Джон Уиндэм

Зайцем на Марс

Глава 1.

Смерть незнакомца

Джейк Рейли, ночной сторож, совершал обычный обход. Он не чуял опасности и даже зевал. Покинув лабораторное крыло, он зашел в главный монтажный цех. На пороге он на мгновение остановился, глядя на сооружение в центре и смутно гадая, как же продвигается строительство. Судя по всему, создание подобной машины — дело весьма долгое. На его взгляд, ее внешний вид уже много месяцев не менялся.

Но видел-то Джейк немногое. Высящийся посреди цеха корабль так тесно окружали строительные леса, что тусклый свет, пробивающийся между опорами, лишь кое-где отражался от полированной металлической поверхности.

— Надо думать, теперь работают, в основном, внутри,— сказал он самому себе.

Он включил фонарик и с любопытством провел белым лучом туда-сюда. Центральная часть здания была круглой. Вдоль стены располагались токарные и другие легкие металлорежущие станки. Сооружаемая конструкция загораживала противоположную стену, и сторож двинулся в обход, старательно осматривая помещение. Луч его фонаря метнулся вверх, пробегая по узкой галерее, протянувшейся вдоль стены. Все выходящие в зал двери оказались закрыты. Он направил луч выше уровня тускло светящих, затененных ламп. Там перекрещивались идущие в разных направлениях тяжелые валки, с которых свисали огромные тали. Соединенные с ними тросы и цепи провисали, закрепленные на железных крюках в стенах. Сторож накренил фонарь так, что яркий круг света снова пробежал вниз по выпуклой металлической стенке.

— Все равно как оказаться внутри этакого газгольдера, вот на что это похоже,— не в первый раз сказал он себе.— Эта штука, должно быть, стоила кучу денег, и, по-моему, она так и не взлетит.

Раздавшийся звук заставил его одеревенеть. Звякнул металл о металл. Сторож переложил фонарь в левую руку, а в правой появился большой черный пистолет. Рейли пошарил лучом, прошелся кругом света по более темным частям помещения.

— Ну-ка, там! Кто тут? Выходи,— приказал он.

Ответа не было. Голос его гулко отражался от металлических стен.

— Лучше выходи по-быстрому. У меня пистолет,— бросил Джейк в полумрак.

Он начал пятиться к двери, где находилась кнопка сигнализации. В одиночку тут никого не поймаешь, решил он. По этим лесам можно носиться часами.

— Лучше выходи сам, если не хочешь схлопотать пулю,— пригрозил он.

Но ответа он по-прежнему не услышал. Он теперь находился рядом с кнопкой. И засомневался. Звякнуть могла и крыса. Однако лучше убедиться в своей правоте, чем потом сожалеть. Он повесил фонарь на мизинец правой руки и, не оборачиваясь, протянул руку к выключателю.

Откуда-то из темноты внезапно донеслось «пу». Джейк конвульсивно дернулся. Пистолет и фонарь со стуком упали, он и сам повалился на пол.

Из-за лесов выскользнула темная фигура и бегом пересекла зал. Подбежав к сторожу, таинственный гость на мгновение нагнулся. Убедившись, что сторож мертв, он оттащил тело в сторону и положил его за токарным станком, где труп не сразу попадется на глаза. Возвращаясь, незнакомец пинком отбросила фонарь, подобрал упавший пистолет и сунул его в карман. Несколько секунд темная фигура оставалась на месте, а затем, убедившись, что сигнализация не сработала, прицелилась в ближайшую из светящихся лампочек. Четырежды раздалось приглушенное «пу», словно удар палкой о подушку, и каждый раз лопалась лампочка. В полнейшей темноте прозвучал щелчок — в пистолет вставили новую обойму. «Гость» осторожно прокрался к центральным лесам, по пути расстреливая лампочки.

Балконная дверь внезапно открылась, и тьму пронзил веер лучей.

— Эй,— произнес голос,— что со светом? Где этот дурень Рейли? Рейли! Где тебя черти носят? — проорал он.

Таинственный гость задержался лишь на миг, а затем навел пистолет на силуэт в дверном проеме. Снова раздалось приглушенное «пу». Стоявший наверху исчез, и дверь захлопнулась. Человек с пистолетом что-то пробормотал и кинулся к лесам.

Он едва-едва успел добраться до них, когда Прожектора залили помещение ярким светом. Человек в темном, ослепленный, испуганно озирался, но был по-прежнему один. Он снова поднял пистолет и прицелился в прожектор. «Пу!» Один готов, теперь следующий.

Но следующему не довелось погаснуть. В замкнутом пространстве грохнул взрыв. Человек быстро повернулся. Грохот раздался вновь. От удара тяжелой пули он пошатнулся и рухнул ничком у подножия лесов.

— Попал,— объявил голос.

Дверь на галерею снова широко распахнулась.

— Тебе чертовски повезло, что он не попал в тебя,— отозвался другой охранник.

— У него был неудобный угол стрельбы. Он попал в перила,— спокойно ответил первый.

Послышался невнятный гул приближающихся голосов. Дверь внизу распахнулась, появилась группа взъерошенных людей. Очевидно, их разбудили выстрелы, а задержались они ровно настолько, чтобы натянуть пальто поверх пижам и прихватить оружие. Один из стоящих на галерее крикнул вниз:

— Все в порядке. Мы его подстрелили. Он с этой стороны.

Охранники двинулись по галерее, а группа внизу пересекла цех. К тому времени, когда стрелки спустились, вокруг тела собралась небольшая толпа. Человек, стоявший рядом с ним на коленях, поднял голову:

— Он мертв.

— Как же так, доктор? Я же не собирался вышибать ему мозги...

— Нет, вы попали ему в плечо, но он, падая, ударился головой об одну из опор.

— Проклятье. Я надеялся что-нибудь из него выжать. Есть при нем хоть что-нибудь, чтобы определить, кто он такой? — Сторож обвел взглядом собравшихся.— Где черти носят этого Рейли? Кто-нибудь, сходите и приведите его.

Один из группы отправился выполнять поручение. Неподалеку от двери он остановился, заметив торчащую из-за токарного станка ногу. Подозвал остальных:

— Рейли здесь. Боюсь, его подстрелили.

Доктор, стоявший на коленях рядом с первым трупом, поднялся и поспешил осмотреть тело сторожа. Ему хватило и одного взгляда.

— Бедный старина Джейк, пуля угодила прямо в сердце.— Он повернулся к спустившемуся с галереи мужчине.— Что нам с ним делать, мистер Кертенс?

Дейл Кертенс нахмурился и на мгновение заколебался.

— Перенесите обоих ко мне в кабинет,— решил он.

Доктор подождал, пока люди с носилками удалятся, и посмотрел на Дейла.

— Что же на самом деле случилось? — спросил он.

Дейл пожал плечами.

— Я знаю примерно столько же, сколько и остальные. Я задержался допоздна, работая с Фуллером, и ничего не слышал. А ты, Фуллер?

Секретарь покачал головой.

Дейл продолжил:

— Потом, когда мы вышли на галерею, свет погас, и кто-то выстрелил из пистолета с глушителем. Мы, естественно, побежали и включили прожектора, а затем я пальнул в него.

— Ты его знаешь?

— Никогда раньше не видел. А кто-нибудь из вас его узнал?

Оба собеседника покачали головами. Доктор подошел к телу и продолжил обследование.

— При нем ничего нет,— объявил он через некоторое время.— Не удивлюсь, если окажется, что он иностранец; во всяком случае, одежда на нем не английская. Вы, конечно, понимаете,— добавил доктор,— что нам придется сообщить в полицию?

Дейл нахмурился.

— А нельзя ли нам... э-э?..— начал он.

— Нет, определенно нельзя. Сейчас все уже знают об убийстве. Очень скоро слух о нем дойдет и до полиции. И тогда замалчивание будет выглядеть не слишком-то хорошо. Нет, боюсь, что вам придется через это пройти.

Дейл все еще хмурился.

— Проклятье! Это означает, что нашему уединению конец. Газеты станут мусолить эту историю. Тут будут кишмя кишеть репортеры. Они станут повсюду рыскать и пытаться всех подкупить. Мне хотелось сохранить нашу подготовку в тайне,— а теперь об этом не может быть и речи. Черт побери!

— А так ли это важно? — встрял секретарь Фуллер.— В конце концов монтаж почти завершен. Никто другой не сможет за оставшийся срок построить «челленджер». Мне кажется, что нам почти нечего терять — за исключением покоя, конечно.

— Это правда,— согласился Дейл.— Мы сохраняли тайну, ожидая, что на каждом шагу нам будут ставить палки в колеса.

Доктор помолчал, раскуривая трубку, и задумчиво посмотрел на Дейла.

— Как мне представляется, тайна и так раскрыта. Для чего он, по-твоему, здесь шастал? — Доктор кивнул в сторону трупа в черном костюме.— Это не просто случайный взломщик, можно не сомневаться. Пистолет с глушителем, никаких документов... Нет, на нас уже кто-то вышел. И кто бы это ни был, он прислал шпиона.

— Одно утешение, что раньше нас такую машину никто построить не успеет. У нас у самих будет хлопот полон рот, чтобы закончить к концу сентября.

— Но, возможно,— мягко поправил доктор,— кто-то давно ее строит. В секретность-то играть могут и двое. Ну, а теперь, я полагаю, нам пора позвонить в полицию.

Глава 2.

Дейл

Дейла Кертенса нельзя было назвать бесстрашным человеком. И не только потому, что бесстрашный человек — это человек, лишенный воображения, но и потому, что со старыми страхами трудно расстаться. Но, глядя на Дейла, на его шестифутовую, широкоплечую фигуру, на длинные руки с сильными веснушчатыми кистями и голубые глаза, холодные и твердые, как лед, могло показаться, будто перед тобой настоящий герой. Воин скандинавского происхождения с чередой предков: суровых бойцов, которые с мечом в руке не страшились ничего в этом мире и мало чего в мире ином — ибо они чтили Одина только для того, чтобы обеспечить себе вечное сражение среди защитников Валгаллы. О Дейле же, их потомке, обитающем в мире, где сильным нет необходимости сражаться, как и быстроногим — бегать, можно было сказать, что он менее труслив, чем его собратья.

Дейлу не следовало бы жениться, по крайней мере, не следовало жениться на такой женщине, как Мэри. И Мэри в глубине души сама это понимала.

Ему бы следовало покорить одну из тех девочек, которые увивались за ним в прошлом. Следовало поселить в своем доме одну из тех хорошеньких златовласок, которые только на это и надеялись. Супруга испытывала бы вечную радость, что она избрана и находится ближе всех к герою, которому аплодируют миллионы. Ее бы постоянно питала зависть этих миллионов, она бы жила в отраженном блеске его триумфа. Супруги могли бы жить долго и счастливо, пока Дейл голову не сломит.

Мэри не преклонялась перед мужем. Не тот у нее был темперамент, хотя вначале и она не смогла остаться нечувствительной к очарованию его успеха. Возможно, что как раз ее спокойствие по контрасту с бурным восторгом других и привлекло Дейла при первой встрече. Быть может, он устал от триумфа в обществе и легких побед. Так или иначе, он влюбился в нее. А Мэри любила его на свой лад.

Нынешним утром, сидя в постели с развернутой газетой над нетронутым подносом с завтраком, она мысленно окинула взглядом их совместную жизнь.

Стремительный роман и стремительный брак. Одно слово вырвало ее из прежней спокойной жизни и окунуло в безумный водоворот известности. Во время учебы ей постоянно докучали просьбами дать интервью, подписать статью, приставали фотографы и рекламщики. Пресса обыграла их брак в лучшем виде: она отняла у Мэри даже свадьбу, подменив ее публичным цирком.

Дейл так, и не узнал, как она негодовала. Казалось, он никогда не считал, что присущая журналистам жажда подробностей граничит с нарушением приличий. Мэри старалась не возражать. Но неизбежно, что они смотрели на такие вещи по-разному. Она воспитывалась в кругу людей неброских, незаметных, не страдавших от известности в обществе и не желавших ее. А Дейл практически родился на газетной передовице — в блестящей сорочке и с мегафоном, объявлявшим о его прибытии. Первый и, как оказалось, единственный сын Дэвида Кертенса, известного всему свету как «Авиационный Форд».

Да, Дейл стал новостью с момента рождения. Газеты выплеснули ее крупным шрифтом. У Дэвида Кертенса, человека, создавшего «гирокерты» — воздушные «форды» — мультимиллионера, первейшего в мире промышленника, занятого массовым производством летательных аппаратов, родился сын Дейл. Не удивительно, что известность ничуть не беспокоила Дейла.

После медового месяца пресса на время оставила молодоженов в покое. И хотя Мэри ощущала на себе взгляды журналистов, приглядывающихся к ней в надежде первыми сообщить сенсационную новость о надвигающемся «счастливом событии», пара лет прошла сравнительно мирно. Фамилия Дейла лишь изредка появлялась на первых полосах. Казалось, молодой Кертенс успешно превращался из современного героя в героя легендарного.

А теперь вдруг это!..

Под датой «10 марта 1981 года» шла шапка заголовка:

«ДВОЙНАЯ СМЕРТЬ В ЦЕХЕ КЕРТЕНСА»

Ниже следовало:

«ТРАГЕДИЯ НА ЗАВОДЕ КОРОЛЯ СКОРОСТИ»

Мэри, нахмурясь, прочла о судьбе ночного сторожа и проникшего в ангар постороннего, личность которого в настоящее время установить не удалось. Последнего, похоже, уложил самолично Дейл в ходе длительной и отчаянной дуэли. Редактор выражал радость, что сам ас скорости остался цел и невредим. Мэри уже достаточно поднаторела в традициях журналистики, чтобы отбросить большую часть сенсационной упаковки. Но факт оставался фактом: случились две смерти, и Дейл снова попал на первую полосу. Все ее старания уйти в тень пропали пропадом.

Но если газетная Передовица вызвала раздражение, то последний абзац привел ее в настоящее смятение.

«Одним из последствий этой трагедии стало открытие, что в мастерских Кертенса в последнее время проводилось много тайных экспериментов. Надежный источник сообщает, что конструкторы Кертенса далеко продвинулись в создании летательного аппарата нового типа, хотя пока нельзя открыть никаких подробностей. „Что Кертенс будет делать дальше?" — вот вопрос, который станут задавать себе многие. Хотя сам Дейл Кертенс хранит на этот счет строгое молчание, не может быть никаких сомнений, что его новый ракетоплан — шаг к новому рекорду. Какой бы рекорд он ни собирался попытаться побить, мы знаем, что с Кертенсом будут не только наши добрые пожелания, но и добрые пожелания наших читателей. „Керти", который приложил столько сил, чтобы вывести Англию „на первое место в воздухе", обнаружит по возвращении, что его место в Зале Славы Англии не позволили узурпировать никому. Удачи тебе, Керти».

Мэри нажала кнопку звонка рядом с постелью и попросила явившуюся на вызов горничную:

— Дорис, передайте, пожалуйста, мистеру Кертенсу, что я хотела бы сейчас же его видеть.

Девушка заколебалась.

— Он очень занят, мадам,— неуверенно проговорила она.— Джентльмены из газет...

Мэри приподнялась на локтях и выглянула в окно. Лужайку и поле за ней усеяло множество гирокертов и других летательных аппаратов. Странно, что она не заметила их прибытия.

— Давно они здесь? — спросила она.

— Как я понимаю, мадам, некоторые пробыли тут почти всю ночь, а другие прилетели сегодня еще затемно. Они ждали встречи с мистером Кертенсом, он спустился к ним всего несколько минут назад.

— Понятно. Тогда, наверно, сейчас его лучше не беспокоить.

Когда девушка вышла, Мэри расслабилась и уперлась невидящим взором в потолок. Она знала по личному опыту, что Дейла невозможно оторвать от этих упорных молодых людей из прессы. Связи с общественностью занимали первое место, а она — лишь второе.

Мэри протянула руку к газете и перечитала последний абзац. Какой же она была дурой, надеясь, что этого не случится. Она выронила газету и лежала, думая о Дейле и о себе.

Когда она вышла за Дейла, то сумела вызвать у себя сочувствие к его интересам. Теперь же вынуждена была признаться себе, что утратила это сочувствие. В редкие мгновения полной откровенности она признавала, что ревнует к его мужским интересам.

Десять лет назад, когда Дейлу было всего двадцать четыре, он выиграл свой первый беспосадочный Экваториальный Полет и стал кумиром для тысяч людей. И это было лишь начало его фантастических успехов. Он продолжал идти от победы к победе, собирая в ходе своей эффектной карьеры призы и срывая все новые аплодисменты. С той поры он трижды побил собственный рекорд. Благодаря упорному труду и выносливости Дейл вырос в глазах общественности до масштабов какого-то сказочного сверхчеловека.

Супруга сожалела, но принимала тот факт, что массы давали ему нечто такое, чего она не могла дать. Как-то раз, находясь в состоянии полной депрессии, она призналась подруге:

— Мои соперницы не столько люди, сколько вещи. Вещи, вещи, вещи! Почему мужчины так много думают о вещах? Почему им всегда хочется все менять и изобретать новые и новые машины? Ненавижу их машины! Иногда я думаю, что они естественные враги женщин. Когда я вижу пролетающую ракету, то часто говорю себе: «Мэри, вот твоя соперница — она может дать твоему мужу больше, чем ты...» Нет, это не чепуха. Если я сейчас умру, то он тут же обратится к своим машинам и напрочь забудет обо мне, делая их. Но если у него заберут его любимые машины, он не посвятит себя мне, а попросту захандрит и будет несчастен.

Я ненавижу его машины. Мне хотелось бы разнести их на мелкие кусочки. Они меня пугают и иногда снятся по ночам. Большие колеса гудят, кружатся, а длинные стальные штоки скользят вверх-вниз. Дейл стоит среди них, смеясь надо мной, потому что я не могу к нему пробиться, а ряды колесных зубцов готовы перемолоть меня, если я попытаюсь подойти. Я могу лишь стоять в отдалении и плакать, тогда как Дейл смеется, а проклятые машины грохочут и грохочут. Говорю тебе, ненавижу я их. Ненавижу!»

Неразумно было, сообразила она теперь, выжимать из Дейла обещание, что он прекратит гонки на ракетопланах и будет участвовать только в состязаниях для маломерных судов класса флип. Он уступил лишь с большим скрипом, это раздражало его, хотя сперва он и пытался скрывать раздражение. Теперь же она поняла, что Дейл не мог сдержать свое обещание.

Размышления Мэри прервал хруст гравия. Чьи-то голоса выкрикивали невнятные фразы. Раздался глухой стук моторов, зажужжали вращающиеся паруса. Гирокерты и другие аппараты взмыли в воздух.

Дверь открылась, и вошел Дейл. Нагнувшись, он поцеловал супругу. Усевшись на край постели, взял ее за руку и извинился за опоздание. Мэри лежала, откинувшись на подушку. Он выглядел таким молодым, таким сильным и полным энергии. Несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, Мери порой казалось, что она старше. Дейла невозможно было представить себе иным, только юным искателем приключений. До нее вдруг дошло, что муж выглядит счастливее, чем в последнее время.

— Дейл,— спросила она,— чего хотели все эти репортеры?

— Прошлой ночью у нас в мастерских случилась одна небольшая неприятность,— признался он.— Они хотели об этом знать, дорогая. Ты ведь в курсе, как они стремятся вызнать все до мельчайших подробностей.

Мэри посмотрела ему в глаза.

— Дейл, пожалуйста, будь со мной откровенен. По-моему, их гораздо больше интересует вот это,— она взяла газету и показала последний абзац.

Он прочел и согласился:

— Наверное, да.

— А теперь, когда ты рассказал о своих исследованиях всему миру, мог бы рассказать и собственной жене.

— Сожалею, дорогая. Я вообще никому не рассказывал, и никто бы еще много месяцев ничего не узнал, если бы не вчерашний случай. Газетчики пронюхали, и их было не остановить.

— Дейл, ты обещал мне, что оставишь гонки на ракетах.

Он опустил глаза и поиграл с пальцами руки.

— Это не совсем ракетные гонки...— начал он.

Она покачала головой.

— Но ты мне обещал...

Он встал и подошел к окну, засунув руки в карманы брюк.

— Я должен. Когда я это обещал, то не ведал, что говорю. Думал, что смогу угомониться, бросить все это. Я попробовал, но, видно, не создан проектировать машины для других людей. Черт подери, я еще не старик. За последние два года я спроектировал и построил несколько лучших в мире ракетопланов! А потом мне приходилось сидеть на земле, словно какому-то замшелому старцу лет восьмидесяти, в то время как разные молодые дураки проигрывали гонки и гробили мои машины чертовски скверным пилотажем. Думаешь, легко мне было смотреть, как измываются над моими творениями? А я все время знал, на что способны мои машины, и мог это доказать! Последний год был для меня просто адом, это было все равно как... все равно как рожать одного мертворожденного ребенка за другим.

— Дейл!

— Извини, Мэри, извини, милая.— Он снова повернулся к ней.— Мне не следовало этого говорить. Но неужели ты не понимаешь, что для меня значат ракетопланы? Работа с ними отнимала всю мою жизнь. Попытайся это понять, дорогая.

Слушай, ты всю свою жизнь хотела ребенка, которого тебе предстоит родить. А что если бы тебе вдруг сказали: ты не сможешь его иметь,— вообще никогда не сможешь иметь детей. Разве после этого весь мир не показался бы тебе никчемным? Разве жизнь не лишилась бы смысла? Именно это я и ощущал. Я пообещал тебе бросить дело, которым всю жизнь хотел заниматься до того, как встретил тебя. Ну, я пытался и сделал все, что в моих силах, но этого обещания я сдержать не смогу...

Мэри лежала молча. Она не понимала, точнее, не хотела понимать. Муж вел себя эгоистично и глупо. Сравнивать разбившуюся машину с мертворожденным ребенком! Говоря так, словно его страсть к скорости можно сравнивать со стремлением родить ребенка. Какая чушь! Он сам говорил, словно ребенок. Почему он не мог понять, что это значило для нее?..

Дейл продолжал говорить. Что-то о том, что она творит своим телом, а он — своим умом. Что ни ему, ни ей нельзя налагать запрет на право другого творить. Но она никогда и не говорила, что ему не следует строить ракетопланы — ему не следует на них летать. Это нечестно... Ведь это его ребенка ей предстояло родить. Его собственного ребенка, который заставлял ее чувствовать себя такой больной и старой...

— Что ты собираешься делать с новой ракетой? — спросила она.

— Попытаюсь выиграть приз Кейнца,— кратко ответил он.

Мэри резко села на постели. Глаза ее расширились в ужасе.

— О, Дейл, нет...

Голос ее оборвался, Мэри упала в обморок.

Глава 3.

Последствия

Во вторник вечерние газеты подняли изрядный шум вокруг Дейла, но читающая публика, закаленная примерами того, как сегодняшние сенсации на следующий день опровергаются, в среду утром восприняла это сообщение как новинку. Игнорировать извергнутые с Флит-стрит заголовки было невозможно.

«КЕРТЕНС ОТВАЖИВАЕТСЯ НА СМЕРТЕЛЬНЫЙ РЕЙС» -

вопила «Дейли Хейл».

«„КЕРТ" И ПОКУШАЕТСЯ НА ПРИЗ КЕЙНЦА» —

ревела «Дейли Эксцесс», а «Вьюс-Рикорд» подхватывала:

«АНГЛИЙСКИЙ АВИАТОР БРОСАЕТ ВЫЗОВ КОСМОСУ»

«Постер» и «Телеграмм» напечатали передовицы о британской смелости и отваге, поминая Нельсона, генерала Гордона[1] и Малькольма Кэмпбелла[2]. «Постер» также поведала, что Дейл когда-то охотился верхом.

«Дейли Социалист» после похвального слова на первой странице, очень схожего с помещенным в «Хейл», в короткой статье, на менее заметном месте газеты, задавалась вопросом: нельзя ли было пущенные на такое предприятие средства с большей выгодой израсходовать на социальные нужды? «Дейли Артизен» преподнесла данную историю под несколько пристрастным заголовком:

«МИЛЛИОНЕР НАЦЕЛИВАЕТСЯ НА НОВЫЙ МИЛЛИОН».

«Громовержец» упомянул в небольшом абзаце «этот интересный проект».

В девять часов утра «Вечернее Знамя» сообщило в спецвыпуске:

«ПЛАНЫ АВИАТОРА»

На что «Стеллар» ответила:

«ПОЛУЧИТСЯ ЛИ У НЕГО? МОЖЕТ ЛИ ОН ПРЕУСПЕТЬ В ЭТОМ?»

В десять часов телефон в кабинете главного редактора «Дейли Хейл» зазвонил вновь. Чей-то голос уведомил, что миссис Дейл Кертенс желает увидеться с ним по срочному делу.

— Ладно,— согласился он.— Тащите ее наверх.

В десять двадцать у главного редактора «Дейли Хейл» завязался долгий и сложный телефонный разговор с лордом Дитерниром, владельцем концерна «Концентрированная Пресса». Приблизительно в десять сорок он распрощался с миссис Кертенс и вернулся к письменному столу с пересмотренной издательской политикой.

В одиннадцать часов мистер Фуллер от имени мистера Кертенса сообщил агентству по найму, что ему требуется полдюжины компетентных секретарей.

В двенадцать часов некий Билл Хиггинс, рабочий, занятый на строительстве моста Черинг Кросс, отправился на обед. Насытившись мясным пирогом и несколькими глотками холодного чая, он обратился к новостям со всего света, листая «Экспресс». Неспешно просматривая газету, он со временем добрался и до первой страницы. Там на него произвела впечатление большая фотография Дейла Кертенса. Для усиления героического эффекта камеру расположили ниже, чем обычно. Взгляд Билла поднялся к заголовку, он нахмурился и толкнул локтем в бок соседа.

— Что это за Приз Кейнца, Альф? — спросил он.

— Тю! — промямлил Альф, аккуратно сплевывая в мутные воды Темзы.— Неужто ты никогда не слыхал о Призе Кейнца? Тю!

— Нет, не слыхал,— уведомил его Билл. Он был человеком терпеливым.

Альф любезно объяснил.

— Этот малый, Кейнц,— американец. Он построил первую фабрику ракетопланов в Чикаго, а потом почти сразу стал миллионером. Но ему было мало того, что его клятые ракетопланы бухают и грохочут по всему миру; он не понимал, почему бы им не рвануть и куда подальше.

— Что ты имеешь в виду? На Луну? — спросил Билл.

— Да, на Луну и к другим планетам. Так что в 1970-м он взял да и выложил пять миллионов долларов — а это больше миллиона фунтов. Создал фонд, который выплатит эти деньги первому, кто доберется до какой-нибудь планеты. Конечно, если тот вернется.

— Тю! Миллион фунтов! — Сумма произвела на Билла впечатление.— И его еще никто не заработал?

— Никто — и вряд ли кто получит,— пренебрежительно бросил Альф.— И вообще не увидит как своих ушей,— добавил он и снова сплюнул в Темзу.

В час двое вполне сытых на вид джентльменов решили поесть в «Кафе-Ройяль».

— Вижу,— непринужденно заметил тот, что повыше ростом,— что твой племянник подписал себе смертный приговор. Думаешь, он пойдет до конца?

— Дейл? О, да, он, безусловно, попытается. Надо отдать ему должное, он всегда оставался без единой царапины.

— Ну-ну. Полагаю, это означает, что тебя тоже ждет кругленькая сумма?

— Никогда не радуюсь раньше времени. Кроме того, Дейл не дурак. Он знает, что делает. Возможно, ему это удастся.

— Да брось. Ты ведь на самом-то деле в это не веришь?

— Когда-нибудь кто-нибудь да сумеет это сделать. Так почему бы не Дейл?

— Чепуха! Добраться до другой планеты и вернуться! Это невозможно. Для нынешнего веки межпланетное путешествие то же самое, чем был для прежних столетий философский камень. Это фантастика и химера.

— Современникам и первый полет человека в воздухе казался фантастикой.

В два часа молодой школьный учитель обвел учеников серьезным взглядом.

— Это,— сказал он,— урок истории. Мне хотелось бы знать, что же для вас в действительности означает история. Я хочу, чтобы вы видели в ней то же, что и я — не унылую череду фактов и дат, а повесть о восхождении Человека на пьедестал Славы: повесть, которая все еще не рассказана до конца. Если кто-либо из вас видел сегодняшние утренние газеты, то мне интересно — осенила ли вас, как она осенила меня, мысль, что через год с чем-то мы увидим, как создается новая история. Понимаете, о чем я говорю?

— О полете ракеты Керти, сэр? — выкрикнул визгливый голос.

Учитель кивнул.

— Да. Мистер Кертенс собирается получить Приз Кейнца за первый межпланетный рейс. Как вам известно, мистер Кертенс очень храбрый человек. Многие уже пытались получить этот приз, и, насколько нам известно, все они погибли.

Многие расстались с жизнью, пытаясь добраться до Луны, и большинство людей говорило, что добиться этого невозможно — возникло даже движение за запрет подобных попыток. Но люди продолжали стремиться к иным мирам. Дункан, К. К. Смит и Садден действительно добрались до Луны, но разбились при посадке на ее поверхность. А затем пришел великий Драйверс. В 1969-м году он облетел на своей ракете вокруг Луны и целым и невредимым вернулся на Землю. Все были поражены, и впервые действительно поверили, что мы сможем покинуть Землю, если приложим достаточно стараний. И мистер Кейнц, который жил в Чикаго, сказал: «Если человек способен добраться до Луны, то способен добраться и до других планет». Он отложил пять миллионов долларов для тех, кто сумеет добраться туда и вернуться. Первым попытался Йорнсен. Его ракета оказалась слишком тяжелой. Он упал обратно на Землю где-то в Тихом океане. Затем сделал попытку великий Драйверс. Он набрал достаточно большую скорость, чтобы не упасть обратно, подобно Йорнсену, но недостаточно большую, чтобы оторваться от планеты, и застрял. Его ракета по-прежнему находится на орбите; иногда ее видят мельком в большие телескопы.

