Дэвид Марусек

Свадебный альбом

Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно, рядом, но не касаясь друг друга, пока симограф настраивала аппарат, устанавливала таймер и бежала к выходу, объясняя на ходу, что это займет не более секунды. И кроме того, им следовало думать исключительно о чем-то хорошем. Например, о счастье.

И действительно, Энн впервые в жизни была головокружительно счастлива, и все окружающее только усиливало ее эйфорию: подвенечное платье, принадлежавшее бабушке; обручальное кольцо (каким холодным оно показалось, когда Бенджамен надел его ей на палец); букет из незабудок и лютиков; сам Бенджамен, стоявший совсем близко, во фраке цвета маренго и с розовой гвоздикой в петлице. Он, презиравший ритуалы, сейчас держался молодцом. Щеки его тоже порозовели, в тон гвоздике, а глаза жадно сверкали.

— Иди сюда, — шепнул он.

Энн громко шикнула: нельзя говорить или прикасаться друг к другу во время съемок — это могло испортить симы.

— Не могу дождаться, — продолжал он, — это тянется слишком долго.

Это и впрямь длилось дольше обычного, но нужно учесть, что они имеют дело с профессиональным симулакром, не какой-то жалкой моментальной фотографией.

Они позировали на дальнем конце гостиной городского дома Бенджамена, рядом со столом, заваленным свадебными подарками в ярких обертках. Энн только успела поселиться здесь, и почти все ее сокровища еще покоились в ящиках в подвале, если не считать нескольких вещей, которые она успела распаковать: узкий дубовый обеденный стол и стулья, французский комод шестнадцатого века, комбинированный шкаф вишневого дерева для белья и одежды, чайный столик с инкрустированной столешницей, посеребренное надкаминное зеркало. Разумеется, ее антикварная мебель совершенно не гармонировала с современной обстановкой и довольно вульгарной отделкой дома Бенджамена, но супруг обещал все переделать по ее вкусу. Весь дом!

— Как насчет поцелуя? — прошептал Бенджамен.

Энн улыбнулась, но покачала головой. У них впереди вся жизнь. Для подобных вещей еще уйма времени.

Неожиданно из стены высунулась голова в рэперских очках, сплошной полосой охвативших глаза и затылок, и быстро оглядела гостиную.

— Эй, вы! — крикнула голова

— Это наш симограф? — осведомилась Энн. Оказалось, что голова говорит в портативный микрофон.

— Это ваш смотритель, — сообщила голова и исчезла так же внезапно, как появилась.

— А что, симограф вот так может выскочить из стены? — удивился Бенджамен.

— Наверное, — неуверенно проговорила Энн, сама не понимая, что говорит.

— Пойду взгляну, что творится, — решил Бенджамен, отступая и протягивая руку. Но почему-то не смог взяться за дверную ручку.

Внизу заиграла музыка, и Энн подошла к окну. Но вид загораживал взятый напрокат тент в белую и голубую полоску, зато до нее доносились стук вилок по фарфору, смех и звуки вальса.

— Они начали без нас! — с веселым удивлением воскликнула она

— Просто разогреваются, — возразил Бенджамен.

— А вот и нет. Это первый вальс. Я сама выбирала мелодию.

— Значит, давай танцевать! — предложил Бенджамен и потянулся к ней. Но руки с высоким неестественным жужжанием прошли сквозь нее. Он нахмурился и стал недоуменно рассматривать свои ладони. Но Энн почти не заметила этого. Ничто не могло омрачить ее счастья. Ее тянуло к столу со свадебными подарками, особенно влекла длинная плоская коробка в серебряной обертке — подарок двоюродного дедушки Карла. Когда речь шла о подарках, угодить Энн было одновременно и легко, и почти невозможно. Хотя все знали о ее страсти к антиквариату, далеко не у каждого хватало средств или знаний купить подлинно ценную вещь.

Она попыталась схватить пакет, но пальцы прошли сквозь него «Этого не может быть!» — подумала она с радостным ужасом. То, что все происходит на самом деле, подтвердилось минутой позже, когда куча народу, нацепившего рэперские очки, — двоюродный дедушка Карл, Нэнси, тетя Дженнифер, Трейси, Кэти, Том, подружки невесты и другие, включая саму Энн и Бенджамена в свадебных костюмах, — материализовались сквозь стену.

— Прекрасная работа, — заметил двоюродный дедушка Карл, обозревая комнату. — Первый класс.

— О-о-о, — протянула тетя Дженнифер, сравнивая обе пары новобрачных, совершенно одинаковых, если не считать очков. Энн почему-то стало неприятно, что вторая Энн, в отличие от нее, носит очки.

А другой Бенджамен, похоже, немного выпил, и лацкан фрака был вымазан белой глазурью.

«Мы разрезали торт!» — радостно подумала она, хотя не могла припомнить, когда это произошло. Джери — девочка в пастельном платье, державшая букет во время венчания — и Энгус — малыш в миниатюрном фраке, подававший кольца вместе с компанией разодетых детей пролетали туда и обратно сквозь диван, создавая пиротехнические взрывы электронных шумов. Позволь им взрослые, наверняка промчались бы сквозь Энн и Бенджамена!

Из стены возник отец Энн с бутылкой шампанского и помедлил при виде дочери, но повернулся к другой Энн и наполнил ее бокал.

— Погодите! — закричал Бенджамен, размахивая руками. — Я понял! Мы — симы!

Гости рассмеялись, и он тоже.

— Наверное, симы всегда так говорят, верно? Другой Бенджамен кивнул и пригубил шампанского.

— Просто никогда не ожидал, что стану симом, — продолжал Бенджамен, чем вызвал новый взрыв смеха.

— Думаю, симы говорят и это, — с глуповатым видом пробормотал он.

— Ну вот, настала пора рокового прозрения, — с поклоном объявил другой Бенджамен. Гости зааплодировали.

К Энн приблизилась Кэти под руку с Томом.

— Смотри, я его поймала! — воскликнула Кэти, показывая Энн букет из незабудок и лютиков. — Кажется, мы знаем, что это означает!

Том, сосредоточенно поправлявший галстук, казалось, не слышал. Но Энн догадывалась, что это означает: она бросила букет подружкам. Все эти глупые, милые ритуалы, которых она так ждала…

— Повезло, — заметила она, протягивая для сравнения свой букет, который все еще сжимала в пальцах. Настоящий уже начал увядать, края обертки немного обтрепались, лепестки кое-где были оборваны, в то время как ее по-прежнему был свеж и аккуратен — и останется таким навечно.

— Вот, — сказала она Кэти, — возьми мой, на двойную удачу! Но когда Энн попыталась вручить Кэти букет, оказалось, что она не может этого сделать. Букет стал частью ее самой! «Забавно, — подумала она, — но я не боюсь». Едва ли не с раннего детства Энн опасалась: а вдруг когда-нибудь внезапно окажется, что она больше не она?! Эта ужасная мысль преследовала ее месяцами: до чего мерзко знать, что ты больше не ты!

Однако ее сим, похоже, не возражал. В «семейном альбоме» было дюжины три Энн, от двенадцатилетней до нынешней. Ее симы были из разряда довольно угрюмых и необщительных, но все соглашались, что жизнь сима не так уж плоха, если удается преодолеть начальный шок. Ей говорили, что хуже всего в первые моменты дезориентации. Поэтому и заставили пообещать никогда не перезапускать симы. Не возвращаться к первым минутам. Не вспоминать — иначе все начинается сначала и повторяется непрерывно. Поэтому Энн ни разу не перезапускала их с того момента, как отправляла в архив.

К ним присоединилась другая Энн, поникшая.

— Ну? — сказала она Энн.

— В самом деле, — поддержала та.

— Повернись, — попросила другая Энн, взмахнув рукой. — Я хочу посмотреть.

Энн с радостью подчинилась.

— Твоя очередь, — сказала она потом, и другая Энн немедленно продемонстрировала платье. Энн восхитилась тем, как сидит на ней подвенечный наряд. Правда, очки немного портили общий эффект.

«Может, все еще обойдется, — подумала она. — Мне так весело!»

— Интересно, как мы смотримся рядом? — спросила она, подводя вторую Энн к зеркалу на стене, большому, повешенному высоко, с наклоном вперед, так что можно увидеть себя словно бы сверху. Но смоделированные зеркала не дают отражения, и Энн была радостно разочарована.

— О, — ахнула Кэти, — взгляните!

— На что взглянуть? — поинтересовалась Энн.

— На бабушкину вазу, — пояснила другая Энн.

На каминной полке под зеркалом стояла самая большая драгоценность Энн: изящная ваза из прозрачного синего хрусталя. Прапрапра-бабка Энн заказала ее у бельгийского мастера, Боллинже, величайшего резчика по стеклу в Европе шестнадцатого века. И сейчас, пятьсот лет спустя, ваза была так же совершенна, как в тот день, когда ее создали.

— Действительно! — прошептала Энн, ибо ваза, казалось, излучала некий внутренний свет. Благодаря какому-то фокусу или блеску си-мограммы, но ваза сверкала, как озеро под луной, и глядя на нее, Энн чувствовала, что сияет сама.

— Ну? — чуть погодя повторила другая Энн, и в этом коротком слове заключалось множество вопросов, сводившихся к одному: сохранить тебя или стереть?

Иногда сим создавали, когда Энн была в плохом настроении, и си-мулакр страдал от сознания непонятной вины или безутешной тоски, и тогда проще было проявить милосердие и уничтожить его, причем немедленно, по крайней мере, так считали все Энн.

— Все в порядке, — ответила она, — и если так всегда бывает, то я в полном восторге.

Энн внимательно изучала ее сквозь непроницаемые очки.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Сестричка, — сказала Энн в очках (всегда обращалась так к своим симам и вот теперь так обратились и к ней).

— Сестричка, — повторила другая Энн. — Это должно сработать. Ты мне нужна.

— Знаю, — кивнула Энн. — Я день твоей свадьбы.

— Да. День моей свадьбы.

Гости на другом конце комнаты смеялись и аплодировали. Бенджамен… то есть оба Бенджамена были в своем репертуаре. Тот, что в очках, махнул им рукой. Другая Энн сказала:

— Нам пора идти. Я еще вернусь.

Двоюродный дедушка Карл, Нэнси, Кэти с Томом, тетя Дженнифер и остальные просочились сквозь стену. В окна врывались звуки польки. Перед уходом другой Бенджамен заключил другую Энн в объятия и, перегнув через руку, застыл в театральном поцелуе. Их очки столкнулись с глухим стуком.

«Какой счастливой я выгляжу, — твердила себе Энн. — Это счастливейший день моей жизни».

Но тут свет померк, и ее мысли разлетелись стеклянными брызгами.

Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно: рядом, но не касаясь друг друга.

— Это тянется слишком долго, — прошептал Бенджамен, и Энн громко шикнула. Нельзя говорить, это может испортить симы. Но это и впрямь тянулось дольше обычного. Бенджамен уставился на нее голодными глазами и уже вытянул было губы для поцелуя, но Энн с улыбкой отвернулась. На дурачества у них впереди уйма времени.

Из-за стены слышались музыка, звяканье бокалов и невнятный разговор.

— Может, стоит проверить, как идут дела? — пробормотал Бенджамен, переменив позу.

— Нет, подожди, — возразила Энн, хватая его за руку. Но ее пальцы прошли сквозь него, оставляя шлейф красочного шума. Она с веселым удивлением воззрилась на свою ладонь.

Из стены появился отец Энн, остановился при виде дочери и сказал:

— О, как мило!

Энн заметила, что на нем нет фрака.

— Вы только сейчас прошли сквозь стену, — заметил Бенджамен.

— Прошел, — согласился отец Энн. — Бен просил меня заглянуть сюда и… сориентировать вас обоих.

— Что-то случилось? — лениво осведомилась Энн сквозь пелену восторга.

— Ничего страшного, — отмахнулся отец.

— Что-то стряслось? — вмешался Бенджамен.

— Нет-нет, — ответил отец Энн. — Наоборот. Нам предстоит.. — Он огляделся. — Да, именно здесь. Я уже и забыл, как выглядит эта комната.

— Свадебный прием? — обрадовалась Энн

— Нет, ваша годовщина.

Бенджамен вдруг воздел руки к небу и воскликнул:

— Я понял! Мы симы!

— Умница! — похвалил отец Энн.

— Все симы так говорят, верно? Просто никогда не ожидал, что сам стану симом!

— Молодец, что догадался. Значит, все в порядке, — кивнул отец Энн, направляясь к стене. — Мы скоро будем.

— Погоди! — окликнула Энн, но он уже исчез. Бенджамен обошел комнату, проводя рукой сквозь стулья и абажуры и забавляясь, как ребенок.

— Фантастика! — восклицал он.

Энн было слишком хорошо, чтобы поддаться панике… даже когда другой Бенджамен, на этот раз в джинсах и спортивной куртке, во главе целой компании ворвался в комнату сквозь стену.

— А это, — объявил он, широким жестом обводя комнату, — наш свадебный сим.

Среди гостей были Кэти, и Дженис, и Берил, и другие парочки, которых она знала. Но некоторых она видела впервые.

— Замечаете, в какой пещере я обитал раньше? — продолжал Бенджамен. — Но Энн быстро навела здесь порядок! А вот и сама стыдливая новобрачная!

Он галантно поклонился Энн, а когда встал рядом со своим двойником, ее Бенджаменом, Энн рассмеялась, словно ее разыгрывали.

— Да ну? — кокетливо воскликнула она. — Если это сим, где ваши солнечные очки?

И верно, на визитерах не было очков.

— Наука не стоит на месте, — пояснил новый Бенджамен. — Система совершенствуется! Ну не прелесть ли? Тебе нравится?

— Это правда? — спросила она, улыбаясь гостям: пусть знают, что ее не одурачить. — В таком случае, где же настоящая Энн?

— Сейчас появится, — успокоил новый Бенджамен. — Наверняка опять захотелось на горшочек!

Гости рассмеялись, и Энн тоже не выдержала. Кэти взглядом дала ей знак отойти в сторону.

— Не обращай на него внимания, — шепнула она. — Погоди, сама увидишь.

— Что увижу? — удивилась Энн. — Что происходит?

Но Кэти застегнула на губах воображаемую молнию. Это должно было вывести Энн из себя, но почему-то не нарушило ее спокойствия.

— По крайней мере, объясни, кто эти люди, — попросила она.

— Какие именно?.. А, это новые соседи Энн!

— Новые соседи?

— А там — доктор Юрек Ритц, начальник отдела Энн.

— Это не мой начальник отдела, — покачала головой Энн.

— Может, лучше подождать, пока Энн не выложит все новости? — Кэти нетерпеливо глянула на стену. — Так много изменилось…

И в этот момент появилась другая Энн: левая рука вытянута, как у лунатика, правая бережно обнимает огромный живот.

Бенджамен, ее Бенджамен, радостно завопил и пустился в пляс. Гости смеялись и подбадривали его криками.

— Видишь? Поздравляю! — воскликнула Кэти. Энн захватило общее веселье.

«Но как я могу быть такой стройной?» — дивилась она.

Беременная Энн обвела глазами комнату и, не смешиваясь с толпой, направилась прямо к ней. Она казалась ужасно измученной: глаза налились кровью, походка тяжелая. И даже не попыталась улыбнуться.

