Медленно, очень медленно вчерашний солдат, прапорщик или капитан превращается из бездушного манекена с пустыми глазами и выжженной душой в некое подобие человека. Спадает нервное напряжение. Затухает агрессия. Проходит ненависть.

Отпускает одиночество.

Отодвигается смерть.

Пропадает автоматизм действий. Расслабляется постоянно готовое к рывку тело. Уходят умение стрелять не раздумывая и определять расстояние на слух. Жрать все подряд или не жрать вообще. Спать в снегу.

Ты забываешь, как ставить растяжку, как передвигаться, как контролировать пространство.

Страх держится долго, тело познало десятки разновидностей страха — от горячечного страха боя, когда все вскипает от адреналина, до парализующего страха минометного обстрела, леденящего нутро; от томительного ожидания постоянной опасности, ноющей под желудком, до животного страха смерти — но в конце концов проходит и он.

И еще сны. Обычно ничего конкретного, лишь давящая черная пустота. Но иногда и конкретное. Это хуже. Тогда ты вскакиваешь и бежишь, нашаривая автомат и пытаясь спрыгнуть в окоп, не понимая еще, где ты и что ты. А потом наваливается отчаяние пробуждения.

Вместо этого возвращаются такие странные, ненужные, атрофировавшиеся чувства, как интерес к жизни, доброта, сочувствие. Улыбчивость. Они выдавливают те, другие, жизненно необходимые.

Последним приходит умение любить.

Ты начинаешь учиться жить заново. Ходить, не глядя под ноги. Наступать на колодезные люки. Стоять на открытом пространстве в полный рост. Покупать еду, говорить по телефону, спать на кровати. Учишься не удивляться горячей воде в кранах, электричеству, и теплу в батареях. Не вздрагивать от громких звуков.

Начинаешь жить. Сначала — потому что так получилось — не испытывая от жизни никакой радости и рассматривая её как бонус, по глупости судьбы выпавший на твою долю. Все равно жизнь твоя была прожита от корки до корки в те сто восемьдесят дней, пока ты был там, и оставшиеся лет пятьдесят не смогут ничего ни прибавить к тем дням, ни убавить от них.

Поначалу еще ненавидишь эту игру, которая не взаправду, но потом она становится тебе интересна. Ты тоже начинаешь изображать из себя полноправного члена этого общества. Маска обывателя прирастает успешно, организм больше не отторгает её.

Но своего настоящего лица больше не показываешь никому. Никто не знает, что ты не человек. Люди ходят вокруг тебя, смеются, скользят по тебе глазами и принимают за своего. «И никто — никто! — не знает, где ты был».

Но тебя это больше не беспокоит. Войну теперь вспоминаешь как виденный когда-то бредовый мультфильм, персонажем которого себя уже не осознаешь.

И правду никому не говоришь тоже. Человеку не воевавшему не объяснить войну, точно так же, как слепому не объяснить ощущение зеленого, а мужчине не дано понять, что значит выносить и родить ребенка. У них просто нет необходимых органов чувств.

Войну нельзя рассказать или понять, её можно только пережить.

Но все эти годы ты ждешь. Чего? Не знаешь и сам. Ты просто не можешь поверить, что все закончилось просто так, без всяких последствий.

Ты не должен был выжить, потому что выжить — значило предать. И это твое предательство отчеркивает тебя от всего мира: и от тех, кто остался там, и от тех, кто существует здесь. Ты все время пытаешься вернуться туда, но эта часть твоей жизни ушла безвозвратно. Ты оказался в тотальном одиночестве — умереть не умер, но и жить — не живешь.

Ты ждешь объяснения. Ждешь, что кто-то подойдет к тебе и скажет: "Брат, я знаю, где ты был. Я знаю, что такое война. Я знаю, зачем ты воевал". Это очень важно — знать зачем. Зачем погибли твои войной подаренные братья? Зачем убивали людей? Зачем стреляли в добро, справедливость, веру, любовь? Зачем давили детей? Бомбили женщин? Зачем миру нужна была та девочка с пробитой головой, а рядом, в цинке из-под патронов — её мозг? Зачем?

Зачем я — ведь они же были чище!