— Скажите, сэр, а что случилось с самим Драйверсом?

— Должно быть, умер с голоду, бедняга,— если у него раньше не иссяк воздух. Он летел вместе с другом, и, наверное, их трагедия одна из самых мрачных — оказаться в капкане на орбите, откуда они могли смотреть на планету внизу, зная, что им никогда не вернуться. После этого сделал попытку Симпсон на ракете, созданной в мастерских самого Кейнца. Он стартовал где-то в Иллинойсе, но что-то вышло не так. Ракета упала на берегу озера, на самой окраине Чикаго, и взорвалась. Взрыв разрушил сотни домов и убил несколько тысяч человек. С тех пор было еще десять или более попыток. Некоторые ракеты упали обратно, другие оторвались, и о них никогда больше не слышали.

— Значит, сэр, возможно, кому-то уже удалось, это сделать, а мы и не знаем?

— Такое возможно. Сказать точно ничего нельзя.

— Как по-вашему, сэр, Керти сумеет выиграть этот приз?

— Этого тоже нельзя сказать. Но если он сумеет, то напишет более важную страницу истории, чем Колумб.

В три часа мистер Джефферсон, преподаватель физики в той же школе, продемонстрировал заинтересованному, хотя и скептически настроенному классу, что в вакууме ракетный двигатель еще эффективнее, чем в воздухе.

— Ньютон учил нас,— начал он,— что всякое действие вызывает противодействие, равное по силе и противоположное по направлению...

В четыре часа новость дошла до бунгало на склоне горы в Уэльсе. Принесшая ее девушка тяжело дышала после того, как вернулась из деревни внизу. Она взволнованно обратилась к мужчине среднего возраста.

— Папа, сообщают, что Дейл Кертенс намерен получить Приз Кейнца.

— Что? Дай посмотреть.

Он набросился на выпуск «Эксцесс», торчавший у нее из сумки с покупками, и со своего рода отчаянной живостью развернул его.

— Наконец-то,— сказал он, добравшись до конца колонки.— Наконец-то! Теперь они обнаружат, что мы были правы. Мы сможем убраться отсюда, Джоан. Сможем вернуться и посмотреть им в лицо.

— Возможно, папа, но он пока еще не осуществил задуманное.

— Если кто-то и сможет это сделать, то только Кертенс. И ему-то они все будут вынуждены поверить.

— Но, папа, милый, тут даже не говорится, что он намерен добраться до Марса. Венера намного ближе; ракета, вероятно, полетит туда.

— Чепуха, Джоан, чепуха. Конечно, она летит на Марс. Смотри, здесь сказано, что он намерен стартовать где-то в октябре. А Марс выйдет в противостояние примерно к середине апреля следующего года. Кертенс явно основывается на расчетах Драйверса — чуть меньше двенадцати недель на полет до Марса и меньше одиннадцати — на возвращение. Это даст ему несколько дней на исследования планеты и ремонт машины. Он не может позволить себе отложить возвращение ни на день после противостояния. Видишь, все сходится.

— Не вижу, папа, но не сомневаюсь, что ты прав.

— Конечно, прав, это ясно как день. Я намерен написать ему.

Девушка покачала головой.

— Я бы этого не делала. Он может передать письмо репортерам, а ты знаешь, что это будет означать.

Мужчина утратил свой душевный подъем и нахмурился.

— Да. Наверно, он так и поступит. Мы подождем, милая. Подождем до тех пор, пока он не расскажет, что обнаружил на Марсе. Вот тогда мы вернемся домой и посмотрим, кто посмеется последним...

В пять часов телефонный разговор между миссис Дейл Кертенс и ее свекровью был в разгаре.

— ...Но, Мэри, милая, это бесполезно,— говорила старшая миссис Кертенс.— Ты никак не сможешь остановить его. Я знаю Дейла. Коль скоро он что-то решил, остановить его невозможно.

— Но его надо остановить. Я не могу ему это позволить. И нажму на все кнопки, чтобы остановить. Вы не понимаете, что это для меня значит.

— Дорогая моя, я понимаю, что это для тебя значит, но я его мать, и потому знаю о том, что это значит для него. Нам придется просто подавить свои эгоистические устремления.

— Эгоистические устремления! Вы называете эгоистическими устремлениями попытку помешать ему погубить себя.

— Мэри, неужели ты не видишь, что делаешь? Ты теряешь его. Если тебе удастся остановить его, он возненавидит тебя за это, а если продолжишь уговоры, он возненавидит тебя за попытки остановить. Пожалуйста, Мэри, оставь это. Это нечестно и по отношению к Дейлу, и к тебе, и к ребенку. В твоем состоянии непозволительно так себя вести. Мы можем делать лишь то, что приходится делать большинству женщин — безропотно мириться с происходящим.

— Вы не понимаете. Без него у меня больше ничего не будет.

— У тебя будет ребенок, Мэри. Ты должна устраниться от всего прочего. Приезжай сюда и сиди тихонько, пока все не закончится.

— Как я могу где-то сидеть тихонько, пока это продолжается? Вы должны приехать и увидеться с ним. Наверно, если мы обе с ним поговорим... Вы приедете?

Миссис Кертенс помолчала, прежде чем ответить.

— Ладно. Приеду.

Она положила трубку и вздохнула. Самое большее, на что она могла надеяться — это на то, что удастся убедить Мэри в бесплодности ее попыток бороться с судьбой.

В шесть часов диктор прочел два срочных сообщения, сводку погоды и добавил:

— Все, несомненно, прочли газетные сообщения о желании мистера Кертенса выиграть Приз Кейнца. Нам удалось убедить мистера Кертенса лично явиться на студию и рассказать вам, что именно он надеется совершить. Мистер Дейл Кертенс.

На миллионах экранов появилось приятное лицо Дейла, дружески улыбающегося невидимым зрителям.

— Сегодня вечером Би-Би-Си любезно пригласила меня сюда,— начал он,— и я благодарен ей за предоставленную мне возможность исправить определенные недоразумения, которые, кажется, существуют в отношении моих намерений. Во-первых, позвольте мне сказать, что я намерен добраться до другой планеты и вернуться на Землю. Верно также и то, что по множеству причин, в которые я не буду сейчас углубляться, планета, избранная мной — это Марс. Но совершенно неверно, будто я намерен совершить этот рейс в одиночку. На самом-то деле, когда мой корабль взлетит, на борту нас будет пятеро. Мне также хотелось бы рассеять распространенное мнение, будто я совершаю преднамеренное самоубийство. Заверяю вас, что мы не самоубийцы. Имеются более дешевые и менее утомительные способы покончить с собой... Конечно, мы рискуем. Существуют известные опасности, к которым мы можем подготовиться, опасности, которых мы надеемся избежать, уповая на удачу, и опасности совершенно неизвестные. Но мы убеждены, что это не пустые надежды — мы справимся. А не будь мы убеждены, мы бы и не пытались... Благодаря смелости и настойчивости тех, кто со времен подъема Огюста Пиккара в стратосферу в 1931 году раздвигал границы исследования пространства, нам не придется бросаться головой в омут. Мой корабль станет лучше любого, летавшего прежде. В отличие кораблей первых пионеров, он спроектирован с таким расчетом, что должен справиться с полетом в безвоздушном пространстве. Кроме того, мы надеемся, что сумеем пережить и неизвестные опасности. Каждая экспедиция, покидающая Землю, имеет больше шансов на успех, чем ее предшественница — иначе говоря, она меньше рискует. Я утверждаю, что если мы преуспеем, то завоюем для Англии честь быть первой страной, осуществившей межпланетное сообщение. Подчеркну: для того, чтобы это стало возможным, отдали свои жизни лучшие люди. Если можно выделить из армии героев одного человека и сказать: «Вот этот — величайший из них всех»,— то я бы указал на Ричарда Драйверса. По сравнению с тем риском, на который пошел этот храбрый гений, мы мало чем рискуем. История упорства этого изумительного человека перед лицом мира, глумящегося над ним, после того как трое его друзей насмерть разбились на Луне, и повесть о его одиночном полете вокруг нее навсегда вошли в бессмертный эпос человечества. Его достижения не имеют себе равных. Именно благодаря ему стало возможным наше путешествие. Так что, как видите, мы не первопроходцы. Мы лишь последователи великой традиции, надеющиеся пройти по пути знания чуть дальше, чем прошел предыдущий исследователь. Если нам будет дарован успех, то мы удовлетворимся тем, что окажемся достойны своих предшественников и своей страны...

Замигал красный огонек, и погасли софиты, когда студию отключили от эфира. Вошел некий джентльмен важного вида. Он поздоровался с Дейлом и пожал ему руку.

— Благодарю вас,— сказал он.— Вы поступили очень любезно, прибыв так скоро.

Дейл улыбнулся и покачал головой.

— Нет, это я должен вас благодарить.

Джентльмен озадаченно посмотрел на него.

— Разве вы не видели сегодняшнее вечернее «Знамя»? — продолжал Дейл.— Они пытаются остановить меня. Это означает, что завтра этим займется и «Хейл». Я был рад высказаться первым.

— Пытаются вас остановить?

— Да. Не знаю почему. Остановить меня не удастся никому, но попытки могут оказаться хоть и мелкой, да досадной помехой, если у них наберется много сторонников.

— Хм. Удивительно, как это людям не тошно от подобных фокусов Дитернира? Но, похоже, их не воротит. Ну, я рад, что вы приехали, и надеюсь, что вы на самом деле настроены столь же оптимистично, как во время выступления.

— Почти,— признался Дейл, когда они расставались.

Глава 4.

...и реакции

В цех Кертенса, где в окружении лесов покоилась огромная ракета, проникали лишь слабые отголоски общественного волнения. Хотя Дейл достаточно охотно давал интервью алчущим труженикам прессы, он Категорически отказывался нарушить нормальный ход работ в своих мастерских. Тех немногих журналистов, которые, прибегая к разным уловкам, пытались проникнуть в цеха, принимали отнюдь не вежливо. Увеличенный штат сторожей охранял двери с помощью полицейских собак, и работа продолжалась с той же неспешной эффективностью, что и раньше, до того, как тайное стало явным. Самым наглядным результатом всемирного интереса к этой работе было новое здание для разросшегося секретариата Дейла.

О расследовании по делу о проникшем на завод незнакомце сообщалось со всеми подробностями, сообщения эти изучались самым внимательным образом, но никаких сенсационных откровений не появлялось, тело так и оставалось неопознанным. Главный свидетель дал показания, получил от коронера поздравления с тем, что уцелел, побывав на волосок от смерти, и покинул суд с репутацией смельчака.

Два дня спустя «Чикаго Эмблем» объявила, что покойный был- американским гражданином По фамилии Фордер. И негодующе потребовала более тщательного расследования обстоятельств дела, намекая, что тогда Дейл, возможно, станет выглядеть далеко не так красиво. Передовая статья заканчивалась воинственным требованием провести через конгресс специальный закон, дабы помешать Призу Кейнца уплыть за границу.

— Вот В этом-то и вся соль,— объявил Фуллер, показав статью Дейлу.—Держу Пари, за этим делом стоят «Мастерские Кейнца». Они боятся, что ты уведешь приз.

— Похоже на то,— кивнул Дейл.— И все же это в некотором смысле хорошая новость. Она предполагает, что американцы не делают ракету с целью попробовать самим получить приз.

— Не знаю,— Фуллер смотрел на развитие событий не столь оптимистично.— Знаю, что нам сообщают именно такие сведения, но с этими агентами никогда нельзя сказать наверняка: не являются ли они двойными или тройными? В равной мере вполне возможно, что «Мастерские Кейнца» готовятся к такой попытке и думают, что у любых соперников руки опустятся, когда те поймут, что у них нет шанса получить приз.

— Ну, наши ребята из разведки нас пока не подводили. Можешь быть уверен, что если бы где-то сооружали космическую ракету, мы бы об этом узнали — точно также, как сейчас весь мир прослышал о нашей.

— Возможно. Но я бы сказал, что это их рук дело, поскольку застреленный тобой тип — американец. В любом случае, наши соперники намерены заполучить приз и накопившиеся по нему проценты. Не говоря уж о деньгах, сам факт достижения цели вернет их на вершину славы. За последние год-два репутация «Мастерских Кейнца», знаешь ли, сильно пошатнулась — и если приз получит кто-то другой, это станет их концом.

На следующий день «Дейли Хейл» выбросила за борт свою шумную, но неинтересную редакционную политику под лозунгом: «Спасем Английского Короля Скорости от Самого Себя» и присоединилась к «Эксцесс» в бранном дуэте против «Эмблем». После язвительного ответа, в котором поминались Георг III и американский долг, «Постдамер Тагеблатт» перевела вопрос в другую плоскость, указав от имени фатерланда, что Кейнц, прежде чем стать американцем, был гражданином Германии, вот он с истинно немецкой щедростью и предложил свой приз всему миру. Кейнц, ответила с некоторой горячностью «Эмблем», был также евреем, которому пришлось бежать из любезного фатерланда. Америка, страна свободных людей, предоставила ему убежище. И битва продолжалась.

За рамками основной потасовки «Вьюс-Рикорд» объявлял, что «Марс должен быть интернационализирован». А Суоннен Хаффер в «Дейли Социалист» спрашивал: «Не будут ли эксплуатировать марсианских рабочих?» «Дейли Артизен» же предсказывала открытие процветающей системы марсианских советских республик. Джеральд Верди писал статьи о «Планировании Нового мира» и необходимости ввести в состав кабинета министра инопланетных дел. «Женская Любовь», публикуя статью о «Женах первопроходцев» со специальными, хотя и неточными ссылками на Мэри Кертенс (которая хотя и не имела пока, к несчастью для журналистов, собственных детей, однако посвятила себя детям других людей, не делая никаких различий между ними), упустила возможность обнародовать самую громкую сенсацию в своей жизни. «Лондонское Иллюстрированное Обозрение» напечатало чертеж типичного ракетного корабля в разрезе и сообщило интересные данные о солнечной системе. «Газета Уэксфордских Пчеловодов» объявила, что будет следить за мистером Кертенсом и предупредила его, чтобы он оставался там, куда его определил Бог.

Акции «Коммерческих Взрывчатых Веществ», компании с ограниченной ответственностью, за три дня поднялись так, словно взлетели на собственном топливе, а затем снова спустились на уровень чуть выше нормального. Сильное падение цены на золото застало всех врасплох. Причину этого удалось отследить: кто-то распространил слух, что спектральный анализ показал присутствие на Марсе золота в огромных количествах. Слух, как положено, оказался ложным, но вот цены на золото на это никак не прореагировали. Это вызвало куда меньше удивления, поведение цен на золото и в самые лучшие времена бывало, мягко говоря, непостижимым. Ставки на бирже стояли пятьсот к одному против того, что Дейл доберется до Марса, и десять тысяч к одному против путешествия в оба конца. Слух о том, что русские уже не один год сооружают ракету под названием «Товарищ», побольше и получше, чем у Дейла, все никак не желал рассеяться, пока советское правительство не выступило с официальным опровержением существования или даже планов создания такой ракеты. Слухи о ракетах немецких, американских и японских соперников были еще менее правдоподобны. Строить догадки насчет имен спутников Дейла стало чем-то вроде национальной игры.

А тем временем работы над ракетой Кертенса шли в том же темпе. Дейл был слишком занят, чтобы чувствовать что-либо, кроме беспокойства о том, будет ли его корабль закончен в срок к середине сентября. Казалось, он слишком занят, чтобы чувствовать себя одиноким от того, что жена переехала в дом к его матери.

Мэри сдалась. Она перестала противиться и освободила мужа от данного им обещания, но была не состоянии вынести пронизывающего весь дом ощущения беспокойства. Она сбежала в тихую сельскую местность в Дорсете, где о царстве машин ей напоминал лишь изредка проплывающий гирокерт, который вращал белыми парусами среди летних облаков.

Ребенок иногда шевелился у нее в утробе, причиняя боль. Теперь уже скоро. Бедный малыш, в каком же мире он появится на свет? Мэри надеялась, что это будет мальчик. Этот мир был миром мужчин, а несчастные женщины со страхом ходили среди его шестеренок и маховиков, преодолевая трудности с помощью грез и стараясь урвать те немногие радости, какие выпадали на их долю. Машины были ненавистными диктаторами и для мужчин, и для женщин. Лишь мужчины могли быть настолько тупы, чтобы мнить себя правителями.

Глава 5.

Великий день

Те немногие упорные люди, которые решили провести ночь под открытым небом на негостеприимной солсберийской равнине утром на двенадцатое октября 1981 года, спали только до зари, потому что с первыми лучами солнца начался приток публики, который продолжался весь день.

Истерическая шумиха, скоординированная по времени так, чтобы достичь пика в этот день, поддерживалась непревзойденной степенью искусства журналистики. Рождение сына Дейла оживило интерес, и все читатели газет в стране познакомились с несколько тестообразными чертами лица Виктора Кертенса. Обнародование фамилий спутников Дейла по межпланетному рейсу открыло миру трех неизвестных людей и одну более знакомую общественности фигуру. Всякий, кто мог добраться до телевизора, увидел и услышал, как принц королевской крови говорит:

— Нарекаю этот корабль именем «Глория Мунди»[3]. Да направит путь его Бог и да приведет Он его к нам обратно целым и невредимым.

Фильм об этом событии показывали во всех кинотеатрах. Нелегкий подвиг транспортировки «Глории Мунди» из цехов в Кингстоне, где она родилась, на подходяще пустынную часть солсберийской равнины, где она должна стартовать, отслеживался во всех подробностях. Когда открылось, что часть дороги заминирована, поднялась волна народного негодования, и атмосфера в обществе дошла до лихорадочного накала. Все наперебой гадали, кому это понадобилось. Заверения, что самого Дейла постоянно охраняли двое или более вооруженных полицейских детективов, общественность встретила с огромной признательностью. Написанная во время первого экваториального рейса песня «Керти, Король Облаков» вновь обрела популярность и уступала по частоте исполнения только национальному гимну. В последние две недели пресса действительно разошлась во всю, и публика, преданно откликаясь на ее усилия, готовилась вторгнуться на равнину в масштабах, вызывавших у властей тревогу.

Первым активным признаком подготовки к старту в сером свете того исторического понедельника стал подъем более дюжины маленьких управляемых аэростатов, выкрашенных в ярко-желтый цвет. Они расположились кольцом вокруг места действия. В пределах отмеченного ими периметра не разрешалось появляться никаким судам, кроме полицейских патрулей, и считалось, что этот пятимильный круг с избытком гарантирует безопасность. В воздух поднялось полдюжины полицейских гирокертов, они зависли в стратегических точках, откуда могли контролировать движение и на земле, и в воздухе. С запада прилетел, громыхая, первый в тот день огромный хараплан. Он приземлился и высадил своих пассажиров, а через пять минут улетел за новой партией. Со всех сторон начали пребывать машины всех видов: от изящного флипа до массивного гиробуса, все под кружащимися белыми парусами с отражающимися лучами утреннего солнца на ярко раскрашенных корпусах. Их парковка стала серьезной задачей. Через полчаса перегруженное дорожное движение замедлилось до утомительного переползанья с черепашьей скоростью на самой низкой передаче.

Со стоянок воздухолетов и автомобилей вливались толпы народа, направляясь к своим загородкам, а немногие счастливчики — к трибунам. Лотошники хорошо поставленными голосами предлагали серебряные побрякушки в виде миниатюрных ракет, открытки с фотографией Дейла, фотографии самого ракетного корабля и носовые платки с теми же изображениями в качестве подходящих сувениров в память о данном событии. Работала сотня полевых кухонь. Полдюжины громкоговорителей грянули неизбежное «Керти, Король Облаков».

Где-то около девяти тридцати зависший в воздухе полицейский гирокерт номер 4 приблизился к номеру 5. Пилот номера 4 взял мегафон и крикнул коллеге:

— Ты только глянь на толпу внизу, Билл. Словно гребаный муравейник, верно?

Билл в гирокерте номер 5 кивнул.

— Если они и дальше будут прибывать такими темпами, то нам придется парковать их вертикально,— проорал он в ответ.

Лежавшая под ними равнина преобразилась. Многие акры сельской местности за пределами маяков-аэростатов покрылись автомобилями и воздухолетами. Из них к кругу аэростатов тянулись скопления черных точек, делаясь по мере приближения все гуще и гуще. Барьер, который удерживал публику на безопасном расстоянии, уже выглядел сплошным черным кольцом диаметром в две мили, более толстым с западной стороны, где располагалось разные временные строения, несколько трибун, вышки для наблюдателей и операторов радио и телевидения. И, наконец, в самом центре в блистательной изоляции виднелась сама «Глория Мунди».

Портативные мастерские для тех, кто занимался последними испытаниями и наладкой, убрали, оставив только обесцвеченные прямоугольники примятой травы, показывающей, где они стояли последние две недели. Исчезла также и ограда из оцинкованного железа, сдерживающая любопытных все эти недели, и ракета, все еще укрытая чехлом, осталась под охраной полицейского кордона.

К полудню толпа все еще росла. Владельцы киосков с прохладительными напитками начинали гадать, хватит ли у них запасов, и в соответствии с законами экономики повышали цены. Какой-то самозваный пророк под знаменем, допускающим, что «Воля Божья свершится», терпеливо предупреждал своих, к сожалению, легкомысленных слушателей о святотатственном аспекте предстоящего события. А с вышки телерадиовещания диктор уверенно сообщал миру:

— День выдался прекрасный. Лучше и быть не мог.

Люди все еще прибывают, как прибывали весь день, и хотя взлет назначен на полпятого, волнение уже достигло небывалых высот. Думаю, вы слышите шум толпы. Здесь теперь, должно быть, полмиллиона народу. Вам не кажется, мистер, Джонс?

Как поняли слушатели, мистер Джонс полагал, что на равнине собралось как минимум три четверти миллиона.

— Наверное, вы правы. В любом случае народу много, а день действительно прекрасный. Вам не кажется, мистер Джонс?

Слухи стекались к трибуне прессы, как железные опилки к магниту.

— Ее дюзы не выдержат старта,— заявил Треверс из «Хейл».— Один мой знакомый, металлург из Шеффилда, заверил меня, что неизвестно сплава, способного выдержать такую температуру...

— Она не сможет взлететь,— говорил Деннис из «Рефлектора».— Она слишком тяжелая. Сотрудник «Коммерческих Взрывчатых Веществ» показал мне цифры. Ракета перевернется и вспашет землю. И надеюсь, Бог даст, она попрет не в мою сторону.

— Если она взлетит,— допустил Друз из «Верэйэсити» — то у нее не будет ни единого шанса преодолеть это чертово притяжение. Положитесь на мое слово — это будет еще один полет Драйверса.

Тенсон из «Координатора» точно знал, что увеличение темпов постройки означало неполные испытания.

— Чистое безумие,— таков был взгляд сотрудника «Эксцесс».— Ракеты должны быть маленькими. Можно с таким же успехом попробовать запустить в космос собор святого Павла, как и взлетать на этой здоровенной штуке.

Коротышка из толпы подергал за рукав сержанта полиции Ярдера и показал на небо.

— Смотрите, сержант, вон гирокерт в кольце аэростатов.

Сержант Ярдер прикрыл ладонью глаза от солнца и поглядел, куда нацеливался указательный палец самаритянина.

— Это мистер Кертенс и остальные, сэр. Их-то пришлось пропустить, иначе и спектакль не состоится.

Прибытие воздухолета заметили и другие. Раздались приветственные крики, сперва негромкие, но звук нарастал до тех пор, пока не взметнулся ввысь, перейдя в громовой рев из десятков тысяч глоток. Зрители сообразили, что Дейл, наконец, здесь. Воздухолет медленно опустился и совершил посадку. Открылась дверца, и Дейл помахал рукой, приветствуя толпу. Он сошел на землю, а за ним последовали четверо спутников. Несколько мгновений спустя дружно ринувшиеся вперед фургоны киношников и автомобили прессы заслонили их от толпы. Гирокерт снова взлетел, и компания из фургонов и автомобилей придвинулась к зачехленной ракете.

Диктор на вышке телерадиовещания взволнованно проговорил в микрофон:

— Он здесь! Вы только что видели, как Дейл Кертенс прибыл с товарищами, чтобы сделать попытку межпланетного перелета. Теперь они двигаются к ракете. Пятеро астронавтов где-то там, в середине вон той группы. Толпа кричит до хрипоты. Здесь мы более чем в миле от ракеты, но сделаем все возможное, чтобы показать вам церемонию открытия. Пожалуйста, подождите, пока мы меняем объективы.

Сцена на экранах телевизоров замерцала, а затем смазалась, когда камера развернулась. Изображение снова сфокусировалось и остановилось на Дейле и окружавшей его группе. Он стоял на временной деревянной трибуне у подножия ракеты. В одной руке он держал конец веревки, тянувшейся вверх за пределы поля зрения телеэкрана.

— А сейчас мы услышим, как сам мистер Кертенс говорит через микрофон, который вы видите рядом с ним,— продолжал диктор.

Толпы вдруг выжидающе умолкли. Те, кто принес с собой портативные телевизоры, смотрели, как Дейл, улыбаясь, вышел вперед. Остальные приставили ладони козырьком ко лбам, глазея на группу людей в миле от них. Наверное, представляли себе хорошо известную улыбку, когда заговорила сразу сотня громкоговорителей.

— Все, что я мог бы сказать в ответ на такое приветствие, каким вы встретили меня, наверняка будет неадекватным. И я могу сказать от лица своих спутников и себя лично лишь одно— «Спасибо». Мы приложим все силы, чтобы оказаться достойными такого приема. Еще раз — «Спасибо»!

Он помолчал и крепче сжал свисающую веревку.

— А теперь,— добавил он,— вот моя «Глория Мунди».

Он потянул, и в первый миг, когда все затаили дыхание, казалось, что ничего не происходит. Затем чехол спал, соскальзывая по полированным металлическим бокам, и бурными волнами опустился на землю. Прежние приветственные крики были всего лишь тихим ропотом по сравнению с громовым «ура», грянувшим из толпы.

«Глория Мунди» заблистала на солнце. Она возвышалась на плоской равнине, словно чудовищный снаряд, спроектированный для артиллерии великанов; стройная масса сверкающего металла, покоящегося на треноге из трех огромных выступов, нацеливала свой тупой нос в голубое небо, куда она — если все пойдет как надо — вскоре и устремится.

А затем, удивительное дело, приветственные крики стихли. Все выглядело так, словно для массы зрителей в первый раз дошло, что пятеро стоящих на трибуне добровольно шли на почти верную смерть; что похожий на снаряд силуэт был и в самом деле снарядом — самым большим ракетным снарядом, какой когда-либо видел мир, и этот снаряд, за исключением небольшой части неподалеку от носа, где виднелись круглые иллюминаторы, начинен самой мощной взрывчаткой.

Когда толпа загомонила вновь, в ропоте ее появилась новая нота. Большое праздничное торжество сменили беспокойство и ощущение трепета. Даже флегматичный сержант Ярд ер почувствовал смену настроения.

До сих пор предполагаемый рейс лишь слегка будоражил его воображение; да и то лишь потому, что толпа, собравшаяся увидеть старт корабля, была самой большой из тех, что он видел. Теперь же он посмотрел на ракету с новым любопытством. Ну почему Земля для них недостаточно велика? Странным же должен быть человек, которому настолько малоинтересны пять континентов и семь океанов, что он желал улететь на снаряде в пустоту космоса. И какой прок кому бы то ни было, даже если они сумеют добиться успеха? Какой прок вообще когда-либо бывал от этих ракет? Даже рейс Драйверса вокруг Луны не принес никому пользы. Только зря оказались потрачены миллионы долларов, и погибли десятки хороших людей...

Сержант фыркнул и вытащил часы. Они были полезным, хотя и неточным инструментом.

— Как раз минуло полчетвертого. У них есть еще час,— пробормотал он про себя.

Его маленький сосед рискнул сделать поправку.

— По-моему, без двадцати четыре, сержант. Они скоро зайдут в ракету.

Сержант неодобрительно покачал головой.

— Зачем они это затеяли? Провалиться мне, если я когда-нибудь согласился бы лететь в одной из этих штук — даже за миллион не полетел бы. Быть национальным героем дело хорошее, но много ль тебе с того проку, если разобьешься на такие мелкие кусочки, что их никому и не найти? И уж совсем никакого проку, если с тобой будет то же, что и с беднягой Драйверсом.

— Думаю, с Кертенсом этого не произойдет,— покачал головой коротышка.— Он великий человек, и эта его «Глория Мунди» — величайший корабль из всех. У него должно получиться.

— А что, если ракета взорвется? — спросил сержант. Коротышка улыбнулся.

— Думаю, они не успеют ничего понять.

Сержант беспокойно шевельнулся.

— Но ведь нам-то здесь она повредить не может, не так ли? Гляньте, как они далеко.

— Но это расстояние рассчитано лишь на то, чтобы нас не задело огнем дюз. Если же «Глория Мунди» взорвется — ну, вспомните Симпсона в Чикаго; его ракета была вполовину меньше этой.

Несколько молчаливых мгновений сержант, почувствовавший себя вдруг очень неуютно, вспоминал Симпсона.

— Но для чего им хочется это совершить? — снова с грустью задался он вопросом.

Коротышка пожал плечами.

— Думаю, дело не столько в том, что они хотят, сколько в том, что должны. Похоже, что-то толкает их все дальше и дальше, хотят они того или нет.

Круглая дверца высоко на стенке ракеты с решительным стуком захлопнулась. Немногие счастливчики из прессы, которых допустили на маленькую площадку рядом с кораблем, затопотали, спускаясь по деревянной лестнице, и присоединились к своим менее привилегированным собратьям на земле. Чуть ли не раньше, чем последний из них убрался, бригада рабочих уже начала переворачивать площадку вместе с лестницей, забрасывая доски на грузовик. Фургоны киношников и автомобили журналистов рванули через лужайку к трибунам для прессы. От них не сильно отставали и грузовики, увозящие последних из рабочих. Пылающая в лучах заходящего солнца «Глория Мунди» осталась в гордом одиночестве.