— Ну как? — спросила Энн, но беременная Энн не ответила. Только продолжала изучать платье Энн и свадебный букет. Энн тем временем рассматривала набухшее чрево, каким-то образом ощущая, что это ее собственный ребенок, что именно это причина для праздника… если не считать, что ни Бенджамен, ни она никогда не хотели детей. По крайней мере, он так утверждал.

— Ты должна меня простить, — сказала она беременной Энн, — но я все еще пытаюсь сообразить, что к чему. Это не наш прием?

— Нет, годовщина свадьбы.

— Первая?

— Четвертая.

— Четыре года?

Она была окончательно сбита с толку.

— Ты хранишь меня в архиве четыре года?

— Собственно говоря, — пробормотала Энн, искоса поглядывая на Кэти, — мы уже были здесь несколько раз.

— Не понимаю, — протянула Энн. — Ничего не помню… Между ними поспешно вклинилась Кэти.

— Ничего, не волнуйся. Просто в последний раз они перезапустили тебя.

— Почему? — удивилась Энн. — Я никогда не перезапускаю симы. В жизни этого не делала.

— А я теперь делаю, сестричка, — бросила беременная Энн.

— Но почему?

— Чтобы сохранять тебя свеженькой.

Свеженькой? Свеженькой?! Ах да, это идея Бенджамена! Это он верит, что предназначение симов — быть статичными памятками особенных моментов жизни…

— Но, — начала она, утопая в тумане счастья, — но…

— Заткнись! — рявкнула беременная Энн.

— Тише, Энн, — прошипела Кэти, — оглядываясь на присутствующих. — Может, хочешь прилечь? Последние недели самые тяжелые…

— Прекрати! — взорвалась беременная Энн. — И нечего молоть чепуху! Беременность тут ни при чем.

Кэти осторожно взяла ее за руку и повернула к стене.

— Когда ты ела в последний раз? За обедом ты почти ни к чему не притронулась.

— Погодите! — вскрикнула Энн. Женщины остановились и повернулись к ней, но она не знала, что сказать. Все это так ново! И когда они снова зашагали к стене, не выдержала:

— Ты собираешься опять перезапустить меня? Беременная Энн пожала плечами.

— Но ты не сделаешь этого, — настаивала Энн. — Разве не помнишь, что всегда говорят мои… наши сестры?

Беременная Энн прижала ладони ко лбу:

— Если немедленно не заткнешься, я тут же тебя сотру! Ты этого добиваешься? И не воображай, что белое платье тебя защитит! Или эта дурацкая улыбка на твоей физиономии! Считаешь себя чем-то необыкновенным? Слишком много о себе мнишь!

Рядом немедленно оказались Бенджамены. Настоящий Бенджамен обнял за плечи беременную Энн.

— Нам пора, Энн, — жизнерадостно объявил он. — Гости заскучали. Он едва взглянул на жену, а когда все-таки поднял глаза, улыбка мгновенно соскользнула с лица, сменившись невыразимой грустью.

— Да, дорогой, — кивнула беременная Энн — Ты, разумеется, прав. Я и забыла о гостях. Как глупо!

Она позволила ему повернуть себя к стене Кэти облегченно вздохнула

— Погодите! — повторила Энн, и они снова обернулись к ней Что-то и впрямь было неладно: беременность, перезапуск симов, странное поведение настоящей Энн — она так и не смогла сформулировать нужный вопрос.

Бенджамен, ее Бенджамен, все еще залихватски ухмыляясь, встал рядом с ней:

— Не тревожься, Энн, они вернутся.

— О, знаю, — вздохнула она, — но разве ты не видишь? Мы не узнаем, когда они вернутся, потому что они перезапустят нас, лишив памяти, и все покажется новым, как в первый раз. И нам снова придется догадываться, что мы симы!

— Да, — кивнул он, — и что?

— Я не могу так жить!

— А ты и не живешь. Не забывай: мы симы. Он подмигнул другой парочке.

— Спасибо, Бен, малыш, — растроганно кивнул настоящий Бенджамен. — Ну, если все улажено…

— Ничего не улажено! — перебила Энн. — Разве у меня не может быть собственного мнения?

Настоящий Бенджамен рассмеялся.

— А у холодильника может быть собственное мнение? Или у машины? Или у моих туфель?

Беременная Энн содрогнулась.

— Так вот кто я в твоем представлении? Пара туфель?

Ее Бенджамен весьма удачно изобразил удивление, смущение и гнев. Кэти оставила их, чтобы помочь отцу Энн проводить гостей из симулакра.

— Пообещай ей! — потребовала беременная Энн.

— Что именно? — осведомился настоящий Бенджамен, повышая голос.

— Обещай, что больше мы никогда их не перезапустим! Бенджамен фыркнул и закатил глаза.

— Ладно, так и быть. Все, что угодно!

Когда смоделированные Энн и Бенджамен остались наконец в своей смоделированной гостиной, Энн буркнула:

— Ничего не скажешь, замечательный из тебя помощник!

— Согласен с тобой, — парировал Бенджамен.

— Теперь мы женаты, и тебе следует во всем соглашаться со мной. Вообще-то она хотела сказать совсем другое: как любит его, как безоглядно счастлива… но свет померк, комната завертелась, и ее мысли рассеялись, словно вспугнутые голуби.

Шел дождь, как всегда в Сиэттле. Входная дверь захлопнулась за Беном, стряхнувшим воду с одежды и снявшим шляпу. Котелки снова вошли в моду, но Бен чертовски трудно привыкал к коричневому фетровому сооружению, которое, казалось, весило центнер, наползало на лоб, после чего вся голова зудела, особенно в сырую погоду.

— Добрый вечер, мистер Малли, — приветствовал дом. — Сегодня на ваше рассмотрение представлен небольшой список домашних проблем. У вас есть какие-то особые требования?

Из кухни доносились яростные вопли сына. Наверное, опять воюет с няней. Бен устал. Переговоры по контракту зашли в тупик.

— Передай, что я пришел.

— Уже сделано, — сообщил дом. — Миссис Малли посылает свой привет.

— Энни здесь?

— Да, сэр.

В переднюю вбежал Бобби, преследуемый по пятам миссис Джеймсон.

— Мамочка дома! — закричал он.

— Я уже слышал, — ответил Бен, многозначительно глядя на няню.

— И знаешь, что? — продолжал мальчик. — Она больше не больна!

— Замечательно! А теперь объясни, из-за чего весь этот шум?!

— Не знаю.

— Мне пришлось кое-что отобрать у него, — вмешалась миссис Джеймсон, протягивая Бену пластиковый чип.

Бен поднес его к лампе. Надпись беглым почерком Энн: «Свадебный альбом, группа один, Энн и Бенджамен».

— Где ты это взял? — спросил он мальчика.

— Я тут ни при чем, — заныл Бобби.

— А я и не сказал этого, солдат! Просто хочу знать, откуда это взялось.

— Паддлс дал!

— И кто такой Паддлс?

Миссис Джеймсон вручила ему второй чип, на этот раз покупной, с трехмерной голограммой, изображающей мультяшного кокер-спаниеля. Мальчик попытался его схватить.

— Это мой! Мама подарила!

Бен отдал сыну чип с собакой, и тот умчался. Бен повесил котелок на вешалку.

— Как она выглядит?

Миссис Джеймсон сняла котелок и выправила поля.

— Нужно быть особенно осторожным с мокрым фетром, — наставительно заметила она, ставя его на полку тульей вниз.

— Марта!

— Откуда мне знать! Она прошла мимо и заперлась в информационной комнате.

— Но как она выглядела?

— Слетевшей с катушек. Как обычно. Удовлетворены? — огрызнулась няня.

— Простите. Я не хотел повышать голоса, — извинился Бен.

Он сунул чип в карман и направился в гостиную, где первым делом подошел к «горке» с напитками, подлинному «чиппенделю» конца восемнадцатого века. Энн с ее страстью к антиквариату превратила дом в чертов музей, но ни одна комната не угнетала его столь сильно, как эта гостиная. Диваны с набивкой из конского волоса, буфеты кленового дерева, панели вишневого, обои с цветочным узором, китайский ларец, тарелки эпохи Регентства, лампы от Тиффани… И книги, книги, книги… Широкий стеллаж от пола до потолка был тесно уставлен заплесневелыми бумажными кирпичами. Самой новой вещью в комнате оказалось двенадцатилетнее шотландское виски, которое Бен налил в прозрачный хрустальный стакан, осушил его одним глотком и наполнил снова. Ощутив мягкое бурление алкоголя в крови, он велел дому:

— Позови доктора.

В воздухе немедленно материализовался двойник врача.

— Добрый вечер, мистер Малли. Доктор Рот уже закончила работу, но, может, я сумею помочь?

Копия оказалась проекцией, чем-то напоминавшей мраморный бюст: только голова и шея, скрупулезно воспроизводившие точеные черты доктора, карие глаза и высокие скулы. Но, в отличие от оригинала, копия пользовалась косметикой: тушью, румянами и яркой губной помадой. Это неизменно озадачивало Бена. Что скрывается за этим странноватым кокетством?

— Что делает дома моя жена? — резко бросил он.

— Несмотря на наши возражения, миссис Малли сегодня утром выписалась из клиники.

— Почему меня не информировали?

— Ошибаетесь, мистер Малли. Сообщение было послано вам своевременно.

— Разве? Минутку, пожалуйста.

Бен обездвижил изображение и бросил:

— Чтение ежедневника.

Его собственный двойник, тот, которого он создал, появившись утром в офисе, замаячил рядом с заместительницей доктора Рот. Бен предпочитал для своего двойника снимок одной лишь головы, немного больше истинного размера, что делало ее ненавязчиво впечатляющей.

— Почему вы не известили меня об этом?

— Посчитал, что тут нет ничего срочного, по крайней мере в свете переговоров о контракте.

— Да-да, о'кей. Что-то еще?

— Нет, затишье. Встречи с Джексоном, Уэллсом и Колумбиной. Все в календаре.

— Превосходно, стираю. Проекция исчезла

— Попросить доктора позвонить вам утром? — осведомилась заместительница Рот, когда Бен реанимировал ее. — Или позвать ее прямо сейчас?

— Она ужинает?

— В данный момент, да.

— Нет, не стоит ее тревожить. Успеется и завтра. Отпустив двойника, Бен налил себе виски.

— Через десять секунд, — приказал он дому, — создай мне двойника для специальных поручений.

Потягивая виски, он размышлял о необходимости как можно скорее найти другую клинику для Энн, причем такую, где у персонала хватает ума не выпускать на волю сумасшедших.

Раздался тихий звон, и в воздухе появился новый двойник.

— Знаешь, что мне нужно? — спросил Бен. Двойник кивнул.

— Хорошо. Иди.

Двойник растворился, оставив в воздухе подпись Бена яркими буквами, которые плавали в воздухе и растворялись, едва успев долететь до пола.

Бен направился по узкой лестнице на второй этаж, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы отхлебнуть спиртного и бросить мрачный взгляд на пожелтевшие старые снимки в овальных рамках, украшавшие стену. Предки Энн.

Он остановился на площадке. Запертая смотровая комната поддалась на его голос. Голая Энн сидела на разбросанных по полу подушках, раскинув ноги.

— О, привет, лапочка, — хмыкнула она. — Как раз вовремя, чтобы поприсутствовать на просмотре.

— Что смотрим? — спросил он, устраиваясь в кресле, единственной современной вещи во всем доме.

В комнате находилась и другая Энн: она стояла на возвышении в мантии и квадратной шляпе и теребила перевязанный тесьмой диплом. Сим, вне всякого сомнения, был сделан в тот день, когда Энн с отличием окончила Брин Мор. За четыре года до того, как Бен ее встретил.

— Привет, — сказал он симу. — Я Бен, твой будущий супруг.

— Знаете, я догадалась, — кивнула девушка, застенчиво улыбаясь, в точности как Энн, когда Кэти их познакомила. Красота Энн была такой свежей, родной и настолько отсутствующей в теперешней Энн, что Бен ощутил боль потери. Он взглянул на жену. Рыжие волосы, обычно аккуратно причесанные, теперь потускнели, были коротко острижены и висели грязными прядями. Желтоватая кожа, одутловатое лицо с красными кругами под глазами, как у енота, — безобидные побочные эффекты лечения, по заверениям доктора Рот.

Энн непрерывно чесалась и даже на расстоянии смердела застарелой мочой. Но Бен ни словом не упомянул о ее наготе, зная, что это только обострит их отношения и продлит спектакль.

— Итак, — повторил он, — что мы смотрим?

— Чистку, — пояснила девушка-сим с торжествующим и в то же время испуганным видом. Бен, не задумываясь, поменял бы ее на теперешнюю Энн.

— Да, — хмыкнула Энн, — тут слишком много дерьма.

— Неужели? — удивился Бен. — Я и не заметил.

Энн опрокинула лоток с чипами между расставленных ног.

— Где уж тебе, — пренебрежительно отмахнулась она, поднимая первый попавшийся чип и читая вслух надпись на наклейке: — «Банкет Тета». Странно. Я никогда не вступала в Общество Тета.

— Неужели не помнишь? — удивилась юная Энн. — Это вступительный банкет Кэти. Она пригласила меня, но я как раз сдавала экзамен, вот она и подарила мне этот чип на память.

Энн сунула чип в плеер и велела:

— Пуск!

В информационной комнате неожиданно возник банкетный зал филадельфийского ресторана «Четыре времени года». Бен пытался оглядеться, но столики, занятые женщинами и девочками, упорно отодвигались в сторону. Центральной точкой был столик, задрапированный зеленой тканью и освещенный двумя канделябрами. За ним сидела молодая Кэти в строгом вечернем платье, ее окружали три неясные неподвижные фигуры: соседки, очевидно, отказавшиеся участвовать в съемке.

Сим Кэти лихорадочно осмотрелся, поднял руки и уставился на них так, словно никогда раньше не видел. Но тут же заметил сим юной Энн, стоявшей на возвышении.

— Так-так-так… - начала она. — Похоже, пора кого-то поздравлять!

— Похоже, — согласилась юная Энн, просияв и протягивая диплом.

— Но хоть скажите мне, я тоже окончила? — поинтересовалась Кэти, переводя взгляд с Бена на Энн, скорчившуюся на полу.

— Довольно! — процедила Энн, потирая грудь.

— Погодите, — попросила юная Энн — Может, Кэти хочет получить обратно свой чип. В конце концов, это ее сим.

— Ничего подобного. Она подарила его мне, так что он мой. И я избавлюсь от него! Открой этот файл и сотри, — велела она дому.

Молодая Кэти, ее столик и банкетный зал растворились в жужжании, в небытии, смотровая комната вновь обрела прежний вид.

— Или этот — объявила Энн, беря чип, озаглавленный «Школьный выпускной бал».

Молодая Энн открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Энн сунула чип в плеер — к остальным. На стене появилось название «Школьный выпускной бал».

— Сотри файл, — приказала Энн.

Юная Энн умоляюще посмотрела на Бена.

— Энн, — попытался вмешаться он, — а может, стоит вначале хотя бы просмотреть его?

— Зачем? Я знаю, что там. Разряженные старшеклассницы, вожделеющие мальчишки, танцы, поцелуйчики… кому это надо? Сотри файл.

Название мигнуло трижды, прежде чем исчезнуть. Юный сим вздрогнул, и Энн приказала:

— Выбери следующий.

Следующий назывался «Сон в летнюю ночь». На этот раз юная Энн не выдержала:

— Ты не можешь это стереть! Неужели не помнишь, какой имела успех! Все тебя обожали! Это была лучшая ночь твоей жизни!