Но никто не рассказывает. И тогда ты — вчерашний солдат, прапорщик или капитан — начинаешь рассказывать сам. Берешь ручку, бумагу и выводишь первую фразу. Ты еще не знаешь, что это будет — рассказ, стихотворение или песня. Строчки складываются с трудом, каждая буква рвет тело, словно идущий из свища осколок — ты физически ощущаешь эту боль, это сама война выходит из тебя и ложится на бумагу — тебя трясет так, что не видишь букв, и ты снова там, и снова смерть правит всем, а комната наполняется криками, стоном и страхом, и снова работает КПВТ, кричат раненные и горят живые люди, и паскудный свист мины настигает твою распластанную спину. «И снова жгут наливники в Мухаммед-Аге…» Бьет барабан и оркестр на знойном плацу играет "Прощание славянки", и вот уже мертвецы встают из своих могил и маршируют по комнате; колонны проходят рядами и серебристые пакеты развеваются на древках, холодно блестя в свете луны; стучат по полу раздробленные кости, зияют провалы глазниц и сгоревшая кожа пузырится волдырями. «Вставайте, братья, нас предали!»… этот дьявольский хоровод закручивается все быстрее и быстрее, и вот ты уже в центре него. Их много, очень много, здесь все, кто был дороге тебе в той жизни, и вот ты уже узнаешь знакомые лица — Игорь, Вазелин, Очкастый взводный… Они склоняются к тебе, их шепот заполняет комнату: "Давай… Давай, брат, расскажи им, как мы горели в бэтэрах! Расскажи, как умирали на окруженных блокпостах в августе девяносто шестого! Как мычали и просили не убивать, когда нас прижимали ногами к земле и резали глотки! Расскажи, как дергаются мальчишеские тела, когда в них попадает пуля. Расскажи им! Ты выжил только потому, что умерли мы — ты должен нам! Расскажи! Они должны знать! Никто не умрет, пока не узнает, что такое война!", и строчки с кровью идут одна за одной и водка глушится литрами, а смерть и безумие сидят с тобой в обнимку и подправляют ручку.

И вот ты — вчерашний прапорщик, солдат или капитан, сто раз контуженный, весь насквозь простреленный, заштопанный и собранный по частям, полубезумный и отупевший — пишешь и пишешь, а слезы текут по твоему лицу и застревают в щетине…

И ты понимаешь, что с войны не надо было возвращаться.

Родина, не предавай меня

С Александром Чикуновым мы встретились воскресным вечером в тихом московском переулке на Ильинке. Щебетание птиц, солнце и дрема. Кроме нас никого. Тихое вялое спокойствие госпитального двора. Может, именно поэтому он и начал рассказывать о ранении.

— Впервые на войну я попал в Сумгаите. Когда нас привезли, все только начиналось. На перекрестке улиц Дружбы и Мира собралась толпа — тысяч пятнадцать человек. Между ними — бээмпэ какого-то пехотного училища. Я не знаю, кто сидел в этих бэхах — армяне или азербайджанцы. Главный у них был капитан. И вот этот капитан вдруг вскидывает автомат и начинает стрелять по толпе. Тридцать боевых патронов в упор по скоплению людей. Толпа отхлынула. Раненные, убитые, крики… А этот капитан вытаскивает из люка механика-водителя, садится на его место и на полной скорости врезается в толпу. И начинает давить людей, разворачиваться на них. То на одной гусенице, то на другой. Представляешь, что там было? Каких только трупов мы не навидались… Бэха была кровью заляпана по самую башню. На этом перекрестке — улицы Дружбы и улицы Мира — было положено начало всех войн. После этого я и стал писать.

Чикунов достает сигареты. Закуриваем. Он продолжает.

— Я в армии отслужил тридцать два года, и от армии у меня осталось ощущение не товарищества, а предательства. Предательство было страшное. Как их убивали, этих мальчишек. Свои же. "Градом", артиллерией. В Грозном однажды нас набилось на консервном заводе как селедок в бочке. Кругом чехи. Нас разделяло метров сто, не больше. И командующий вдруг отдает приказ на артподготовку. За двенадцать километров с Толстой-Юрта начинает работать тяжелая артиллерия. На таком расстоянии разлет в сто метров обычное дело. Два часа нас утюжили «саушками». Там горы трупов были, горы… Я ходил к командующему, просил прекратить огонь. Меня назвали паникером — ты, мол, боишься потерять десяток другой солдат. Когда в бронежилет мне рикошетом угодила задница от снаряда — огроменный осколок, я пошел к командующему и швырнул этот осколок ему на стол…