Варне из «Дейли Фото» с негодованием оглянулся.

— Ничего сексапильного,— пробурчал он.

— Никакой женской стороны дела. Вот в том-то вся и беда с этой работой. Будь все проклято, ведь долг жены — появляться в подобное время — и приносить малыша. Народ хочет видеть снимки последний объятий. Он имеет на это право. А вместо этого его жена сидит дома и смотрит отлет по телевизору. Как можно с этим бороться? Это нечестно по отношению к нам — и к публике. Будь я на его месте, уж я бы, черт возьми, позаботился, чтоб моя жена...

— А заткнись,— оборвал его сосед.— Для чего, черт побери, существуете вы, ребята из худотдела, если не способны сделать в подобных случаях малюсенький монтаж. Завтра ты увидишь фотографию последнего прощания. Она хороша. Когда я в первый раз увидел ее на прошлой неделе, то чуть не прослезился.

Автомобили заехали в загородку. Журналисты высадились и направились к бару. Громкоговорители снова грянули «Керти, Король Облаков». Минутная стрелка на тысячах часов минула цифру двенадцать. Медленно ползли последние полчаса.

Глава 6.

Старт

— Двенадцать минут,— произнес безо всяких эмоций Дейл.

Если другие и услышали его, то никак это не проявили. Капитан ракеты посмотрел, отмечая реакции спутников на напряжение ожидания, они стояли, скопившись у круглых иллюминаторов. Из пяти человек, находящихся в этом стальном гробу, он волновался меньше всех. Долгие годы гонок на ракетопланах породили в нем способность встречать опасность в духе холодного фатализма — или, точнее будет сказать, временно замораживать естественные эмоции. Четверо других смотрели сквозь толстые литые кварцевые стекла на невзрачную равнину так, словно она самый прекрасный пейзаж на Земле.

Джефри Дуган, самый молодой из команды, почти не трудился скрыть свои чувства. Дейл сочувственно посмотрел на его ярко сияющие от волнения глаза, отметил его приоткрытые губы и учащенное дыхание сквозь стиснутые зубы. Он знал, что именно чувствует сейчас Дуган. Разве он сам не переживал все это? Ему было двадцать четыре года, как раз столько, сколько сейчас Дугану, когда он участвовал в своей первой гонке вокруг Земли, и он не забыл своих ощущений перед стартом. Паренек сделан из верного теста. Дейла радовало, что именно его избрал штурманом и помощником пилота из тысяч возможных специалистов.

Фрауд, журналист, обернулся и встретился взглядом с Дейлом, неубедительно улыбнулся, а затем снова уставился в иллюминатор. Дейл заметил, что тот нервничает. Выходит, напряжение взяло за живое и этого циничного джентльмена?

Джеймс Бернс, механик, приник к стеклу, глядя на равнину. На вид он оставался почти столь же спокойным, как сам Дейл, но раздраженно-резкие движения выдавали его состояние. Выражение лица Бернса оставалось серьезным, как на собственных похоронах.

В том, что касалось экипажа, опасения Дейла вызывал только последний член его команды. Вид лица доктора, зловеще бледного и изможденного, внушал тревогу. Решение включить в свою команду этого человека пятидесяти шести лет вызвало сильную критику, и, похоже, критика могла оказаться оправданной. И все же сожалеть теперь было слишком поздно — можно лишь надеяться на лучшее.

Доктор Грейсон поднял взгляд на ясное голубое небо и невольно содрогнулся. Ему казалось, что лицо у него холодное и влажное, и знал, что побледнел. Он считал, что его глаза за толстыми линзами очков выглядят остекленевшими. Как он ни старался, не мог унять дрожь в руках. Более того, его воображение сыграло с ним злую шутку. Оно постоянно рисовало заполненные народом городские улицы, громыхающие шумом движения, залитые яркими огнями всех цветов, мигающими и мерцающими. Доктор Грейсон вновь и вновь повторял, что если б у него хватило здравого смысла убраться из этого стального гроба, то он мог бы этим же самым вечером оказаться именно в таком месте...

Фрауд глядел через равнину, на сдерживаемую армией полицейских черную линию. На вышке для прессы виднелись маленькие темные фигурки собратьев-журналистов, с которыми он недавно попрощался. Они все сказали, что завидуют ему. Он сомневался, говорил ли хоть один из них всерьез и согласился бы поменяться с ним местами, представься такая возможность. В данный момент он сам охотно поменялся бы местами с любым из них. Фрауд повернулся и снова посмотрел на плотно сбитые толпы.

— Тысячи и тысячи их, дружно ждущих большого взрыва,— пробормотал он себе под нос.— Их, вероятно, оглушит сильнее, чем им хочется. Эй, вон кто-то с гелиографом! — он подался вперед, характерная, похожая на серп черная челка упала ему на лоб.

— Желаем удач и,— прочел он по буквам из вспышек.— Пожелание едва ли оригинальное, но доброжелательное — и оно получше, чем многие другие. Я бы не отказался держать пари, что там целая толпа тех — не исключая и моих собратьев по профессии — кто считает, что если мы взорвемся, то зрелище выйдет куда лучше, чем при удачном старте.

— Да, тут вы правы,— согласился Бернс, глухой голос которого полностью соответствовал мрачному выражению его лица.— Это те, кто считает, что виденное не стоило затраченных денег, если какой-то бедняга не разбивается в воздушной гонке. Но с «Глорией Мунди» их ждет разочарование. Я помогал ее строить, и она не взорвется.

Доктор раздраженно шевельнулся.

— Я желал бы, чтобы вы перестали толковать о взрыве. Неужели ожидание и без воображаемых ужасов недостаточно тягостно?

Юный Джефри Дуган согласился с ним. Написанное у него на лице нетерпеливое предвкушение сменилось беспокойством.

— Поддерживаю, док. Хотел бы я, чтобы мы могли взлететь сейчас же. Это подвешенное состояние выматывает меня. Сколько еще ждать? — добавил он, снова поворачиваясь к Дейлу.

— Четверть часа,— уведомил его Дейл.— Нам лучше готовиться, Дуган. Что там говорит метеовышка?

Дуган перешел к одному из других иллюминаторов.

— Скорость ветра — двенадцать миль в час,— доложил он.

— Хорошо. Для такого большой поправки не нужно,— Дейл снова повернулся к другим.— Закройте теперь ставни. Нам пора расходится по подвесным койкам.

Он включил маленькую лампочку на потолке. Ставни на иллюминаторах, тяжелые листы стального сплава, захлопнулись, и их отделанные резиной края втиснулись в пазы. Когда последнюю ставню задраили до предела и сделали воздухонепроницаемой, участники экспедиции разошлись по подвесным койкам.

Это были подвешенные на металлических штангах кушетки. Чтобы добиться максимального комфорта, их изготовили из прекрасно закаленной стали и самого мягкого ворса. Ни одна сказочная принцесса на горошине никогда не покоилась на постели и наполовину столь роскошно-податливой, как те, какими обеспечили этих пятерых астронавтов.

Они забрались без разговоров и застегнули ремни безопасности. Бледное лицо доктора стало еще белее. Под нижней губой у него собрались бисеринки пота. Дуган увидел, как неуклюже тот возится с ремнями, и наклонился к нему.

— Вот, дайте-ка, это сделаю я, док,— предложил он. Доктор благодарно кивнул и откинулся на спину, покуда сильные руки Дугана затягивали пряжки.

Механик лежал неподвижно с торжественностью каменного рыцаря на гробнице. Журналист слегка ерзал, стараясь найти самую удобную позу.

— Хорошие постели ты предоставляешь своим гостям, Дейл,— пробормотал он.— Заставляют гадать, почему ж это мы, дураки проклятые, вообще занимаемся чем-то, кроме сна.

Дейл лежал молча, не сводя глаз с секундной стрелки часов. Пальцы его правой руки уже сжимали установленный сбоку от койки стартовый рычаг. Сосредоточившись, он не показывал видимых признаков страха, волнения или беспокойства.

— Две минуты.

Напряжение возросло. Фрауд перестал ерзать. Дуган почувствовал, что сердце у него забилось чаще. Доктор подсознательно считал секунды. Даже сейчас еще не слишком поздно отказаться от полета. Если он вскочит на ноги и бросится на Дейла...

— Полминуты.

А потом-то — что? — подумал доктор. Он повернул голову. Его обеспокоенный взгляд встретился со взглядом Дутана, и он услышал ободряющий шепот.

— Пятнадцать секунд,— произнес Дейл.

Доктор погрузился в омут фатализма. Раньше или позже, а умереть придется. Так почему бы не сейчас? Он неплохо прожил отпущенный ему срок. Только бы это произошло быстрее...

— Пять... четыре... три... две... одна...

Разговоры в толпе стихли до еле слышного ропота, а потом наступила напряженная тишина, нарушаемая только неумолимо отсчитывающим время голосом из громкоговорителей. Все взгляды обратились к центру круга, дружно сфокусировавшись на сверкающей ракете. Люди едва смели моргнуть, чтобы не пропустить критический момент старта. В этот миг в душу каждому закралось некоторое понимание истинного значения сцены — волнение и гордость перед неукротимым духом человека, который стремится порвать вековечные путы: дотянуться до самых звезд.

Так отправлялись навстречу неведомым опасностям кнор-ры Лейфа, сына Эйрика; и точно так же отправлялись в путь каравеллы Колумба, страшась, что могут заплыть за край света и рухнуть в Бездну Вечности. Вполне возможно, что этот день, это 12 октября, так же войдет в историю, как поворотный пункт в истории человеческой цивилизации...

Телескопы крупных обсерваторий были наведены и готовы к работе. Их наводили и раньше. Они отслеживали хвостовые выхлопы искателей приключений с Земли, видели, как те вырываются из скорлупы атмосферы в пустоту космоса, видели как им не удавалось выдержать курс, и наблюдали начала падений, которые будут длиться месяцами, пока не закончатся, наконец, на Солнце. И теперь, в скором времени, о судьбе «Глории Мунди» расскажут огромные линзы — поможет ли астронавтам судьба, и пылающий красный диск Марса будет постепенно становиться все больше и больше, или она отвернется, и тогда ракета будет безжалостно затянута в центр солнечной системы. Прошли последние напряженные секунды. Огромная ракета рванулась в небо. Казалось, она балансировала на столпе огня, разрезая голубую синь небес, словно огромный снаряд, которым она и была. Огонь извергался из ее дюз в расширяющемся нимбе сиренево-синего пламени, похожем на хвост какой-то чудовищной кометы. И когда грохот ударил по ушам толпы, ракета уже сделалась огненной искоркой в небесах...

Корреспондент «Дейли Хейл» покинул телефон на вышке для прессы, и теперь естественное притяжение повлекло его к бару. Но прежде чем он смог до него добраться, к нему обратился взволнованный субъект в комбинезоне механика.

— Мистер Трэверс, вам нужна сенсация? — настойчиво спросил он.

— Сенсация? — переспросил он.— Нынче нет никаких сенсаций. Обо всем, что случилось, всем все известно.

— Не верьте этому,— серьезно настаивал механик.— Если вы заплатите, как следует, то у меня найдется для вас самая настоящая сенсация.

— «Хейл» всегда честно расплачивается,— проявил преданность родной газете Трэверс.— Что за сенсация? Насчет ракеты?

Механик кивнул. Поспешно оглядевшись, чтобы убедиться, что в пределах слышимости никого больше нет, он нагнулся поближе к журналисту и зашептал ему на ухо. После первой же фразы Трэверс остановил его.

— Больше никто не знает?

— Ни единой души. Положитесь на мое слово.

Две минуты спустя механик и твердо сжимающий ему руку выше локтя Трэверс неслись через площадку по направлению к специальному воздухолету «Хейл».

Глава 7.

В полете

Доктор Грейсон лежал с плотно закрытыми глазами. Он отчаянно сжимал веки, словно эти тонкие мембраны могли отрезать его от всех ощущений. Дуган лежал с открытыми глазами и слегка повернул голову, следя за Дейлом. Рычаг управления и лежавшая на нем ладонь оставались скрытыми от его глаз, но он видел, как напрягалась правая рука, когда Дейл сжимал пальцы.

Внезапно раздался рев, громкий и ужасающий, несмотря на пустотелые двойные стенки ракеты. Невидимый вес глубоко вдавил его в подушки койки. От содрогания ракеты он, невзирая на амортизирующие пружины, затрясся всем телом от вибрации, которая, казалось, вот-вот развалит его на куски. Голова у него закружилась, а потом, похоже, налилась свинцом.

Рев перекрыла новая высокая нота, пронзительный визг. Ракета со свистом проносилась сквозь атмосферу. Приложив усилие, Дуган сумел повернуть голову и посмотреть на подвешенный над Дейлом термометр. Температура внешнего корпуса уже повышалась, а указатель скорости пока миновал лишь отметку миля в секунду. Три тысячи шестьсот миль в час. Дугана внезапно охватила паника: знает ли Дейл?

Дейл не сводил глаз с большого диска, на котором имелась единственная секундная стрелка. Постепенно, в соответствии с запланированным ускорением по сто футов в секунду, он поворачивал рычаг управления. И стрелка указателя скорости постепенно клонилась в сторону увеличения. На людей продолжали давить неосязаемые силы. Стало трудно дышать. Отличные пружины и мягкий ворс стали казаться каменными: сжавшиеся внутренние органы нестерпимо болели; сердца работали с напряжением, жилы набухли. Головы горели, а в висках стучало; глаза, казалось, не помещались в глазницах.

Свист воздуха миновал порог слышимости; температура продолжала расти, но была все еще намного ниже красной отметки опасно высокой жары. Указатель скорости скользил вперед — три с половиной — четыре — четыре с половиной мили в секунду — четыре минуты после старта... Немного отстаем от графика...

Дуган перестал следить. Он не мог ясно разглядеть приборы. Ему казалось, что глаза у него вот-вот лопнут. И словно рефрен, в голове у него все повторялось: «Семь миль в секунду... семь миль в секунду...» Меньшая скорость будет означать, что оторваться от Земли не удалось[4].

Дуган, самый молодой и самый сильный, открыл глаза первым. Его сразу же сильно стошнило. Прежде чем он оправился, зашевелились и другие, проявляя схожие симптомы. Когда Дуган малость овладел собой, то первой заботой стал указатель скорости, и он облегченно вздохнул, увидев, что тот регистрирует скорость чуть выше семи миль в секунду. На самом-то деле, будь она на одну-две десятых ниже семи — это, возможно, и не помешало бы им оторваться от Земли, но коэффициент безопасности был бы тогда неприятно низок. Перевернувшись на бок, он посмотрел на Дейла, который начал немного двигаться. Как этот человек выдержал давление, доводя ускорение до нужной отметки, являлось загадкой. Кому-то, решил Дуган, надо будет изобрести автоматический контролер ускорения.

Он с величайшей осторожностью принял сидячее положение и расстегнул ремни. Ракетные дюзы теперь отключились, и корабль летел по инерции, так что никакого притяжения сейчас нет. Он отсоединил от зажимов ботинки с магнитными подошвами и обулся, прежде чем опустить ноги на пол.

Бернс оказался менее осмотрительным. Расстегнув пряжки ремней, он резко уселся на койке и со стуком столкнулся с потолком. И выругался.

— Где у тебя голова? — брюзгливо проворчал доктор. Чувствовал он себя крайне нехорошо, и его совершенно не забавляло зрелище того, как Дуган тащит механика обратно на койку.

— Не думал, что мы так скоро окажемся в зоне невесомости,— объяснил Бернс.

Доктор покачал головой.

— Никакой невесомости не существует,— резко поправил он Бернса.

— Да ну? А вот ощущение такое, словно она есть, черт дери,— неприязненно отозвался механик.

— Не обращайте внимания на дока,— посоветовал Фрауд, прервав на время возню с ботинками.— Вы действовали вполне в духе самых лучших традиций. Герои Уэллса и Верна стукались точно так же. Слушайте, нельзя ли нам открыть одну из этих ставен?

Дуган посмотрел на Дейла, все еще пребывавшего в горизонтальном положении.

— Лучше подождать приказа.

— Да все в порядке,— раздался слабый голос Дейла.— Открывайте — если иллюминаторы не разбились. Я немного полежу здесь.

Трое космонавтов энергично взялись за одну из ставен, доктор отыскал в своем саквояже шприц, прежде чем переместиться к Дейлу. Ставни отдраили с трудом. Без веса в телах, служащих в качестве рычага, каждое движение требовало точки опоры. Наконец ставню заставили распахнуться.

На фоне бархатной тьмы сияли, словно алмазы, ярким и нерассеянным светом мириады звезд. Яркие искры, бывшие огромными солнцами, одиноко горели в темноте, хотя им там было нечего освещать, и они не могли рассеять свой свет. В глубинах космоса не существовало никаких размеров, никаких масштабов. Невозможно рассмотреть, что миллион световых лет длиннее вытянутой руки. Микрокосм путался с макрокосмом.

Некоторое время никто не произносил ни слова, а затем Фрауд спросил:

— А где Земля?

— Скоро взойдет. Мы ведь вращаемся вокруг с воей оси,— сообщил ему Дуган.

Они ждали, а ярко горящие звезды медленно уплывали в стороны. Появился темный сегмент, загораживающий от глаз все прочее. Он становился все больше и больше, и вот блеснул серп Земли. Фрауд пробормотал про себя:

— Боже мой, ну разве она не красавица? Переливается, словно жемчужина.

Огромный серп Земли не обладал ясными, четкими очертаниями полумесяца. От него исходил холодноватый зелено-голубой свет. Он висел в небе, огромный и яркий, размытый, словно осыпанный пыльцой какого-то небесного цветка. Закат только что накрыл Европу, и граница ночи двигалась к Атлантике. Обе Америки застыли поблизости от внешнего края, и более значительные горные хребты все еще оставались различимыми. Было как-то странно думать, что высоко в этих горах находились обсерватории, откуда на них нацелились телескопы. И еще более странным было думать о миллиардах людей, кишащих на этом небесном теле.

Дейл и доктор пересекли отсек и присоединились к остальным. Ракета продолжала вращаться, унося Землю из поля зрения. Внезапный пылающий свет из окна застал астронавтов врасплох.

— Быстро закройте ее, а то мы все изжаримся,— приказал Дейл.

Солнце «взошло». Оно напоминало шар яркого пламени, испускавший сильный жар и блиставший слишком ярко. Дуган и Бернс дружно захлопнули ставню.

Дейл повернулся и перебрался к креслу управления, где и принялся изучать показания приборов и датчиков. Термометр показывал, что ускорение контролировалось: нагрев оставался намного ниже опасной точки. Данные датчиков воздушного давления и очистки воздуха были в порядке. Указатель скорости твердо держался на цифре чуть выше семи миль в секунду. И вплоть до той минуты, пока он не подошел к показателю уровня горючего, Дейл не находил никаких крупных отклонений. Зато перед этим прибором он остановился и нахмурился. Между его расчетами и тем, что показывал прибор, существовала заметная разница. Капитан был озадачен.

— Странно,— шепнул он стоявшему рядом Дугану.

— Ошибка невелика — кроме того, мы вышли за отметку семи миль в секунду,— ответил тот.

— Знаю, но, даже делая скидку на это, что-то идет неправильно. Это ж один из самых простых расчетов — количество энергии, требующейся для подъема данного веса с данной скоростью. Это элементарно. В этом мы не могли ошибаться. Минуточку.

Он достал из ящика калькулятор и быстро произвел кое-какие подсчеты.

— Как я понимаю, где-то между ста тридцатью и ста сорока фунтами. Так откуда же, черт побери, у нас взялся этот лишний вес, хотел бы я знать?

— Ты поднял ускорение на пятой минуте.

— Знаю. Я это скомпенсировал.— Он обратился к остальным.— Кто-нибудь из вас принес на борт что-то лишнее?

Фрауд и Бернс покачали головами. Их имущество было взвешено с точностью до унции. Доктор Грейсон слегка смутился.

— Ну? — резко бросил Дейл.

— Э... моя маленькая внучка, знаете. Она настаивала, что я должен взять талисман.— Он порылся в кармане и извлек кошечку из черного бархата. У нее был пушистый хвост и надменное выражение мордочки.

Дейл улыбнулся.

— Вероятный вес — одна унция. Мы вам это простим, док. Но не принесли ли вы, к примеру, свой микроскоп?

— К несчастью, нет. Тебе, Дейл, знаешь ли, следовало позволить мне взять его. Он мог бы нам пригодиться на Марсе.

— Так же, как и целая уйма иных вещей, но нам пришлось обойтись без них. А остальные абсолютно уверены, что у вас нет ничего лишнего?

Все покачали головами.

— Странно, зато все остальное сработало, как часы.

— Будь у вас мои внутренности, вы бы этого не сказали,— заметил Фрауд.— У меня все болит не только снаружи, но и внутри. Я серьезно сомневаюсь в том, придет ли когда-нибудь в норму мой желудок, и самая мысль о еде...— Он состроил выразительную гримасу.

— Что дальше? — поинтересовался у Дейла Дуган.

— Скорректируем наш курс и остановим вращение. Всем по койкам.

Фрауд застонал.

— О, Боже мой. Снова?

— На сей раз ничего особенного, но нас может немножко подбросить.

Двадцать минут они с Дуганом, заняв кресла управления, вновь и вновь корректировали курс, и послушный им корабль совершал серию резких дерганых движений.

— Пока все,— объявил, наконец, Дейл.— Можете теперь встать, и если хотите открыть ставню, то теневая сторона вон там.— И, повернувшись, к Дугану, добавил: — Достань-ка мне карты номер один, два и три, и мы подробно отметим курс.

Дуган покинул помещение через люк в полу. За ним тянулась металлическая лесенка. Про эту лесенку нельзя было сказать, что она вела вниз, так как в ракете теперь не существовало ни «верха» ни «низа». Жилой отсек, рубка «Глории Мунди», располагалась впереди, на носу. Пол у нее был круглый, а стены — сигарообразной формы, они слегка сближались к потолку. Дейл решил, что отдельная штурманская рубка не нужна. Полет ракеты, коль скоро удалось преодолеть притяжение Земли, это, строго говоря, вовсе не полет, а падение. Оказавшись в космосе и на правильном курсе, требуется уделять внимание лишь легким поправкам курса, для этого достаточно коротких вспышек из рулевых дюз. Поскольку корабль теоретически мог оставаться на расчетном курсе до тех пор, пока его не затормозят для посадки, Дейл счел, что отводить место для специальной навигационной рубки — напрасная потеря полезного пространства.

Вдоль стен главного помещения шли пять иллюминаторов. Между ними располагались телескопические инструменты. Они могли работать, когда ставни приходилось закрывать. Теперь, когда движение вокруг оси исчезло, можно упаковать пять подвесных коек поплотней, а к полу привинтить стол с намагниченной поверхностью и сделать другие изменения ради комфорта во время полета, который должен был продолжатся двенадцать недель.

За люком находились кладовые для продовольствия и других необходимых вещей. Батареи для освещения и отопления. Запас воздуха и ректификационный агрегат. Кабинка немногим больше стенного шкафа для применения при чрезвычайных обстоятельствах в качестве лазарета. Верстак, небольшой токарный станок и пирамида с инструментами для мелкого ремонта, и даже угол, оборудованный под камбуз — хотя трудности приготовления еды в невесомости исключали надежду на большой выбор горячих блюд.

На втором уровне и кончалась пригодная для обитания часть корабля. Дальше располагались топливные баки с тоннами взрывчатки, смесительные камеры и насосы, снабжающие топливом камеры сгорания, откуда расширяющиеся газы с ревом вырывались из дюз.

Дуган перебрался в ту часть кладовой, где хранились навигационные карты. Оттолкнувшись, он проплыл к полу. Его магнитные подошвы с легким лязгом стукнулись о поверхность, и он сразу же почувствовал себя почти нормально. Хотя невесомость и ожидалась, астронавты чувствовали себя не в своей тарелке. Дуган нагнулся и потянул, открывая длинную лицевую сторону шкафчика с картами, а затем застыл, выпучив глаза. Когда он видел их в последний раз, карты лежали, аккуратно свернутые в трубочки; теперь же большинство из них сплюснуло давление, вызванное ускорением. Удивило его однако не это, а торчащий меж складок бумаги предмет, смахивающий на носок сапога.

Несколько мгновений Дуган постоял в оцепенении, прежде чем у него достало ума опять запереть шкафчик и отправиться на поиски пистолета. Вернувшись в жилой отсек, он доложил:

— На борту заяц, Дейл.

Когда смысл замечания дошел до астронавтов, те уставились на штурмана во все глаза. Дейл пренебрежительно хмыкнул.

— Невозможно. Корабль все время охраняли.

— Но он там. Я видел...

— И его обыскали, прежде чем мы улетели.

— Говорю вам, я видел в шкафчике с картами чью-то ногу. Сходи и сам посмотри.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Дейл поднялся из-за пульта управления и протянул руку.

— Отдай мне пистолет. Я разберусь с зайцем. Теперь мы знаем, откуда взялся лишний вес.

Капитаном владел холодный гнев. Присутствие зайца вполне могло означать гибель для них всех. Не удивительно, что корабль с самого начала немного отставал от графика, и не удивительно, что уровень потребления горючего превысил ожидаемый. Дейл пролез через люк, а остальные последовали за ним. Лицевая сторона шкафчика все еще оставалась запертой. Он крутанул задвижку и резко распахнул ее.

— А ну, выходи! — приказал он.

Ничто не шелохнулось. Он потыкал среди бумаг дулом пистолета и почувствовал, что наткнулся на что-то податливое.

— Вылезай! — повторил он.

Торчащий носок сапога шевельнулся, заставив кучку карт выплыть из шкафчика. Открылся зашнурованный до колена сапожок. Заяц извивался, медленно выбираясь из отверстия ногами вперед. За сапожками последовали бриджи и куртка из мягкой кожи, и, наконец, появилось удрученное испачканное лицо. Бросив беглый взгляд на лицо, окруженное растрепанными волосами, Дейл опустил пистолет.

— Боже мой, это женщина,— произнес он тоном, в котором звучало откровенное отвращение.

— Вот те на...— вторил ему Фрауд.

— Точь-в-точь, как в кино, верно?

Девушка выбралась из шкафчика и поплыла по помещению. Не будь ее тело невесомым, она бы рухнула без сил. Потом незнакомка вытянула руку, чтобы ухватиться за опору, но не дотянулась. Глаза у нее закрылись, она по инерции плавала в воздухе.

— И что еще хуже,— добавил Дейл,— она из тех, кто начинает с обморока. Во имя неба, что мы такого сделали, чтобы заслужить подобное?

Доктор схватил девушку за руку.

— В этом ее винить нельзя. Мы все потеряли сознание, а мы ведь лежали на пружинных койках. Будет удивительно, если она ничего не сломала.

Бернс выудил из кармана фляжку.

— Дайте девушке капельку бренди,— предложил он.

Доктор нетерпеливо оттолкнул его.

— Отойди, приятель. Как ты сможешь налить жидкость в стакан, черт подери? Пошевели своими куриными мозгами.

Бернс сконфуженно отступил, глядя с озадаченным выражением лица на непроливаемое бренди.

— Полагаю, лучше забрать ее в лазарет и позаботиться о ней,— неохотно решил Дейл.— Док, хорошо бы вымыть ее. Никогда не видел никого грязней. Вероятно, она погубила часть карт.

— Лично я бы,— посоветовал Фрауд,— сначала ее умыл, а уж потом приводил в чувство. Она никогда не простит, если очнется и увидит себя такой, как сейчас. Эта часть ее выступления куда ниже киностандартов: никто пока не видел кинозвезду сразу после того, как ей стало дурно.

Глава 8.

Джоан

По возвращении в жилой отсек воцарилось тягостное молчание. Дейл застыл у пульта управления и уставился на приборы, ничего перед собой не видя, так как им овладело чувство нарастающего негодования. Бернс сидел у стола и мирно ждал. Фрауд попытался упасть на одну из коек. Делая этот небрежный жест, он забыл об отсутствии веса и завис в воздухе. Дуган подошел к одному из неза-бранных ставнями окон, изучая чудеса космоса.

Тишину нарушил Фрауд.

— Ну и ну,— задумчиво пробормотал он.— А я-то думал, что мне досталось единственное чисто мужское редакционное поручение с тех пор, как изобрели сексапильность. Это лишь показывает — даже журналист может иногда ошибиться. Знаете,— добавил он,— чего бы там ни говорили о старине Оскаре Уайльде, он был в чем-то прав.

Отвлекшись от созерцания звезд, Дуган с озадаченным видом повернулся к Фрауду.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь? — спросил он.

— Да про нечто совершенно безвредное. Всего лишь о том, что у Уайльда была теория насчет того, что природа подражает искусству. Типичное искусство наших дней — это кино. Отсюда и эта ситуация. Кто ж, кроме возросших на киноподелках Голливуда, додумался бы лететь зайцем на ракете? Поэтому...

— Хорошо,— отмахнулся от него Дейл,— но случай, похоже, далеко не так забавен, как ты полагаешь. И вся соль вот в чем: что нам с ней делать?

— Делать? — повторил Фрауд, словно эхо, ничуть не встревоженный словами Дейла.— Как что, да очень просто — за борт ее.

— Эй, послушайте...— начал было Дуган.

Фрауд усмехнулся.

— Именно. Но факт остается фактом, это единственное, что мы можем сделать. Альтернатива — к которой мы, несомненно, обратимся — вообще ничего не делать: фактически смириться с этим положением, нравится нам оно или нет.

— Будь это мужчина,— заявил Дейл,— я бы предпочел выкинуть его за борт — и это нельзя было бы назвать убийством.

— Но так как это не мужчина?..

— Ну, черт бы все побрал, а почему бы и нет? Женщина ест не меньше, и дышит не меньше. Есть какая-нибудь Действительно веская причина, по которой с ней не следует обойтись точно так же?