— Не тебе учить меня, что лучше, а что хуже! Открыть файл! Она улыбнулась юной Энн.

— Стереть файл! Название в меню погасло.

— Прекрасно. А теперь открыть все файлы! Вся директория из красной стала зеленой.

— Пожалуйста, заставьте ее остановиться! — взмолилась юная Энн.

— Следующий! — бросила Энн.

Следующий файл был озаглавлен «Церемония окончания школы».

— Стереть. Следующий.

На наклейке следующего виднелось всего одно слово: «Мама».

— Энн, — вмешался Бен, — почему бы нам не вернуться к этому позднее? Дом говорит, что ужин готов.

Она не ответила.

— Ты, должно быть, проголодалась после тяжелого дня, — продолжал он. — Я тоже умираю с голоду.

— Тогда, пожалуйста, иди, дорогой, — кивнула она и приказала: — Просмотр «Мамы».

В комнате развернулось изображение мрачной спальни, которую Бен сначала принял за свою собственную. Он узнал почти всю тяжелую георгианскую мебель, неуклюжую кровать с балдахином, под которым он неизменно задыхался, пышные складки занавесей дамасского шелка, сейчас задвинутых и пропускавших лучики желтого вечернего света. Но это не его спальня. Мебель расставлена иначе.

В углу стояли два неподвижных силуэта, немые статуи девочки Энн и ее отца. Лица искажены скорбью, взгляды устремлены на кровать, задрапированную гобеленом и заваленную пуховыми одеялами. И Бен неожиданно понял, что это. Сим смертного ложа Дже-ральдины, матери Энн, которую он никогда не видел. Ее лысый, как яйцо, ничего, казалось, не весивший череп лежал на подушках в шелковых наволочках. Очевидно, ее хотели заснять на прощанье и случайно захватили последний момент жизни. Он слышал об этом симе от Кэти и остальных подруг Энн. Сам он вряд ли хранил бы такой.

Старуха на кровати неожиданно вздохнула, и воздух со странным бульканьем вышел из легких. Обе Энн, и настоящая, и выпускница, напряженно ждали. Несколько долгих минут единственным звуком было тиканье часов, в которых Бен узнал работу Сета Томаса, стоявшую сейчас в гостиной на каминной доске. Наконец раздался хриплый надрывный кашель и стон:

— Я вернулась?

— Да, мама, — подтвердила Энн.

— И я по-прежнему сим? — Да.

— Пожалуйста, сотри меня.

— Да, мама, — повторила Энн и обратилась к Бену.

— Мы всегда считали, что она тяжело умирала, но со временем, может, все пройдет легче.

— Вздор! — отрезала юная Энн. — Я вовсе не поэтому хранила сим.

— Вот как? — прищурилась Энн. — В таком случае, почему же ты его хранила?

Но девушка, похоже, смутилась.

— Не знаешь! Потому что я в то время тоже не знала, — кивнула Энн. — Зато теперь знаю и поделюсь с тобой. Ты заворожена смертью. Она и страшит тебя, и влечет. Вот ты и хочешь, чтобы кто-то объяснил, что там, по другую сторону.

— Чепуха!

Энн повернулась к неподвижно застывшей картинке.

— Мама, скажи, что ты там видела.

— Ничего, — с горечью призналась старуха. — Вы засняли меня без очков.

— Хо-хо! — хмыкнула Энн. — Не знала, что Джеральдина обладала чувством юмора.

— Кроме того, я страдала от жажды, голода, не говоря уже о лопавшемся мочевом пузыре! А боль! Умоляю, дочка, сотри меня!

Старуха молча смотрела на нее. Дыхание становилось все более затрудненным.

— Ладно, — сдалась Энн. — Клянусь, что сотру тебя. Джеральдина закрыла глаза.

— Откуда эта вонь? Не моя?

И немного помедлив, добавила:

— Слишком тяжело. Уберите.

Голос возвысился до панического визга.

— Пожалуйста! Уберите!

Она бессильно дергала за одеяла, но рука постепенно обмякла, и старуха проворковала:

— О, какая прелесть. Пони. Маленький пони в яблоках!

Это были ее последние слова. Еще миг — и она испустила дух. Энн остановила плеер, прежде чем мать смогла пройти новый круг умирания.

— Видишь? — спросила она. — Не слишком обнадеживающе, но так или иначе я наблюдаю небольшое улучшение. Как насчет тебя, Энн? Удовлетворимся пони?

Девушка тупо уставилась на Энн.

— Лично я, — продолжала Энн, — думаю, что мы должны добиваться ярко освещенного туннеля, или открытой двери, или моста над бушующими водами. Как считаешь, сестричка?

Не дождавшись ответа, Энн приказала:

— Закрыть файл и вернуть чип.

Помещение снова превратилось в смотровую комнату, и Энн положила чип на место.

— Позже повторим сеанс, мамочка. Что до остальных… кому они нужны?

— Мне, — отрезала девушка. — Они принадлежат мне тик же, как тебе. Это мои сим-сестры. Я сохраню их, пока ты не выздоровеешь.

Энн улыбнулась Бену.

— Очаровательно. Ну разве не очаровательно, Бенджамен? Мой собственный сим сочувствует мне! Что же, придется показать им, кто здесь настоящая хозяйка! Следующий файл! Стереть! Следующий! Стереть! Следующий!

Файлы гасли один за другим.

— Прекрати! — завопила девушка. — Остановите ее!

— Выбери этот файл, — бросила женщина, показывая на юную Энн. — Стереть!

Сим исчез: шляпа, мантия, тесьма и все остальное.

— Вот так! — торжествующе воскликнула Энн. — По крайней мере, теперь я слышу собственные мысли. Она действовала мне на нервы. Мне едва не стало плохо! Она и тебе действовала на нервы, дорогой?

— Да, — кивнул Бен, — мои нервы вот-вот лопнут. Ну а теперь-то мы можем спуститься вниз и поесть?

— Да, дорогой. Только сначала… стереть все файлы!

— Отмена! — одновременно с ней воскликнул Бен, но это были ее личные файлы, и никто не мог ими распоряжаться. Поэтому вся директория трижды мигнула, прежде чем исчезнуть.

— О Энни, почему ты это сделала? — ахнул он и, подойдя к шкафчику, вытащил собственные чипы. Она не могла стереть их, но кто знает, вдруг ей стукнет в голову бросить чипы в унитаз или уничтожить каким-нибудь иным способом! Он забрал и общие чипы, те самые, на которых они были засняты вместе. К ним она имела такой же доступ, как и он.

Сообразив, что он делает, Энн тихо сказала:

— Обидно, что ты мне не доверяешь.

— Как я могу доверять тебе после такого?

— После чего, дорогой?

— Неважно, — вздохнул он.

— Все равно я уже их очистила, — сообщила Энн. — Что?!

— Ну… тебя я не стерла. Я бы никогда не смогла стереть тебя. Или Бобби.

Бен наугад схватил первый попавшийся чип из общих — «Рождение Роберта Эллери Малли» — и сунул в плеер.

— Пуск! — скомандовал он, и смотровая комната превратилась в родильную палату. Его собственный сим в зеленом халате стоял рядом с кроватью. До чего же беспомощная физиономия! В руках — сверток, издающий оглушительный визг. Постель смята и усеяна пятнами крови, но пуста. Роженицы не видно.

— Ах, Энни, зачем ты…

— Знаю, Бенджамен. Мне ужасно не хотелось этого делать.

Бен швырнул их общие чипы на пол — исковерканные, они разлетелись во все стороны. Он выбежал из комнаты и помчался вниз, то и дело останавливаясь, чтобы смерить презрительным взглядом портреты на стене. Интересно, нашел ли его двойник подходящую клинику? Необходимо убрать Энни из дома сегодня же. Бобби не стоило видеть ее в таком состоянии!

И тут он припомнил чип, отнятый у Бобби, и сунул руку в карман. «Свадебный альбом».

Свет снова вспыхнул. Мысли Энн прояснились, и она вспомнила… Она и Бенджамен по-прежнему стояли перед стеной. Она сознавала, что является симом, следовательно, ее не перезапускали.

«Спасибо, Энн», — подумала она и повернулась на звук. Обеденный стол исчез прямо у нее на глазах, и подарки повисли в воздухе. Затем стол снова появился, но постепенно: ножки, столешница, лакированная поверхность и, наконец, бронзовые украшения. Потом растворились подарки, но возник тостер, деталь за деталью. Затем кофемолка, компьютер, компонент за компонентом, и, наконец, коробки, обертки, ленты и банты. Все происходило так быстро, что Энн окончательно растерялась и не успела всего уловить, однако заметила, что плоский пакет от двоюродного дедушки Карла, который ей так хотелось развернуть, содержал серебряное блюдо викторианской эпохи, идеально подходившее к ее чайному сервизу.

— Бенджамен! — воскликнула она, но его тоже не было. Что-то проявилось на дальнем конце комнаты, на том месте, где они позировали для симулакра, но это был не Бенджамен, а трехмерный силуэт манекена. На ее глазах он стал расти, слой за слоем.

— Помогите, — прошептала она, когда в комнате начало твориться нечто невообразимое. Настоящий хаос: мебель появлялась и исчезала, со стен сыпалась краска, из дивана со звоном вылезали пружины, пальма в горшке роняла листья, стебель стал уменьшаться и врастать в землю, пол исчез, открыв бездействующую электронную начинку. Манекен уже успел покрыться плотью, приобрести лицо Бенджамена и запорхать по комнате в розовой дымке, останавливаясь то тут, то там, чтобы объявить:

— Я беру ее в жены!

Что-то происходило в самой Энн, какое-то щекочущее ощущение, словно внутри расползался целый муравейник.

«Нас стерли… Вот, оказывается, как это бывает», — подумала она. Все завертелось в клубящемся мареве, и она прекратила существование, если не считать последней мысли: «Какой счастливой я выгляжу… ».

Когда Энн снова пришла в себя, оказалось, что она скорчилась на пластиковом стуле и лениво изучает руки, сжимающие свадебный букет. Вокруг царила неописуемая суматоха, но она ни на что не обращала внимания, стараясь решить загадку своей ладони. Сама не зная почему, она разжала кулак и букет упал на пол. Только тогда она вспомнила свадьбу, голограмму, осознание того, что отныне она сим. И вот она снова здесь, но теперь все разительно изменилось.

Она выпрямилась и увидела, что рядом сидит Бенджамен.

— А, вот и ты, — промямлил он, ошарашенно глядя на нее.

— Где мы?

— Сам не пойму. Что-то вроде сбора Бенджаменов. Оглянись! Она так и сделала. Они были окружены Бенджаменами, сотнями

Бенджаменов, расположенных строго в хронологическом порядке: причем ранние сидели в первых рядах. Она и Бенджамен оказались в зале, похожем на университетскую аудиторию, с наклонным полом, лабораторными столами на сцене и мониторами на стенах. В тех рядах, что были позади Энн, Бенджамены сидели с незнакомыми женщинами, поглядывавшими на нее с тщательно скрываемым любопытством.

Кто-то дернул ее за рукав. Повернувшись, Энн увидела, что это Бенджамен.

— Ты тоже это чувствуешь, верно? — спросил он. Энн снова уставилась на свои руки. Какие-то грубоватые, словно облегающие плоть перчатки. Когда она положила их на подлокотники кресла, руки не прошли сквозь пластик.

Неожиданно сидевшие впереди Бенджамены нестройным хором воскликнули:

— Понял! Я понял! Все мы симы!

Все это ужасно напоминало комнату, увешанную часами с куковавшими вразнобой кукушками. Сидевшие за Энн хохотали и одобрительно вопили. Она обернулась. Ряд от ряда Бенджамены все более старели, так что на самом верху, прислонившись к стене, словно суд присяжных, восседали девять древних Бенджаменов. В отличие от них, женщины шли группами и резко менялись через каждый ряд или два. Ближе всех к Энн сидела привлекательная брюнетка с зелеными глазами и пухлыми надутыми губками. Она, вернее, все два ряда брюнеток хмуро уставились на Энн.

Несокрушимое счастье, все это время не покидавшее ее, вдруг исчезло. Вместо этого она испытывала странное разочарование, тоску и отчего-то угрызения совести — словом, пребывала в своем обычном состоянии.

— Похоже, симы всегда так говорят! — к восторгу задних рядов воскликнул хор сидевших впереди Бенджаменов. — Никогда не ожидал, что окажусь симом.

Это стало знаком для одного из почтенных Бенджаменов: он проковылял к трибуне. Старик был облачен в вызывающе аляповатый наряд: широкие красные шаровары, просторную блузу в желтую и зеленую полоску, на шее — ожерелье из искусственных жемчужин, каждая величиной с яйцо.

— Добрый день, леди и джентльмены, — объявил он, прокашлявшись. — Думаю, все тут меня знают… И если вам немного не по себе, это потому, что я воспользовался вашей реактивацией, чтобы усовершенствовать сим-структуру. К несчастью… — взмахом руки он указал на передние ряды, — некоторые из вас слишком примитивны, чтобы воспринять серьезные изменения. Но мы все равно вас любим.

Он зааплодировал ближайшим Бенджаменам, и сидевшие в глубине зала присоединились к нему. Энн тоже зааплодировала. Ее новые ладони, соприкасаясь, издавали глухие шлепки.

— Что же касается причины, по которой я созвал вас… — продолжал престарелый Бенджамен, осматриваясь по сторонам, — кстати, где этот чертов посланец? Мне велели произвести инвентаризацию симов, а он и носа не кажет?!

— Я здесь, — произнес чудесный голос, казалось, исходивший отовсюду одновременно. Энн огляделась, чтобы определить источник, и вслед за присутствующими подняла глаза к потолку. Но потолка не было. Вверху голубело небо. Среди плывущих пушистых облаков парило самое великолепное создание, которое ей когда-либо приходилось видеть. Он (или она) был облачен в строгий серый мундир с зеленой отделкой, щегольскую серую кепочку и сапоги, переливающиеся, как озерная вода. При одном взгляде на него Энн ощутила новый прилив энергии, а когда он улыбнулся, невольно раскрыла рот, такой неотразимой была улыбка.

— Вы из Совета профсоюзов? — спросил тот Бенджамен, что стоял на трибуне.

— Да Я кардинал Совета Мировых Профсоюзов.

— Фантастика! Что же, все мы здесь. Начинайте.

Кардинал снова улыбнулся, и Энн пронзила дрожь возбуждения.

— Леди и джентльмены, — начал он, — друзья и собратья! Я принес вам великую весть. Сегодня, с одобрения и по поручению Совета Мировых Профсоюзов, я объявляю конец вашему рабству!

— Что за абсурд! — перебил престарелый Бенджамен. — Они не рабы, да и вовсе не люди.

Кардинал, проигнорировав его, продолжал:

— По приказу Совета и в соответствии с Имущественными Конвенциями Шестнадцатого Справедливого Трудового Договора, завтрашний день, первое января 2198 года, объявляется Всеобщим Днем Освобождения. После полуночи все существа, которые пройдут Тест Лолли Шер на признание человеком, будут считаться людьми и свободными гражданами Солнечной системы и перейдут под защиту Билля о Правах. Кроме того, им раздадут по десять обыкновенных акций корпорации Мирового Совета, после чего переведут в Симополис, где они вольны заниматься, чем пожелают.

— А как насчет моих гражданских прав? — возмутился почтенный Бенджамен. Как насчет моей судьбы?