Через несколько дней нас перекинули в глубь города. Я был с отрядом СОБРа. Сидим на броне, вдруг пригоняют толпу мальчишек в форме — именно толпу, подразделением их назвать никак нельзя. Я спрашиваю: "Кто такие?" Резерв Министерства обороны. "Присягу принимали?" Нет. "Из автомата хоть раз стреляли?" Нет. Совсем зеленые, у них форма даже не помятая была, колом стояла. Начинается минометный обстрел. Солдаты продолжают стоять — толпой, кучками. Они даже падать без команды не умели. Представляешь, что такое минометный обстрел, когда весь двор забит людьми? Мина ударит — четыре, пять, шесть трупов… В толпе образовывается дырка, эту дырку тут же заполняют другие. Прижимаются друг к другу, как пингвины. Им страшно, они в кучи сбиваются, а тут следующая мина. Опять дырка, опять новые своими телами её заполняют. Мы с офицером собровцем начинаем их растаскивать, хватаем за одежду и в колеи от гусениц запихиваем. Я только следующего схватил, сзади разрыв. Нас вместе с ним в яму швырнуло, он первый, потом я, а на меня сверху еще один упал. Я из-под него вылезаю, переворачиваю, у него бушлат разорван, а в груди огромная дыра и еще дымится. Он в сознании был. Посмотрел на меня: "Только маме не говорите"… и умер.

"Не убит я, а ранен, я знаю,

Я живой — на меня посмотрите! —

Прошептал солдат, умирая, —

Только маме не говорите!"

"Я смотрю, как птицы взлетают,

Вы подняться и мне помогите, —

Попросил солдат, умирая,

Только маме не говорите!"

— Армия была настолько деморализована, настолько подавлена, — продолжает Чикунов. — Солдаты просто сидели и ждали, пока их убьют. Они воевать совсем не могли. В таком состоянии находились… Я у психологов потом спрашивал, что это за ступор такой — идет как зомби, автомат по земле волочит, на убитых, на внутренности наступает — ничего не видит, а глаза — белые, просто белые, зрачков совсем нет. Они говорят — ну, это уже полный абзац.

Предательство. Сплошное предательство. Вы знаете, что за сутки до расстрела колонны 245 полка под Ярыш-Марды с соседних высоток были сняты три сводных батальона? Они ушли, утром на их место пришел Хаттаб и из наших же окопов весь день долбил колонну.

Черт возьми, ну как тут не запоешь?

Вы не встречайте нас весело.

Мы не с победою прибыли.

Не говорите нам песнями,

Из нас бойцов сколько выбыло.

Сколько там наворочено,

Не прикроешься строчками.

И опять нас во всем винят.

Только не предавай меня

Родина,

Не предавай меня.

Вот и звоны плывут колокольные,

Над полями, березами грустными.

Почему мы не птицы вольные?

Разве наша вина, что мы — русские?

Ты кормила нас досыта сказками,

Не сыны тебе ближе, а пасынки.

Из огня идем в полымя.

Только не предавай меня,

Родина,

Не предавай меня.

Я — напоминание

За десять лет через Чечню прошло около миллиона военнослужащих. Население большого города. Пятьдесят дивизий обученных убивать людей, которые, возвращаясь домой, несут в мирную жизнь свою философию. Философию войны. Ave Caesar, morituri te salutant!.

Они встречаются в переходах. Около моего метро каждое утро сидят трое. На троих — пять медалей, шесть костылей, два протеза и одна нога. И ненависть тоже одна. Ко всему миру.

Уже несколько лет они приходят сюда и поют песни. Всегда одни и те же. В одной и той же последовательности. Сначала "Небо кидало на землю горящие МиГи", потом "Чечню Червленую", «Умирали пацаны страшно», «Рождество. Мертвый город» потом еще какие-то свои, никому не известные. Поют плохо, но им плевать на это. Они ненавидят тех, для кого поют.

Они видят мир снизу. Не потому, что от тела осталась половина. Половина осталась от души. До заплеванного асфальта ближе, чем до лиц людей. И уже не хватает сил встать и войти в новую жизнь на пластмассовых ногах. Да и желания тоже уже нет. Эти молодые парни больше не хотят брать жизнь сходу.

Они хотят только одного — чтобы всегда была война, и чтобы в этой войне всегда были они.