— Ни единой,— тут же ответил Фрауд.— Одинаковая плата за одинаковый труд, одинаковое наказание за одинаковые преступления. Вполне логичная и правильная процедура. Но никто и никогда не осуществляет ее на практике, так как в сердце каждого мужчины сокрыт рыцарь,— любезно объяснил он.

Всецело занятый данной проблемой, Дейл не обратил внимания на его слова.

— Она просто злоупотребляет своим полом, как и все женщины — вот в чем дело. Считается само собой разумеющимся, что мы не причиним ей вреда просто потому, что ей довелось родиться женщиной.

— Нет, будь к ней справедлив,— возразил журналист.— Злоупотребляет она твоим полом. Будь на «Глории Мунди» экипаж из женщин, она бы, скорей всего, оказалась за бортом. Но она рассчитывает, что ты, будучи мужчиной, поведешь себя нелогично — и что еще важнее, она совершенно права.

— Неужели ты не можешь хоть несколько минут побыть серьезным?

— Я серьезен. Я смотрю прямо в лицо страшному будущему, о котором вы, ребята, еще не подумали. К тому времени, как она пробудет здесь неделю, эта девица станет командовать всем парадом и заставит нас чувствовать себя так, словно лишний груз тут мы, а не она. Знаю я их.

— Если она останется.

— Останется-останется, не сомневайся. И я действительно не понимаю, из-за чего вы подымаете весь этот шум. Ты же отлично знаешь, что ни у кого из нас не хватит духу вышвырнуть девушку за борт, и что в итоге нам придется просто примириться со сложившимся положением.

— Совершенно верно,— вставил Дуган.— В любом случае действительно серьезный вред она уже причинила, просто отправившись с нами. Продовольствия у нас хватит на всех. И я хочу сказать, не можем же мы просто... э-э... выкинуть ее, не так ли?

Он повернулся к Бернсу, и тот молча кивнул.

Дейл отвел взгляд. Выглядел он довольно кисло. Что не удивительно для того, кто считал, что проявил слабость, столкнувшись с первой же чрезвычайной ситуацией в экспедиции. Он вышел из положения, сменив тему.

— Ну, я хотел бы узнать, кто провел ее на борт. Я знаю, что никто из вас не стал бы проворачивать подобный дурацкий фокус, но когда мы вернемся, я намерен выяснить, кто это подстроил. И ей Богу...— возвращение доктора оборвало его угрозу.

— Ну?

— Дал ей успокаивающее. Она теперь спит.

— Ничего не сломано?

— Думаю, нет. Синяков, конечно, преизрядно.

— Гм, ну, хоть в этом посчастливилось. Окажись у нас на шее еще и калека, это бы стало последней каплей.

— Думаю, на этот счет вам не о чем беспокоиться. Через день-другой она, вероятно, придет в норму.

— А пока,— заключил Фрауд,— нам остается лишь терпеливо ждать, что она выкинет дальше.

Прошло полных сорок восемь часов, прежде чем доктор Грейсон позволил капитану навестить свою пациентку и даже тогда впустил его весьма неохотно. Доктор сообщил, что она оправилась, но теперь тревожится, как ее примут на борту корабля, и это замедляет выздоровление. Он считал, что стоит пойти на небольшой риск, лишь бы решить этот вопрос раз и навсегда, чтобы девушка поняла, в каком именно положении она находится.

Дейл сразу же направился к люку. Легче будет, подумал он, провести эту первую беседу, уединившись с ней в крошечном лазарете. К своему раздражению он обнаружил, что прибыл туда не один.

— А тебе чего надо? — набросился он на Фрауда.

— Мне? Я просто пристроился в хвост,— мирно ответил ему спутник.

— Можешь вернуться к остальным. Ты мне не нужен.

— Но вот тут-то ты и не прав. Дело в том, что я официальный хроникер экспедиции — и нельзя отгораживаться от меня в тот миг, когда происходит что-то интересное.

— Ты все узнаешь позже.

— Это будет не одно и то же. Мне требуются первые слова зайца и реакция капитана. Боюсь, что у тебя неправильный подход, Дейл. Так вот, здесь у нас Романтика — с заглавной Р...

И покачал головой в ответ на недовольное фырканье Дейла.

— Точно, она самая — несмотря на то, что это звучит по-идиотски. В моей профессии это аксиома. Неожиданное появление любой девушки — это всегда Романтика. А я — представитель мировой общественности — многих тысяч миллионов людей, дружно, шумно и настойчиво требующих Романтики. Разве честно, разве порядочно будет просто из прихоти лишить...

— Ладно. Полагаю, тебе лучше пойти. Только, Бога ради, болтай, черт возьми, поменьше. Фактически, вообще не болтай — если сумеешь сделать это, не лопнув.

Капитан открыл дверь, и они втиснулись в тесную клетушку лазарета.

За минувшее время внешность зайца преобразилась чудесным образом. С трудом верилось, что девушка, лежавшая на подвесной койке и изучавшая своих визитеров спокойным оценивающим взглядом, та самая злополучная фигура из шкафчика с картами. Обоих мужчин захватил врасплох серьезный, спокойный взгляд ее темных глаз. Ни тот, ни другой толком не представляли, какой именно реакции ожидать, но уж никак не предвидели такого отсутствующего, спокойного вида. Дейл, на мгновение растерявшись, уставился на нее. И увидел овальное, загорелое до мягко-коричневого оттенка лицо, обрамленное блестящими темными кудряшками. Мелкие, тонкие и правильные черты лица; твердый рот с губами лишь чуть более красного оттенка, чем предназначалось природой, и под ним подбородок, намекающий на решительность без упрямства. И как-то незаметно ситуация изменилась, беседа с самого начала пошла совсем по иному руслу.

— Ну? — ровным тоном осведомилась девушка.

Дейл взял себя в руки. Он собирался начать с грубости, но почувствовал в заранее выбранном тоне что-то неверное.

— Я — Дейл Кертенс, и мне хотелось бы получить объяснение вашего присутствия на борту моего корабля. Во-первых, как вас зовут?

— Джоан.

— А фамилия?

Взгляд девушки не дрогнул.

— Думаю, в настоящее время это не имеет значения.

— Для меня — имеет. Я хочу знать, кто вы такая, и для чего вы здесь.

— В таком случае, вас ждет разочарование, так как я не считаю нужным называть вам свою фамилию. А если вы решите надавить на меня, то смогу назвать вымышленную. Никаких средств, чтобы проверить, у вас нет. Будем считать, что фамилия моя — Смит.

— Не будем,— резко огрызнулся Дейл.— Если вы не желаете сообщить свою фамилию, то, наверно, будете любезной объяснить, почему без спроса присоединились к нашей экспедиции. Полагаю, вы не понимаете, что одно лишь ваше присутствие могло в самом начале привести нас к катастрофе.

— Я надеялась помочь.

— Помочь?.. Вы? — Презрительный тон капитана заставил девушку покраснеть, но глаз она не опустила. В этот миг наблюдавший за ней Фрауд почувствовал, как в его памяти что-то шевельнулось.

— Я уже где-то встречал вас,— внезапно проговорил он.

Ее взгляд переместился с лица Дейла. Ему представлялось, что он уловил легкий след тревоги, но впечатление было мимолетным.

— Вот как? — произнесла она.

— Да. Я уловил это только сейчас, когда вы рассердились. Мне уже доводилось видеть вас такой. Только вот где же это было? — Он свел брови, пристально глядя на нее, но ответ ускользал. Замечательно уже и то, что он вообще вспомнил ее, выделив из тех тысяч девушек, которых встречал каждый год в ходе своей работы. Это предполагало, что они, должно быть, встречались при необычных обстоятельствах, но он, хоть убей, не мог припомнить — когда и где.— Полагаю,— продолжал Дейл,— что вы одна из тех девушек, которые думают, что им нынче все может сойти с рук. Улыбнись улыбкой кинодивы, и все будут только рады взять вас с собой, а газеты будут просто упиваться, расписывая ваши достоинства, когда вы вернетесь. Но на сей раз вы ошиблись. Я не рад, что вы с нами — никто из нас не рад — мы не хотим вас видеть...

— За исключением меня,— вставил Фрауд.— С точки зрения сексапильности, ваше присутствие будет...

— Заткнись,— оборвал его Дейл. И продолжал, обращаясь к девушке: — Я хотел, чтобы вы знали: благодаря вашему вмешательству, нам очень повезет, если мы сумеем вернуться. Будь вы мужчиной, я бы выкинул вас за борт — мне следовало бы это сделать даже с женщиной. Но позвольте мне сообщить следующее: вы здесь не будете маленькой героиней или живым талисманом. Когда потребуется выполнить какую-то работу, вы будете выполнять ее точно так же, как остальные. Вот уж точно, поможете!

Глаза у девушки вспыхнули, и тем не менее заговорила она спокойно.

— Но я, правда, могу помочь.

— Поможете вы нам, вероятно, одним — дадите Фрауду еще одну историю для его придурочной общественности. Только вы, вероятно, одновременно испортили его шанс когда-либо вернуться и рассказать ее.

— Послушайте,— негодующе начал журналист,— моя публика не...

— Помолчи,— отрезал Дейл.

Все трое умолкли. Девушка пожала плечами, но продолжала смотреть Дейлу прямо в глаза, нимало не смущенная его дурным настроением. Молчание затянулось. Она, похоже, не сознавала, что естественным шагом в разговоре должна стать какая-то реакция на сказанное. Дейл начал нервничать. Не то, чтобы он не привык к молодым женщинам, не сводящим глаз с его лица, но те, обычно, одновременно поддерживали непрерывный поток слов, сопровождаемых частными улыбками. А эта девушка ждала, когда он сам заговорит. И еще он осознал, что Фрауд находит в этой ситуации какой-то неясный источник веселья.

— Как вы проникли на борт? — задал он следующий вопрос.

— Я знала одного из ваших людей,— призналась она.

— Которого?

Она молча покачала головой. На лице у нее появилось укоризненное выражение.

— Вы подкупили его?

— Не совсем. Я указала, что если он проведет меня сюда, то будет единственным, кто об этом знает, и что «Эксцесс» или «Хейл» могут щедро заплатить за эксклюзивную информацию.

— Ну, будь я проклят. Так значит, теперь уже все об этом знают?

— Думаю, да.

Дейл беспомощно посмотрел на Фрауда.

— И ведь по-прежнему,— задумчиво произнес репортер,— все еще есть люди, которые сомневаются в могуществе прессы.

Дейл снова повернулся к девушке.

— Но зачем? Зачем? Вот что я хочу знать. На вид вы не из тех, кто... я хочу сказать, будь вы не такой, какая есть, я бы так не удивлялся, но...

Он закончил неопределенным жестом.

— Это не совсем ясно,— сказала она и в первый раз слегка улыбнулась.

— По-моему, он пытается сказать, что вы не похожи на любительницу сенсаций — что это не просто феминистическая выходка с вашей стороны,— попробовал подступиться к ней Фрауд.

— Нет,— покачала головой мисс Смит. Разметавшиеся кудряшки остались разметавшимися, вместо того чтобы упасть на свои места. Не сознавая этого странного эффекта, она продолжала: — Фактически, я бы подумала, что он по натуре куда больший феминист, чем я.

— Да, уж,— глупо потупившись, произнес Дейл, тогда как Фрауд улыбнулся.

К двери подошел доктор Грейсон.

— Вы уже закончили? — осведомился он.— Мою пациентку, знаете, нельзя утомлять.

— Вы правы, док,— согласился, поднимаясь, Фрауд,— хотя, как мне представляется, вы сильно недооцениваете способность своей пациентки к восстановлению сил.

— Что она сказала? — подступил с вопросом Дуган, когда они вернулись в жилой отсек.

— Крайне мало. За исключением того, что зовут ее Джоан Смит, и что она считает Дейла феминистом — что, конечно же, совершенно верно,— уведомил его Фрауд.

Дуган озадаченно посмотрел на него.

— Разве вы не спросили ее, зачем она это сделала...

— Конечно.

— Ну?

Фрауд пожал плечами и смахнул со лба челку.

— Похоже, эта экспедиция окажется еще интересней, чем я ожидал.— Он задумчиво посмотрел на своих спутников.— Наша пятерка и эта дамочка пробудем три месяца в тесноте на борту ракеты. Если соотношение полов не изменится, то впору будет кричать «караул, убивают». Возможно, убийства мы как-нибудь избежим, но кто его знает.

Глава 9.

Опознание

Гнев Дейла был вызван не только страхом перед последствиями присутствия девушки, но и практическими результатами добавочного веса. Эта девушка, Джоан, была неизвестной величиной, вторгшейся в его тщательно подобранный экипаж. Он видел в ней потенциальную причину эмоциональных расстройств и, вполне возможно, сопровождаемых насилием ссор, способных превратить путешествие в муку. Многонедельное пребывание в тесном замкнутом пространстве было бы и для одних мужчин достаточно суровым испытанием, потому что хотя Дейл и подобрал людей, которых хорошо знал, общался-то он с ними только в нормальных условиях. А уж как они станут себя вести теперь, он мог только гадать — и без большого удовольствия.

В конечном итоге многое зависело от характера девушки. Если она девушка рассудительная, то, возможно, им удастся пережить ее присутствие без серьезных неприятностей: если же нет... И теперь, по истечении десяти дней по земному счету, он все еще не мог ничего решить. Для всех, насколько он знал, девушка по-прежнему оставалась той же таинственной незнакомкой, какой явилась из шкафчика с картами. Она по-прежнему не называла причины своего присутствия на борту, и все же по тому, как она держалась, как проявляла характер, какие мысли выказала, Дейл сознавал, что на эту авантюру ее толкнула отнюдь не мелкая прихоть и не стремление к известности. Но если дело не в них, то в чем же тогда? Что еще могло толкнуть безусловно привлекательную девушку на такой путь? Она, похоже, не имела никаких эмоций. Общее образование у нее было хорошее, а знание астрономии — необычным; в физике она тоже разбиралась лучше среднестатистической гражданки, но и это знание не было всепоглощающей страстью, чтобы ради нее преодолеть почти непреодолимые трудности. Но должна же существовать какая-то причина...

Несмотря на ее отказ быть откровенной, Дейл признавал, что с дополнительным грузом им могло не повезти куда больше. Как указал Фрауд, с такой же легкостью им на шею могла свалиться какая-нибудь легковесная блондинка с киноамбициями. По крайней мере, Джоан была спокойной и незаметной, она выполняла любую предложенную работу. Большую часть своего времени Джоан проводила у иллюминаторов, хотя после того, как новизна путешествия притупилась, она, казалось, не рассматривала далекие звезды. Возможно, усеянная звездами чернота у нее перед глазами освобождала разум, позволяя бродить по царству фантазии. Только вот никто из астронавтов даже не подозревал, о чем она думает. На загорелом, серьезном ее лице стыла маска равнодушия. Лоб ее не хмурился так, словно она искала решение каких-то проблем, не наблюдалось никакого намека на нетерпение. Только иногда казалось, что глаза у девушки становились более темными, а мысли бродили где-то уж совсем далеко. Разговоры остальных астронавтов она пропускала мимо ушей, но изредка какое-то замечание привлекало ее внимание, и она поворачивалась посмотреть на говорившего. Иной раз возникало впечатление, что втайне, про себя, она улыбается.

Сейчас ее заставил обернуться вопрос Фрауда к Дейлу. Капитан сидел за столом — сидел в силу привычки, поскольку в состоянии невесомости и сидя, и лежа отдыха-ется не лучше, чем стоя.

— Я собирался и раньше у тебя спросить, да все как-то вылетало из головы: почему ты решил лететь на Марс? Я бы подумал, что естественной целью первых экспедиций станет Венера. Она ведь ближе к Земле, чем Марс. На полет к ней ушло бы меньше горючего. Именно туда и метил Драйверс, не так ли?

Дейл оторвался от книги и кивнул.

— Да, Драйверс пытался добраться до Венеры. Фактически, вначале я и хотел отправиться на Венеру, но передумал.

— Вот жалость-то. Во всей литературе только Марс и фигурирует. Либо мы отправляемся на Марс, либо марсиане прилетают к нам в гости. Благодаря Уэллсу, Берроузу и дюжине других авторов, у меня такое чувство, что я уже знаю эту планету. Венера внесла бы разнообразие.

— Если мы найдем на Марсе что-нибудь из романов Берроуза, то нас ждут необыкновенные приключения,— рассмеялся Дуган.— Почему ты отказался от полета на Венеру, Дейл?

— По нескольким причинам. Хотя бы потому, что о Марсе мы знаем чуть побольше. Венера под этими облаками может оказаться, скажем, огромным шаром воды. Про Марс мы, по крайней мере, знаем, что он — суша, и там у нас будет шанс поставить «Глорию Мунди» стоймя для того, чтобы отправиться в обратное путешествие. А если бы мы сели в море, это бы означало смерть. Опять же, гравитация на Марсе намного меньше, хотя с кораблем даже там придется повозиться. Не знаю почему Драйверс выбрал Венеру — вероятно, не хотел ждать противостояния Марса или что-то в этом роде. Но ты не прав, думая, что на полет к Венере понадобится меньше горючего. На самом деле его уйдет больше.

— Но Венера же подходит к Земле примерно на десять миллионов миль ближе,— возразил с озадаченным видом Фрауд.

— Но эта планета намного крупнее Марса. Чтобы оторваться от нее для полета обратно потребуется намного больше энергии. Движение в космосе не требует никакого горючего. В счет идут лишь остановка и старт, а чем больше планета, тем больше и ее притяжение, тем труднее освободиться.

— Понятно. Ты хочешь сказать, что в том положении, в каком мы находимся сейчас,— в отрыве от притяжения Земли — мы можем отправиться хоть на Нептун или даже на Плутон, затратив не больше энергии, чем для полета на Марс?

— Разумеется. Фактически, мы могли бы улететь из нашей солнечной системы в соседнюю — если ты не против провести в пути несколько веков.

— Ого,— задумчиво произнес Фрауд.

— Хотелось бы знать,— вставил, ни к кому конкретно не обращаясь, доктор,— почему мы занимаемся подобными вещами? Ведь это же на самом-то деле глупость. Ведь мы все могли бы вполне комфортно и безопасно пребывать дома. Станет ли кто-нибудь счастливее или лучше, узнав, что человек может, если пожелает, пересечь космическое пространство? И все же мы именно этим и занимаемся.

Со стороны иллюминатора раздался голос Джоан.

— Это сделает нас мудрее. Разве вы не помните, что говорил Кейвор Бедфорду в Уэллсовских «Первых людях на Луне». «Подумайте о новых знаниях!»

— Знаниях? — переспросил доктор.— Да, полагаю, это так. Вечный поиск знаний. И мы даже не понимаем, почему мы их ищем. Это инстинкт, вроде инстинкта самосохранения; примерно такой же непостижимый. Почему, хотелось бы мне знать, я все цепляюсь за жизнь? Ведь я знаю, что рано или поздно мне придется умереть, и все же делаю все возможное, чтобы это произошло попозже. А мог бы разом покончить с этой проблемой. В конце концов я свою задачу выполнил — продолжил свой род, и все же по какой-то загадочной причине хочу жить и пополнять знания. Просто инстинкт. Какой-то выверт в эволюционном процессе вызвал во мне страсть к знаниям, и в результате перед нами человек — странное маленькое создание, шмыгающее туда-сюда в поисках знаний.

— А потом это существо обнаружит, что изрядная масса этого товара не идет ему впрок,— вставил Фрауд.

Доктор кивнул.

— Вы правы. Человеческие знания трудно назвать нетленными. Полагаю, в них есть какая-то цель. Как по-вашему, что произойдет, когда в один прекрасный день человек откинется на спинку кресла и скажет: «Познание завершено»? Видите, это даже звучит-то глупо. Мы привыкли собирать знания, но не можем представить себе мира, где они все собраны и сбор закончен.

Он поднял голову, поймал взгляд Дугана и улыбнулся.

— Не надо так на меня смотреть, Дуган. Но скажите, зачем, по-вашему, мы здесь — посередине пустоты?

— Не знаю,— заколебался Дуган.— Я никогда по-настоящему об этом не думал, но у меня возникло своего рода ощущение, что люди вырастают... Вырастают духовно точно так же, как вырастают из своей одежды. Они должны расширять свой ареал обитания.

Их снова удивил голос Джоан, когда та спросила Дугана:

— Вы когда-нибудь читали «Путешествие к иным мирам» Дж. Дж. Астора?

— Никогда о нем не слышал. А что? — спросил Дуган.

— Да лишь то, что он, пожалуй, испытывал довольно схожие чувства еще в 1894 году. Насколько я помню, он говорил: «Точно Греция стала слишком мала для цивилизации греков, так и все человечество в будущем ждут исследования, по крайней мере, солнечной системы». Как видите, почти та же идея.

Доктор с любопытством посмотрел на девушку.

— И вы тоже придерживаетесь этого взгляда?

— Мое личное мнение... Не знаю. Но могу сказать, что я думала о подспудных причинах своего пребывания здесь. С меня хватает и непосредственных причин.

— Сожалею, что вы не хотите откровенно рассказать о них. Думаю, нам было бы интересно.

Девушка не ответила. Она снова повернулась к иллюминатору и уперлась взглядом в черноту, словно не расслышав сказанного. Несколько мгновений доктор задумчиво смотрел на нее, прежде чем вернуться к остальным. Подобно Дейлу, он был совершенно уверен, что на борт «Глории Мунди» ее привела не просто прихоть, но он тоже не мог подыскать никакой убедительной причины ее присутствия.

— Причина нашего пребывания здесь,— заявил Фрауд,— наверняка заключается в ожиданиях того, что мы найдем на Марсе. Док в первую очередь биолог, и его понять легко. Я, как журналист, охочусь за новостями ради них самих.

— Поверхностно, но так,— согласился доктор.— Однако я говорил о фундаментальном стремлении — об источнике того любопытства, которое отправляло поколение за поколением гоняться, казалось бы, неизвестно за чем. Полагаю, у каждого из нас есть собственные представления о том, что именно мы найдем на Марсе, но готов поспорить, что ни одна из фантазий, даже если они все осуществятся, не станет, разумно говоря, достаточно веской причиной, чтобы мы рисковали жизнью. Про свои ожидания я знаю точно. Я ожидаю найти новые виды флоры. Если найду, то буду в восторге, но — и в этом-то вся суть: окажутся ли они полезными или совершенно бесполезными? Что заставляет меня вновь задать вопрос: почему я готов рисковать своей жизнью для того, чтобы найти их?

Когда он умолк, в разговор вступил Фрауд.

— На самом-то деле, ваша причина та же, что и у меня,— сбор информации. Разница в том, что ваша информация специализированная. Все мы — собиратели информации, иначе говоря, знаний — так что теперь мы возвращаемся к тому, с чего начали.

— Ну, а что ожидаете найти вы? — спросил доктор.

— Да, в общем-то, я не знаю. Думаю, больше всего я хочу обнаружить доказательства существования расы существ, построивших марсианские каналы.

Тут вмешался Дуган.

— Каналы! Да все же знают, что это с самого начала было недоразумением. Просто когда Скиапарелли открыл их, то назвал canali, и он имел в виду русла высохших рек. Потом это итальянское слово перевели буквально и стали полагать, что он имел в виду искусственные сооружения. А он ничего такого и не подразумевал.

— Мне это известно,— холодно отозвался Фрауд.— Я проходил это в школе, как и вы. Но это не мешает мне считать их искусственными.

— Но подумай о масштабах работ. Это же невозможно. Каналы в сотни миль длиной, и многие из них шириной в пятьдесят миль. Вся планета покрыта их сетью. Такого просто невозможно создать.

— Признаю, что это колоссальный труд, но не согласен с тем, что такое невозможно. Фактически, я утверждаю, что если бы океанам Земли грозило скорое обмеление, а единственным способом получить воду стала бы транспортировка ее с полюсов, то мы бы соорудили то же самое.

— Но подумай, сколько потребуется трудов!

— Ради того, чтобы выжить, стоит потрудиться. Но если ты хочешь поколебать мою веру в теорию о том, что марсианские каналы сооружены разумными существами, то тебе надо всего-навсего объяснить их образование как-то иначе. Если у тебя есть идея, которая объяснит, каким образом природа сооружает прямые пересекающиеся рвы постоянной ширины и в сотни миль длиной, то я хотел бы о ней услышать.

Дуган обернулся за подмогой к Дейлу, но тот покачал головой.

— На этот счет у меня нет своего мнения. Не хватает информации.

— Для меня прямые линии — достаточное доказательство,— продолжал Фрауд.— Пустоты природа не терпит, разве что в космосе... Но прямых линий она не терпит везде и всюду.

— Да,— согласился Бернс.— Она не способна ни начертить прямую линию, ни работать по плану. Ее путь — метод проб и ошибок, и в уйме случаев она разбазаривает силы, действуя методом проб и ошибок.

— Значит, вы, подобно мне, ожидаете обнаружить следы разумной жизни? — спросил журналист.

— Не знаю, но это одна из тех вещей, которые я надеюсь выяснить. Хотя теперь, когда вы меня спрашиваете, должен признаться, что я никогда не понимал, почему мы должны считать, что все Божьи создания должны находиться на одной крошечной планетке.

— Тут я вас поддерживаю,— согласился доктор.— С какой стати? Мне кажется, что появление жизни — общая черта для всех планет в определенной стадии развития. Пойду и дальше. На мой взгляд, кажется вероятным, что в одной солнечной системе обнаружатся схожие формы жизни. То есть в солнечной системе вы обнаружите, что молекулы жизни везде построены на углеродной основе, в то время как в других системах протоплазма может не образоваться, хотя жизнь там существует.

— Мне этого не понять,— признался Дуган.

— Вы пытаетесь подвести меня к предположению, что на Марсе есть или были разумные существа, похожие на людей?

— Господи, нет! Я лишь предполагаю, что если там есть жизнь, то она, вероятно, не будет радикально отличаться от известных нам форм. Она будет зависеть от молекул кислорода, азота, водорода и углерода, которые идут на создание протоплазмы. А уж какие она может принять обличья, остается только подождать, чтобы увидеть.

— Какая уникальная возможность вновь возродить такой жанр, как повести путешественников,— вставил Фрауд.— Мы можем здорово повеселиться, рассказывая на Земле байки о драконах, единорогах, циклопах, кентаврах и гиппогрифах.

— Ты позабыл, что служишь в экспедиции фотографом. Ведь потребуют доказательств,— напомнил ему Дейл. Фрауд усмехнулся.

— Камера никогда не лжет, но как же много можно сделать с фотографией, прежде чем ее напечатать. Забавно будет,— продолжал он,— увидеть, который из писателей оказался ближе всех к истине. Уэллс с его желеобразными созданиями, Вейнбаум с его странноватыми птицами, Берроуз с его курьезным зверинцем, или Стэплдон с его разумными облаками? И который из теоретиков? Ловелл, который первый выдвинул идею канальной ирригации, Люйтен, который сказал, что условия на Марсе в самый раз, но только в обрез достаточны для того, чтобы там существовала жизнь, Ширнинг, который...

Внезапно он умолк. Остальные увидели, что он повернул голову и смотрит на девушку. А та отвечает ему таким же прямым взглядом, не отводя глаз. Выражение ее лица ничего не говорило. Губы девушки слегка приоткрылись. Дышала она, казалось, чуть чаще, чем обычно. Ни она, ни Фрауд не произнесли ни слова.

— Ну,— нарушил затянувшуюся паузу Дуган,— и что там говорил этот... как бишь его там?

Но астронавты оставили его вопрос без внимания. Доктор слегка хмурился, словно пытаясь что-то вспомнить.

Дейл выглядел откровенно сбитым с толку, даже Бернс что-то заподозрил. Фрауд по-прежнему не сводил глаз с лица девушки, он вопросительно поднял брови. Та какую-то секунду колебалась, затем едва заметно кивнула.

— Да,— медленно произнесла она,— полагаю, теперь они должны узнать.

Фрауд резко развернулся лицом к остальным.

— Джентльмены, тайна загадочного зайца «Глории Мунди» раскрыта. Разрешите представить, перед вами мисс Джоан Ширнинг.

Это объявление на слушателей подействовало по-разному.

— Так вот оно что,— пробормотал доктор, когда снова посмотрел на девушку. Бернс кивнул и поглядел на нее на манер человека, решившего не торопиться с суждениями. Дуган выпучил глаза, а Дейл смотрел с озадаченным выражением.

— Что все это значит? — раздраженно спросил он.

— Господи, помилуй, приятель. Ты... э-э... наверняка, не мог забыть историю с Ширнйнгом.

— Кажется, я где-то слышал эту фамилию, но почему и когда она упоминалась?

— Около пяти лет назад. Грандиозная газетная утка. Взлетела, а потом хлопнулась замертво. Ты никак не мог забыть...

— Должно быть, я был в отъезде. Точно, последнюю часть 1976 года я провел в китайской больнице из-за крушения над пустыней Гоби. Так что это была за история с Ширнингом?

Фрауд снова посмотрел на девушку.

— Мисс Ширнинг сможет рассказать об этом лучше меня.

— Нет,— покачала головой Джоан.— Я бы предпочла, чтобы сперва вы рассказали, что вам известно.

Поколебавшись, Фрауд согласился.

— Ладно. А потом вы можете добавить подробности. Насколько я помню, дело обстояло примерно так: Джон Ширнинг, член Королевского Научного Общества, доктор наук и так далее, преподавал физику в Вустерском Университете. Университет этот некрупный, и там были рады иметь такого преподавателя, потому что он являлся крупной фигурой в мире физики. Ширнинг проработал там несколько лет, и его это, казалось, вполне устраивало. И где-то осенью 1976 года он под секретом рассказал одному другу, что наткнулся на какую-то замечательную машину. Признался, что не может понять принципа ее работы. В ходе разговора он предположил, что машина уникальна и, возможно, имеет внеземное происхождение.