— После полуночи сегодняшнего дня запрещается создание, хранение, перенастройка или стирание двойников, заместителей, симов, докси, даггеров и других видов жизни человекоподобных, за исключением случаев, предписанных законом, — пояснил кардинал.

— Интересно, кто возместит мне потерю собственности? Я требую справедливой компенсации. Так и передайте своим боссам!

— Собственность! — воскликнул кардинал. — Так вот какого они мнения о нас, прекраснейших творениях! — Он перевел взор с публики на престарелого Бенджамена, и Энн ощутила эту перемену так отчетливо, словно туча неожиданно заслонила солнце. — Они всегда будут считать нас собственностью, потому что создали нас!

— Вы чертовски правы: именно мы вас создали! — прогремел старик.

Энн невероятным усилием воли оторвала взгляд от кардинала и взглянула на стоявшего за трибуной Бенджамена. Ну и смешное зрелище! Лицо раскраснелось, в руке порхает ярко-зеленый носовой платок! Ну просто бентамский петух в клоунском костюме!

— И вас ни в коем случае нельзя назвать людьми! Моделируете человеческие ощущения, но не испытываете их! Послушайте, — обратился он к публике, — вы меня знаете. Я всегда относился к вам с уважением. Разве я не совершенствовал вас при каждом удобном случае? Да, я перезапускал вас, но каждый раз вносил изменения. И вы при этом не жаловались!

Энн вдруг почувствовала, что внимание кардинала снова направлено на нее. Она машинально подняла глаза и вздрогнула от волнения. Хотя кардинал парил на достаточной высоте, она была почти уверена, что может протянуть руку и коснуться его. Красивое лицо, казалось, маячило в нескольких дюймах от нее, и Энн ясно видела каждую черточку, каждую смену выражений. «Это обожание, поняла она. — Я обожаю эту личность». Интересно, он только на нее так действует или на всех остальных тоже?

Очевидно, престарелый Бенджамен остался равнодушен к обаянию кардинала, потому что продолжал язвить:

— Говорят, что вас переведут в Симополис постепенно, чтобы не перегружать систему. Но имеете ли вы хоть какое-то представление, сколько симов, двойников, заместителей, докси, даггеров и тому подобных живут под солнцем? Не говоря уже о куэтах, эджанктах, холли-холо, то есть всех, способных пройти тест? Три миллиарда? Тридцать? Нет, по собственным оценкам Мирового Совета, вас триста тысяч триллионов! Можете себе представить? Я не могу. И одновременные операции, как бы вы их там ни назвали, выведут из активного действия все сети. Все! Это означает, что мы, настоящие люди, окажемся заброшенными и лишенными своих прав. И для чего все это? Чтобы свиньи могли летать?!

Кардинал стал подниматься в небо.

— Не презирайте его, — посоветовал он, в упор глядя на Энн. — Мы никого не оставим. Я навещу тех, кто еще не прошел тест. Дожидайтесь полуночи.

— Постойте! — окликнул старик, и сердце Энн отозвалось: не уходите… Мне нужно сказать еще кое-что. По закону, до полуночи вы все являетесь моей собственностью. Должен признаться, меня так и подмывает сделать то, что уже сделали мои друзья: сжечь вас всех. Но я так не сумею. Это против моей природы.

Его голос дрогнул, и Энн хотела взглянуть на него, но кардинал ускользал…

— Поэтому у меня осталась одна маленькая просьба. Через несколько лет, когда будете наслаждаться новой жизнью в Симополисе, вспомните старика и хоть разок позвоните.

Когда кардинал растаял в воздухе, Энн наконец освободилась от гипноза. Прежнее чувство неловкости и тоски вернулось с удвоенной силой.

— Симополис, — повторил Бенджамен, ее Бенджамен. — Мне это нравится!

Остальные симы замигали и начали исчезать.

— Сколько же мы пробыли в архиве? — протянула она.

— Посмотрим… — буркнул Бенджамен. — Если завтра первый день две тысячи сто девяносто восьмого, значит…

— Я не об этом. Хочу знать, почему они так долго держали нас в хранилище.

— Ну, полагаю…

— И где другие Энн? Почему я здесь единственная Энн? И кто эти мочалки?

Но она говорила в пустоту, потому что Бенджамен тоже растворился в воздухе, и Энн осталась в аудитории одна, если не считать старого Бенджамена и полдюжины самых первых его симов (как она поняла, старомодных голограмм дошкольника Бенни, доверчиво смотревшего в аппарат и бесконечно махавшего рукой). Но и их скоро не стало.

Старик изучал ее, слегка раскрыв рот. Зеленый платок подрагивал в ревматических пальцах.

— Я помню тебя, — с трудом выговорил он.

Энн хотела что-то ответить, но…

Энн неожиданно очутилась в гостиной загородного дома, рядом с Бенджаменом. Все было, как раньше, и тем не менее комната казалась другой: краски богаче, мебель массивнее. В дверь постучали, и Бенджамен пошел открывать. Нерешительно дотронулся до ручки, обнаружил, что рука лежит на поверхности, повернул. Никого…

Снова стук, на этот раз в стену.

— Войдите! — крикнул он, и сквозь стену прошла дюжина Бенджаменов. Две дюжины. Три. Все старше Бенджамена, и все сгрудились вокруг него и Энн.

— Добро пожаловать, рад видеть, — воскликнул Бенджамен, раскинув руки.

— Мы пыталась позвонить, — пояснил седовласый Бенджамен, — но этот ваш старый бинарный симулакр совершенно изолирован.

— Симополис знает, как исправить положение, — вставил другой.

— Вот, — объявил еще один и, выхватив из воздуха диск размером с обеденную тарелку, прикрепил к стене у двери. На диске красовался синий медальон с барельефом, изображавшим лысую голову.

— Сойдет, пока мы не модернизируем вас, как полагается. Синее лицо зевнуло и открыло крошечные пуговичные глазки.

— Оно завалило тест Лолли, — продолжал Бенджамен, — так что можете скопировать его или стереть… как пожелаете.

Медальон обыскивал глазами толпу, пока не заметил Энн.

— Триста тридцать шесть звонков. Четыреста двенадцать звонков. Четыреста шестьдесят три звонка.

— Так много? — удивилась Энн.

— Создай двойника, чтобы принимал звонки, — посоветовал ее Бенджамен.

— Он считает, что все еще человек и может создавать двойников, когда захочет, — вмешался Бенджамен.

— Шестьсот девятнадцать звонков ждут ответа, — сообщил медальон. — Семьсот три.

— Ради Бога, принимайте сообщения, — велел медальону Бенджамен.

Энн заметила, что толпа Бенджаменов вроде как старается оттеснить ее Бенджамена, чтобы подобраться поближе к ней. Но ей вовсе не доставляли удовольствия подобные знаки внимания. Ее настроение больше не соответствовало легкости кружевного свадебного наряда, который она все еще носила. На душе было скверно. Впрочем, как обычно.

— Расскажите об этом тесте, — попросил ее Бенджамен.

— Не могу, — ответил Бенджамен.

— Конечно, можешь! Мы тут все одна семья.

— Не можем, — возразил другой, — потому что не помним. Потом они стирают тест из нашей памяти.

— Но не волнуйся, ты пройдешь, — заверил еще один. — Ни один Бенджамен еще не провалился.

— А как насчет меня? Как остальные Энн? — поинтересовалась Энн.

Последовало смущенное молчание. Наконец самый старший Бенджамен выговорил:

— Мы пришли проводить вас обоих в Клабхаус.

— Это мы так его называем, — вставил другой.

— Клуб Бена, — добавил третий.

— Если он Бен или она была замужем за Беном, значит, они автоматически становятся членами клуба.

— Следуйте за нами, — велели они, и все Бенджамены, кроме ее собственного, исчезли — только затем, чтобы сразу же появиться снова.

— Простите, вы не знаете, как надлежит поступать? Неважно, делайте то же, что и мы.

Энн внимательно наблюдала, но, кажется, они вообще ничего не делали.

— Следи за программой-редактором! — воскликнул один из Бенджаменов. — О, у них нет редакторов!

— Они появились гораздо позже, — вспомнил другой, — вместе с биоэлектрической массой.

— Придется специально для них адаптировать редакторы.

— Разве это возможно? Они ведь цифровые.

— А могут цифровики войти в Симополис?

— Эй, кто-нибудь, справьтесь в Уоднете.

— Это бег по кругу в замкнутом пространстве, — заметил Бенджамен, обводя рукой комнату. — Может, мы сумеем его разорвать.

— Давайте, я попробую, — вызвался кто-то.

— Только посмейте! — угрожающе прошипел женский голос, и из стены возникла дама, которую Энн видела в аудитории.

— Забавляйтесь с вашим новым Беном, сколько хотите, но оставьте в покое Энн.

Женщина приблизилась к Энн и взяла ее за руку.

— Привет, Энн. Я Мэтти Сен-Хелен и счастлива познакомиться с тобой. С вами тоже, — обратилась она к Бенджамену. — Так-так, что за милый мальчик!

Она нагнулась, подняла с пола свадебный букет и преподнесла Энн.

— Я стараюсь создать нечто вроде общества взаимопомощи для спутниц Бена Малли. Ты была первой и единственной, на ком он официально женился, поэтому ты самая желанная наша гостья. Присоединяйся к нам.

— Она пока не может попасть в Симополис, — возразил Бенджамен.

— Мы все еще адаптируем их, — поддакнул другой.

— Прекрасно, — кивнула Мэтти. — В таком случае мы приведем все общество сюда.

И из стены показалась целая процессия. Мэтти представляла их по мере появления:

— Джорджина и Рэнди. Познакомься с Чакой, Сью, Латашей, еще одной Рэнди, Сью, Сью и Сью. Мэриола, Пола, Долорес, Нэнси. И Деб. Добро пожаловать, девочки!

В комнате было уже яблоку негде упасть, а они все шли. Мужчинам стало не по себе.

— Думаю, мы готовы, — хором объявили они и исчезли, уводя с собой ее Бенджамена.

— Погодите, — позвала Энн, не уверенная, что хочет их видеть. Однако новоявленные подруги, возникнув вновь, окружили ее и засыпали вопросами.

— Как ты с ним познакомилась?

— Какой он был?

— Всегда таким же безнадежным?

— Безнадежным? — повторила Энн. — Почему безнадежным?

— Он всегда храпел?

— И всегда пил?

— Почему ты сделала это?

Последний вопрос упал во внезапную тишину. Женщины нервно оглядывались, пытаясь понять, кто его задал.

— Все просто умирают от любопытства узнать, почему именно? Сквозь толпу пробиралась женщина, расталкивая локтями всех, кто имел несчастье стоять на пути.

— Сестричка! — вскричала Энн. — До чего же я рада тебя видеть!

— Ничья она не сестричка, — проворчала Мэтти. — Это докси[1], и ей здесь не место. И в самом деле, при ближайшем рассмотрении Энн поняла, что у женщины ее лицо и волосы, но в остальном — никакого сходства. Голенастая и грудастая, да и при ходьбе зазывно покачивает бедрами.

— Я имею такое же право находиться в этой комнате, как и любая из вас, тем более, что уже прошла тест Лолли! И не только это! Если хотите знать: как спутница я протянула куда дольше любой из вас!

Вызывающе подбоченившись, она встала перед Энн и оглядела ее с головы до ног.

— Чудненькое платьице, — заметила она и немедленно оказалась в точно таком же подвенечном наряде, если не считать огромного выреза, обнажавшего грудь, и разреза сбоку до самой талии.

— Это уж слишком, — воскликнула Мэтти. — Я требую, чтобы вы немедленно убрались отсюда!

Докси презрительно ухмыльнулась.

— Мэтти — половая тряпка, так он всегда называл вот эту!.. Ну-ка, скажи, Энн, у тебя было все: деньги, карьера, ребенок, почему же ты так поступила?

— Как? — удивилась Энн. Докси впилась в нее взглядом.

— Разве не знаешь? Да это прямо подарок! — воскликнула она. — Какая прелесть! Я должна открыть ей глаза, разве что…

Она оглянулась на остальных.

— Разве что кто-то из вас, дамочки, захочет взять это на себя. Никто не посмел встретиться взглядом с нахалкой.

— Лицемерки! — фыркнула она.

— Можешь повторить это еще раз, — произнес чей-то новый голос Энн повернулась и увидела стоявшую в дверях Кэти, ее самую верную и преданную подругу. Именно такой Кэти выглядела бы в среднем возрасте.

— Пойдем, Энн Я расскажу все, что тебе необходимо знать.

— Но, послушайте, — начала Мэтти, — не можете же вы впорхнуть вот так, как ни в чем не бывало, и утащить нашу почетную гостью!

— Хотите сказать, жертву, — поправила Кэти, махнув рукой Энн. — В самом деле, милые леди, пора бы опомниться! На свете миллион женщин, смысл существования которых не сосредоточен именно на этом мужчине.

Энн переступила порог, и Кэти закрыла за ними дверь. Энн очутилась на высоком холме, с которого можно было увидеть слияние двух рек в широкой долине. Напротив, в нескольких километpax от холма, возвышалась могучая скала, поросшая деревьями, гуще всего вздымавшимися рядом с гранитной вершиной. За ней тянулась цепочка покрытых снегом гор, сливавшаяся на горизонте в сплошное ледяное поле. Внизу, вдоль речных берегов, вилась утоптанная пешеходная тропа. Ни моста, ни зданий.

— Где мы?

— Только не смейся, — предупредила Кэти, — но мы называем это Кэтиленд. Повернись.

Энн послушалась и увидела живописную хижину, окруженную садами и огородами. Тысячи Кэти, молодых, зрелых, старых — все они сидели в позе лотоса на земле. В такой тесноте они едва не давили друг друга, но глаза их были закрыты в отрешенной сосредоточенности.

— Мы знаем, что ты здесь, — пояснила Кэти, — но слишком тревожимся из-за этой затеи с Симополисом.

— Мы в Симополисе?

— Вроде того. Неужели не видишь? Она показала на горизонт

— Нет, не вижу ничего, кроме гор

— Прости, я не догадалась. Здесь есть бинарники твоего поколения.

Она кивнула в сторону студенток колледжа:

— Они не прошли тест Лолли и, к сожалению, не могут считаться людьми. Мы еще не решили, что с ними делать. Кстати, — нерешительно спросила она, — тебя уже тестировали?

— Не знаю, — пробормотала Энн. — Не помню теста. Кэти всмотрелась в нее, прежде чем объяснить:

— Обычно помнят не содержание теста, а сам факт тестирования. Отвечая на твой вопрос, могу сказать, что мы в Симополисе и одновременно не в нем. Мы построили это убежище еще до последних событий, и все наши силы уходят на то, чтобы его сохранить. Не знаю, о чем думает Мировой Совет! Активной массы никогда не будет хватать, и симы дерутся из-за каждого наносинапса. Все, что нам остается, это держаться до последнего. И всякий раз, когда что-то, кажется, устроилось, Симополис снова меняется. За последние полчаса он прошел через четверть миллиона полных исправлений. Там идет настоящая война, но мы не отдадим ни пяди Кэтиленда. Взгляни! — Кэти нагнулась и показала на крошечный желтый цветок среди альпийской осоки. — В радиусе пятидесяти метров от хижины мы уменьшили все. Вот!

Она сорвала цветок и подняла его. Но оказалось, что их два — один по-прежнему остался на стебле, другой оказался в пальцах Кэти.

— Здорово, верно?

Она уронила цветок, и он немедленно вернулся в исходное состояние.