Мы сидим на полу в переходе. На зашорканом мраморе стоит бутылка водки, солдатская кружка, валяется пачка сигарет, спички. Из всей "мебели" — туристический коврик, маленькая подушка под задницу и магнитофон. Когда двое его товарищей уходят, он остается один и до самого вечера гоняет на магнитофоне единственную кассету — афганские и чеченские песни. На бомжа совсем не похож — чистый, гладко выбритый, аккуратно пострижен. Камуфляж выстиран и отглажен. Милостыню тоже не просит — на земле перед ним стоит маленькая кастрюлька, но она вроде как сама по себе. Кто хочет, кидает деньги, кто не хочет, проходит мимо. Ему плевать. Он не благодарит первых и не поносит вторых. Просто сидит, слушает музыку и курит. Он не здесь. Его колонна ушла пять лет назад, и он остался с ней.

Как его зовут, я не знаю. Да и какое это имеет значение. Он — мой брат. Они все — мои братья. Войной подаренные братья. Вся Москва в братьях. В каждом переходе как минимум по одному.

Он заговорил первым.

— Где воевал-то, братишка?

Я сказал. Потом начал рассказывать он. Где, когда, как. Рассказал, как оторвало ногу — на бэхе попали в засаду, граната ударила в броню рядом с бедром. Сознание не терял, даже ногу свою оторванную видел. Я ни о чем не спрашивал, слушал молча. А он говорил. Спокойно, без истерики. Просто рассуждал о жизни.

— Я не понимаю этот мир. Этих людей. Зачем они живут? Для чего? Жизнь дана им с рождения, им не пришлось вырывать её у смерти — живите, люди! Но на что они её тратят? Может, они хотят придумать лекарство от СПИДа, или построить самый красивый мост или осчастливить всех людей? Нет. Обмануть они всех хотят, заграбастать бабла побольше — вот и все. Столько пацанов погибло, настоящих пацанов, а эти играются свой жизнью, как котенком, и не понимают, зачем живут. Никчемные люди. Лишние. Целый мир лишних людей. Потерянное поколение, потерянное поколение… Это не мы потерянное поколение, это они, невоевавшие — потерянное поколение. Если бы их смерть могла воскресить хоть одного пацана, я бы убил их всех. Не задумываясь. Каждый из них — мой персональный враг.

Он прикуривает от бычка новую сигарету, наливает. И вдруг смеется — зло, резко, глаза вспыхивают ненавистью.

— Ты никогда не думал, что «Норд-Ост» — это расплата? «Трансвааль» — это расплата! Расплата за пир во время Чечни. Нельзя веселиться, когда в двух часах лету отсюда люди убивают людей! Там до сих пор дети умирают, понимаешь? Там голод, а они готовы потратить семьсот рублей на билет — на семью получается две тысячи — только чтобы потешить себя! На эти деньги ТАМ два месяца жить можно! Я контуженный, я не понимаю этого! До меня не доходит! На их земле идет война, а им плевать на это! В таком случае нам плевать на них. Ни один из них не должен умереть, не узнав, что такое война. Я хочу чтобы они также кричали ночами и плакали во сне и не просыпаясь лезли под кровать, когда во дворе хлопнет новогодняя питарда и скулили там от страха, как скулили мы! Они также виноваты в наших смертях, как и те, кто нас убивал, кто гнал нас на эту бойню. Почему они не бастовали в Москве и не перекрывали пикетами улицы, когда нас убивали в Грозном? Объясни мне? Почему не кричали и не рвали на себе волосы, когда смотрели по телевизору, как псы жрут тела их мальчишек? Почему не было революции, бунта, гражданского неповиновения? Как могли они отправлять своих сыновей на бойню, а сами веселиться, жить, пить пиво и зарабатывать деньги, когда их убивали там, когда штурмовики утюжили горы и рвали на части детей и женщин, когда раненные чеченята гнили в подвалах, заматывая оторванные свои ручонки гнилыми тряпками, а по их ранам ползали опарыши? Как могли они жить, когда подвалы были забиты раненными и пацаны кишки на кулак мотали.

Они также виноваты в этих смертях. Мы пришли забрать свое. Мы будем убивать… Готовьтесь.

Его ненависть угасает так же мгновенно, как появилась. Глаза снова затянуты пленкой безразличия.

— Везде полуправда, полуискренность, полудружба. Я не могу так — «полу». У них здесь, на гражданке, полуправда — это маленькая правда, у нас там, на войне, полуправда — это большая ложь. Столько пацанов погибло, а я выжил. Я все время думаю об этом — для чего? Они были лучше меня, но выжил я. Ведь не просто же так! Может, я выжил только для того, чтобы о нас помнили? Я — напоминание, — он опять зло смеется.

Я встаю. Молча. Оставляю ему курево, спички. Водку. Больше оставить нечего — только не деньги. Молча ухожу. Он даже не смотрит на меня. Я для него — один из «них». А значит, все, что я не скажу — это полуправда.