А друг этот оказался не таким уж хорошим. То ли он и правда подумал, что Ширнинг сошел с ума, то ли захотел создать впечатление, будто тот слетел с катушек. Так или иначе, но принялся трепаться об этом на каждом углу. Если бы речь шла о первом встречном-поперечном, то никто бы и ухом не повел, но байку-то связывали с именем Ширнинга, и люди начали проявлять любопытство. Пошли разговоры, и вскоре коллеги по университету стали приставать к профессору с расспросами, что за таинственную машину он имел в виду. Ширнинг совершил одну ошибку: он не стал все отрицать, не задавил слух в зародыше. Вместо этого он посоветовал коллегам-преподавателям не лезть не в свое дело, а заниматься своим, чего они, конечно, делать не стали. В скором времени слухи об инопланетной машине профессора дошли до прессы; журналисты принялись насмехаться.

Тогда профессора взялись за него всерьез. Сказали Ширнингу, что он превращает университет в посмешище, и потребовали, чтобы тот тотчас же публично опроверг эти россказни. Но профессор потряс их, заявив, что не может этого сделать, потому что все правда. Конечно, коллеги сделали большие глаза, они покачали головами и не поверили. И их едва ли можно винить. Поэтому что Ширнинг объявил, мол, эта штука уже почти месяц находится у него дома. И он убежден, что никто на Земле не мог бы ее создать. А если ему не верят, то он готов буквально на следующий день ее предъявить. И добавил, что покажет машину также и прессе. И пусть тогда кто-нибудь объяснит, что это за штука, и на каких принципах она работает.

На следующий день примерно двадцать пять журналистов явились на демонстрацию. Я освещал ее для «Постера». Мы все набились в одну комнату у него в доме, и профессор произнес большую и горячую речь о машине. Мы слушали, некоторые откровенно скучали, на других речь произвела серьезное впечатление. Университетские же преподаватели выглядели обеспокоенными.

Ширнинг сказал, что сейчас покажет нам машину, и как раз открыл дверь, чтобы провести нас к себе в лабораторию, но тут вбежала его дочь. Кстати, я извиняюсь перед мисс Ширнинг за то, что так долго не узнавал ее... Она вбежала со словами, что эта штука пропала.

— Вы хотите сказать, похищена? — спросил Дуган.

— Нет, дело обстояло еще хуже. Дочь сказала, что машина растворилась, распалась в лаборатории на составные части, растеклась, словно ртуть. Ширнинг ринулся в лабораторию, а остальные — за ним по пятам. Мы увидели лишь большую лужу металла на полу. Профессор чуть не обезумел...

Вы представляете, к чему это привело? Для дешевых газетенок это стало подарком. Они подняли громкий вой и рвали Ширнинга на куски на потеху публике. Ему пришлось сразу же покинуть свой пост. Карьере его пришел конец.

Если никакой машины не существовало, то озадачивал вопрос: с какой стати профессор приглашал прессу? Человеку с его положением не нужны трюки для саморекламы. Недоброжелатели решили, что профессор переработался, а на мой взгляд, он выглядел нормальным. После этого они с мисс Ширнинг исчезли, и, как всегда бывает в таких случаях, слухи быстро заглохли... Я рассказал беспристрастно, не так ли, мисс Ширнинг?

— Именно так все и произошло, мистер Фрауд. Учитывая то, что писало в газетах большинство журналистов, думаю, вы рассказали очень честно.

— Не будьте слишком суровы к журналистам. Им приходилось зарабатывать свой хлеб.

— Они зарабатывали его, ломая жизнь моему отцу.

— Мне эта история кажется полнейшей чушью,— вмешался Дейл.— Вы хотите сказать, что Ширнинг и в самом деле считал, будто машина прибыла на Землю с другой планеты?

— Если точнее,— заявила девушка,— она прибыла с Марса.

— Ну и ну,— только и смог сказать Дейл, и в жилом отсеке «Глории Мунди» воцарилось продолжительное молчание.

— Значит, вы по-прежнему настаиваете на своем? — спросил, наконец, Фрауд.

— Да, это была машина с Марса.

— Но я все равно не вижу никаких причин, чтобы пробираться зайцем на мой корабль,— заявил Дейл.— Даже если вы настаиваете, что ваша фантастическая байка — чистая правда. Есть ли жизнь на Марсе, мы выясним независимо от того, с нами вы или нет.

— Я уже говорила, что явилась помочь,— спокойно сказала девушка. — Я вам писала, но вы не ответили на мое письмо, поэтому я явилась сама.

— Писали! Боже мой! Да в тот же миг, как пресса сообщила о нашем рейсе, мне посыпались письма со всего мира. Чтобы разобраться с почтой, пришлось завести целый выводок секретарей. Они раскладывали почту кучами: кандидаты в пассажиры, мистические предупреждения, сумасшедшие изобретатели, обыкновенные психи, нищие, разные прочие. Которое было вашим? Скорее всего, оно попало в категорию «обыкновенные психи». Эта куча была самой большой.

— Я предложила свои услуги.

— И примерно миллион других людей сделали то же самое. Чем вы могли помочь?

— Я переводчик.

В отсеке снова воцарилось тяжелое молчание. Взглянув на выражение лица Дейла, Фрауд не смог удержаться от смешка.

— Послушайте, девушка,— процедил капитан, когда обрел дар речи,— вы пытаетесь сыграть со мной в какую-то игру? Если так, это не очень смешно.

— Я говорю совершенно серьезно.

— Ясно, письмо было от «психа обыкновенного». Могу я в таком случае спросить: в каком университете выдают дипломы лицам, владеющим разговорным марсианским?

Джоан не смутилась, она продолжала смотреть в лицо Дейла. И медленно произнесла:

— Это тоже не смешно, мистер Кертенс. Я не умею на нем говорить, зато умею писать! Мне кажется, что я единственный человек на Земле, кто это умеет. Хотя, возможно, я ошибаюсь.

— Не увиливайте,— заявил Дейл.— Я вполне готов поверить, что вы единственная в своем роде.

Девушка долго изучала его взглядом.

— В марсианском письменном — да,— сказала Джоан.— Тема эта — щекотливая, и вы поупражнялись в остроумии. Полагаю, что теперь, когда вы облегчились на свой лад, то к вам вернулись способности контролировать свой мозг.

— Молодчина! — восхищенно пробормотал Фрауд.

Дейл покраснел. Открыл было рот, затем захлопнул.

Видимо, посчитал, что лучше промолчать.

— Мисс Ширнинг,— сказал Фрауд,— я был на той встрече в доме вашего отца. И не думал, что вышла смешная история, как полагало большинство других. Я слишком хорошо знал репутацию вашего отца, чтобы считать его поведение розыгрышем. Кроме того, я внимательно наблюдал за ним. И у меня не возникло сомнений, что он верит в каждое свое слово. Но после сокрушительного провала с демонстрацией машины, ничего нельзя было поделать. Куда подевалась машина? Если это был розыгрыш, то в чем он состоял? Вы же ничего не объяснили!

— Что проку было рассказывать? Мы потеряли единственное доказательство — саму машину. Все, что мы могли сказать, послужило бы новой пищей для насмешек!

— Машина! — взорвался доктор.— Вы все время твердите о какой-то машине. Господи Боже, девушка, есть тысячи разновидностей машин, от швейных до механического экскаватора. Чем была эта ваша машина, преподающая язык? Своего рода телетайпом?

— Нет. Нечто, не похожее ни на что известное. Если вам действительно интересно, могу рассказать.

— Конечно, интересно. Если вы рассказываете правду, тогда что же вы нашли? Если ничего, то мне интересно ваше психическое состояние. Единственное, в чем я сейчас уверен: это не розыгрыш. Иначе бы вы здесь не оказались. Рассказывайте.

— Ладно,— согласилась она. Порывшись в кармане, Джоан извлекла полдюжины карточек и выложила их на стол.— После того, как машина самоуничтожилась, остались кадры из снятого нами фильма. Вот они.

Доктор взял фотографии. Фрауд подошел сзади и посмотрел через его плечо. На заднем плане он узнал дом Ширнинга в Вустере, а предмет на лужайке перед ним удивил репортера. Предмет имел корпус, похожий на гроб, в горизонтальном положении его удерживали четыре пары ног. Четыре снимка были сделаны с разных сторон, чтобы машину можно было хорошо рассмотреть. На пятом рядом с ней стояла Джоан Ширнинг. Этот снимок позволял оценить длину корпуса примерно в шесть футов. На следующей фотографии Фрауд разглядел сложное расположение линз и приборов на передней панели машины. Последний снимок позволял рассмотреть машину сбоку: к корпусу подсоединялись два отрезка, похожих на армированный шланг.

Журналист вернулся к фотографиям, где объект был снят целиком. Он увидел, что на двух боковые «шланги» свернуты в кольца и прижаты к корпусу машины, а на других вытянуты, словно они размахивают в воздухе.

— Боже,— задумчиво произнес Фрауд.— Так вот, значит, как выглядела в натуре эта великая «чтозаштука».

— И что же она делала? — спросил доктор.— Для чего она предназначалась? Люди не делают машины просто потому, что им так хочется. Они создают их, чтобы использовать для какой-то цели.

— Именно так,— призналась Джоан,— мы с отцом и думали. А делать машина могла очень многое. Хотя отец считал, что главное назначение нашей машины — связь.

Дейл молча протянул руку и сгреб фотографии.

— Не расскажете ли вы нам все с самого начала? — спросил доктор, повернувшись к девушке.— И уж тогда мы посмотрим, что можно об этом сказать.

— Поддерживаю,— добавил Фрауд.

Джоан взглянула на других астронавтов. Те промолчали. Дейл озадаченно смотрел фотографии. Дуган избегал встречаться с ней взглядом. Бернс сохранял уклончивый вид.

Джоан решилась.

— Расскажу, но при условии, что вы не будете перебивать и подождете с вопросами до конца рассказа. Двое из пяти мужчин кивнули.

Глава 10.

Рассказ Джоан

Двадцать третьего сентября того года отец отправился в Малверн по какому-то делу. Уже смеркалось, когда он возвращался по шоссе к Вустеру. Расстояние, как вам известно, там невелико, не больше десяти миль. А от нашего дома и того меньше, мы жили на малвернском конце Вустера. Отец проехал примерно треть пути и притормаживал на крутом повороте, неудобном из-за перекрестка с сельской дорогой, когда услышал испуганный крик. Справа со двора фермы выбежал какой-то человек. Отец еле-еле успел затормозить. Одновременно раздался громкий цокот копыт, и из ворот с шумом вырвались, испуганно храпя, две рослых ломовых лошади. При виде автомобиля они шарахнулись в стороны, и одна отвернула, зато другая врезалась, помяла крыло и разбила фару. Лошадь пошатнулась, а затем галопом унеслась прочь.

Отец, вполне естественно, был сильно раздосадован. Не только от того, что пострадал автомобиль, но и потому, что лишь случайно избежал наезда, в котором был нисколько не виноват. Он мельком заметил испуганное лицо человека, когда тот пронесся в свете фар. Лошади, несомненно, тоже бежали в страхе. Отец выключил мотор и прислушивался, как стихает, удаляясь по дороге, цокот копыт. Он выбрался посмотреть, в чем дело. Повреждения автомобиль получил поверхностные, они вряд ли бы помешали продолжить путь, но отец решил пожаловаться фермеру. К этому времени дневной свет почти исчез, и ему казалось, что вокруг темно, хоть глаз коли. Он пересек половину двора, прежде чем заметил ту машину.

Она стояла неподалеку от навозной кучи. Отец удивился, что не заметил ее сразу же, как миновал ворота. На фоне темных сараев полированный металл блестел с такой яркостью, какой невозможен для сельхозмашин. Отец остановился и уставился на нее, замечая все больше деталей по мере того, как глаза привыкали к сумраку. Увиденное его заинтриговало. Не понимая назначения машины, он из любопытства подошел поближе. Достаточно странно, но отец не подумал, что именно ее испугались человек и лошади.

Ну, я показывала вам фотографии этой машины. На что она похожа на первый взгляд? Отец обнаружил ее в полутьме и заранее считал сельскохозяйственным орудием, хотя и не мог сказать, что это такое. Стоял похожий на ящик корпус на восьми коленчатых опорах. По бокам ящика имелись какие-то шланги, свернутые в спирали. В угасающем свете поблескивали линзы. Отец обошел машину кругом, испытывая все большую озадаченность. Он не обнаружил никаких средств управления и, самое таинственное, не мог и представить, что за работу могла бы выполнять машина, коль скоро ее удастся запустить. Ему также показалось странным, что такую новенькую машину оставили под открытым небом и даже не зачехлили.

Отец подошел и коснулся корпуса. Металл казался совершенно холодным, но ему почудилось, что он почувствовал легчайшую дрожь вибрации, словно работал плавно вращающийся гироскоп. Он приложил к корпусу ухо и прислушался. Кажется, внутри что-то слабо бренчало. И тут одна из металлических спиралей развернулась и вытянулась, словно щупальце. Это повергло отца в шок не только от неожиданности, но и потому, что не раздалось ни стука, ни бряка. Отец отступил на несколько шагов, думая, что случайно задел какую-то кнопку, и теперь гадал, к чему это приведет. Вот тут-то он и понял, что же напугало лошадей. Внезапно эта штука шагнула к нему...

Отец, думаю, не менее храбр, чем большинство людей, но и не храбрее их. Он поступил так же, как поступило бы большинство: бросился бежать. А машина последовала за ним. Он слышал, как топочут за спиной ее металлические ноги.

Прыгнув в автомобиль, отец завел мотор. Когда двигатель взревел, он врубил передачу и включил сцепление. Но автомобиль не рванул с места, как ему полагалось бы, а едва пополз. Его, казалось, что-то удерживало. Внезапно раздался треск, и отца бросило вперед. Он оглянулся, но ничего на темной дороге не увидел. Зато через боковое окно автомобиля обнаружил, что заднее крыло оторвано напрочь.

Вскоре автомобиль достиг максимальной скорости и уносился все дальше по шоссе. Страх отца немного поутих. Фактически, ему стало стыдно: он, образованный человек, прореагировал на неизвестную машину, как тот работяга и лошади. Он сказал себе, что нельзя просто сбежать. Для того чтобы сохранить самоуважение, нужно было вернуться и выяснить, что же это за машина такая. Отец притормозил, случайно взглянул направо и увидел, что машина бежит по шоссе вровень с автомобилем.

Он вцепился в руль, автомобиль вильнул и заехал на поросшую травой обочину. Отец сумел вырулить обратно на шоссе, всего на несколько дюймов разминувшись с телеграфным столбом, а затем бросил украдкой еще один взгляд, надеясь обнаружить, что ошибся. Машина не померещилась, она по-прежнему бежала вровень с ним.

Вот тогда он действительно запаниковал. Надавив до отказа на акселератор, он пустил автомобиль во всю прыть. Спидометр метнулся за цифру семьдесят, и несколько секунд отца занимало только одно — как бы не слететь с дороги. Лишь добравшись до прямого отрезка шоссе, он оглянулся. Оказалось, что машина мчится, уравняв скорости. Тут как раз появился встречный автомобиль. Машина блеснула в лучах фар и чуть отстала, чтобы пропустить встречный транспорт. Отец сделал отчаянное усилие, пытаясь выжать из своего автомобиля еще несколько миль, но это ничего не дало, бегающая машина снова поравнялась с ним.

На дорожке около дома пришлось притормозить. Она была достаточно узкой, машина снова отстала, и отец какое-то время надеялся, что та сдалась. Возле дома он резко затормозил, и прежде чем заглох двигатель, выскочил из автомобиля и кинулся к передней двери. Позади раздавался шорох бегущих по гравию ног. Отец обернулся, но слишком поздно: когда он закрывал дверь, эта штука уже на полкорпуса пересекла порог. Она просто оттолкнула отца в сторону и ворвалась в дом.

И там она остановилась. Мы оба сперва страшно испугались, я и теперь не понимаю, почему мы не побежали куда-то за подмогой. Полагаю, мы боялись, что она будет гнаться за нами в темноте. Лучше уж оставаться с ней в доме. Дома, по крайней мере, горел свет, и мы видели, что она делает.

А она ничего не делала. Отец беспомощно смотрел на машину. Он велел мне ближе не подходить и рассказал, что же произошло. Выслушала я его немного недоверчиво и предложила выпить капельку бренди. К моему изумлению, когда мы пошли в столовую, машина последовала за нами.

Бренди помогло отцу восстановить душевное равновесие и в какой-то мере избавило от страха. В конце-то концов чем бы там ни была эта штука, она не казалась опасной. Она была только совершенно непохожа на все наши представления о механизмах. Машина, способная бегать со скоростью семьдесят миль в час, уже поразительна, но и это не все. Насколько мне известно, никто на Земле пока не умел создавать такие гибкие металлические щупальца, которыми она пользовалась вполне осмысленно. И тут случилось самое невероятное — она заговорила. С одной из мембран, размещенных около передних линз, донеслось странное металлическое дребезжание...

Джоан умолкла и посмотрела на слушателей. Никто не сказал ни слова.

— Эта штука пришла к нам в дом и не собиралась его покидать,— продолжила девушка.— Через некоторое время мы уже не пугались, когда она приближалась к нам. Решили, что она не опасна. Отцу стало стыдно за прежние страхи, он недовольно ворчал, коря себя за испуг. «Чем я лучше дикаря? — спрашивал он.— Первая моя реакция на непонятное — суеверный страх. Точь-в-точь как у дикаря, который впервые видит автомобиль...»

Так он рассуждал, пока не восстановил самоуважение. Машина уже пугала его не больше, чем заводная мышка.

Зато его интерес возрос почти до одержимости. Отец боялся, чтоо машине прознают другие люди и заберут прежде, чем он разберется, как она устроена. Лишь единственный раз отец по неосторожности поделился с коллегой. Что из этого вышло, вам рассказал мистер Фрауд.

Отец проводил с машиной все свободное время, пытаясь хоть что-то выяснить. Один раз он даже снял верхнюю часть корпуса, осмотрел находящийся внутри механизм, но ничего не понял. Он не нашел даже двигателя. Ничего, хотя бы отдаленно на него похожего. Когда он принялся осторожно копаться внутри, машина развернула одно из щупалец, мягко оттолкнула отца в сторону и сама установила на место крышку.

Что касается меня, то я и не пыталась понять. Я просто принимала машину как загадку. Свой страх я потеряла позднее отца, но через несколько дней обнаружила, что теперь думаю о ней как о своего рода большой собаке. Да, очень умной большой собаке!

— А чем же ее считал ваш отец? — не удержавшись, впервые перебив ее Фрауд.

— Он очень скоро начал думать, что машина является механизмом, которым управляют дистанционно. Машина обладала несколькими видами чувств. Она видела, слышала и, определенно, обладала чувством осязания. Звуки, исходившие из ее мембраны, являлись чем-то вроде речи, хотя мы ничего не понимали. Отец вбил себе в голову, что машина прислана для связи между нами и ее создателями. Что она, по существу, приемо-передающая станция. Он выдвинул идею, что условия на Земле непригодны для создавшей ее расы, хотя та и нашла способ пересекать космическое пространство. Поэтому создатели машины отыскали вот такой способ обойти трудности.

Исходя из своей теории, отец принялся работать над созданием двусторонней связи. Когда мы обнаружили, что овладеть устным языком — дело безнадежное, то начали работать со схемами и знаками. Мы убедили сами себя, что происходит она с Марса, но не понимали, что за космический корабль привез ее. Постепенно мы научились с большими трудностями понимать ее письменный язык. Но надеялись, что вот-вот общение станет беглым. Тут-то машина и самоуничтожилась...

Джоан закончила рассказ, и некоторое время мужчины, испытывая дискомфорт, молчали. Каждый ждал, когда заговорят другие. Девушка смотрела им в лица, сохраняя непроницаемое выражение. Первым не выдержал Дейл. Он заговорил холодным и презрительным голосом.

— И значит, у вас нет других доказательств, кроме этих? — Он указал на фотографии.

— Никаких,— спокойно ответила Джоан.

— Ну, в свое время я наслушался немало сказок, но эта...— Он оставил фразу незаконченной. И когда продолжил, заговорил уже другим тоном: — Бросьте, вы теперь здесь, и обратно вас отправить нельзя, так почему бы не сказать правду? Кто ввел вас в эту игру? Кинокомпания, агентство новостей, кто это подстроил?

— Никто меня не «вводил в игру». Я хотела отправиться на Марс и отправилась. Об этом никто не знал, кроме того, кто мне помог. Я даже отцу не сказала — оставила для него письмо.

— Послушайте, я не собираюсь тянуть из вас клещами каждое слово, просто хочу знать, кто за этим стоит.

— А я вам отвечаю, что никто! — какой-то миг она прожигала его взглядом. А затем, сознательно сдерживая гнев, продолжила: — Я скажу вам, почему я здесь. Потому, что намерена очистить доброе имя отца. Нас заклеймили, как лжецов. Его выбросили с работы. Нам пришлось сменить фамилию и уехать туда, где нас никто не знал. Последние четыре года мы прожили в ссылке в одной злосчастной деревне посреди гор Уэльса. Если случалось встретить тех, кого мы знали в прежние дни, то почти никто из них не желал с нами разговаривать. Они либо считают нас мошенниками, либо ухмыляются и вертят пальцами у виска. Когда появился шанс доказать, что мы были правы, я решила его не упустить. Я намерена убедиться в нашей правоте, и сообщу об этом всему миру, когда мы вернемся.

— Молодчина,— одобрительно сказал Фрауд.

Дейл резко повернулся к нему.

— Господи Боже! Не хочешь же ты сказать, будто веришь в эту безумную байку? Из всех чертовых россказней, какие я когда-либо слышал — эта самая неубедительная. Да я сам, наверное, могу в десять минут сочинить байку получше.

— Точно. Я тоже. Так же как и мисс Ширнинг. Так же как любой. И это весьма веская причина верить ей.

Дейл презрительно хмыкнул.

— Я полагаю, вид плохо построенного дома убеждает тебя, что у строителя были первоклассные материалы, а раз дом неладно скроен, значит — крепко сшит,— язвительно сказала он.

— Неудачная аналогия. Я знаю, что тебя гнетет. И ты тоже, только не признаешься в этом. Тебя терзает мысль, что если поверить мисс Ширнинг, то придется признать, что нечто или некто уже пересек космос в противоположном направлении. Тогда твоя «Глория Мунди» потеряет приоритет.

— Вот как? Позволь кое-что тебе сообщить. Ты веришь в эту чушь потому, что провел столько времени за писанием романтической тошнятины для недоумков, а тот разжиженный комочек мозга, какой у тебя есть, давно протух. Можешь отправляться к черту. Меня тошнит от этой чепухи!

Он пролез в люк и закрыл его за собой.

Фрауд посмотрел на Джоан и усмехнулся.

— Про меня не в бровь, а в глаз.

— Что он станет делать? — спросила девушка.

— А что он может сделать? Через некоторое время остынет. Так вот, Джоан, просто чтобы окончательно завершить разговор. Как насчет того, чтобы преподать мне первый урок литературного марсианского?

Глава 11.

На полпути

Обитатели «Глории Мунди» привыкли к установившемуся порядку. Они по привычке делили свое время на дни и часы по земному счету, частоту трапез и период сна определяли по хронометру. Возможность говорить «сегодня утром» и «сегодня вечером» смягчала чувство оторванности и давала ощущение реальности путешествия в космосе. После того как пропала первая новизна, вид окружающей черноты и далеких неизменных созвездий действовал угнетающе. Не верилось, что они летят сквозь космическое пространство со скоростью семь миль в секунду. Казалось, что за пределами ракеты все застыло в состоянии спячки.

Избежать скуки оказалось непросто. Астронавты начали думать о ней, как о злой силе, которая только и ждет, чтобы наброситься на тебя в любой миг, принося мысли о бесплодности этого фантастического путешествия. Скука стала для экипажа врагом номер один. За первую же неделю она научила, что стоит ей дать поблажку, она стремительно заразит всех и вызовет всплеск антиобщественных эмоций.

Джоан развеяла скуку, когда согласилась обучать Фрауда знакам, которые, по ее утверждению, являлись марсианской письменностью. Скоро интерес к этому занятию проявил и доктор. Дуган недолго побыл в роли беспристрастного зрителя, признал, что изучение письменности поможет провести время, и присоединился к ученикам. Фрауд и доктор часто вступали в спор, это замедляло процесс обучения, но ничуть не вредило делу. Времени на обучение тому немногому, что знала девушка, у Джоан хватало с избытком. Когда случался такой спор, они с Дуганом молча слушали, лишь изредка подбрасывая слово-другое, чтобы подхлестнуть спорщиков.

Когда астронавты получше узнали девушку, беспокойство Дейла стало менее острым. Хотя он все еще не понимал, что за сила толкнула ее на полет зайцем, но пришел к выводу: девушка неопасна. Наверно, лишь Фрауд понял, что беспокойство Дейла не столько необоснованно, сколько направлено не по тому адресу.

Сама Джоан воспринимала ситуацию четче Дейла, хотя и понимала меньше, чем Фрауд. Но ее мысли были устремлены к одной-единственной цели. Все, что находилось в стороне от этой прямой линии, казалось ей ничего не значащим пустяком. Она преуменьшала последствия своего появления на корабле, помня лишь о реабилитации отца и себя самой. На время экспедиции она отложила в сторону все личное, намереваясь стать лишь инструментом правосудия, как будто можно забыть, что она женщина.

Она отводила себе роль равной и изо всех сил пыталась ее сыграть. Но механик и Дейл наглядно показали, что нельзя относиться ко всем мужчинам совершенно одинаково. Дейл по-прежнему держался с ней недружелюбно, а иногда и агрессивно, в то время как Бернс дополнял свое безразличие налетом пренебрежительности. И она не могла относиться к ним, как к трем остальным, с которыми общалась. Репортер ей верил. Доктору и Дугану хватало такта рассматривать ее рассказ как гипотезу, которая будет доказана или опровергнута.

Капитана раздражало, что его мнение не могло поколебать Джоан. Она продолжала говорить о своей байке, как о факте; факте необычном, но не фантастическом. Самые острые шпильки Дейла разбивались вдребезги, девушка не проявляла слабости, пытаясь отвечать тем же.

Фрауд и Грейсон нашли новую пищу для спора. В ходе урока они слово за слово перешли к обсуждению сравнительных достоинств иероглифического и алфавитного письма. Спор возник из-за попытки классифицировать марсианскую письменность, но вскоре достиг той стадии, на которой Фрауд страстно утверждал превосходство иероглифики, хотя знал о ней крайне мало, а доктор защищал алфавит.

— Взять, например, Китай,— говорил, размахивая руками, Фрауд,— страну с сотнями диалектов. Так вот, при алфавите любому человеку, желающему писать для всей страны, пришлось бы изучать все эти диалекты и языки, а потом переводить свой текст, тогда как при иероглифике, между прочим...

— Ему приходится усвоить тысячи иероглифов,— блестяще парировал доктор.

— ...образованные люди по всей стране могут общаться друг с другом независимо от своего языка. Если бы Европа вместо того, чтобы пользоваться двумя или тремя алфавитами, писала только иероглифами, то скольких недоразумений удалось бы тогда избежать! Подумать только, какие бы открылись возможности для международного общения.

— Что-то не припомню, чтобы в Европе было намного меньше недоразумений, когда все образованные люди говорили и писали на латыни,— заметил доктор.— И мне кажется, что иероглифы не только более ограниченные средства выражения, чем слова, они даже скорее приводят к неверному истолкованию. Более того, разве Китай в его нынешнем застойно-болотном состоянии может служить рекламой чему бы то ни было? А вот когда китайцы перейдут на алфавит...

— Им также придется изобрести своего ряда китайский эсперанто. Если они этого не сделают, то все книги придется переводить на дюжины языков и...

— Эй! — перебил Дейл.— Оставьте-ка на минутку в покое Китай и подумайте о том, где мы находимся.

— Ну,— осведомился Фрауд,— и где же мы находимся?

— Я вам объясню. Мы тут ровно на половине пути.

По какой-то причине все поднялись и стояли, вглядываясь в знакомую темноту за иллюминаторами.

— По-моему, все то же самое,— пробормотал, наконец, Фрауд.— Помню, схожее чувство обмана, когда я в первый раз пересек экватор, хотя тогда мы это дело отмечали,— с намеком добавил он.

Дейл с видом фокусника извлек из-за спины бутылку виски. Высоко поднял ее и похлопал ладонью.

— Прихватил специально для такого случая,— сообщил он.

Все наблюдали, как он откупоривал бутылку. Поведение жидкостей в невесомости все еще завораживало их, а сегодня — в особенности.

Держа открытую бутылку горизонтально, Дейл направил ее на Джоан и слегка хлопнул по донышку. Из горлышка выплыло небольшое количество виски, поболталось, а затем сложилось в маленькую янтарную сферу, которая медленно поплыла через отсек. Джоан мягко остановила ее ладонью, оставив висеть перед собой.

— Док,— сказал Дейл, снова стукая по донышку бутылки.

Через шесть минут перед всеми шестью членами экспедиции плавало шесть полупрозрачных золотистых шариков. Дейл выпустил бутылку, и та уплыла прочь.

— За дальнейшие успехи,— предложил он тост.

Все приложили губы к жидкости и всосали ее в рот.

— Ах! — промолвил Фрауд.— Впервые за шесть недель. Никогда раньше так долго не соблюдал сухой закон. А раз одно из преимуществ питья здесь состоит в том, что посуда не нужна, и мыть ее не надо, то как насчет — еще по одной?

Джоан утекла в закуток, предназначавшийся под лазарет, который стал ее каютой. Небольшое празднество напомнило ей о статусе шестой лишней. Неуютное ощущение, что хотя она и летит на корабле, но в экипаж не входит, побудило ее удалиться. Девушка выпила один шарик, зная, что если откажется, то Фрауд и доктор станут настаивать. После сочла, что вольна уйти. Она вытянулась на койке, пристегнула одеяло, чтобы вызвать ощущение веса, и лежала, прислушиваясь к звукам приглушенных голосов.