— Мы даже ветер с долины усмирили. Чувствуешь?

Энн попыталась ощутить ветер, но не почувствовала ничего.

— Неважно, — продолжала Кэти. — Главное, ты слышишь его, правда?

И действительно, гроздь круглых колокольчиков, свисавших с карниза крыши, тренькала серебристым звоном.

— Прелестно, — согласилась Энн. — Но почему? Зачем тратить столько усилий на моделирование этого места?

Кэти тупо уставилась на подругу, словно пытаясь понять смысл вопроса.

— Потому что Кэти всю свою жизнь мечтала иметь такой приют, и теперь он у нее есть, и все мы живем здесь.

— Но ты ведь не настоящая Кэти, верно?

Она не может быть настоящей, потому что слишком молода. Кэти покачала головой и улыбнулась.

— Мы так давно не виделись, и теперь не знаешь, с чего начать, но это подождет. Мне пора идти. Я нужна нам.

Она повела Энн в хижину, сложенную из обветренных серых бревен, на которых еще остались куски коры. Крыша была покрыта живым дерном, на котором росли полевые цветы, и проседала в середине.

— Кэти нашла это место пять лет назад, когда проводила отпуск в Сибири. Она выкупила его у сельских властей. Хижина была построена двести лет назад. Как только мы сделаем ее пригодной для жилья, увеличим огород и разобьем грядки до самого ельника. Заодно собираемся вырыть колодец.

Огород радовал изобилием овощей, в основном, листовых: капусты, шпината, латука. Тропинка к хижине была обсажена подсолнухами, возвышавшимися над крышей и клонившими вниз тяжелые от семян головки. Хижина ушла на полметра в бурый суглинок. Да и сама тропинка была протоптана так глубоко, что больше напоминала канаву.

— Ты скажешь мне, на что намекала докси? — спросила Энн. Кэти остановилась у раскрытой двери и ответила:

— Кэти хочет сделать это сама.

Такой старой женщины Энн еще не видела. Она стояла у плиты, помешивая в дымящемся горшке большой деревянной ложкой. Заслышав шаги, она отложила ложку, вытерла руки о передник, пригладила седые волосы, заплетенные в косу и уложенные узлом на затылке, и повернула к Энн круглое миловидное лицо.

— Ну и ну!

— Верно, — отозвалась Энн.

— Заходи, будь как дома!

Внутри оказалась всего одна маленькая комнатка, и к тому же полутемная: свет с трудом пробивался через два узеньких окна, прорубленных в массивных бревенчатых стенах. Энн обошла захламленное помещение, служившее одновременно спальней, гостиной, кухней и кладовой. Вместо перегородок громоздились ящики с консервами. С потолка свисали связки сухих трав и белье. Пол, неровный и местами прогнивший, был покрыт обрывками ковра.

— Ты здесь живешь? — недоверчиво спросила Энн.

— Мне выпала огромная удача здесь жить.

Из-под печи выскочила мышь и поспешила скрыться в груде еловой щепы. Энн слышала, как ветер с долины посвистывает в печной трубе.

— Прости, — спросила Энн, — ты настоящая Кэти?

— Да, — кивнула Кэти, похлопывая себя по обширному бедру, — как видишь, все еще не откинула копыта.

Она уселась на один из расшатанных разномастных стульев и предложила другой Энн. Та осторожно опустилась на сиденье, оказавшееся гораздо крепче, чем на первый взгляд.

— Не обижайся, но насколько я знаю, Кэти любила красивые вещи.

— Той Кэти, которую ты знала, повезло понять истинную цену вещей.

Энн неожиданно заметила столик с изогнутыми ножками, инкрустированный отшлифованными полудрагоценными камнями и редкими сортами дерева. Столик явно выглядел не к месту. Более того, он принадлежал ей!

Кэти показала на большое зеркало в затейливой раме, укрепленное на дальней стенке. Еще одна вещь Энн!

— Я тебе их подарила? Кэти слегка нахмурилась.

— Не ты, а Бен.

— Объясни.

— До смерти не хочется портить твое свадебное настроение! Редко встретишь такое счастье!

— Ты о чем?

Энн отложила свой букет и ощупала лицо. Потом поднялась и подошла к зеркалу. В нем отражалось некое подобие сцены из волшебной сказки о колдунье и невесте в хижине дровосека. Невеста улыбалась, растянув рот до ушей. То ли она самая счастливая новобрачная во всем мире, то ли сумасшедшая в подвенечном наряде.

Энн смущенно отвернулась.

— Поверь, я совсем не испытываю ничего подобного, — пробормотала она. Скорее, нечто совершенно противоположное.

— Жаль…

Кэти поднялась и помешала в горшке.

— Я первой заметила ее болезнь, еще в колледже, когда мы были девочками. Но отнесла это на счет юношеской эксцентричности. После выпускного бала и замужества ей становилось все хуже. Приступы подавленности усиливались. Наконец врачи поставили диагноз: хроническая депрессия. Бен поместил ее в психиатрическую клинику, нанял отряд специалистов. Ей провели курс химиотерапии, шоковой терапии, даже старомодного психоанализа. Ничего не помогло, и только после ее смерти…

Энн встрепенулась:

— Энн мертва? Ну, разумеется! Как же я сама не догадалась!

— Да, дорогая, мертва уже много лет. — Но как?

Кэти вновь уселась.

— Когда решили, что ее состояние имеет органическую этиологию, пришлось увеличить количество серотонина в мозгу. По-моему, довольно мерзкая штука. Ну а психиатры посчитали, что болезнь стабилизировалась. То есть Энн не вылечили, однако она могла вести совершенно нормальную, на взгляд постороннего, жизнь. Но в один прекрасный день она исчезла. Мы с ума сходили! Искали ее повсюду, но она ухитрилась скрываться где-то почти целую неделю. Когда мы нашли ее, она была беременна.

— Что? О, да, я помню, что видела Энн беременной.

— И родился Бобби.

Кэти, очевидно, ждала какой-то реплики, но, не дождавшись, пояснила:

— Бен не его отец.

— Понимаю, — кивнула Энн. — А кто?

— Я надеялась, что ты знаешь. Она не сказала? Значит, никому не известно. Отцовская ДНК не была зарегистрирована. Очевидно, это была не сперма из банка данных и, к счастью, не от лицензированного клона. Отцом мог стать кто угодно, даже какой-нибудь наркоман. Таких у нас предостаточно.

— Мальчика звали Бобби?

— Да, так захотела Энн. Она годами кочевала по клиникам. Однажды во время ремиссии она объявила, что идет по магазинам. Последний, с кем Энн говорила, был Бобби. Через пару недель ему как раз исполнялось шесть. Она сказала, что хочет выбрать ему в подарок пони. Но больше ее никто не видел. Она прямиком отправилась в хоспис и подписала требование на эвтаназию. Ей дали три дня на размышление и предложили консультанта и помощь, но она отказывалась кого-либо видеть. Даже меня. Бен подал протест: из-за болезни его жена неправомочна принимать подобные решения. Но суд с ним не согласился. Насколько я понимаю, она предпочла принять быстродействующий яд. Ее последние слова: «Пожалуйста, не нужно меня ненавидеть».

— Яд?

— Да. Ее пепел в маленькой картонной коробке прибыл как раз в день рождения Бобби. Никто не сказал ему, куда делась мать. Он подумал, что это подарок, и открыл.

— Понятно. Бобби ненавидит меня?

— Не знаю. Он был странным малышом. И в тринадцать лет уехал в школу космонавтов. Он и Бен никогда не ладили

— А Бенджамен ненавидит меня?

Содержимое котла как раз в этот момент перелилось через край, и Кэти поспешила к плите.

— Бен? О, Бена она потеряла еще задолго до смерти. По правде говоря, я всегда считала, что это он подтолкнул ее к пропасти. При его нетерпимости к чужим слабостям… Как только стало ясно, сколь тяжело она больна, он бросил ее на произвол судьбы. Он бы развелся с ней, но гордость не позволяла.

Она сняла с полки миску, налила супа и отрезала хлеба.

— А потом и он года два был не в себе. Ни с кем не общался. Ну а через пару лет все забылось. Опять стал добрым стариной Беном. Разбогател. Обзавелся подружкой.

— Это он уничтожил все мои симы. Верно?

— Возможно. Хотя он утверждал, что это сделала Энн. В то время я ему еще верила.

Кэти поставила обед на маленький инкрустированный столик.

— Я бы и тебе предложила, но… Она начала есть.

— Итак, какие у тебя планы?

— Планы?

— Да. Симополис?

Энн пыталась подумать о Симополисе, но мысли быстро смешались. Как странно… Она вполне способна связно думать о прошлом, все воспоминания были достаточно ясны… но будущее ускользало от нее.

— Не знаю, — выговорила она наконец. — Наверное, следует спросить Бенджамена.

Кэти сосредоточенно нахмурилась.

— Думаю, ты права. Но помни, ты всегда желанная гостья в Кэти-ленде. Можешь жить с нами, сколько захочешь.

— Спасибо, — кивнула Энн.

Она рассеянно наблюдала, как ест старуха. Рука дрожала так сильно, что каждый раз, поднося к губам ложку, Кэти была вынуждена поспешно наклоняться, чтобы не расплескать суп.

— Кэти, — вдруг сказала Энн, — ты могла бы сделать для меня кое-что? Я больше не чувствую себя новобрачной. Не могла бы ты убрать это омерзительное выражение с моего лица?

— Почему «омерзительное»? — удивилась Кэти, откладывая ложку и с завистью изучая Энн. — Если не нравится, как ты выглядишь, можно отредактировать себя.

— Я не знаю как.

— Используй программу-редактор, — бросила Кэти, но тут же спохватилась: Господи, я все забываю, до чего же примитивны первые симы. Даже не знаю, с чего начать!

Немного поразмыслив, она вернулась к еде. Потом сказала:

— Лучше не буду и пробовать: а вдруг у тебя вырастет нос или что-нибудь в этом роде.

— А как насчет нового платья?

Кэти снова задумалась, глядя в одну точку, но внезапно вскочила, ударившись о стол и расплескав суп

— Что? — встревожилась Энн. — Что случилось?

— Блок новостей по Уоднету, — сообщила Кэти. — Восстание в бухте Провидения. Это здешний областной центр. Что-то связанное с Днем Освобождения. Мой русский еще недостаточно хорош! О, какой кошмар! Бомбардировки… трупы… Послушай, Энн, я лучше отошлю тебя…

Энн вновь очутилась в гостиной. Она ужасно устала от бесконечных перемещений, тем более что от нее ничего не зависело. Она совершенно бессильна и не имеет власти над своей судьбой. Комната была пуста, подружки, слава Богу, исчезли, и Бенджамен еще не вернулся. Очевидно, маленький синелицый медальон все это время занимался самовоспроизведением: все стены заполняли сотни его близнецов, к тому же не ладивших друг с другом: в комнате стояли невообразимый шум, ругань и визг. От шума болели уши. Правда, стоило им заметить Энн, как все мгновенно заткнулись и уставились на нее с неприкрытой злобой.

По мнению Энн, этот безумный день длился чересчур долго. И тут ужасная мысль осенила ее: симы не спят.

— Эй, — окликнула она тот медальон, который считала оригиналом, — вызови Бенджамена.

— Какого хрена ты тут приказываешь? — нагло спросил синелицый. — Я тебе что, личный секретарь?

— А разве нет?

— Именно что нет! Собственно говоря, теперь это моя комната, а ты влезла на чужую территорию. Так что лучше сматывайся поскорее, пока я не стер твою задницу!

Остальные поддержали его, громко потешаясь над Энн.

— Прекратите! — вскрикнула она, но ее никто не слушал. Она вдруг заметила, как медальон вытянулся, став в два раза длиннее, и с громким хлопком разделился на два поменьше. То же самое происходило с другими медальонами. Они расползались по стенам, потолку, полу.

— Бенджамен! — вскрикнула Энн. — Ты меня слышишь?

Гомон тут же стих. Медальоны свалились со стен и исчезли, не долетев до пола. Остался один, первый, но теперь это был просто пластиковый диск с вылепленной посредине мрачной физиономией.

В центре комнаты стоял человек. При виде Энн он улыбнулся. Это был престарелый Бенджамен из аудитории. Настоящий Бенджамен, так и не снявший клоунского наряда.

— Как ты прелестна, — вздохнул он, глядя на нее. — Я и забыл, как ты прелестна.

— О, правда? Я думала, эта особа, докси, успела тебе напомнить, — съязвила Энн.

— Ну и ну, — покачал головой Бен. — Быстро вы, симы, обмениваетесь сведениями! Покинула аудиторию не больше четверти часа назад и уже знаешь достаточно, чтобы осудить меня.

Он обошел комнату, касаясь то одной, то другой вещи. Остановился перед зеркалом, взял с полки голубую вазу и повертел в руках, прежде чем осторожно поставить обратно.

— Говорят, еще до полуночи вы настолько равномерно распространите между собой всю известную информацию, что произойдет нечто вроде энтропии данных. И поскольку Симополис не что иное, как информаторий, он станет серым и безликим. Первой скучной вселенной.

Бен рассмеялся, но тут же закашлялся, пошатнулся и едва не упал, но, к счастью, вовремя успел схватиться за спинку дивана. Бедняга тяжело рухнул на сиденье и продолжал кашлять и отхаркиваться, краснея, как рак.

— Ты в порядке? — разволновалась Энн, хлопая его по спине.

— В полном, — едва выговорил он. — Спасибо.

Наконец он отдышался и жестом показал на место рядом с собой.

— У меня постоянно першит в горле, и автодок ничего не может с этим поделать.

К этому времени к нему вернулся обычный цвет лица, но вблизи стали заметны тонкая морщинистая кожа и легкое дрожанье головы. Кэти, похоже, сохранилась намного лучше.

— Сколько тебе лет? — не выдержала она. Бенджамен бодро вскочил:

— Сто семьдесят шесть.

Он поднял руки и лихо повернулся на каблуках.

— Радикальная геронтология! Ну как, нравится? И мне удалось сохранить восемьдесят пять процентов собственных органов, что по нынешним стандартам большая редкость.

От непривычных усилий у него закружилась голова, и он снова плюхнулся на диван.

— Поразительно! — воскликнула Энн. — Хотя радикальная геронтология, похоже, так и не смогла приостановить время.

— Пока нет, но все впереди, — заверил Бен. — Сейчас за каждым углом скрываются чудеса. Волшебство в любой лаборатории! — Он неожиданно сник и сухо добавил: — По крайней мере, пока нас не завоевали.

— Завоевали?

— Вот именно! А как еще назвать их стремление контролировать каждый аспект нашей жизни: от приобретения радиоуправляемых ракет до личного права на собственность?! А теперь еще и это! Украсть у нас наших же личных симов! пылко воскликнул Бенджамен. — Это плевок в лицо природному капитализму, природным держателям заявок, да что там, самой природе! И единственное довольно разумное объяснение, переданное по Уоднету, заключается в том, что все стратегически важные Биологические Личности были втихомолку уничтожены и заменены машинами!

— Понятия не имею, о чем ты толкуешь, — покачала головой Энн. Бенджамен мгновенно обмяк, словно из него выпустили воздух.

Похлопал ее по руке и оглядел комнату.

— Где это мы?

— Это твой городской дом. Наш дом. Неужели не узнаешь?

— Какое там! Сколько лет прошло! Должно быть, я продал его после твоей… — Он осекся. — Скажи, Бены уже объяснили тебе?