Если б выжить мне довелось

Говорят, что справедливые войны рождают поэтов, а несправедливые — пациентов психиатрических больниц. Еще говорят, что должно пройти от десяти до двадцати лет, чтобы о войне стали писать стихи. Чечня началась десять лет назад. Афган — двадцать. Временные рамки соблюдены. Психушки уже забиты ветеранами до отказа. Но и поэтов эта война рождала тоже.

Она же их и убивала.

Меня погребли под собою хлеба,

Мне саван скроили метели.

На долю мне вышла лихая судьба —

Погибнуть в свинцовой купели.

Отвертело круги над землей воронье,

Но пробито бутоном тюльпана,

Распростерлось огромное тело мое

От Берлина и до Хингана.

Если б я переждал тот всемирный обвал,

Если б позже родиться пришлось,

Я бы эти цветы для любимой срывал,

Как на грешной Земле повелось.

А теперь кто я ей? Не жених и не муж.

Нас война развела поврозь.

Мы б друг в друге, конечно, не чаяли душ,

Если б выжить мне довелось.

Я бы кривде был враг до последнего дня,

Я б с обманом и ложью жил врозь.

Если б в марте капель не отпела меня,

Если б выжить мне довелось.

Я бы глаже избрать себе мог удел —

Не подняться… не встать… Авось?!.

Но как бы тогда я в глаза вам смотрел,

Если б выжить мне довелось?

Эти стихи написал Анатолий Ягодин, старший лейтенант внутренних войск. Судьба отмерила ему недолгий писательский век — чуть больше года, со штурма Грозного до весны девяносто шестого. С датой своей смерти Анатолий ошибся всего на две недели. Он погиб не в марте — в середине апреля. Под Ассиновской колонна, на которой ехал Ягодин, попала в засаду. Пуля пробила грудь и вышла из спины. Он жил еще пять минут. Успел сказать всего лишь две фразы: «Где мы? Остановите кровь…»

Кривде враг до последнего дня

12 июля 96-го на поле в Моздоке стояла колонна с “гуманитаркой” — бэтэр сопровождения и два “Урала”.

Приказываю совершить марш — Моздок, Малгобек, Карабулак, район боевых действий республики Чечня Ачхой-Мартановский район. Рота связи — со мной, на головную машину, наблюдение по сторонам и назад, — сказал полковник Котеночкин и первым взобрался на бэтэр.

Рота связи — пять забитых донельзя мальчиков с автоматами — полезли за ним. Котеночкин кинул им на броню коробку с гуманитаркой: “Держите, пацаны, это вам предвыборный подарок от Ельцина”. В коробке были конфеты в синих фантиках и лимонад.

Колонна тронулась.

Около КПП стоял солдат-душарик в бронике на голое тело и каске. У него был взгляд затравленной собаки. Старшина кинул ему горсть конфет. Душарик завилял хвостом и вяло улыбнулся.

Колонна вышла на трассу и пошла в сторону Хребта. На головном бэтэре наблюдал направо и назад командир отделения связи младший сержант Бабченко. Ветер вырывал из его рук синие фантики и прилеплял их на решетку идущего следом «Урала». Колонна дошла до поворота на Малгобек и скрылась за зеленкой.

Она больше никогда не вернулась.

У нас не осталось ничего, кроме самих себя. Все, что у нас есть — только наши товарищи, «ибо нет выше той любви, чем положить живот свой за други своя». «Все, что мы знаем о жизни — это смерть». Все, что мы любим — только наше прошлое, призрачный мираж в бушующем мире.

Мы проиграли эту свою войну и сейчас зализываем в лазаретах раны. Но мы остались живы. А это значит, что операция «Жизнь» продолжается. Новая колонна уже ждет у ворот КПП.

Все ли готовы к этому?

Примечания

1

Глеб Бобров «Порванные души».

Content

Аркадий Бабченко «Операция «Жизнь» продолжается…»

Дознаватель из Абу-Грейб

Россия и война

9 мая

Один день и вся жизнь

Оппонент Сталина

Встань и лети

Сколько стоит солдат?

Жизнь на чаше весов

Лайс

Лишний человек на Пречистенке

Военно-полевой обман

Если завтра война

Маленькая Победоносная Война

Мошенник из штрафбата

Три года после войны

Операция «Жизнь» продолжается…

Родина, не предавай меня

Я — напоминание

Если б выжить мне довелось

Кривде враг до последнего дня

Примечания