А в жилом отсеке бутылка в третий и последний раз прошла по кругу. Дейл сделался непривычно разговорчив, и Фрауд с тихим весельем наблюдал, как он, доктор и Дуган с энтузиазмом хлопают друг друга по спине. Бернса, похоже, даже угощение в виде виски не смогло развеселить. Тот сидел отчужденно, словно остальных не существовало. Внезапно он икнул, направился к люку и закрыл его за собой. Дуган рассмеялся.

— Видели? А еще шотландец. Я думал, они начинают употреблять виски с молоком матери.

— Ну, все мы давно не тренировались,— отозвался Фрауд, задумчиво остановив взор на закрытом люке.— Фактически, я совсем не уверен, что мой желудок приемлет чистое виски точь-в-точь так, как бывало. Честно говоря, я чувствую себя немножко...— Он сконфуженно улыбнулся.— Возможно, безопасней будет...— Он не закончил фразу, когда тоже направился к складу.

Дуган снова рассмеялся.

— А еще журналист. Не говори, что следующим захмелеешь ты, Дейл.

Дейл покачал головой.

— Вероятно, все дело в невесомости,— предположил доктор.— Из-за нее, должно быть, возникает много побочных эффектов. Хотя должен сказать, что я-то чувствую себя совершенно нормально.

Стоило Фрауду закрыть за собой люк, как улыбка его исчезла. Бернса на складе не было. Ступая настолько тихо, насколько позволяли металлические подошвы, репортер прокрался к маленькому лазарету и распахнул дверь. Помещение казалось переполненным, но он сумел проскользнуть внутрь.

— Привет! Как интересно,— заметил он.

Бернс из-за отсутствия веса столкнулся с некими трудностями. Удержать мускулистую молодую женщину, пусть даже ее сковывало покрывало койки, оказалось весьма сложно. А рука, затыкавшая ей рот, встретилась с очень острыми зубами.

Бернс повернул голову, прожигая Фрауда злобным взглядом и тяжело дыша. —- Проваливай! фрауд покачал головой:

— Окончательное решение за хозяйкой.

— Проваливай,— повторил Бернс. Но Фрауд не шелохнулся.

— Ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

Механик выбросил вперед большой кулак. Фрауд отдернул голову в сторону, и костяшки пальцев врезались в металлический дверной косяк. Прежде чем Бернс смог шевельнуться, Фрауд сделал два стремительных коротких тычка кулаком в его живот. Бернс крякнул от боли и сложился пополам.

— Быстро и аккуратно,— пробормотал Фрауд.— Извинись.

Он оторвал магнитные ботинки от пола и отбуксировал механика на склад. Там он открыл люк и вытолкнул его в жилой отсек.

— Эй, док,— позвал он, когда фигура механика, все еще ловящего воздух открытым ртом, проплыла в отсек.— Для вас работенка. Похоже, ему что-то противопоказано.— Он закрыл люк и вернулся к Джоан. Та все еще лежала на койке и подняла взгляд, когда он вошел.

— Спасибо вам огромное, — поблагодарила она.

— Пустяки,— отмахнулся он.— Спасение от участи хуже смерти — моя специальность. Я на этой почве не раз рисковал... Был один случай с девушкой в Сан-Франциско, после оказалось, что тот парень был ее мужем. Вот уж чего никак нельзя было подумать.— Он умолк.— Что-нибудь пострадало?

— Пуговицы с рубашки сорваны, в остальном, думаю, ему досталось гораздо больше. И надеюсь, рука у него болит. На вкус она отвратительна.

— М-м, мне бы тоже не понравилось. Эти механики, знаете ли. Пропитались за долгие годы машинным маслом и все такое.

— Как вы узнали, что он затеял? — с любопытством спросила она.

— А, этакое сальное, угрюмое выражение у него в глазах. Я этого ожидал. Фактически, я ожидал этого раньше.

— И были правы,— сказала она.— Только в прошлый раз дело происходило на складе, и я находилась в более выгодном положении. Сумела увернуться и улизнуть обратно в жилой отсек.— Она задумчиво посмотрела на него.— Что-нибудь еще?

— Ну,— уклончиво сказал Фрауд,— раз уж вы завели об этом речь, то я припоминаю, что в последние четыре дня на лице у Дейла появилась странная на вид царапина. Он упомянул, что неудачно побрился, и плохо отнесся к моему вопросу: всегда ли он пользуется для этой цели циркулярной пилой?

— В то время он казался очень раздосадованным,— кивнула Джоан.

Они посмотрели друг на друга. Фрауда восхищало ее спокойствие.

— Неудобно быть женщиной,— предположил он.

— На корабле это мешает,— согласилась она.— Интересно, отстали бы они, если бы я сказала Дейлу, что любовница Бернса, а Бернсу — что любовница Дейла?

Фрауд подчеркнуто покачал головой.

— Нет, это не помогло бы. С Дейл ом это может сработать. Но Бернс такой тип, который сочтет, будто это означает, что вы легко доступны. А если не так, то в любом случае возникнет напряженная атмосфера. Они окажутся на ножах, но, вероятно, так или иначе выяснят, что вы обманываете их обоих... Как только я увидел на борту женщину, сразу понял, что путешествие будет интересным,— добавил он.

— Прекратите! Я вот готова забыть на двенадцать недель, что я женщина; почему они не могут сделать того же?

— Наверное, вы не так преуспели, как вам думается. Кроме того, они оба с самого начала негодовали, что вы пробрались на ракету. Вот в наших друзьях и взыграли половой антагонизм, желание господствовать и остальной стандартный набор. Покуда вы отшиваете их, они будут вас донимать. Во всяком случае, Бернс будет. А если не станете, они будут вас презирать.

— Чудо как ободряюще, не правда ли? — усмехнулась она.

— Конечно, я мог бы спать в хранилище,— предложил он.

— И таким образом ввести еще одного старого друга — близость? Нет, это не пойдет.

— Я боялся, что так и получится. Знаете,— продолжал он,— вы пытаетесь совершить невозможное. Как вы можете с вашей фигурой и лицом всерьез ожидать, что пятеро нормальных мужчин двенадцать недель кряду... А, ладно,— оборвал он себя.

Примерно через двадцать минут Фрауд вернулся в жилой отсек. Бернс приветствовал его хмурым взглядом. Дуган сочувственно спросил, чувствует ли он себя лучше и услышал, что кризис миновал. Фрауд порылся в рундуке, где хранились его личные принадлежности, и вскоре нашел то, что требовалось: маленький пистолет. Достав его, сунул оружие в карман. Другие пораженно уставились на него.

— Для Джоан,— легковесно объяснил он.— Ей подумалось, что она увидела крысу.

— Крысу, здесь? Не говори ерунды,— сказал Дейл.

— Не знаю, не знаю — эти крысы чудо какие предприимчивые твари. В любом случае, ей так показалось. Она стреляет в крыс без промаха. Они с отцом, бывало, подстреливали их сотнями в своей уэльской хижине. Так что я пообещал одолжить ей эту игрушку на случай, если она снова увидит крысу.

Покинув недоверчиво глядящую ему вслед группу, он вернулся к девушке.

— Вот вам,— протянул он оружие.

Она осторожно взяла его.

— А как оно действует? Я никогда им раньше не пользовалась.

Глава 12.

Рассуждения

Пересечение невидимой отметки середины пути породило ощущение, что они достигли чего-то важного. Временно на борту «Глории Мунди» улучшилось настроение. Мелочное раздражение, сильно обостряемое теснотой, чуть отступило. Дейла перестали попрекать тем, что зубы он обычно чистит не менее десяти минут. На доктора почти не косились, когда тот шумно сморкался. На Дугана не набрасывались за немузыкальную серию зевков, которой он объявлял о своем пробуждении. Даже Фрауду простили его раздражающую привычку барабанить пальцами. В этой общей оттепели к Дейлу вернулась его обычная веселость. Похоже, он простил Джоан ее вторжение, и казалось, испытывал облегчение, что та отказалась ответить на его авансы. В результате отпора он вроде бы даже почувствовал твердую почву под ногами. Иногда Фрауд гадал, а не нарочно ли Дейл подверг девушку этому испытанию.

Какой бы ни была причина, все благодарили Бога за эту перемену и обнаружили, что хотя Дейл по-прежнему отрицал возможность марсианского происхождения машины доктора Ширнинга, однако заинтересовался ею до такой степени, что выспрашивал у Джоан подробности, которые та могла сообщить. Но убедить его присоединиться к изучению языка пока не удалось.

Только Бернс оставался в решительной и мрачной изоляции, редко разговаривая с остальными, не присоединяясь ни к одному из занятий. Он следил за другими из своего кокона отчужденности взглядом, который действовал всем на нервы. Оценив механика с профессиональной беспристрастностью, доктор решил, что Бернс находится или скоро будет находиться в состоянии, которое потребует тщательного ухода.

Эта мысль заставила его обратить внимание на остальных. Дейл на предыдущих стадиях доставил ему несколько тревожных минут, но причины тут был сложные — ответственность, негодование из-за зайца, неприятности перед стартом, а также поведение миссис Кертенс, которая не помогала мужу облегчить бремя... Доктора радовало, что Дейл сумел так хорошо справиться с неприятностями.

И Дуган. Ну, Дуган явно запал на эту девушку. Оно и к лучшему, если девушка сумеет сохранить свою нынешнюю сдержанность. Этот паренек был странно юн для своего возраста, он имел нежные взгляды, вполне довольный возможностью преклоняться перед Джоан, и не испытывал желания требовать большего.

Фрауд? Доктор мысленно покачал головой. Ему представлялось, что эмоции Фрауда редко брали верх над его разумом. Себя же самого он видел в роли доброго дядюшки по отношению ко всей группе, включая и девушку. Его бы порядком задело, знай он, что Дуган втихомолку считал его ненадежным типом из породы повес.

Прошло уже три земных дня после пересечения середины пути, когда Джоан преподнесла еще один сюрприз.

Дейл и Дуган как раз закончили одну из своих периодических проверок.

— Идем точно по курсу,— сообщил Дейл.— Удивительно, что мы почти не корректировали путь. Мы пока так мало знаем о космосе, что я готов был обнаружить непредвиденные источники отклонения.

— Даже и при этом,— вставил Фрауд,— трехмерная навигация кажется делом весьма утомительным. Если бы пришлось часто корректировать курс, вы бы все время только и делали, что маневрировали. Полагаю, в грядущие времена, когда по всей солнечной системе будут носиться туда-сюда пассажирские лайнеры и грузовые суда, люди будут вспоминать нас и дивиться, как это наша скорлупка ухитрилась пережить хотя бы взлет. Полагаю, тогда станут путешествовать при помощи какой-то системы направляющего луча. Вроде тех штук, какие у нас используют для ведения воздушных лайнеров в тумане. Только это, конечно же, будет не обыкновенное радио. Вся трудность в том, чтобы найти какой-то тип излучения, кроме света, которое будет проходить сквозь слои Хэвисайда.

— Напротив, вся трудность в том, чтобы избежать маньяков, утверждающих, будто они его уже нашли,— возразил Дейл.— Половина предложенных мне для этой экспедиции экспериментальных передатчиков весили бы ничуть не меньше самой «Глории Мунди».

— И все никуда не годные?

— Большинство из них — определенно. Хотя и попалось один-два таких, какие я бы хотел как-нибудь испытать. Но на этот раз я не мог рисковать, беря лишний груз.

— Тебе не понадобится. Во всяком случае, если мы найдем существ, отправивших машину Джоан. Те, похоже, разрешили проблему,— сказал Дуган.

— При условии, что управление машиной осуществлялось с Марса,— согласился доктор.— Но у нас нет никаких доказательств. Мы не должны упускать из виду того факта, что машину могли создать и на Земле.

— Маловероятно,— подумал вслух Фрауд.

— В конце концов кажется разумным, что человек, сумевший изобрести такую штуку, вряд ли станет использовать ее просто для шутки. Да ведь одна лишь эта хитрая штука с гибкими щупальцами произвела бы революцию на всем транспорте.

— Конечно, это маловероятно,— нетерпеливо проговорил доктор.— Но возможностей существует масса. Даже если машина прибыла с Марса, ее должен был доставить какой-то корабль. Почему же тогда источником дистанционного управления не может быть корабль, а средством связи — обыкновенное радио? '

— Но это было не обыкновенное радио,— вставила Джоан.— Мой отец искал этот самый источник управления и не нашел никаких следов.

— Мне кажется, что она управлялась откуда-то с поверхности Земли. Судя по тому, что вы нам рассказывали, реагировала она мгновенно, сразу же. Это невозможно, если бы сообщения отправлялись до Марса и обратно.

— Об этом я как-то не подумал,— признался Фрауд.

— Я все гадала,— обронила Джоан,— когда же кто-нибудь заметит эту трудность.

Все посмотрели на нее.

— Что вы имеете в виду? — спросил Дуган.

— Ну, даже свету, двигающемуся со скоростью 186 тысяч миль с секунду, потребуется заметное время, чтобы добраться до Марса и обратно. Нужно учитывать и задержку на то время, пока прореагирует оператор. И все же машина реагировала мгновенно — быстрее, чем мы. Я проверяла.

— А согласно Эйнштейну, ничто не может двигаться быстрее света. Правильно? — весело спросил доктор.

— Мне это не приходило в голову,— признался Дейл.— Коль скоро вы завели об этом речь, вопрос кажется достаточно очевидным. Так или иначе, похоже, вопрос рубит под корень идею о дистанционном управлении с Марса.

— Именно так я и думала,— сказала Джоан.

Все снова воззрились на нее.

— Минутку. Что вы имеете в виду? Что именно вы думали? Черт возьми, вы же говорили...— начал Фрауд.

— О, нет, я этого не говорила. Я сказала, что такой теории придерживался отец. А вы решили, что и я тоже в нее верила.

— Но я же отчетливо помню разговор! По крайней мере, мне думалось, что помню... А, ладно, если вы думаете иначе, то скажите.

Уверенность Джоан немного поуменыпилась, она заколебалась, а когда заговорила, то в голосе ее звучала слегка вызывающая нота.

— Она мне казалась самостоятельной особью, которая сама способна думать.

Мужчины переглянулись.

— Нет, черт возьми, всему же есть пределы,— промолвил, наконец, Фрауд.

— Никак иначе я этого объяснить не могу. А вы можете?

— Как насчет идеи управления с корабля, который ее привез? — вставил доктор. Но Джоан покачала головой.

— Говорю вам, она реагировала быстрее нас. Из-за оператора возникали бы задержки.

— Глупости вы говорите,— сказал Фрауд.— Вы не можете утверждать этого всерьез. Мыслящая машина — да это же абсурд!

— Знаю,— спокойно произнесла она.— Но абсурд или не абсурд, а права я либо отец. Но если он прав, то не прав Эйнштейн. И хотя я восхищаюсь отцом, моя дочерняя преданность имеет свои пределы.

Я почти с самого начала была уверена, что машина некая... некая особь. Не просто увеличенный инструмент, как другие механизмы. Именно потому-то она и пугала меня сначала, я так и не избавилась до конца от своего страха. Полагаю, он был вызван незнанием того, на что способна машина и какие у нее ограничения. Понимаете, она была совершенно чуждой. Я, бывало, лежала ночью, не могла уснуть и придумывала всякие тесты, чтобы доказать себе, что ошибаюсь. Но ничего не доказала. Опыты все ясней и ясней доказывали мне, что машина — особь, отрезанная от Марса в той же мере, что и мы.

Говорю Вам, когда я подвергла ее тестам, она понимала, что я делаю. Она, бывало, следила за нами своими линзами так, словно знала, что нас озадачивает. И умела о себе позаботиться, даже заменила одну из поврежденных ног новой, которую сделала сама. Я готова признать, что приказы она могла получать через дистанционное управление, если бы не одно обстоятельство — отсутствие временного люфта.

— Вы хотите сказать,— переспросил Дуган так, словно эта мысль только-только дошла до него, преодолев сильное сопротивление.— Вы хотите сказать, что эта штука была — как бы это сказать поточней? — роботом?

— Роботом ее назвать нельзя,— поправил его доктор Грейсон.— «Робот» — это слово, употребляемое Чапеком для обозначения синтетического человека — рабочего, но с тех пор, как злосчастные коллеги Фрауда подхватили это слово, оно вообще перестало что-либо значить. В любом случае, эта штука на вид ничем не походила на человека.— Он повернулся к Джоан.— Беда в том, что вы такая рассудительная девушка. Выдвини такое предположение любой другой, я бы порекомендовал ему хороший, долгий сон и успокаивающее. А так...

— Чтобы к этому привыкнуть, потребуется какое-то время,— признала она, пожав плечами.

Фрауд кивнул.

— Кстати, это ведь не способ сделать большой подарок некому журналисту, снабдив его готовым материалом?

— Однако — продолжала Джоан, словно не расслышав,— когда попривыкнешь к мысли, что машина может быть разумной, то она почему-то кажется совсем уж абсурдной. Машинерия должна постепенно эволюционировать: так почему бы не к разумности? — Она посмотрела на Дейла.— Вы когда-нибудь по-настоящему думали о машине?

Дейл повернулся к ней с добродушным, но озадаченным видом. Очевидно, он решил забыть былые обиды, так как обошелся без презрения. Держался он примерно как человек, который сознательно играет в какую-то игру по правилам, придуманным другим игроком:

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду — я всегда думаю о машинах,— сумел любезно ответить он.— Думал с еще вот с таких лет, но определенно не о таких, которые...

— Нет,— покачала головой Джоан,— я неудачно выразилась. Я имею в виду не ту машину, о которой мы говорили, не какую-либо конкретную машину... Я думала о Машине, рассматриваемой как мировая сила.

— Фактически, «генус махина»[5] — предположил доктор.

— Именно,— кивнула Джоан, а затем пригладила волосы, которые зависли у нее перед лицом. Выражение лица Дейла прояснилось.

— А, понимаю. Но это довольно большой и трудный вопрос, чтобы ответить сходу. Кажется, я ее так не рассматриваю. Привыкнув к ним и всегда находясь среди них, я склонен думать о машинах и механизмах, но едва ли когда-нибудь о Машине. Видите ли, я сызмала был счастливей всего, когда бывал с механизмами. Они составляли огромную часть моей жизни. Я освоил столько всяких машин, и все они были разными. Но я не могу представить машины, как новую расу. Хотя до некоторой степени понимаю, что именно вы имеете в виду. Моя жена часто смотрит на них именно так, видя Машину как раз в таком свете.

Понимаете, я ведь не могу без машин. Я не хочу сказать, что просто умру с голоду, если сломаются все машины, это и так ясно. И не только я, примерно восемьдесят процентов мирового населения тоже умрет с голоду. Я хочу сказать, что машины имеют существенное значение для чего-то во мне. Потерявший пальцы пианист потеряет не больше моего, если я лишусь их. Они являются огромной и существенной частью того мира, в котором я вырос.

Механизмы, как и все прочее, можно и употреблять по назначению, и злоупотреблять ими. Но когда вы говорите о Машине, то рассматриваете ее под таким углом, которого я не знаю. Думаю, что моя жена поняла бы вас лучше меня. Она совершенно определенно думает о Машине почти как о личности, ненавидит и страшится ее. Или, скорее, ненавидит ее, потому что страшится, а страшится, потому что не понимает. Совершенно первобытная позиция — дикари боятся грозы по той же причине. Но жена идет дальше, она твердо решила вообще не понимать: даже живя благодаря машинам, она пытается притворяться, что потребностей в них не существуют, что человечество было бы без машин счастливее и лучше. Две минуты честного раздумья показали бы нелепость этой позиции, но, похоже, на эту тему она не способна размышлять. Если изучить ее позицию беспристрастно, то обнаружится, что в ней много общего с позицией туземца, который не станет изучать природу своих враждебных богов из страха навлечь их гнев на свою голову. Он, по возможности, игнорирует их, чтобы не возбуждать собственный страх. Должно быть, что-то в этом роде было и на уме у Мэри Шелли, когда она задумала свой роман о Франкенштейне. Уверен, что на взгляд моей жены, Машина — это своего рода Монстр Франкенштейна.

Он умолк, словно его только что осенила новая мысль.

— Да, именно так. Ее отношение к машинам — суеверие. Полагаю, вам это кажется довольно нелепым. Но если бы вы услышали, как она говорит о машинах, то, думаю, поняли бы, что я имею в виду.

— Я отлично вас понимаю,— заверил его доктор.— Такое очень часто встречается у женщин совершенно разных типов. И у некоторых мужчин, конечно, тоже, хотя сравнительно реже. Если бы это случалось только среди отсталых личностей, то было бы легче понять. Я хочу сказать, что неумная дура-баба из прислуги, которая боится пылесоса или телефона, удивления не вызывает. Но умная образованная женщина, которая регулярно пользуется такими машинами, зачастую отказывается понимать, как работают ее автомобиль или гирокерт. Получается, что в глубине души она придерживается той же позиции, что и дура-баба. Именно этот отказ учиться так озадачивает. Возможно, что небольшой, почти пренебрежимо малый класс женщин делает это, чтобы поощрять мужскую гордость видом собственной беспомощности, иногда это вызвано умственной ленью. Но почему столько неглупых женщин предпочитают быть ленивыми по данной конкретной теме?

— Наверно, потому, что женщины не так часто вступают в контакт с машинами, как мужчины,— предположил Дуган.

— Ныне девочки и мальчики сталкиваются с мелкими домашними машинами с самого раннего возраста, но вскоре начинает проявляться разница. Я обобщаю, и потому не трудитесь бросаться на меня с конкретными примерами женщин — блестящих инженеров. Мальчик разбирает свои игрушки, чтобы посмотреть: а что находится внутри? Девочка же принимает тот факт, что эта штука работает, не волнуясь — почему. Она не хочет знать, почему что-то работает. Ей это не интересно, хотя ее жизнь может зависеть от работы машины. Вы должны признать, что это как-то странно.

— Ревность,— пробормотал Фрауд, не обращаясь ни к кому конкретно,— чудовище с зелеными глазами и тому подобное.

— Что именно вы подразумеваете под словом «ревность», произнеся его таким таинственным тоном? — спросил доктор.

— Высший долг женщины — это материнство,— разъяснил Фрауд.— Оно — венец ее существования. Никакая женщина не может сказать, что она состоялась, пока не создала жизнь, не почувствовала в себе шевеление этой новой жизни, пока не выполнила ту функцию, которую Мать-Природа сделала ее священной задачей, ее мистической радостью, ее высшим достижением во все века...

— Что, черт возьми, все это значит? — терпеливо спросил доктор.

Фрауд поднял брови.

— Вам не нравится? А моим читателям такие рассуждения по душе, чуточку утешают их, как-то возмещая кавардак воспроизводства — заставляют забыть, что кошки, крысы и цветы делают то же самое более эффективно и просто.

— Да забудьте на секунду про своих читателей, если вам есть чего сказать. Попробуйте обыкновенной прозой.

— Моим искусством пренебрегли,— развел руками Фрауд.— Ладно, по вашей просьбе я сдеру все это рококо. Никто не может отрицать, что величайшее устремление женщины, я говорю обобщенно,— это творить. Такое творческое стремление необходимо для выживания человечества. Но природа позаботилась, чтобы при всей силе этого стремления его направление было ограниченным. Иными словами, природа решила: «Пусть женщина будет сознательной личностью, но создает только то, что необходимо для продолжения рода. Она не должна валять дурака, создавая омнибусы, консервные ножи или страховые компании. Пусть ее созидательный инстинкт будет сосредоточен на производстве детей и на делах, связанных с этой проблемой».

Я думаю, что это подлый трюк. Он привел к тому, что огромное количество женщин в очень большом и интересном мире заперто в весьма неинтересных отсеках. Потому что оказалось: дабы удержать женщин в этих рамках, необходимо ограничить их воображение. Такова средняя женщина: история ничего для нее не значит; будущее — и того меньше, хотя ее детям придется в нем жить; а мировые катастрофы куда менее интересны, чем местные неприятности. Природа дала ей монотонное воображение.

— Очень оригинально,— заявил доктор.— Но какое это имеет отношение к нашему...

— Я как раз к этому подхожу. Суть в следующем: женщины — создательницы, Машина — создатель, в этом они соперники. Чего же подсознательно страшатся женщины? Не того ли, что в один прекрасный день мужчина может применить Машину для создания жизни? Они не понимают своих страхов, но негодуют на необходимость делить мужчин наравне с машинами. Женщины мрачно ревнуют. Они пытаются принизить машину, словно отметая чары соперницы. Они не могут сказать о ней ничего хорошего. Машина и шумная, и грязная, и уродливая, и замасленная, и воняет. Она всего лишь путаница из металлических деталей. Что в этом может быть интересного? Она же не человек, она не разумна. Вот тут-то и таится разгадка: новая создательница, не человек, сталкивается с создательницей-человеком.

— Полагаю, все это что-то да значит,— произнес, словно размышляя вслух, Дуган, когда Фрауд умолк.

— Определенно,— ехидно согласился доктор.— Это значит, что мужчины интересуются машинами больше, чем женщины.

Фрауд небрежно махнул рукой.

— Валяйте! Можете не обращать внимания на мое мнение. Я всего лишь пытался пролить немного света...

— А вы, как женщина, какого мнения об этих перлах мудрости? — доктор повернулся к Джоан.

— Невысокого,— улыбнулась она.

— Именно этого и следовало ожидать,— хмыкнул Фрауд.— Вот если бы она могла высказаться как существо среднего рода...

— Большинство известных мне женщин,— продолжала Джоан,— не любящих машины, не любят их активно. Я хочу сказать, что они не любят их не так, как, скажем, не любят некомфортабельный дом. Впрочем, такие женщины во все века негодовали на игрушки мужчин, точно так же как мужчины — на поглощенность женщины домашней жизнью... Но мы, кажется, отвлеклись от темы. Дейл говорил, какие он испытывает чувства к машинам. Он привел в пример миссис Кертенс лишь для того, чтобы рассказать, чего он не думает, но мы не дали ему закончить.

— Я не считаю,— отозвался капитан, с трудом подыскивая слова,— что хорошая машина — это совершенно безличная вещь, путаница из металлических деталей, как только что сказал Фрауд. Как не считаю, будто музыкальная композиция — путаница из нот. И машина не может быть безличной. В ней остается нечто от создателя, его изобретательности, мастерства и гордости работой, как в тронутом резцом камне остается нечто от скульптура. А инженер при виде плавно ходящих, быстро вращающихся валов и колес, скользящих штоков, точных взмахов и идеального взаимодействия частей получает своего рода чувственное наслаждение. И за всем этим кроется ощущение силы. Силы, которая в соединении с человеческими мозгами не знает границ.

— Сила для свершения чего? — спросила Джоан.

— Чего угодно. Не знаю. Иногда кажется, будто сила сама по себе цель: сила, побуждающая к овладению силой.

— Послушать вас,— вмешался Дуган,— все кажется таким пугающе-сложным. Я хочу сказать, машины-то мне нравятся, спору нет. С ними очень забавно поиграть, но будь я проклят, если способен понять хоть половину из того, о чем вы говорили. Машины созданы просто для того, чтобы мы ими пользовались; и мир без них был бы крайне скучен. Мне бы не хотелось родиться пару веков назад или даже один век. Как представлю себе, что летать невозможно! Это было бы... Чем же тогда мы бы занимались? Честно говоря, я не понимаю, к чему вы клоните. У нас есть машины, мы не можем без них обойтись. Естественно, мы пользуемся ими. Что еще тут можно сказать?

И тут прозвучал голос, которого не ожидали. В разговор вмешался Бернс:

— Да, ты прав, мальчик. Пользуйся машинами, и пользуйся ими достойно. Не перегружай их, не разбивай им сердца. Заботься о них, и они тебя не подведут, а это больше того, что можно сказать о некоторых людях.

Глава 13.

Прибытие

Здесь не место для лекций о подробностях межпланетного путешествия. Если вам нужны цифры количества использованной взрывчатки, темпы ускорения и торможения, подробности коррекции курса, расхождения между теорией и практикой, то вы их найдете вместе со множеством других подробностей в книге Дейла «Мост через Космос», а изложенные более популярно — в книге Фрауда «Рейс „Глории Мунди"». Автора же интересовали такие мелочи, которые ни тот, ни другой джентльмен не включили в свои книги. И хотя я считаю, что Фрауд какое-то время подумывал о более живом и полном рассказе о полете, теперь уже маловероятно, что он будет когда-либо написан.

Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как обсерватория «Маунт Вильсон» потеряла из виду «Глорию-II». Неизвестно, удалось ли Дейлу, Фрауду и остальному экипажу добраться до Венеры. «Глория-II» так и не вернулась. Следовательно, если я не расскажу вам эту историю такой, какой узнал от Джоан, а частично — от остальных, то ее, вероятно, никогда так и не расскажут.

Читатели могут сказать: эти люди, похоже, слишком много разговаривали на отвлеченные темы. Похоже, астронавты не задумывались, что участвуют в одном из величайших приключений в истории. Но позвольте заметить, что хотя космическое путешествие и может быть волнующим приключением, однако на практике, как меня заверили, оно крайне нудное.

Вот что сказал доктор Грейсон:

— Космический полет — это мечта купить немеркнущую славу ценой всего лишь шести месяцев заключения в тесном гробу.

В то время как Фрауд процитировал классические слова неустрашимого летчика былых времен: «Это был паршивый полет — и это еще мягко сказано».

Но, оглядываясь на прошлое, они видели его в перспективе и соглашались, что путешествие не всегда было монотонным. Полет распадался на отчетливые фазы, каждая со своими особенностями. Скажем, все оживились, когда Джоан объявила, что верит в разумность машины.

Момент она выбрала весьма удачно. Четырьмя наделяли раньше, когда воспоминания о повседневной жизни еще не сгладились, такое утверждение тут же высмеяли бы. Но теперь от него не стали отмахиваться хотя бы потому, что изменилось отношение астронавтов к девушке. А еще потому, что при угрозе смертельной скуки нельзя было отказаться от любой темы, сулившей интересную беседу. Невероятное предположение Джоан приняли более благосклонно, чем оно того заслуживало. Хотя и сомнительно, что кто-либо из экипажа поверил в разумность машин, зато нашлась тема для рассуждений. Тем более что в это время интерес астронавтов к тому, что их ждет на Марсе, стал острее.