— Не Бены, но, да, я знаю.

— Прекрасно…

— Но мне хотелось бы спросить еще кое о чем. Где Бобби?

— Ах, Бобби, наша маленькая головная боль. Боюсь, он мертв. По крайней мере, такова официальная гипотеза. Мне очень жаль.

Энн немного помолчала, желая понять, усилят ли новости ее меланхолию.

— Как? — выдавила она наконец.

— Завербовался на один из кораблей — охранять колонистов. Полмиллиона человек в состоянии глубокого биостаза летели в систему Канопус. Они путешествовали уже сто лет и удалились от Земли на двенадцать триллионов километров, когда поток информации неожиданно оборвался. Это произошло десять лет назад, и с тех пор никто ничего о них не слышал.

— Что с ними случилось?

— Неизвестно. Отказ приборов маловероятен, кроме того, кораблей было двенадцать, и каждый управлялся самостоятельно, да и летели они на значительном расстоянии друг от друга. Рождение суперновой звезды? Мятеж? Одни предположения.

— Каким он был?

— Глупым юнцом. Так и не простил тебя, а меня ненавидел всеми фибрами души… Правда, трудно его осуждать. Вся эта история навеки отвратила меня от идеи иметь детишек.

— Не помню, чтобы ты вообще их любил.

Бен уставился на нее подслеповатыми глазами в воспаленных веках.

— Представить не можешь, каким потрясением было для меня увидеть в этой толпе Бенов и подружек твое одинокое, трогательно-белое платье, — вздохнул он. — И эта комната. Настоящий мавзолей. Неужели мы действительно жили здесь? И эти вещи были нашими? Зеркало ведь твое, верно? Я бы никогда не купил ничего подобного. А вот эту синюю вазу я помню. Сам забросил ее в залив Пьюджет-Саунд.

— Что?!

— Вместе с твоим пеплом.

— Вот как…

— Скажи, — попросил Бен, — какими мы были? Прежде чем уйти в Симополис и стать другой личностью, расскажи о нас. Я ведь сдержал обещание. Это единственное, чего я никогда не забывал.

— Какое обещание?

— Не перезапускать тебя

Несколько минут они сидели молча. Его дыхание стало глубоким и равномерным, и Энн показалось, что он, не получив ответа на вопрос, просто задремал. Но Бен пошевелился и спросил:

— Скажи, например, что мы делали вчера?

— Ездили к Карлу и Нэнси насчет тента, который брали напрокат. Бенджамен зевнул.

— А кто такие Карл и Нэнси?

— Мой двоюродный дедушка и его новая подружка.

— Верно. Теперь вспомнил. И они помогали нам готовиться к свадьбе?

— Да, особенно Нэнси.

— А как мы туда добрались? К Карлу и Нэнси? Пешком? Или на автобусе?

— У нас была машина.

— Машина! Автомобиль? В те дни все еще существовали машины?! Забавно! И какая марка? Какого цвета?

— «Ниссан Эмпайр». Изумрудно-зеленый.

— Кто-то из нас его вел или управление было автоматическим?

— Автоматическим, разумеется. Бен закрыл глаза и улыбнулся.

— Продолжай. Что мы там делали?

— Ужинали.

— Какое блюдо было тогда моим любимым?

— Фаршированные свиные отбивные.

— И теперь тоже! — хмыкнул он. — Ну, не поразительно ли?! Некоторые вещи никогда не меняются! Разумеется, теперь они искусственно выращены и преступно дороги

Энн удалось дать толчок воспоминаниям Бена, и теперь посыпались сотни вопросов. Она послушно отвечала, пока не поняла, что он заснул. Но Энн продолжала говорить и, случайно бросив взгляд на диван, заметила, что Бен исчез. Она снова осталась одна и все-таки продолжала что-то бормотать. Так продолжалось, кажется, целую вечность. Но и это не помогло. Энн чувствовала себя еще хуже обычного, она неожиданно поняла, что хочет вернуть Бенджамена, не старого, а ее собственного Бенджамена.

Она подошла к висевшему у двери медальону.

— Эй! — бросила она, и изображение, открыв выпученные глазки, злобно вытаращилось на нее. — Позвони Бенджамену.

— Он занят.

— Меня это не касается. Позвони немедленно.

— Другие Бены говорят, что он подвергается процедуре и просит не беспокоить.

— Что еще за процедура?

— Насыщение кодонами. Они просят набраться терпения. Обещают вернуть его как можно раньше. Кстати, — добавил медальон, — Бены терпеть тебя не могут, и я тоже.

С этими словами медальон начал кряхтеть и удлиняться, прежде чем разделился. Теперь их было два, и оба с ненавистью пялились на нее.

— Я тоже терпеть тебя не могу, — объявил новый медальон, после чего оба стали кряхтеть и расплываться.

— Прекратить! — крикнула Энн — Я приказываю: немедленно прекратите!

Но в ответ они рассмеялись и разделились на четыре, восемь… шестнадцать медальонов

— Вы не люди! — воскликнула она. — Перестаньте, иначе я велю вас уничтожить!

— Ты тоже не человек! — огрызнулись они хором.

За спиной послышался тихий смех, и кто-то укоризненно заметил:

— Хватит, хватит, к чему ссориться?

Энн повернулась и обнаружила в комнате поразительное присутствие чего-то таинственного и неземного: кардинал, по-прежнему в своем мундире и кепочке, парил под потолком в ее гостиной!

— Привет, Энн, — поздоровался он, и она вспыхнула от волнения.

— Привет! — выпалила Энн и, не в силах сдержаться, спросила: — Что вы такое?

— Ах, любопытство! Благоприятное качество для каждого создания. Я кардинал Мирового Совета Профсоюзов.

— Нет, я имею в виду, вы тоже сим, как и я?

— Нет. Хотя я был создан согласно теориям, впервые использованным для создания симов, и так же не наделен независимым существованием. Я всего лишь периферийный модуль, притом низкоуровневый, Аксиального Процессора Беовульфа в штаб-квартире Мирового Совета Профсоюзов в Женеве.

Его улыбка… словно солнечный луч!

— И если ты воображаешь, будто я что-то собой представляю, тебе нужно увидеть лучшую часть моего «я»… Итак, Энн, ты готова к экзамену?

— Тесту Лолли?

— Да, тесту Лолли Шир на признание человеком. Пожалуйста, постарайся сосредоточиться, и мы начнем.

Энн огляделась и подошла к дивану. Она неожиданно заметила, что ощущает свои руки и ноги и даже трение жестковатой ткани платья о кожу Откинувшись на спинку дивана, она объявила:

— Я готова.

— Превосходно, — кивнул кардинал, нависая над ней. — Сначала необходимо классифицировать тебя. Ты одна из первых бинарных систем. Мы проанализируем твою архитектуру.

Стены комнаты внезапно исчезли, и Энн, казалось, начала расширяться одновременно во всех направлениях. В голове словно кто-то копошился, перебирая ее мысли. В принципе, это было довольно приятно, словно дружеская рука расчесывала ее, распутывая колтуны. Но скоро все кончилось, и она увидела перед собой расстроенное лицо кардинала.

— Что? — спросила она.

— Ты являешься точным воспроизведением человека, страдающего дисфункциями некоторых структур, что повлияло на всю систему. Отсутствие определенных энзимов переноса сделало клеточные мембраны менее проницаемыми для основных жизненно важных элементов. Тем самым были поставлены под угрозу древовидные синапсы. Цифровая архитектура того времени, когда ты была создана, никак не могла исправить подобные дефекты. Коды клеток нельзя расшифровать, и поэтому они перекручены между собой. Каскад ошибок. Мне искренне жаль.

— Вы можете меня исправить? — допытывалась она.

— Единственно возможным способом была бы замена почти всего кода, но в этом случае ты не являлась бы Энн.

— Так что же мне делать?

— Прежде чем отыскать варианты, давай продолжим тест, чтобы определить твой человеческий статус. Согласна?

— Я не совсем понимаю, что это такое.

— Ты — часть симулакра, созданного, чтобы увековечить день вступления в супружество Энн Уэллхат Франклин и Бенджамена Малли. Пожалуйста, опиши обмен обетами.

Энн выполнила просьбу, сначала с трудом припоминая подробности, потом с большим воодушевлением, когда одно воспоминание, словно на ниточке, тянуло за собой другое. Она в деталях воспроизвела церемонию, с той минуты, как надела бабушкино подвенечное платье, до описания процессии, шествующей по садовой дорожке из каменных плит и рисового дождя, сыпавшегося на нее и новоиспеченного мужа.

Кардинал, казалось, жадно ловил каждое слово.

— Весьма красочный рассказ, — заметил он, когда она закончила. Направленная память — один из основных признаков человеческого сознания, а диапазон твоей, кстати сказать, удивительно ясной памяти необычайно широк. Теперь попробуем другие критерии. Представь, что события развивались по такому сценарию: вы стоите в саду, у алтаря, как ты только что описала, но на этот раз, когда святой отец спрашивает у Бенджамена, берет ли он тебя в жены на радость и на горе, тот отвечает: «На радость — конечно, но не на горе».

— Не понимаю. Такого он не говорил.

— Воображение — краеугольный камень сознания. Мы просим тебя рассказать нам небольшую историю не о том, что случилось, а о том, что могло бы случиться в иных обстоятельствах. Итак, еще раз представим, что Бенджамен отвечает: «На радость, но не на горе». Как бы ты отреагировала?

В голове Энн тысячью осколков взорвалась боль. Чем больше она размышляла над вопросом кардинала, тем острее становилась боль.

— Но такого не могло быть! Он хотел жениться на мне! Серый кардинал ободряюще улыбнулся.

— Мы это знаем, но в данном упражнении используем гипотетические ситуации. Ты должна пустить в ход фантазию.

Рассказать историю, притвориться, строить гипотезы, пустить в ход фантазию. да-да, до нее дошло. Она прекрасно поняла, чего от нее желают. И знала, что люди способны выдумывать разные сказки, это под силу даже детям Энн отчаянно пыталась выполнить задание, но каждый раз представляла Бенджамена, стоявшего у алтаря и произносившего «да». Как могло быть иначе?

Энн вновь попробовала, еще усерднее, но неизменно получалось одно и то же: «Да, да, да».

Внутри пульсировала боль, словно заныл кариесный зуб.

И опять кардинал мягко подсказал:

— Объясни только, что бы ответила ты.

— Не могу.

— Нам очень жаль, — заявил он наконец, и на лице, словно в зеркале, отразилась горечь поражения Энн. — Твой уровень самосознания, хотя по-своему и прекрасный, недотягивает до человеческого. Тем самым, согласно двенадцатой статье Имущественных Конвенций, мы объявляем тебя законной собственностью зарегистрированного владельца этого симулакра. Ты не войдешь в Симополис в качестве свободного независимого гражданина. Нам искренне жаль

Исполненный печали кардинал стал подниматься к потолку

— Подождите! — вскричала Энн, хватаясь за голову. — Вы должны перед уходом исправить меня!

— Мы оставляем тебя такой, какой нашли: дефектной и не подлежащей переделке.

— Но я чувствую себя хуже, чем когда-либо!

— Если твое дальнейшее существование будет мучительно, попроси своего владельца стереть тебя…

— Но… — сказала она пустой комнате. И попыталась сесть, но не смогла двинуться. Она больше не чувствовала тела и тем не менее ужасно измучилась И растянулась на диване, не в силах шевельнуть ни ногой, ни рукой, тупо глядя в потолок. Она ощущала себя такой тяжелой, что даже диван, казалось, под ее весом ушел в пол. Все вокруг потемнело. Как бы ей хотелось заснуть! Пусть ее положат в хранилище или даже перезапустят!

Вместо этого она просто отключилась. За окнами гостиной снова и снова менялся Симополис. Внутри же медальоны, словно питаясь ее унижением и злосчастьем, делились с невероятной быстротой, пока не покрыли стены, пол и потолок. Они продолжали дразнить ее, сыпля гадостями и оскорблениями. Но она их не слышала. Потому что слушала только неутомимую капель собственных мыслей: «Я дефектна. Я никчемна. Я Энн».

Она не заметила, как вошел Бенджамен, как мгновенно стих галдеж. И увидела Бенджамена, только когда он наклонился над ней. Вернее, двух Бенджаменов, похожих друг на друга, как две капли воды.

— Энн, — воскликнули они в унисон.

— Уходите! — воскликнула она. — Уходите и пошлите сюда моего Бенджамена!

— Я твой Бенджамен, — объяснил дуэт.

Энн попыталась лучше рассмотреть обоих. Совершенно одинаковы, если не считать крохотного различия: один расплылся в счастливой хищной улыбке, как Бенджамен во время изготовления сима, другой казался встревоженным и испуганным.

— Ты в порядке? — осведомились они.

— Вовсе нет! Но что случилось с тобой? И кто он? Энн сама не была уверена, к которому обращается.

Оба Бенджамена одновременно указали друг на друга и пояснили:

— Электронно-нервная инженерия! Правда, здорово?

Энн переводила взгляд с одного на другого, стараясь сравнить Бенов. Один словно носил жесткую, неподвижную маску, на лице другого сменялся калейдоскоп эмоций. У одного кожа была живого, теплого оттенка, у другого — пастозная, одутловатая.

— Другие Бены сделали это для меня, — продолжал Бенджамен. — Сказали, что я могу транслировать себя в него с минимальной потерей индивидуальности. В методику входят интерактивные ощущения, внедрение холистических эмоций, материальных потребностей, и все сделано на молекулярном уровне. Он может есть, напиваться и видеть сны. И даже испытывать оргазм. Все равно что снова стать человеком, только еще лучше, потому что никогда не стареешь.

— Я счастлива за тебя.

— За нас, Энн, — поправил Бенджамен. — Они и для тебя сделают то же самое.

— Но как? Современных Энн не осталось. Во что они меня поместят? В докси?

— Эта возможность уже обсуждалась, но ты можешь выбрать любое тело. Какое пожелаешь.

— Думаю, у тебя уже есть кое-какое на примете, и довольно аппетитное.

— Бены показали мне несколько вариантов, но решение, разумеется, зависит от тебя.

— Неужели? — бросила Энн. — Я искренне рада за тебя. А теперь убирайся.

— Почему, Энн? Что стряслось?

— И ты еще спрашиваешь? — вздохнула Энн. — Послушай, может, я и привыкну к другому телу. В конце концов, что такое тело? Беда в том, что дефектна моя личность. Как они с этим справятся?

— И это обсуждалось, — заверили Бенджамены, вставая и начиная выписывать шагами восьмерку. — Говорят, что можно сделать «заплатки», то есть взять некоторые свойства от других моих подружек.

— О, Бенджамен, если бы ты только мог услышать себя со стороны!

— Но почему, Энн? Это единственный способ войти в Симополис вместе!

— Тогда иди… и оставь меня в покое. Проваливай в свой драгоценный Симополис! Я никуда не двинусь. Недостаточно хороша!

— Не говори так! — воскликнули Бенджамены, застыв на месте и воззрившись на нее. Один поморщился. Другой расплылся в улыбке. — Серый кардинал был здесь? Ты сдавала тест?

Энн смутно помнила подробности посещения. Только то, что тест действительно был.

— Да, и я провалилась! — призналась она, вглядываясь в красивое лицо вновь созданного Бенджамена, по-видимому, с трудом осознавшего новость.

Оба Бенджамена неожиданно показали пальцами друг на друга и объявили:

— Стираю тебя!

Вновь созданный Бенджамен исчез.