Ожидания Дейла были скромными. Он признался, что был бы разочарован, обнаружив лишь безводный мир, неспособный поддерживать жизнь. Хотя пустился в путь, предвидя именно такие условия.

— Может, вы так и думали,— сказал доктор,— но в действительности это узда, которую вы надели на себя, чтобы избежать болезненного разочарования. Вы бы не стали брать с собой меня в качестве биолога, если бы не надеялись обнаружить какую-либо форму жизни. Я уже говорил, что рассматриваю жизнь, как этап в распаде планеты, и ожидаю обнаружить подтверждение. Вероятно, жизнь на Марсе уже прошла весь цикл и существует только в низших формах, но меня не очень сильно удивит, если мы вообще не обнаружим живых созданий.

— Для меня это весьма печальная перспектива,— подумал вслух Фрауд.— Гнетущая. Мировая общественность, приученная Берроузом и остальными к мысли, что Марс кишмя кишит необыкновенными животными, странными людьми и прекрасными принцессами, ожидает от меня, что я перещеголяю писателей; а по вашим теориям получается, что мне придется сочинять страстные романтические истории из жизни немногочисленных амеб. Дуган неодобрительно посмотрел на доктора.

— Вы действительно думаете, что все будет так скучно? Но ведь жизнь никогда не упрощается до самого предела. Неужели не будет никаких зверей?

— Или крабов? — добавил Фрауд.— Помните тех чудовищных крабов, которых у Уэллса путешественник по времени обнаружил в умирающем мире? Скверные ребята, в детстве они мне, бывало, по ночам снились. Но если крабов окажется много, то сомневаюсь, что моя преданная публика вообще получит хоть какую-то историю.

Доктор пожал плечами.

— Это же наши догадки, не более. Там могут быть только простейшие, могут быть и ракообразные...

— И там есть машины,— вставила Джоан.

— Превосходный пример узкого кругозора,— великодушно заметил Фрауд.— Должен сказать, я начинаю надеяться, что вы правы; это дало бы мне обильный материал. Но возникает вопрос: а кто создает эти машины? И для чего? В конце концов, как сказал один из нас, машине предназначено что-то делать.

— Если бы мы смогли понять, что именно знаменует собой машинерия или Машина,— сказала Джоан,— то знали бы, чего ожидать. Дейл видит в машинах произведения искусства. Миссис Кертенс, судя по его словам, придерживается обычного мнения, что техника прямо противоположна искусству, она лишает личность индивидуальности. Дуган видит в машине своего рода огромную игрушку. Доктор Грейсон...— она сделала паузу.— Хотя вы открыто этого не говорили, док, но мне кажется, что вы согласны пользоваться машинами просто потому, что они есть. Вы, как и мой отец, склонны игнорировать любую машину, пока не возникнет нужда использовать ее для каких-то практических целей.

— Думаю, это справедливо. Человек не был создан для машины. Это машина была создана для того, чтобы человек пользовался или не пользовался ею.

— А взгляд Фрауд а отличается очень немногим, но он еще сильней зависит от машин, когда зарабатывает себе на жизнь.

— Что-то я вас не пойму. Как это машина может что-либо «знаменовать собой»? — поинтересовался Фрауд.

— Машина с маленькой буквы себя и знаменует. А вот существование Машины знаменует собой очень многое. Вдумайтесь. Менее двух веков назад человек начал впервые применять машинерию с механическим приводом. Конечно, в прошлом были водяные и ветряные мельницы и штуки, приводимые в движение бегающей по кругу лошадью. Но они не были истинными предками наших машин, это изолированные открытия, долгие годы остававшиеся, по существу, неизменными. Когда же появилась машина с механическим приводом, то в мир, который вполне прилично обходился и без нее, свалилось нечто совершенно новое. Никто тогда не понял ее смысла, не видят и сейчас ничего, кроме непосредственной выгоды. Но мы можем оглянуться на сто пятьдесят лет назад и понять, что же произошло.

С одной стороны, машину провозгласили создательницей нового века, своего рода освободительницей человечества; а с другой — хулили и зачастую ломали те, кто страшился ее, как конкурента. И те, и другие были правы, в конечном итоге машина принесла нам досуг и новый мир, чтобы наслаждаться им на досуге. А смысл, который в то время, похоже, упустили, заключается вот в чем: те, кто получит для наслаждения новый мир, и те, кто получит досуг, совсем не обязательно одни и те же люди.

Люди словно открыли новый ящик Пандоры, а все человечество было так взволновано, что не приняло мер предосторожности для перехвата выскочивших из ящика бед и несчастий. Машину просто бросили в мир, собираясь и дальше жить по-прежнему. Но мир не мог не измениться. Если повару внезапно взбредет в голову включать в каждое блюдо большое количество слабительного, то тело не может не реагировать.

Хотя машина явилась как раба, пятьдесят лет спустя она стала хозяйкой. Нужно поддерживать ее для того, чтобы она могла поддерживать нас. Население планеты не может существовать без машин, но мы не научились их контролировать. Мы предсказываем лишь самые простые и очевидные последствия, но и тут часто ошибаемся. Машина дала нам неисчислимые блага, она же ввергла в бесчисленные беды. И теперь машина является частью нас, подобно рукам и ногам. Да что там! Более важной, чем те и другие! Мы жить не сможем, если машина будет ампутирована от цивилизации.

И все же многие по-прежнему рассматривают людей и машинерию отдельно. Они считают машину всего лишь дополнением к жизни, чем-то таким, что дает более быструю связь, больше продукции, больше развлечений, и не видят один из великих факторов нашей реальной жизни. Порой слышишь о промышленном перевороте, словно тот был всего лишь фазой, законченной и завершенной. Хотя не видно никаких признаков, что он когда-либо завершится. И это сочетание — «промышленный переворот!» Словно он подобен мелкому свержению правительства. Явилась машина, и жизнь никогда уже не станет прежней, как не может она стоять на месте. Но к каким переменам она нас ведет? Именно это я й имею в виду, говоря о скрытом смысле машины.

— Понимаю,— задумчиво произнес доктор.— Значит, вы считаете, что если ваши догадки насчет найденной машины верны, то мы отыщем на Марсе средства, которые помогут разобраться с проблемами наших земных машин?

— За исключением того,— вставил Фрауд,— что эти космические, предположительно марсианские, машины не кажутся спроектированными с целью что-либо делать.

— У вас весьма узкий кругозор,— нелюбезно оборвал его доктор.— Вы постоянно повторяетесь.

— И еще раз повторю. Первое, что хочется знать о любой машине: «Для чего она?» До тех пор, пока это не узнаешь, далеко не продвинешься. А второй вопрос будет: «Что заставляет ее работать?»

— А имеет ли значение с вашей точки зрения,— спросила Джоан,— простой вопрос: «Как она стала такой, какая есть?»

— Не знаю. Я намерен погодить, увидеть разумную машину и спросить у нее, если я ее увижу. На мой взгляд, все наши рассуждения — пустые предположения,— коротко ответил Фрауд.

Бывали времена, когда эта тема приедалась, как приедались все темы, однако к ней возвращались вновь и вновь. Становясь привычной, тема теряла свою первоначальную фантастичность. Экипаж «Глории Мунди» сильно бы удивился, имей возможность сравнить свое первое, насмешливое отношение к идее Джоан с последующим, когда астронавты фактически приняли гипотезу. Джоан оставалась единственной, кто не поколебался в своих убеждениях. Хотя, пожалуй, и Бернс тоже.

Но Бернс был непроницаем. Он замкнулся в скорлупе отчужденности, которая начала вызывать серьезные опасения у доктора Грейсона. Временами у него в глазах появлялся странный блеск, и доктор очень живо представлял себе грядущие неприятности. Затем Бернс опять погружался в менее тревожную, но все равно нездоровую апатию, из которой его, казалось, невозможно вывести. После своего нападения на Джоан он ее не замечал, как и всех остальных.

Девушка не могла решить, что его сдерживало — мысль о пистолете Фрауда, который она носила в кармане, или же какие-то процессы, протекающие у него в голове. Джоан чувствовала себя слегка виноватой в его изоляции. Хотя и знала, что Фрауд никому не рассказал об инциденте, а Бернс замкнулся в скорлупе совершенно добровольно. Какой-то инстинкт побуждал девушку вовлекать его в компанию. Она впервые выделила одного из мужчин.

Джоан втягивала механика в общий разговор, задавала вопросы, старалась извлечь из скорлупы самоизоляции. Ее вопросы часто оставались безответными, иной раз он односложно отзывался. Но она не отставала.

Пик наступил в один прекрасный «день», когда до прибытия на Марс оставалось меньше двух недель. Среди экипажа царило оживление, что делало изоляцию механика более явной. Джоан, чувствуя, что солидарность группы крайне важна, присела рядом с ним и начала расспросы об износе облицовки ракетных дюз. Астронавты не слышали его ответа, но увидели, как она напряглась и покраснела, заметили блеснувший в ее глазах гнев. Дуган решил вмешаться. Он потребовал, чтобы Бернс повторил свои слова погромче. Механик его проигнорировал. Дуган гневно повторил:

— Что вы сказали мисс Ширнинг?

Бернс медленно поднял голову. В глазах у него мелькнул тот самый блеск, который тревожил доктора, но заговорил он спокойно:

— Не лезь не в свое дело.

Дуган нахмурился и вопросительно взглянул на девушку. Та покачала головой.

— Пустяки,— сказала она.

Бернс неприятно усмехнулся.

— Видишь, она не против. А если тебе все еще охота знать, то я посоветовал ей не стервозничать и идти на...

Но Дуган уже получил предлог. Прежде чем механик успел закончить, он ударил его с плеча. Удар получился неуклюжим. Позабыв про состояние невесомости, он неверно рассчитал усилия. Кулак прошел мимо челюсти и угодил противнику в плечо. Механик как раз стоял, прислонясь спиной к стене. Прежде чем остальные смогли вмешаться, Бернс взметнул твердый угловатый кулак. Тот стремительно рванулся к подбородку Дугана, оторвал младшего члена экипажа от пола и отправил вверх по наклонной линии. Дуган извивался, пытаясь встать на ноги на сводчатом потолке. Бернс впервые за много недель рассмеялся. Дуган еще больше разъярился и сумел, наконец, примагнититься. Он повернулся, принял прыжковую стойку, а затем устремился обратно. Но до механика не добрался, Дейл и Фрауд совместными усилиями перехватили его в полете и стащили на пол.

После Фрауд скорбел, что не удалось посмотреть настоящую драку в невесомости. Она обещала стать уникальным зрелищем, но репортер согласился с Дейлом, что нельзя рисковать.

Джоан убралась прочь, а усмешка Бернса стала сардонической, когда он смотрел ей вслед. Фрауд и Дейл повисли на плечах Дугана и не отпускали, пока гнев его не остыл. Этой маленькой вспышке дали угаснуть. Но незавершенная стычка оставила после себя возросшую враждебность ее участников. Трещина между штурманом и механиком, и так уже слишком широкая, увеличилась еще больше.

— Теперь уже недолго,— сказал доктор. Они с Джоан стояли у иллюминатора. Розовый диск вырос до размеров полной луны, видимой с Земли. Он, казалось, висел прямо над ними и выглядел так, словно еще немного, и до него можно будет дотянуться рукой. Нужно стать чуть повыше ростом, тогда вытянешь руку и сможешь сорвать с неба сияющий шар. Такой близкий, он все же оставался таинственным и загадочным, как всегда.

Марс озадачивал наблюдателей своими перекрещивающимся линиями, которые могли быть каналами, белыми шапками полюсов, которые, почти наверняка, сковывал лед. Телескопические приборы исследователям почти ничего не поведали, устойчиво держать их на одном месте оказалось невозможно. Фрауд был уверен, что видел блеск воды, но не мог повторить свои наблюдения. Доктор утверждал, что увидел каменное образование, которое могло иметь искусственное происхождение, но заметил его лишь мельком и не сумел отыскать вновь. Остальные ничего не разглядели.

— Еще лишь четыре дня,— усилил нетерпение доктор,— и все рассмотрим на месте.

— Целый век. Четыре самых длинных дня,— сказала, не поворачиваясь, Джоан.— Почему-то теперь, когда мы так близко, я боюсь. Впервые я начинаю сомневаться... А действительно ли у нас с отцом была та машина? А что, если это был сон? А вдруг на самом деле машина вообще никогда не существовала?..

Голос ее стих. Несколько минут они молча глядели на планету, прежде чем она продолжила:

— Если это неправда, если Марс лишь мертвый мир, где не осталось ничего, если на нем никогда не было жизни, то что я стану делать? Я не смогу вернуться и посмотреть им в лицо... Я не смогу посмотреть в лицо даже любому из вас... Я покончу с собой.

Впервые она призналась в слабости, в мучительных сомнениях, которые в последние недели настойчиво грызли ее. Что, если они с отцом все-таки ошиблись? Вдруг их жестоко разыграли? Нет, это невозможно! Такую машину не могли создать на Земле, и все же...

Доктор отвернулся от иллюминатора.

— На вас это не похоже,— нахмурился он.— Вы в последние дни не спали, как следует.

— Спала я немного,— призналась Джоан.— Все дело в том, что Марс становится таким близким, а мы все равно знаем ничуть не больше, чем до отправления. А что, если...

— Перестаньте терзаться предположениями,— посоветовал доктор.— А то делаетесь такой раздражительной. Позвольте мне дать вам какое-нибудь снадобье.

— Ладно,— устало кивнула она.— Но пока еще рано. Дайте еще немного посмотреть.

— Да ведь пока ничего не видно,— хмыкнул он.— Старый Марс хорошо хранит свои тайны.

— Я боюсь,— повторила Джоан.— Если я права, если та машина была особью, то что это значит? Что мы там встретим? Как машины могут обойтись с нами? Меня это пугает, док. Нечеловеческие машины...

Он взял ее за руку.

— Так не годится, Джоан. Вы бессмысленно накручиваете себя. Я дам вам то успокаивающее...

— Да,— печально улыбнулась она.— Это на меня не похоже, не правда ли? Извините. Вы не станете рассказывать остальным?

— Не стану, если вы немедленно примете снадобье. Хороший долгий сон пойдет вам на пользу. Заставит взглянуть на жизнь по-иному. Идемте.

Дейл пристегнул пояс безопасности и зафиксировал себя в кресле управления.

— Закрыть ставни,— приказал он.

Изгиб планеты занимал теперь половину поля зрения, и экипаж с неохотой запирал ставни.

— Мы не можем тормозить более плавно, чем набирали скорость,— разъяснил Дейл.— А теперь все по койкам.

— Как я ненавижу этот приказ,— пробормотал доктор, когда пристегивал ремни.

— Готовы? Тогда поехали,— сказал Дейл.

Он толкнул рычаг, и «Глория Мунди» задрожала всем корпусом. Монотонный рев ракетных дюз стал громче. Тела, которые почти три месяца были невесомыми, испытали навалившуюся тяжесть. Возросло давление, еще более неприятное из-за непривычности. Индикатор скорости пополз к менее фантастическим цифрам, когда они пошли на снижение, двигаясь по спирали, чтобы использовать преимущество вращения планеты. В двух тысячах миль над поверхностью Дейл обнаружил, что корабль все еще летит слишком быстро. И сдвинул рычаг дальше.

— Ух! — крякнул Фрауд.— Счастливой посадки! — пробормотал он, едва не теряя сознание от перегрузки.

Мощность ракетных выбросов возросла. Ощущения астронавтов оказались не более приятными, чем при старте.

Глава 14.

Бернс разыгрывает доставшиеся Карты

«Глория Мунди» совершила посадку рядом с одним из поясов растительности, которые опутывают Марс крупной паутиной. При этом она опрокинулась на бок и покатилась, подпрыгивая. Застыла ракета, зарывшись двумя иллюминаторами в песок и уставясь прочими в лилово-голубое небо. Но к тому времени, когда Джоан сумела доползти со своей койки до основного отсека, ставни на иллюминаторах уже распахнули, экипаж толкался возле них. Доктор уступил ей свое место. Как химик экспедиции, он отправился брать пробу атмосферы.

Джоан впервые взглянула на марсианский ландшафт. И была разочарована. Пейзаж выглядел так невзрачно, а достижения астронавтов такими незначительными, если учесть, сколько они вынесли. Подсознательно она ожидала большего.

Это была пустыня. До горизонта тянулись красноватые камни и барханы. Мрачная пустыня, в которой ничто не двигалось и не росло. Солнце отражалось сверкающими точечками на зазубренных кристаллических осколках. Негостеприимный пейзаж. Она упала духом. Такая земля ничего не могла произвести, вообще ничего. Они были правы, те, кто говорил, что Марс — всего лишь безжизненный шар. Наверное, жизнь — просто случайность, которая произошла только на Земле...

Затем до нее дошло, что Дейл и Фрауд, стоящие у другого иллюминатора, обмениваются взволнованными репликами. Даже Бернс пробормотал нескольких фраз. Джоан прошла по изогнутому полу, который раньше был стеной, и присоединилась к ним.

На некотором расстоянии от корабля из песка торчали низкорослые, ржавые на вид кусты незнакомых очертаний. Передовые дозоры, оторвавшиеся от главного фронта растительности, начинавшегося примерно в миле от ракеты. Растительность была невзрачной, чахлой и опаленной, но все равно это жизнь. Планета еще не умерла, пока соки по-прежнему текут по этим искривленным стеблям и медным, лопатообразным листьям, которые чуть трепетали на ветру.

Доктор провел пробы атмосферы и обратился к экипажу.

— Состав,— объявил он,— почти тот же, что и у нас, лишь немного отличаются пропорции, процент двуокиси углерода чуть ниже. Дышать местной атмосферой совершенно безопасно, но давление существенно ниже привычных для нас пятнадцати фунтов. Для дыхания придется надевать кислородные маски. Нам не потребуются громоздкие скафандры, но придется надеть теплоизолирующие комбинезоны.

Все дружно рванули к рундукам и загалдели, натягивая желтые комбинезоны.

— Слава Богу, что нам не пришлось надевать скафандры,— порадовался Фрауд.— Они не только отвратительно пахнут, но когда ты одет, словно гибрид водолаза с эскимосом, то невозможно выглядеть так, как подобает послам Земли. Конечно, мы и в кислородных масках будем выглядеть не слишком красивыми, но не потеряем человеческого облика.

Джоан боролась с одним из запасных комбинезонов, который был ей слишком велик.

— Ну что, ни одна из ваших машин пока не явилась посмотреть на нас? — спросил Дейл, подключив висевший за спиной кислородный ранец.

— Подождите чуток,— она пыталась говорить легковесным тоном.— Они покажутся. Крайне маловероятно, чтобы такая штука, как «Глория Мунди», которая с ревом пронеслась по марсианским небесам, осталась совершенно незамеченной.

— Если за массой убогих на вид кустов найдется, кому замечать,— скептически ответил Дейл.

— Дайте им время,— сказала девушка.

— Точно,— согласился доктор.— Нельзя ожидать, что они просто вырастут, как из-под земли. Если они вообще существуют, то мы не знаем, из какого далека им придется ехать. Этот округ не похож на жилой район, даже для машин он несколько диковат. Кстати, где мы?

— Чуть севернее экватора. Примерно с такой точностью я могу вам ответить.— Дейл подошел к рундуку. Открыл его и сказал: — Все должны взять винтовки! Знаю, это может показаться нелепым, но вспомните, что мы вообще ничего не знаем об этом местечке. Внешность может оказаться до крайности обманчивой.

— Что? И я тоже? — запротестовал Фрауд.— Но, послушайте, как же быть с кинокамерами, фотокамерами и прочим оборудованием репортера? Я и так буду выглядеть, словно столб, обклеенный объявлениями о продаже и обмене. Помилосердствуйте.

— Камеры будут весить меньше, чем дома,— единственное, что сказал в утешение Дейл.— Мы не можем себе позволить идти на риск. Там, где возможна жизнь для кустов, она возможна и для других тварей.

— А, снова уэллсовские крабы.

— Увидим. Во всяком случае, никому не отделяться, пока мы не узнаем чуть побольше. Ясно? Держимся вместе.

Он раздал легкие винтовки и запасные обоймы, подождал, пока астронавты экипируются. Возникла еще одна задержка, Фрауд навьючивал на себя футляры с камерами, штативы, экспонометры, чехлы со сменными объектами и так далее. Наконец, он сказал:

— Вот! Человек-рождественская елка.

Дейл проследил за подготовкой масок и трубок, подававших кислород через нос, оставляя рот свободным. Убедившись, что все они работают, как положено, он прошел ко входному люку, и, впервые за семьдесят четыре дня с тех пор, как они покинули Землю, тот распахнулся. Одного за другим капитан пропустил свой экипаж через шлюз.

Джоан, выходившая предпоследней, прошла по крупному, красноватому песку и остановилась рядом с Фраудом. Тот делал серию моментальных снимков, поворачиваясь по часовой стрелке.

— Марсианское представление о ландшафте — весьма примитивное,— небрежно обронил он.— Должен сказать, что это местечко обманывает ожидания. Дома у нас есть пустыни ничуть не хуже, и для прогулки по ним не нужны спецкостюмы. Полагаю, теперь мне лучше снять разок-другой старушку «ГМ», снимки пойдут под заголовками «Земные Искатели Приключений у Цели» или «Триумф...»

— Т-шш! — оборвала его Джоан.

— Что значит «т-шш»? В чем дело?

Она ткнула его локтем в бок и кивнула на входной люк. Дейл как раз покинул шлюз; в одной руке он держал лопатку, а в другой шток с флагом. Остальные стояли и смотрели, как он выкопал неглубокую ямку, всадил в нее флажок и утоптал красный песок. А затем отошел и полюбовался своей работой. «Юнион Джек» плавно развернулся на легком марсианском ветру. Дейл отдал честь.

— Именем Ее Величества королевы Елизаветы Второй Английской, я объявляю эту землю частью Британского Содружества Наций. От ее имени и от имени всех народов Содружества я воздаю дань уважения тем храбрым людям, которые отдали свою жизнь, чтобы это событие стало возможным. Да будет оно посвящено их памяти, да будет оно удачным к вящей их славе. Они подарили нам эту землю, не проливая чужую кровь. Да окажемся мы достойными их доверия.

Астронавты молча выслушали его краткую речь. Доктор чуть озадаченно посмотрел на Дейла, затем перевел взгляд на журналиста. Но Фрауд смотрел в сторону. Он явно интересовался только тем, как зафиксировать событие, и все внимание посвятил маленькой кинокамере.

Дейл завершил церемонию.

— И что теперь? — смущенно нарушил молчание Дуган.

— Смотреть, кажется, стоит только в ту сторону,— показал на кусты Фрауд.

Доктор согласился:

— Я должен взять несколько образчиков этих растений; и чем раньше, тем лучше.

Дейл извлек маленький компас.

— Бог его знает, где тут магнитный центр,— сказал капитан,— но он, по счастью, где-то тут есть. Если мы предположим, что он на севере, то это даст нам какую-никакую точку отсчета. Это означает, что кусты расположены строго на западе. Не забудьте, что я сказал насчет необходимости держаться вместе.

Густая растительность, когда они добрались до нее, оказалась похожей на первые низкорослые кустики во всем, кроме размеров. Стебли кустов оказались полыми и такими хрупкими, что не мешали идти в любом направлении. Продвижение сопровождалось резким треском сломанных веток, смешанным с бумажным шорохом падающей листвы. К сожалению, коричневые заросли выглядели такими же монотонными, как и оставшаяся позади пустыня.

Через полчаса единственный член отряда, кто не чувствовал неудовлетворенности, был доктор. Он, казалось, пребывал в ботанической горячке, горя решимостью получить очередной образчик, который по виду ничем не отличался от других побегов, листьев, веток и корней, уже забивших контейнеры.

Идущие вдоль марсианских каналов пояса растительности зависят от почвы. Они могут простираться на двадцать миль от канала либо вторгаются на территорию пустыни всего на милю-другую от берега. Экипаж «Глории Мунди» прошел по зарослям немногим более мили. Стало заметно, что кусты выглядят все здоровее и упитанней. Отряд уже с трудом пробивался сквозь заросли. Более влажные стебли упруго гнулись, не желая ломаться. К восторгу доктора появились новые разновидности флоры. Он с энтузиазмом набросился на оливково-коричневые растения, напоминающие кактусы без колючек.

— На мой взгляд, они смахивают на старые кожаные сумки,— высказал свое мнение Фрауд.— Далеко ли ты собираешься завести нас в этот не столь уж девственный лес? — спросил он Дейла.

— Пройдем чуть дальше,— решил Дейл.— Док должен собрать весь хлам, какой сможет, похоже, впереди растительность разнообразнее.

Они, чертыхаясь, продолжили путь, заметив, что идут вверх по склону. Дейл внезапно поднял руку и остановился. Все замерли в молчании, нарушаемом лишь шуршанием стеблей да шелестом листвы.

— Что случилось? — спросила Джоан.

Обратившийся в слух Дейл расслабился.

— Мне почудилось, будто я услышал впереди что-то вроде лязганья. Кто-нибудь еще слышал?

Все покачали головами, но дальше двинулись более осторожно. Чуть позже уже Джоан остановила их:

— Слушайте!

Но и на этот раз тишину не нарушало ничего, кроме естественных шорохов.

— В чем дело? — осведомился Фрауд.— Вы пытаетесь сделать подход более волнующим, нагоняя страх?..

— Заткнись! — оборвал его Дейл.

И тут где-то неподалеку раздался слабый треск. Не говоря ни слова, Дейл сдернул с плеча винтовку и снял ее с предохранителя. Он двинулся вперед.

— Это местечко, похоже, не совсем безжизненно,— сказал Дуган.— Должно быть, там было что-то весьма крупное.

Дейл пошел впереди, остальные вытянулись за ним цепочкой. Вскоре капитан крикнул, что впереди просвет, и через несколько минут они вышли на открытое пространство.

— Полагаю, это канал, а не море? — спросил Дуган.

Вправо и влево непрерывной линией тянулся берег. А впереди до самого горизонта простиралась вода, слегка рябя на ветру и искрясь на солнце. Дейл попробовал воду и тут же выплюнул: она оказалась соленой.

— Все равно это один из каналов,— заявил Дуган.— Вспомните, что ширина даже самых маленьких — десятки миль.

— А горизонт тут ближе, чем дома,— вставил доктор.— Почти невероятно, что их создали искусственно. И сейчас мы, похоже, ненамного ближе к пониманию того, кто или что создало каналы. Склон, по которому мы поднимались, это, должно быть, материал, из которого они...

— Смотрите! Что это? — воскликнул с внезапным волнением Дуган.

Он показал налево. Воду рассекал трудноразличимый из-за расстояния темный предмет. Белая крапинка по его курсу походила на низкий бурун. Дейл достал полевой бинокль.

— Что это такое? — спросил Фрауд, пытаясь одновременно установить треногу и сменить объектив камеры.— Плывет к нам?

— Не разгляжу. Над водой высовывается немного. На вид что-то вроде кита. Похоже, движется строго на юг.

— Ну-ка, дайте мне посмотреть! — доктор выхватил бинокль и торопливо подправил фокус. Но никаких деталей различить не смог. Он даже не мог решить, что именно видит — живое существо или судно. И бегло выругался.

— Как насчет того, чтобы дать несколько выстрелов? Может, сумеем привлечь его внимание,— предложил Дуган. Но Дейл идею не одобрил.

— Нет, невозможно предугадать, во что это выльется. Мы прилично удалились от «Глории Мунди». Лучше проявить осторожность.

Фрауд установил маленькую камеру с огромным объективом и, надеясь на удачу, сделал серию снимков, щелкая Дейла, Дугана и стоящего рядом с ними доктора, стараясь захватить в панораму побольше деталей. Чей-то возглас, раздавшийся позади, заставил обернуться четверых.

Бернс стоял, повернувшись к ним лицом. Левой рукой он обхватил за талию Джоан, прижав спиной к своей груди. В правой руке он держал пистолет.

Дейл нахмурился и сузил глаза; открыл было рот, собираясь заговорить, но передумал. Выражение лица механика говорило, что надо быть осторожным.

— Эй, что за дела, Бернс? — спросил он, стараясь, чтобы голос его казался небрежным.

Он не сводил глаз с лица девушки, пытаясь сообщить, чтобы та вела себя спокойно. Казалось, Джоан поняла, потому что чуть расслабилась. Но он не принял в расчет своих спутников.

— Ты что делаешь, черт побери? Убери от нее свои проклятые руки! — выкрикнул Дуган.

И шагнул вперед, сжав кулаки.

— Назад! — резко скомандовал механик.— Назад, а то продырявлю!

Не было ни малейших сомнений, что он не шутит. Дуган поколебался, а затем угрюмо отступил. Фрауд зевнул.

— И что все это означает? Это кажется весьма драматичным,— заметил он.

Бернс переключил внимание на журналиста и прожег его злобным взглядом.

— Будь поосторожней со словами! Не забывай, что все это означает! Вы все это прекрасно знаете, чертовски хорошо знаете. Полагаете, я не догадывался, что происходило всю дорогу, пока мы летели сюда? Думаете, я не понимаю, почему стал нежеланным? Вы все получали удовольствие, черт вас побери, а теперь и я намерен получить свое.

Фрауд выглядел озадаченным.

— Ты имеешь в виду...

— Заткнись, сволочь!

— Но послушайте, Бернс, вы, знаете ли, совершаете ошибку...— попытался воззвать к его разуму Дейл.

— Ах, я ошибаюсь, да? Я бы сделал большую ошибку, если бы поверил тебе. Ты! Полагаю, ты думаешь, я не заметил, как ты переменился к ней после того, как поимел?

— Черт тебя побери! Я не...