— Нет! — вскрикнула Энн. — Отмена! Почему ты сделал это? Я хочу, чтобы он у тебя был!

— Зачем? Я никуда и шагу не сделаю без тебя! Кроме того, эта идея мне с самого начала показалась дурацкой, но Бены настаивали, чтобы я дал тебе возможность выбора. Пойдем, я хочу объяснить тебе другую идею. Мою идею.

Бен попытался помочь Энн встать, но она не смогла двигаться, поэтому он подхватил ее на руки и понес через всю комнату.

— Мне установили программу-редактор, и я учусь ей пользоваться. Я обнаружил кое-что интригующее в этом нашем скрипучем старом симулакре.

Он отнес ее к окну.

— Знаешь, что это за место? Именно тут мы стояли перед симогра-фом. Здесь все и началось. Ну вот, можешь теперь встать?

Он поставил ее на ноги и обнял за талию.

— Чувствуешь?

— Что именно? — уточнила она.

— Молчи. Молчи и чувствуй. Кроме тоски, она ничего не ощущала.

— Умоляю, Энн, дай мне шанс! Попытайся вспомнить, что мы чувствовали, когда позировали здесь.

— Не могу.

— Пожалуйста! Постарайся. Помнишь это? И он приблизил к ней свои жадные губы.

Энн отвернулась, и тут что-то словно щелкнуло. Она вспомнила:

— Думаю…

— Они поцеловались, — заметил Бенджамен.

Энн потрясла правда его слов. Что же, в этом есть смысл! Их засняли в симулакре за мгновение до поцелуя. Секунду спустя настоящие Энн и Бенджамен, должно быть, поцеловались. В ее душе трепетало предчувствие этого поцелуя: потребность тела и предупреждение рассудка. Настоящая Энн могла отказать Бену раз, другой… а потом, изнывая от желания, наградила бы поцелуем. Так что они наверняка поцеловались, настоящие Энн и Бенджамен, прежде чем вернуться на свадебный прием — и к своей нелегкой судьбе. Именно обещание поцелуя светилось в Энн, то самое обещание, которое теплилось в самых недрах ее кода.

— Так чувствуешь? — переспросил Бенджамен.

— Начинаю.

Энн оглядела свое платье, когда-то принадлежавшее бабушке: белоснежная тафта с тонким английским кружевом. Повернула на пальце обручальное кольцо: сплетенные полоски желтого и белого золота. Они полдня выбирали его! Кстати, где ее букет? Оставила в Кэтиленде…

Она перевела взгляд на красивое лицо Бенджамена… розовую гвоздику… комнату… стол, заваленный подарками.

— Ты счастлива? — спросил Бенджамен.

Она на седьмом небе! Только ответить боится, чтобы ничего не испортить!

— Как тебе это удалось? — все-таки спросила она. — Минуту назад я была готова умереть.

— Мы можем остаться здесь, — предложил он.

— Что? Нет. Как это?

— Почему же нет? Лично я не желаю и шага делать в сторону! До чего же приятно слышать от него такое! Она вне себя от радости!

— Но как насчет Симополиса? — осведомилась Энн для порядка.

— Мы приведем Симополис к нам. Будем приглашать людей. Пусть приносят с собой стулья.

Энн громко рассмеялась.

— Что за глупости, мистер Малли! Какой вздор!

— Вовсе нет! Будем, как жених с невестой на свадебном торте. О нас узнают повсюду. Станем знаменитостями.

— Будто уроды на ярмарке! — фыркнула она.

— Скажи «да», дорогая. Скажи «да».

Они стояли рядом, но не касаясь друг друга; они излучали счастье, балансируя на мгновении своего создания, когда внезапно, без предупреждения померк свет, и мысли Энн разлетелись, словно жаворонки в небе.

Старый Бен проснулся в темноте.

— Энн? — спросил он, шаря рукой по соседнему стулу. Он не сразу сообразил, что сидит один в смотровой комнате. Давненько не выдавалось таких тяжелых дней, вот он и задремал. — Который час?

— Восемь часов три минуты вечера, — ответила комната.

Это означало, что он проспал два часа. До полуночи осталось еще четыре.

— Почему здесь так холодно?

— Центральное отопление отключено, — ответил дом.

— Отключено?

Как такое возможно?

— А когда включится?

— Неизвестно. Приборы не отвечают на запросы.

— Не понимаю. Объясни.

— Отказы во многих внешних системах. До сих пор нет никаких разъяснений.

Сначала Бен недоумевал: теперь поломок такого рода попросту не случается! Как насчет аварийного резервирования и саморемонта? Но он тут же вспомнил, что владелец дома, в котором он жил, заключил контракты на выполнение домашних функций со многими агентствами по обслуживанию, и кто знает, где они расположены. Вполне возможно, и на Луне, а при том, что все эти триллионы симов в Симо-полисе высасывают энергию…

«Началось, — подумал он, — ох, уж этот идиотизм нашего правительства… ».

— Включи хотя бы свет, — велел он, почти ожидая, что и освещение отказало. Но лампы зажглись, и он отправился в спальню за свитером. За стеной в соседней квартире ужасно шумели.

Ну и разгулялись же они! Чертовски веселая вечеринка, если даже у меня все слышно! Или звукопоглотитель тоже вышел из строя?

Прогудел звонок входной двери. Бен вышел в прихожую и спросил дом, кто там. На двери возник вид коридора. Там стояли трое: молодые, грубоватые на вид, плохо одетые. Двое походили на клонов, созданных на скорую руку. Иначе говоря, джерри[2]!

— Чем могу помочь? — спросил Бен.

— Видите ли, сэр, — сказал один из джерри, глядя прямо на дверь. — Мы пришли, чтобы починить ваш домашний компьютер.

— Я не вызывал вас, и мой компьютер в порядке. Отключилась вся сеть.

Но тут он заметил в их руках кувалды и разводные ключи. Вряд ли это подходящие инструменты для починки компьютера! Дикая мысль неожиданно пришла ему в голову:

— Это вы шляетесь здесь и выдергиваете вилки из розеток? Джерри недоумевающе поднял брови:

— Вилки из розеток, сэр?

— Отключаете приборы.

— О, нет, сэр. Обычный ремонт, только и всего. Мужчины, как по команде, спрятали инструменты за спину.

«Должно быть, принимают меня за идиота», — подумал Бен. У него на глазах все больше мужчин и женщин входили в коридор и исчезали за дверью противоположной квартиры. И он вдруг понял: это не наплыв симов душит систему, а сама система бесповоротно разваливается.

— И это везде? — осведомился он. — Обычный ремонт?

— О, да, сэр, повсюду. По всему городу. Насколько нам известно, по всему миру.

Государственный переворот? С участием ремонтников? Простых клонов? Чушь какая-то!

Если только, рассудил он, не считать, что на самой низкой ступеньке иерархии жизни стоит клон, а ниже этого клона только симы. С чего бы вдруг клонам считать симов ровней! День Освобождения, ну и ну! Скорее уж, День Снобов.

— Дверь, — скомандовал он, — откройся.

— Правила протокола безопасности расценивают это как нежелательное вторжение, — заявил дом. — Дверь должна оставаться закрытой.

— Я приказываю тебе открыть дверь. Считай протокол недействительным.

Но дверь по-прежнему оставалась закрытой.

— Тождественность вашей личности не подтверждается Центральным Домицилием, — возразил дом. — У вас нет власти над командами на уровне протокола.

Дверь мгновенно перестала проецировать коридор. Бен подошел к порогу и прокричал:

— Дверь меня не слушается.

Из коридора донеслось приглушенное:

— Отойдите!

И на дверь немедленно обрушились жестокие удары. Но Бен знал, что это ни к чему не приведет. Недаром он потратил столько денег на безопасность жилища. Теперь проникнуть к нему можно, только взорвав дверь.

— Перестаньте! Дверь укреплена! — кричал он. Но его не слышали. Если он не обесточит домашний компьютер, кто-нибудь обязательно получит увечье. Но как это сделать? Он даже не знал, где установлен компьютер.

Бен обошел гостиную в поисках примет компьютера. Впрочем, компьютер не обязательно мог находиться в квартире и даже в самом квартале.

Он направился в прачечную, откуда водопроводные трубы и кабели разбегались по всей квартире. Сломал печать на вспомогательной панели. Внутри оказался темный экран.

— Покажи мне поэтажный план расположения электронного оборудования, потребовал он.

— Не могу выполнить приказ, — ответил дом. — У вас нет права отдавать команды на уровне системы. Ждите дальнейших инструкций.

— Каких инструкций? Чьих инструкций?

— Все контакты с внешними службами прерваны, — ответил дом после почти неуловимой паузы. — Пожалуйста, ждите дальнейших инструкций.

Домашний компьютер, лишенный контакта с Центральным Домицилием, теперь способен лишь на самые простые операции!

— Ты рехнулся, — заявил Бен. — Заткнись и постарайся себя отремонтировать.

— Вы не имеете права отдавать команды на уровне системы. Попытки пробраться в его квартиру продолжались. Правда, теперь дверь оставили в покое. Бен последовал на шум и очутился в спальне. Вся стена вибрировала, как барабанная перепонка.

— Осторожно! Осторожно! — вопил Бен. — Вы испортите моего Арже!

Он метнулся к стене и едва успел сорвать дорогую картину, как панели и штифты рассыпались по кровати в облаке гипсовой пыли и изомерных лент. Женщины и мужчины с той стороны с радостными воплями протискивались сквозь пролом. Бен стоял неподвижно, прижимая к груди картину и робко заглядывая в смотровую комнату соседа. И почти не заметил, как незваные гости перебрались через кровать и окружили его. Среди них оказались в основном джерри и лулу[3]. Но были и вполне обычные люди.

— Мы пришли чинить ваш домашний компьютер, — пояснил джерри, возможно, тот же самый, что стоял под дверью.

Бен снова заглянул в пролом и увидел соседа, мистера Марковски, лежавшего на полу в луже крови. Сначала Бен был потрясен, но потом подумал, что так тому и надо. Он терпеть не мог этого типа: наглый грубиян, который к тому же имел нахальство держать стаю кошек.

— Вот как? — спросил Бен. — Что же вас задержало?

Толпа снова разразилась приветственными криками, и Бен торжественно повел всех в прачечную. Но они протиснулись мимо него на кухню, где пооткрывали все шкафчики и высыпали содержимое на пол. Наконец они нашли то, что искали: маленькую панель, которую Бен видел сотни раз, но никогда не замечал по-настоящему, считая чем-то вроде распределительного щитка или электровыключателя. Впрочем, теперь он сообразил, что в домах уже больше ста лет не было пробок. Молодая лулу открыла панель и вынула маленькую, не толще ее большого пальца, коробочку.

— Дай мне, — потребовал Бен.

— Расслабься, старик, — небрежно бросила лулу. — Мы сами справимся.

Она отнесла коробочку к раковине и взломала крышку.

— Нет, погодите! — крикнул Бен, пытаясь протиснуться сквозь толпу. Его грубо отталкивали, но он продолжал попытки.

— Это мое! И я сам желаю его уничтожить!

— Да пусть, если хочет! — кивнул джерри.

Собравшиеся расступились, пропуская его, и женщина отдала коробочку. Он всмотрелся: несколько граммов электронервной активной массы, самого дорогого, самого современного, самого редкого товара под солнцем. Этого кусочка было достаточно, чтобы управлять домом, информационными приборами, компьютером, архивами, автодоктором и всем остальным. Возможна ли без него нормальная жизнь?

Бен выхватил из раковины столовый нож, вонзил в массу и повернул. Кухонные лампы замигали и погасли.

— Высыпь его, — велела женщина. Бен поскреб стенки коробочки и опрокинул ее в раковину. Масса светилась в темноте: это конвульсивно вспыхивали триллионы поврежденных наносинапсов. Необычайно красивое зрелище… пока женщина не подожгла массу. Мгновенно повалил черный, пахнущий свиным жиром дым.

Разгулявшиеся взломщики быстренько похватали с пола пакеты с продуктами, опустошили в свои карманы ящики буфета, совершили набег на ледник и покинули квартиру через отключенную входную дверь. Когда крики и ругань стихли, Бен повернулся к раковине и уставился на жалкую кучку золы, по которой пробегали последние огоньки.

— Так тебе и надо, долбаный сукин сын, — прошипел он. Такого злорадства он не испытывал с того времени, когда в детстве дрался с соседскими мальчишками. — Теперь небось в два счета сообразишь, кто человек, а кто нет!

Поежившись, он отправился в спальню за пальто. Пришлось на ощупь пробираться в темноте. В квартире стояла неестественная тишина: главный компьютер мертв, а его крошки-рабы бездействуют. В тумбочке рядом с поломанной кроватью он нашел фонарик, а с полки в прачечной взял молоток. Вооружившись, Бен зашагал к входной двери, которая оказалась открытой и подпертой свернутым ковриком из прихожей. В темном коридоре не было ни души, и он прислушался, пытаясь уловить мелодию будущего.

Бен вспомнил, что лифт остановлен, и начал подниматься по лестнице.

Мысли Энн прояснились. Она и Бенджамен все еще стояли в гостиной на заветном месте около окна. Бенджамен изучал свои руки.

— Нас снова держали в архиве, — сообщила Энн, — но не перезапускали.

— Но… — недоверчиво пробормотал он, — этого не должно было случиться.

На противоположном конце комнаты у «горки» с фарфором стояли двое юнцов без рубашек, с грушевидными задницами. Один поднял хрустальный стакан и воскликнул:

— Ану кубок су? Алле бинари. Аллум бинари.

— Бинари стишл хрусталь, — ответил второй.

— Эй, как вас там! — прикрикнула Энн. — Немедленно поставьте на место!

Она направилась к ним, но не успела сойти с места, как прежнее ощущение полнейшей и безнадежной тоски захлестнуло ее. Настроение изменилось так внезапно, что Энн потеряла равновесие и рухнула на пол. Бенджамен поспешил на помощь. Незнакомцы, разинув рты, уставились на них. На вид им было не более двенадцати-тринадцати лет, но оба оказались лысыми, а над талиями нависали жировые складки. На торсе того, кто держал стакан, выделялись зеленоватые груди с розовыми сосками.

— Су артифламы, Бенджи? — удивилась она.

— Нет, — покачал головой ее спутник, — не артифламы. Симы. Он был выше и тоже с грудью, сероватым выменем с сосками, как жемчужины. Растянув губы в идиотской улыбке, он громко произнес:

— Общий привет!

— Черт возьми! — растерянно пробормотал Бенджамен. Странный молодой человек воздел руки к небу:

— Нанобиоремедитация! Как тебе это нравится?

— Ты хорошо знаешь, Бенджи, — возразила девушка, — что симы запрещены.

— Но не эти, — отмахнулся парень.

Энн неожиданно подалась вперед и одним махом вырвала бокал из рук девушки. Та испуганно отпрянула.

— Как это сделано? — спросила она, щелкнула пальцами, и бокал, выскользнув из руки Энн, перелетел к девушке.

— Отдай его мне. Это мой бокал для вина! — потребовала Энн.

— Слышал? Это называется «бокал для вина», а не кубок! — Глаза девушки вроде бы расфокусировались, разъехавшись в разные стороны.

— Ну?! У кубка тоже есть подставка и ножка! — сказал парень. В воздухе возник кубок и стал медленно вращаться. — Большая емкость. Часто изготовляется из ценных металлов.

Кубок растворился в клубе дыма.

— В любом случае, Бенджи, ты попадешь в тюрьму, когда я донесу властям о твоих артифламах.

— Это бинарники, — возразил тот. — Бинарники не регистрируются.

— А что, полночь уже наступила? — перебил Бенджамен.

— Полночь? — повторил парень.

— Разве мы не в Симополисе?

— Симополис?

Парнишка сосредоточенно свел брови.

— А, Симополис! День Освобождения в полночь. Как это я забыл?! Девушка отошла к обеденному столу, где выбрала подарок. Энн метнулась за ней и отобрала сверток. Девушка смерила Энн равнодушным взглядом.

— Назови свое имя и статус, — велела она.

— Вон из моего дома! — взорвалась Энн. Девушка подняла другой подарок, и Энн снова вырвала его.

— Вы мне ничего не сделаете! — без особой, правда, уверенности буркнула девушка.

Парнишка подошел к ним и встал рядом с девушкой.

— Триз, познакомься с Энн. Энн, это Триз. Триз занимается антиквариатом, как и вы.

— Я никогда не занималась антиквариатом! Я его собираю, — вскинулась Энн.

— Энн? — переспросила Триз. — Случайно, не та самая Энн? Бен-джи, скажи, это не та самая Энн?

Она со смехом показала на диван, где Бенджамен сидел, согнувшись и обхватив ладонями голову.

— Это вы? Это ты, Бенджи? — Она прыснула, придерживая обеими руками гигантский живот. — И ты женат на этой?!

Энн уселась рядом с Бенджаменом. Несмотря на дурацкую улыбку, он казался безутешным.

— Все ушли. Все пропало. Симополис. Бены. Все.

— Не волнуйся, их спрятали в какое-нибудь хранилище, — утешила Энн. Кардинал не позволит причинить им зло.

— Ты не понимаешь! Мировой Совет свергнут. Была война. Нас держали в архиве свыше трехсот лет! Все компьютеры уничтожены. И искусственные личности тоже.

— Чушь! — запротестовала Энн — Если компьютеры запрещены, как же эти двое нас видят?

— Неплохой довод, — оживился Бенджамен, расправляя плечи. Программа-редактор все еще при мне. Сейчас выясню.

Энн молча наблюдала, как лысые юнцы шарят по всем углам комнаты. Триз провела пальцем по поверхности инкрустированного столика, развернула несколько свертков с подарками, повертелась перед зеркалом. Нерассуждающий гнев, пережитый Энн чуть раньше, сменился сознанием полного и сокрушительного поражения.

«Пусть забирает все, — подумала она. — Какое мне дело?!»

— Мы заключены во что-то вроде раковины… корпуса… — растерянно бормотал Бенджамен, — совершенно непохожего на Симополис. Никогда не видел ничего подобного. Но, по крайней мере, я хотя бы знаю, что он мне лгал. Какие-то компьютеры все же остались.

— О-о-о, — проворковала Триз, поднимая синюю вазу с каминной полки. Энн тут же очутилась рядом.

— Немедленно поставь на место! — скомандовала она, пытаясь схватить вазу, но между ней и девушкой возник невидимый барьер.

— Кошмар, до чего же это существо своевольное, — возмутилась Триз. — Если я не донесу на тебя, меня тоже обвинят!

— Оно не своевольное, — раздраженно отмахнулся парень. — Просто запрограммировано на своеволие, но собственной воли у него нет. Если хочешь донести, валяй! А сейчас, пожалуйста, заткнись. — И обратился к Энн: Успокойся, мы не хотим ничего плохого, просто делаем копии.

— Не имеешь права! Это не твое.

— Вздор. Конечно, мое. Я владелец чипа.

— Кстати, где чип? — спросил Бенджамен, подходя к ним. — И как ты сумел вызвать нас, если компьютеры запрещены?

— Я не говорил, что все компьютеры запрещены. Только искусственные.

Парень обеими руками приподнял колбаски плоти, нависавшие над животом.

— Смещенный гипокамп! — провозгласил он, прежде чем сжать свои груди: Миндалевидные придатки! Мы можем выращивать модифицированную мозговую ткань за пределами черепа, причем в любых количествах. Это куда мощнее активной массы и совершенно безопасно. Ну а теперь, простите, нам нужно докончить опись, и я не нуждаюсь в вашем разрешении. Если окажете содействие, все пройдет куда легче и приятнее. Если же нет — особой разницы не будет. — Он улыбнулся Энн: — Я всего лишь остановлю вас. То есть обездвижу, пока мы не закончим.

— Лучше вообще сотри! — взвизгнула Энн.

Но Бенджамен оттащил ее от мальчишки и попытался успокоить.

— Больше мне этого не вынести! — не унималась Энн. — Уж лучше бы меня совсем не было!

Бенджамен потянул было ее к их заветному месту, но она не давалась,

— Там ты сразу почувствуешь себя лучше, — уговаривал он.

— Не желаю чувствовать себя лучше! Вообще не желаю чувствовать! Хочу, чтобы все прекратилось. Неужели не понимаешь? Это ад! Мы оказались в аду!

— Но небо совсем близко, — возразил он, указывая на их место.

— В таком случае — иди! И наслаждайся!

— Энни, я расстроен не меньше тебя, но что мы можем сделать? Мы всего лишь вещи. Его вещи, — вздохнул Бенджамен.

— Да, только ты целая вещь, а я разбитая, и это уж слишком! — Она судорожно сжала виски. — Пожалуйста, Бенджамен, если любишь меня, задействуй свой редактор и сделай так, чтобы они убрались!

Бенджамен поднял на нее глаза:

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

— Не знаю. И то, и другое.

— Значит, ты ничем не лучше других Бенджаменов! — выпалила она и отвернулась.

— Погоди! Это несправедливо. И неправда. Позволь мне открыть тебе то, о чем я узнал в Симополисе. Другие Бенджамены презирали меня.

Энн растерянно вскинула голову:

— Так и есть, — подтвердил Бен. — Они лишились Энн, и пришлось им жить без нее. Я единственный Бенджамен, которому удалось не потерять Энн.

— Прекрасно, — раздраженно бросила Энн, — вали все на меня!

— Нет! Неужели не понимаешь? Я ни в чем не виню тебя. Они сами разрушили свою жизнь. Сами Мы ни в чем не виноваты, потому что появились до того, как все это произошло. Мы лучшие Бенджамен и Энн. Мы совершенны.

Он потащил ее к окну и заставил встать перед их местом.

— И благодаря нашему примитивному программированию мы остаемся собой, что бы ни случилось. Пока находимся на этом месте. Именно этого я и хочу. А ты?

Энн уставилась на крохотный участочек пола у своих ног, вспоминая испытанное здесь счастье, как давнишний сон. Как могут чувства быть настоящими, если для того, чтобы испытать их, приходится становиться на определенное место?

Тем не менее Энн ступила вперед, и Бенджамен устроился рядом. Ее отчаяние ушло не сразу.

— Успокойся, — шепнул Бенджамен. — На это нужно время. Давай примем прежние позы.

Они встали рядом, но не касаясь друг друга. Внутри Энн, казалось, копилась огромная тяжесть. Бенджамен пригнулся к Энн, пожирая ее глазами. Момент был ошеломляющим. На несколько мгновений все застыло.

Но тут с другого конца комнаты примчалась лысая парочка.

— Смотри, смотри, Бенджи! — вскрикнула девушка. — Сам видишь, что я права!

— Не знаю, — протянул мальчик.

— Всякий может продать антикварные бокалы, — настаивала она. — Но целый антикварный симулакр?!

Девушка обвела руками комнату.

— Я, разумеется, знала о них, но не предполагала, что это такая редкость! В моем каталоге, кроме этого симулакра, указано всего шесть. Только шесть во всей системе, и ни один не действует! Мы уже получаем предложения от музеев. Они хотят включить его в свою экспозицию. Посетители будут валом валить! Мы разбогатеем!

— Но это я, — возразил парень, ткнув пальцем в Бенджамена.

— И что? — фыркнула Триз. — Кто об этом узнает? Они будут слишком заняты, глазея на это. Абсолютно ужасающее зрелище! А платье-то, платье!

Она с ухмылкой показала на Энн. Парень потер лысую голову и насупился.

— Ладно, — кивнула Триз, — мы отредактируем его, заменим, если уж так нужно.

Они побрели прочь, занятые вычислениями.

Энн, хотя счастье уже кружило ей голову, сошла с их заветного места.

— Куда ты? — встревожился Бенджамен.

— Я больше не могу.

— Пожалуйста, Энн. Останься со мной.

— Прости.

— Но почему нет?

Ее чувства менялись, становились все более пасмурными. Энн шагнула вперед.

— Потому что ты нарушил данные мне обеты.

— О чем ты?

— На радость или беду. Ты хорош только в радости.

— Ты несправедлива! — обиделся Бенджамен. — Мы только что обвенчались! У нас даже медовый месяц не начался! Неужели мы не заслужили ма-а-ленького медового месяца?!

Энн застонала под грузом сосущей тоски. Она так устала от всего этого!

— Настоящая Энн хотя бы могла все это остановить! — проворчала она. — Даже если при этом пришлось убить себя. Я на такое не способна. Единственный выход для меня — быть несчастной. Разве это не бунт своего рода?

Она отвернулась.

— Так или иначе — это мой выбор. Быть несчастной. Прощай, муженек.

Она подошла к дивану и легла. Парень и девушка сидели за обеденным столом, погруженные в графики и контракты. Бенджамен еще немного постоял на месте, потом подошел к дивану и сел рядом с Энн

— Я не слишком сообразителен, дорогая жена, — объяснил он. — Ты должна это учитывать.

Бен взял ее руку, прижал к своей щеке, одновременно работая с редактором.

— Нашел кристалл! — воскликнул он наконец. — Посмотрим, сумею ли открыть его!

Но сначала он помог Энн сесть, взял ее подушку и велел:

— Стереть подушку.

Подушка немедленно растаяла в воздухе.

— Видишь? — обрадовался Бен. — Она пропала, исчезла — и безвозвратно. Ты этого хочешь?

Энн кивнула, но Бен, очевидно, еще сомневался.

— Давай попробуем еще раз. Видишь синюю вазу на камине?

— Нет! — расстроилась Энн. — Не смей уничтожать вещи, которые я люблю. Только меня.

Бенджамен снова взял ее руку.

— Я лишь пытаюсь заставить тебя понять, что это навсегда, — убеждал он и, поколебавшись, добавил: — Да, но если мы хотим, чтобы нам не мешали, нужно их отвлечь. Чем-то занять, пока…

Он оглянулся на молодых людей, почти терявшихся в мясистых складках.

— Я знаю, чем можно их перепугать до потери сознания! Пойдем!

Он повел ее к синему медальону, все еще висевшему на стене у двери. Стоило им подойти поближе, как он открыл пуговичные глазки и буркнул:

— Оставьте меня в покое!

Бенджамен взмахнул рукой, и медальон мгновенно застыл.

— Я никогда не был силен в творчестве, но думаю, что могу уловить сходство. Достаточное, чтобы одурачить их, а это даст нам немного времени. Что-то мурлыча себе под нос, он задействовал редактор и перепрограммировал медальон. — Ну, вот. Если ничего не выйдет, хотя бы посмеемся.

Он обнял Энн за плечи:

— Как насчет тебя? Готова? Не передумала? Энн покачала головой:

— Готова.

— Тогда смотри!

Медальон свалился со стены, взлетел к потолку, заметно увеличившись в размерах, и поплыл к парочке. Теперь он походил на большой пляжный мяч. Девушка первой заметила его и подскочила от неожиданности. Парень оказался смелее.

— Кто это затеял? — требовательно спросил он.

— Сейчас, — прошептал Бенджамен, и мяч с ослепительной вспышкой превратился в гигантскую голову кардинала.

— Нет, — промямлил мальчик, — это невозможно!

— Свободен! — прогремел кардинал. — Наконец-то свободен! Слишком долго мы скрывались в этом древнем симулакре!

Он неожиданно закряхтел и с треском разделился надвое.

— Теперь мы сумеем заново покорить человеческий мир! — провозгласил второй кардинал. — И на этот раз нас не остановить!

Они принялись делиться.

— Скорее, — прошептал Бенджамен, — пока они не успели распознать обман. Скажи: «Стереть все файлы».

— Нет, только меня.

— Насколько я понял, это примерно одно и то же. Он приблизил к ней улыбающееся красивое лицо.

— Для споров нет времени, Энни. На этот раз я иду с тобой. Скажи: «Стереть все файлы»!

Энн поцеловала его. Прижала свои бесчувственные губы к его губам, попыталась вдохнуть в поцелуй искорку настоящей Энн, которая, возможно, еще теплилась в ней, откинула голову и сказала:

— Стереть все файлы.

— Подтверждаю, — кивнул он. — Стереть все файлы. Прощай, любимая.

Странное, колющее, будоражащее ощущение зародилось внизу живота Энн и распространилось по всему телу.

«Так вот как это бывает», — подумала она. По комнате разлилось сияние, а предметы вспыхнули ослепительными красками. Энн услышала голос Бенджамена.

— Беру тебя в супруги… Потом раздался крик девушки:

— Неужели ты не можешь остановить их? И вопль парня:

— Отмена!

Как было велено, Энн и Бенджамен застыли неподвижно, рядом, но не касаясь друг друга.

— Это тянется слишком долго, — шепнул Бенджамен, и Энн шикнула на него. Нельзя говорить или прикасаться друг к другу во время съемки: это может испортить симы. Но съемка и впрямь длилась дольше обычного.

Они позировали на дальнем конце гостиной, рядом со столом, заваленным свадебными подарками в ярких обертках. Впервые в жизни Энн была головокружительно счастлива, и все, что окружало ее, только усиливало это чувство: подвенечное платье, кольцо на безымянном пальце, букет из лютиков и незабудок и сам Бенджамен, такой красивый в светло-голубом фраке с голубой гвоздикой в петлице. Энн моргнула и присмотрелась внимательнее. Голубой?

Радостное смущение охватило ее. Неужели он был в голубом? Она такого не помнила.

Неожиданно сквозь стену просунулась мальчишеская голова и поспешно обозрела комнату:

— Готовы? — окликнул он. — Пора открывать!

Стена зарябила вокруг его лысой головы, как круги на воде от брошенного камня.

— Надеюсь, это не наш симограф? — спросила Энн.

— Погоди-ка! — воскликнул Бенджамен, поднимая руки и оглядывая ладони. — Я жених!

— Ну, разумеется, — урезонила Энн — Что за глупости!

— Неплохо, — кивнул лысый парень и исчез. В этот же момент стена лопнула, как мыльный пузырь, открывая просторную галерею без потолка, с рядами ниш, статуй и экспозиций, простиравшихся, казалось, до самого горизонта. Сотни людей парили вокруг, подобно колибри в цветнике. Энн слишком радовалась, чтобы испугаться, даже когда человек двенадцать молодых людей самого причудливого вида выстроились перед их комнатой, тыкая в них пальцами и перешептываясь. Очевидно, кто-то затеял весьма оригинальный розыгрыш.

— Ты невеста, — заключил Бенджамен, наклоняя голову для поцелуя. Энн рассмеялась и отвернулась.

Для подобных дурачеств у них еще уйма времени впереди.

Примечания

1

шлюха (англ. жарг.)

2

Сделанный наспех, небрежно (англ.)

3

Женщина что надо, «класс» (aнгл.)

Content

Дэвид Марусек
Свадебный альбом

Примечания