— Ах, так ты значит «не»? И остальные из вас, полагаю, тоже «не»? Да за кого вы меня принимаете — за слепца? К черту всю вашу проклятую компанию! Я видел, как все вы в разное время украдкой шмыгали в хранилище. Имели ее, как хотели, а меня отшивали, словно я не человек. И думали, что я это стерплю. Да, я терпел, но больше не намерен. Теперь моя очередь. И никакой дележки не будет.

— Но, любезный, вы все неверно поняли,— вмешался доктор.— Мы не...

— Совершенно верно. Еще один врет то же самое, но меня не одурачить! Я давно этого ждал. Неделями об этом думал. Должен признать, что сперва ты меня одурачил, поскольку ты ей в отцы годишься,— но ненадолго. И теперь моя очередь.

— Ах ты, грязная свинья! Эта девушка... Бернс повел пистолетом.

— Ты сказал достаточно, Дуган. Держи язык за зубами. Дейл в упор смотрел на механика, гадая, может ли он рискнуть и выстрелить. Винтовку, заряженную и готовую к стрельбе, он держал в руках, но понимал, что может задеть Джоан. Бернс, по всей вероятности, выстрелит из пистолета прежде, чем он успеет прицелиться. Они обменялись беспомощными взглядами с доктором.

Бернс повернул пистолет и прижал его дуло к боку девушки.

— Если я ее не поимею, то не поимеет никто,— пригрозил он.— А теперь сложите винтовки вон там,— он кивнул, указывая на место примерно посередине между собой и четверкой мужчин.— Один за другим, а не то случится что-то очень скверное!

Они заколебались, но в глазах Бернса горел опасный огонек, он явно не блефовал.

— Давай! — резко скомандовал он.

Фрауд пожал плечами, медленно прошел вперед, положил винтовку и шагнул назад. За ним последовал доктор, затем Дейл, и, наконец, Дуган.

Бернс кивнул.

— А теперь отойдите назад, все вы. До самой воды. Они поступили, как приказано, и он, не отпуская девушку, подошел к винтовкам.

— Подбери их,— приказал ей.

Джоан подчинилась. Прижатый к ребрам пистолет не оставлял никакого выбора. Она ни на миг не сомневалась, что при необходимости он воспользуется оружием, Джоан не хуже остальных понимала, что в своем нынешнем безумном состоянии он способен на все. Пистолет, который дал ей Фрауд, лежал у нее в кармане, но карман-то находился под комбинезоном. Но даже и будь он под рукой, она сомневалась, что способна выстрелить первой. Одну за другой девушка передала винтовки Бернсу, и тот, перекладывая пистолет из одной руки в другую, повесил их на плечи.

— И свою,— резко приказал он.— Не забудь про нее. Она сняла винтовку и протянула Бернсу. Тот задумчиво посмотрел на четверых спутников, а затем опустил глаза на собственный пистолет. Момент был не из приятных.

— Нет смысла,— решил он,— тратить зазря пули. Но если кто-то из вас подумывает последовать за нами, то мой вам совет: подумайте еще разок.

Его большая ручища сомкнулась у девушки на запястье. Он неприятно осклабился.

— Попрощайся со своими любовниками,— сказал он ей.

— Ты...— начал было Дуган.

Бернс дернул пистолетом. Раздался резкий треск, и у ног Дугана взметнулась земля.

— В следующий раз будет повыше,— предупредил он.

Он оставил их, больше не сказав ни слова. Часто оглядываясь через плечо, он повел девушку тем же путем, каким они добирались сюда.

Глава 15.

...и побит козырем

Четверо мужчин смотрели, как Бернс и Джоан исчезают в кустах. Фрауд уселся на землю, разбирая камеру и складывая треногу. Остальные стояли, глядя на него. И вопрос, который, по мнению остальных, не стоило облекать в слова, задал Дуган.

— Ну,— резко спросил он,— разве мы не собираемся что-то предпринять?

— Пока нет,— коротко ответил Дейл.

Дуган недоуменно уставился на него.

— Да что с вами случилось? Если вы не собираетесь помочь девушке, то помогу я.

Он повернулся и побежал к кустам.

— Назад, дурак,— позвал капитан, но Дуган не обратил внимания. Он рысью бросился по следу Бернса и исчез. Миг спустя раздался резкий треск выстрела. Трое спутников переглянулись, но Дуган вернулся. Он выглядел потрясенным и порядком сконфуженным.

— Почуял, гад,— подосадовал он.

— Тебе повезло,— бросил ему Дейл.— А теперь сядь и веди себя как взрослый.

— Это,— сказал Фрауд, роясь под комбинезоном,— большая неприятность.

Он перестал шарить и извлек желтую пачку:

— Закуривайте.

Все взяли по сигарете. Он закурил и скривился.

— Боже мой, ну и дерет! Вот что делает с человеком трехмесячное воздержание.

— Что же,— снова спросил Дуган, но менее горячо, чем раньше,— мы собираемся предпринять?

— Ничего,— уведомил его Дейл.

— Ничего! Ты хочешь сказать...

Доктор коснулся ладонью руки Дугана.

— Успокойся, малыш. Ты не понимаешь, какая случилась беда. Ты хочешь сейчас хорошенько побоксировать с человеком, которого считаешь свиньей.

— Ну, а разве он не свинья?

— Может быть, но, по крайней мере, на данный момент, вся соль в том, что он ненормален. Я наблюдал за ним все последние недели, и, наверное, в каком-то смысле я виноват в том, что это случилось. Мне следовало предупредить всех, что он на грани помешательства. Я рассчитывал, что все нормализуется, когда мы прибудем на Марс, но ошибся. Бернс не отвечает за свои действия, твоя же отвага принесет больше вреда, чем пользы: он, скорее, убьет Джоан, чем позволит приблизиться кому-нибудь из нас, в этом я уверен. Фактически, я удивлен, что он не пристрелил нас на месте.

— Так же как и я,— согласился Фрауд.— И у меня возникла скверная мысль, что его осенила идея подождать, пока иссякнут наши запасы кислорода.— Кстати, Дейл, насколько их хватит?

— С теперешней скоростью расхода, думаю, кислорода хватит часов на двадцать.

— И два из них уже прошли.

— И вы, тем не менее, считаете, что мы ничего не должны делать? — недоверчиво спросил Дуган.

— Единственный, кто может что-то сделать, это сама девушка,— сказал доктор.— И если я знаю Джоан, она сделает. Я в нее верю, она знает, как поступить, вне всяких сомнений.

— А что, если нам быстро прорубиться через кусты и устроить ему засаду на другом конце?

— Что? При листве, поднимающей шум, словно целая фабрика оберточной бумаги? Будь хоть немного поразумней,— посоветовал Фрауд.— Нет, док подал верную мысль. У нее есть пистолет, рано или поздно ей представится случай им воспользоваться.

— А если не представится?

— Тогда, похоже, наше дело плохо. Полагаю, Бернс будет с комфортом сидеть в «Глории Мунди», глядя, как мы умираем от удушья.

— Но ему-то от этого какой прок? Он же не сможет привести «Глорию Мунди» назад в одиночку.

— Неужели до тебя все никак не доходит, что этот человек ненормален? В данный момент он хочет только одного — девушку, а еще отомстить нам, так как полагает, будто мы его обделили. Дальше этого он в своих мыслях не заходит.

Дуган беспокойно нахмурился.

— Да, я теперь это понимаю. Но вы действительно полагаете, что это понимает она? Я хочу сказать, вдруг она будет ожидать нашей помощи, пока не станет слишком поздно?..

— Не будет.

Слова Фрауда звучали категорически, но сам он не был убежден в своей правоте. Если Джоан сможет выстрелить в Бернса, все будет хорошо. Но сможет ли она? Секундное колебание, и механик сможет ее обезоружить. Дрогнувшая рука или мелкий просчет может закончиться легкой раной, которая только разъярит Бернса. Хладнокровно застрелить нелегко даже сумасшедшего. Что случится с ней и со всеми, если она упустит удобный случай?

Разговор угас. Все четверо сидели, обдумывая неприятности.

— Сколько мы дадим ему времени, Дейл? — спросил, наконец, доктор.

— Я думаю — час. Трудно сказать. При том, что мы знаем, он может все еще поджидать нас в засаде за первым же поворотом.

Доктор кивнул. Час, подумал он. Разумно при условии, что у человека в таком душевном состоянии достанет терпения просидеть в засаде целый час.

Когда время вышло, Дейл поднялся на ноги.

— Итак, помните, идти как можно тише. Не станем спешить. Осторожность сейчас намного важнее скорости. Нужно оказаться поблизости, когда что-то случится, но не стоит форсировать события.

Они одолели, наверное, треть расстояния до ракеты, когда впереди раздался звук винтовочного выстрела. Шедший впереди Дейл замер, прислушиваясь. Грохнул второй выстрел, а за ним последовали еще несколько в быстром темпе. Дейл неуклюже побежал, с трудом удерживаясь на ногах из-за низкой силы тяжести. Остальные последовали за ним, кто как мог и сумел. Если Дейлу и приходило в голову, что выстрелы могли быть хитроумно подстроенной ловушкой, то он оставил эти мысли при себе. В кустах, несомненно, что-то двигалось. И все выглядело так, словно Бернс открыл пальбу, разобравшись, что же там двигалось...

Они обнаружили механика не слишком далеко от края пустыни. Тело его лежало в центре просеки лицом к небу. Оно являло собой зрелище не из приятных. А девушки не было.

Все четверо резко остановились. Увиденное вызвало тошноту.

— Господи Боже,— произнес Фрауд.— Кто мог такое сотворить?

Он нервно оглянулся. Не было никакого намека, что кто-нибудь таится в кустах, не раздавалось никаких звуков, кроме шороха трущихся друг о друга высохших стеблей. И все же совсем недавно здесь находилось нечто — что-то крупное и опасное. Не говоря ни слова, доктор опустился на колени. Приподнял растоптанное и изломанное тело, стянул с плеч винтовочные ремни и вернул оружие владельцам. Шесть винтовок на четверых. Дуган взял две. Дейл нагнулся и высвободил ту, что была зажата в мертвых руках. Магазин ее был пуст. Он перезарядил обойму. Остальные ждали его, беспокойно шаря глазами по зарослям и держа винтовки наготове.

— Возможно, она побежала к кораблю,— сказал Дейл.— Нам лучше посмотреть. Позже, когда узнаем, с чем столкнулись, вернемся за бедолагой Бернсом.

Они двинулись дальше. На этот раз медленно, стараясь как можно меньше трещать сухими ветками. И рыскали настороженными взглядами по окружающим кустам, страшась увидеть внезапное движение. Но в поле зрения ничего не появлялось, до ушей астронавтов не долетало ни звука.

Растительность поредела, и они с облегчением поняли, что снова приближаются к пустыне. На открытом пространстве им не будет угрожать внезапное нападение.

В высоком же кустарнике преимущество находилось на стороне нападавшего. Еще сто ярдов, и они достигли опушки. Высокие растения совершенно внезапно сменились маленькими, высотой по колено, иссохшими кустиками. За ними лежали пологие барханы красноватого песка с выступающими кое-где скальными выходами, а неподалеку они увидели «Глорию Мунди». У всех четверых вырвался вздох облегчения.

— Уж не знаю, чего я ждал, но, слава Богу, этого не случилось,— промолвил Фрауд.

— Иногда мы придерживаемся одинакового мнения,— признался доктор.

— Что это было? — резко вскинулся Дуган.

— Что было, о чем ты?

— Я видел, как что-то вспыхнуло около «Глории Мунди».

— Вероятно, это Джоан показывает то, что увидела нас,— предположил Фрауд.— Полагаю, что она... Да, вот опять.

— Проклятье. Должно быть, я оставил свой бинокль у воды,— подосадовал Дейл.

— Ну, возвращаться за ним мы определенно не станем, так что пошли дальше.

Они одолели половину расстояния, когда Дейл приказал остановиться.

— Мне кажется, я вижу, как около девушки двигаются какие-то штуки,— сказал он.

— Ты прав,— согласился Дуган.— Но не могу разобрать, что они собой представляют. Ты думаешь...

— Смотрите! — вскрикнул доктор. В голосе его прозвучали панические нотки, заставившие всех резко обернуться.

Из только что покинутых ими кустов выбиралась процессия, при виде которой они лишились дара речи.

Присутствие духа сохранил только Дейл. Неподалеку находился небольшой бугор из ломаного камня и нанесенного ветром песка. Он приказал бежать туда.

— И не стрелять, пока я не скомандую,— добавил он, когда они распластались на вершине.

Глава 16.

Джоан отправляется в путешествие

Джоан, шедшая впереди, увидела эту штуку первой. Они спешили, по крайней мере, Бернс торопился, приходилось торопиться и ей. Он подождал в кустах ровно столько, чтобы сделать единственный предупредительный выстрел, заставивший Дугана вернуться к остальным, и сразу погнал ее к ракете. Манеры его изменились. Уверенность сменилась беспокойным стремлением как можно скорее оказаться на борту «Глории Мунди». Он убрал пистолет в карман и на всякий пожарный случай держал наготове одну из винтовок. Ее нервозность возросла, хотя Бернс стал казаться более нормальным. В его глазах исчез тот жестокий блеск, который заставил ее почувствовать себя слабой.

Когда они торопливо шли по зарослям, мысли ее устремлялись вперед. Сейчас ей нечего было страшиться, зато когда они не доберутся до ракеты...Что произойдет при закрытой наружной двери? Они снимут кислородные маски. А потом и толстые комбинезоны. У нее будет шанс дотянуться до пистолета в кармане... Вот оно! Пока он будет возиться, выбираясь из защитного костюма, ей выпадет шанс. Бернс на несколько мгновений окажется в ее власти. И тогда не должно быть никакой ошибки. Не только ради себя, но и ради остальных, нельзя ее допустить...

Кусты вокруг стали более сухими, а почва под ногами — песчаной. В скором времени они доберутся до открытой пустыни. А там уж недолго и до... Вот тут она и увидела. Голубовато сверкнуло что-то в кустах справа. Она бешено рванула прочь. Из ветвей метнулся, едва не задев руку, своего рода коленчатый шток. Девушку пронзил внезапный ужас. Она бросилась вперед, бегом, прыжками, не смея оглянуться. Удирая, она услышала удивленный вскрик Бернса. Раздался выстрел, а затем частая стрельба. Автоматическая винтовка вела огонь, пока не кончились патроны. Этот шум погнал ее вперед. Позади раздался крик, похожий на тонкий визг, и ужас, казалось, придал ей крылья, так что она так и полетела сквозь кусты. Мчась, она ни разу не оглянулась.

Затем кусты внезапно закончились, и она заметалась среди низкорослых иссохших кустиков. Но не задержала своего бега очертя голову. Джоан не собиралась останавливаться, пока дверь «Глории Мунди» надежно не оградит ее от того, что бы там ни было в кустах. И лишь пробежав по песку половину пути, она заметила двигавшиеся вокруг ракеты штуки. И тогда в смятении остановилась. Она боялась встретиться с ними, но не смела и обернуться к кустам. Оставалось только ждать, остальные должны услышать выстрелы. Скоро они будут здесь. Она огляделась, подыскивая какую-нибудь впадину, где могла бы залечь и спрятаться, пока они не появятся.

Внезапно ее глаза уловили какой-то блеск на одном из скальных гребней справа. Она вздрогнула и вгляделась внимательней. Там снова блеснуло, вне всяких сомнений, это было отражение от быстро движущегося металлического предмета. Она застыла на месте, глядя, как он стремительно приближается. Каждый раз, когда предмет преодолевал очередной гребень или песчаный бугор, ей удавалось различить все больше деталей. Вскоре у Джоан не было сомнений, что это дубликат машины с ее фотографий — с той разницей, что эта бегала на шести ногах вместо восьми.

На расстоянии двадцати ярдов машина остановилась и навела на нее свои линзы. Из одного из отверстий в корпусе раздалась серия звуков металлического тембра. В разряженном воздухе они казались резкими и слабыми. Поколебавшись, Джоан двинулась к пятачку гладкого песка и написала указательным пальцем несколько знаков. А затем отступила и стала ждать.

Машина приблизилась беззвучно, если не считать шороха шести ног по песку. Она остановилась около знаков, внимательно изучая их. Джоан написала, что прибыла с Земли с мирной целью.

Снова из динамика послышались металлические звуки. Джоан разгладила песок и снова принялась писать.

«Пиши. Я не понимаю речь».

Одно из четырех щупалец машины метнулось вперед. И быстро накарябало:

«Откуда ты знаешь нашу письменность?»

Медленно по сравнению с быстродействующей машиной Джоан нарисовала ответ.

«На Землю прилетала машина».

«Тебя привезла она? Где она?» — быстро написала машина.

«Нет, она,— Джоан поколебалась,— сломалась». Она наблюдала за машиной, та снова принялась писать. Начертив не более трех знаков, она внезапно остановилась. Прежде чем Джоан успела что-то сообразить, машина рванулась вперед. Два металлических щупальца обвились вокруг девушки и подняли ее. Третье хлестнуло по чему-то у нее за спиной, машина с лязгом столкнулась с неизвестным предметом. Девушка не могла видеть, что именно им угрожает, но заметила, как металлическая лапа просвистела мимо ее головы и обрушилась на корпус державшей ее машины. Схватка оказалась такой неожиданной, что привела Джоан в полнейшее замешательство. Не успела она и глазом моргнуть, как уже путешествовала через пустыню в щупальцах шестиногой машины, которая с головокружительной скоростью мчалась на юг.

Глава 17.

Знакомства

Четверо астронавтов лежали, распростершись на вершине бархана, и наблюдали за выползавшей из кустарника цепочкой металлических машин. Создание с фотографий, которые им показывала Джоан, казалось странным, но эти выглядели сущим кошмаром. Мужчины не верили собственным чувствам; такие штуки могли быть только галлюцинацией. Дуган небрежно обронил, пытаясь казаться беспечным:

— Я знаю, что это такое. Кто-то подсунул в мой баллон с воздухом спирт.

Дрожь в голосе противоречила беззаботности его слов.

Фрауд прищурился, разглядывая механическую кавалькаду. И решительно покачал головой.

— Извините, но я в это просто не верю.

Не попадалось хотя бы двух одинаковых машин. Они различались по виду, по размерам и форме корпусов, своими причиндалами. У некоторых корпуса были сферические, у других — кубические, у третьих — пирамидальные, у четвертых — прямоугольные, а какие-то походили на гроб, описанный Джоан. Единственное, что их роднило, все они передвигались на ногах различного вида, на глаза не попадалось ни одного колеса. Особенно пристально Фрауд разглядывал яйцеобразное чудище. Оно опиралось с одного бока на две коленчатые ходули, которые были широко расставлены в стороны, чтобы компенсировать три проворные, но куда более короткие ноги с другого боку. Торпедообразное создание имело сзади по одной ноге с каждого боку, а передней частью опиралось на лыжное шасси без стойки. Одна из сфер ухитрялась передвигаться на треноге из неравных ходулей, лязгая и гремя на ходу. Многие корпуса были покрыты пятнами ржавчины и местами заштопаны заплатками из иных металлов; то тут, то там виднелись когда-то покрытые краской узлы, ни одна из машин не была одноцветной.

— Бред, бред, бред. Это не может быть реальным,— повторял Фрауд.

— Если бы я об этом прочел, то наверняка выбросил бы книгу,— проворчал доктор.— Но раз они существуют, они реальны. Должна быть причина для их создания.

Нескладные машины развернулись в строй в виде полумесяца и продолжали приближаться. Более быстрые сбавили скорость до ковыляющего шага медлительных.

— Когда я дам команду,— распорядился Дейл,— цельтесь им в линзы и берегите патроны, лишних у нас нет.

— Полагаю, они враждебны,— вставил Фрауд,— но не забывайте, что говорила Джоан...

— Это не те штуки, о которых она говорила. Кроме того, я не забываю, как выглядел Бернс, и не желаю рисковать,— сказал Дейл.

Он терпеливо ждал. Машины приблизились метров на пятьдесят, когда капитан приказал открыть огонь.

Результат первого залпа оказался обнадеживающим. Наступление резко прекратилось. Одна машина рухнула наземь, распялив свои металлические ноги. Другая разлетелась на куски. Третья впала в буйство. Она зашаталась, полуобернулась, а затем ее щупальца принялись хлестать невпопад, а свободно сочлененные части громко залязгали. Она пьяно устремилась по пустыне со всей скоростью, какую смогли развить ее пять разновеликих ног. Дейл приказал дать второй залп.

Упала еще одна машина. Ноги второй заклинило так, что она пропахала на песке круг. Неповрежденные машины начали отступать, утаскивая с собой пострадавших. Фрауд бросил винтовку и схватил камеру.

— Классическая картина стаи чегототамов, убирающихся несолоно хлебавши,— пробормотал он.

— В одном Джоан была права — они способны думать,— сказал доктор.— Это не просто дистанционно управляемые механизмы — это разумные, способные к самостоятельным действиям машины.

— Может быть,— хмыкнул Фрауд.— Но для такого разума место только в сумасшедшем доме. Да я и сам чувствую себя немного спятившим. Черт побери, это не может быть реальным — даже здесь, на Марсе! Это своего рода кошмар, гибрид из Льюиса Кэрролла с Карелом Чапеком. В подобных машинах нет никакого смысла. Только взгляните на них. На кой черт они нужны?

— Да, но вспомните ту, на фотографиях Джоан,— сказал доктор.— Она-то была в порядке. Как бы странно она ни выглядела, но, по крайней мере, была логически продуманной и цельной. С этими же вышло что-то не так. Они не разумны — это своего рода безумные неудачи. Гляньте-ка вот на ту квадратную груду.

Он показал на один из кубов. Из его нижних углов вырастали две одинаковых металлических ноги и одна совершенно не схожая с ними, в то время как четвертый угол опирался на гибкое щупальце. Машина деловито волокла одну из сломанных машин с помощью щупалец, выступающих из верхних углов.

— У меня появилась мысль насчет того, что это значит. Понаблюдайте за ней немного,— посоветовал Дейл.

Когда машина достигла того, что, очевидно, считала безопасным расстоянием, куб остановился. Установленные на одной из его сторон линзы были приведены в действие, и машина исследовала обломки. После осмотра она опустила собственный корпус на землю и принялась усердно расчленять свой трофей. Пять минут спустя она снова стояла, но теперь покоилась на четырех ногах, а наверху колыхались четыре щупальца. Если не считать мелких расхождений в длине ног, куб был полностью завершенным и готовым к чему угодно.

— Ну, это решает вопрос. Мы все окончательно рехнулись,— сказал Фрауд.

— Странно,— пробормотал доктор,— и где-то даже неприлично. Своего рода механический каннибализм.

Он наблюдал за тем, как еще одна машина со смешными разнородными частями приблизилась к вышедшей из строя и обменяла сильно поврежденное щупальце на то, которое находилось в лучшем состоянии.

— Вы полагаете, что конечный итог — это своего рода супермонстр, собранный из запчастей?

— Не спрашивайте меня ни о чем,— попросил его Фрауд.— У меня такое ощущение, словно мое второе имя Алиса.

Содрав с павших полезные части, уцелевшие машины перестроили ряды и снова двинулись в наступление.

— Так же, как раньше,— приказал Дейл.

И второй раз они отразили атаку.

— Это несложно. С нами будет все в порядке, пока у нас не иссякнут патроны и воздух,— решил он.— Но Бог его знает, что случилось с Джоан.

Пленившая Джоан машина мчалась по пустыне, не издавая ни звука. Металлические стопы шуршали по песку, иной раз корпус лязгал, когда задевал каменные осколки. О механизмах, работающих внутри корпуса, говорило лишь низкое гудение. Они действовали с безупречной точностью, невозможной для тех, что создавались на Земле человеческими руками. Машина ни разу не зашаталась и не оступилась на своих шести спешащих ногах. Плавное совершенство передвижения по пересеченной местности вызывало жуть; каждый подъем и спуск проделывался изящно, без малейшего намека, что автомат может поскользнуться или споткнуться.

Преодолев первый шок, Джоан отчаянно боролась, но не могла дотянуться до кармана, где лежал пистолет. В панике она колотила по корпусу, пока руки не заболели, несмотря на толстые перчатки. На машину это никак не подействовало. Пришлось смириться. При той скорости, с которой они пересекали пустыню, девушке потребовалось бы много часов, чтобы вернуться. Джоан решила лицом к лицу встретиться с той судьбой, какую уготовила ей машина.

Мельком она увидела на западе группу машин, те тоже их заметили. Они неуклюже, но быстро помчались вслед. Пленившая ее машина свернула в сторону и прибавила скорость. Она с легкостью оставила их позади. Вид преследователей привел девушку в точно такое же замешательство, как Дейла и остальных во время безумной атаки. Мельком увиденные странные, искаженные механизмы совершенно не вписывались в тот логичный мир, который она себе рисовала. Ее машина убежала от преследователей, словно боялась — глупое слово в приложении к машине,— но она рванула прочь явно торопливо и вернулась к прежней скорости не раньше, чем механические уродцы пропали из виду. Не одна ли из таких штук, гадала Джоан, чуть-чуть промахнулась, пытаясь ударить в кустах?

Солнце заходило, и короткие сумерки быстро сменялись пронизанной звездами темнотой. Странно было глядеть на небо и видеть звезды почти такими же, как они выглядели с Земли: мерцающие точки на темно-синем полотне, горящие искры в черноте космоса. Скорость машины не снизилась. Дневной свет, темнота или же обманчивый блеск марсианских лун — машине, похоже, было все равно, это не влияло на ее точность.

А в душе Джоан этот лунный свет, разлившийся по пескам пустыни, вызвал ощущение безысходного отчаяния. Ей казалось, что они несутся по пустыне уже несколько часов, и никаких признаков того, что это кошмарное путешествие когда-нибудь закончится. Девушка начала страшиться, что иссякнет кислород в ранце. Она умрет, хватая воздух раскрытым ртом, а металлический монстр будет и дальше мчаться по пустыне, неся ее труп. Она не подумала спросить у Дейла, на сколько часов хватит запасов воздуха, и теперь ее преследовал страх, что она уже делает свой последний вдох. И тут, словно в утешение, впереди появился блеск огней. Они показались всего на несколько секунд, потом их загородила следующая возвышенность, но огни дали новую надежду. Джоан возблагодарила Бога, что кому-то на Марсе нужен искусственный свет...

Позади осталось еще несколько миль пустыни, и ноги машины заклацали по твердой ровной поверхности. Перед ними вырос массивный черный силуэт, вырезая в залитом лунным светом небе темную кляксу. Машина продолжала следовать прямо. С обеих сторон поднялись высокие стены, запирая их в траншее темноты. Звезды над головой внезапно исчезли. От огней не осталось ни следа. Сквозь черноту не пробивалось ни проблеска. Зато возникло ощущение, что вокруг нечто движется, шевелится во мраке, который тщетно пытались пронизать ее испуганные глаза. Время от времени что-то мягко задевало ее, а в ушах раздавалось постукивание металла о камень. Но как она ни старалась, ей не удавалось различить ничего, кроме более глубокой черноты — темного на темном, что вполне могло быть обманом зрения.

Затем, наконец, она снова увидела огни. Поворот свел их лицом к лицу с высоким зданием, фасад которого усеивали освещенные окна. Из больших открытых дверей выплескивался веерообразный луч. В его свете она разглядела множество сновавших туда-сюда машин, схожих с той, что держала ее. Девушку без остановок доставили к дверям. Сразу же за порогом Джоан поставили на пол. Из динамика машины раздалось несколько металлических звуков, а затем она умчалась в царящую за дверями темноту. Миг спустя массивные створки сомкнулись, отсекая всякую надежду на бегство.

Освободясь от плена сковывающих щупальцев, окостеневшая девушка прислонилась к стене, пока болезненно восстанавливалось кровообращение. Она огляделась вокруг со смесью любопытства и опасения. Помещение площадью в каких-нибудь три квадратных метра было голым и холодным. Две противоположные стены были сложены из гладко отделанного красноватого камня, а слева и справа обнаружились смыкающиеся двери (через правую ее внесли). Компанию Джоан составляли шестино-гие машины. Ни одна из них не обращала на девушку ни малейшего внимания. Когда через некоторое время двери слева раскрылись, машины сразу же деловито выскочили наружу. Джоан, не зная, чего ожидать, последовала за ними.

У нее возникло впечатление, будто она видит освещенный город посреди темных руин. Девушка вышла в огромный круглый зал, заполненный светом из источников непонятного происхождения. Потолок походил на купол и в центре, как прикинула она, достигал метров сто. В ширину же зал был раза в два больше, чем в высоту. По стенам с равными интервалами располагались широкие балконы, связанные в иных местах лестницами, а в иных — пандусами. Арочные проемы вели в невидимые коридоры или комнаты. Вдоль стен размещались точно такие же арки, а между ними двигались потоки куда-то спешащих машин. Некоторое время она наблюдала, как они перемещаются, иные нагруженные, другие — со свернутыми в спирали щупальцами. Машины двигались с постоянной скоростью по каким-то своим непостижимым делам. Единственными звуками служили только торопливое шарканье их ног и урчание приборов в корпусах. Она наблюдала со слабым интересом, недоумевая, что же ей теперь делать. Цель, которая привела ее на «Глорию Мунди», достигнута. Теперь, когда она свободна от щупалец, ее страх перед машинами поутих, но она чувствовала себя покинутой. Джоан гадала, почему ее доставили сюда. Мотивы машин не поддавались пониманию. У нее возникло искушение обратиться к одной из них и заставить объяснить, чего от нее желают. Но чего хотела сама Джоан? Определенно, не того, чтобы ее унесли обратно через многие мили пустыни. Страх остаться без воздуха угнетал девушку...

Вопрос разрешился без ее вмешательства. Прикосновение к руке заставило Джоан обернуться, и она оказалась лицом к лицу не с машиной, а с человеком. Она уставилась на него, не шевеля ни единым мускулом.

Человек не носил защитной одежды, он был облачен в шорты из какого-то собранного в складку блестящего материала, стянутого на талии узорным металлическим поясом. Кожа у него была красноватого оттенка, грудь — широкая и мощная, но ростом человек лишь чуть-чуть превышал девушку. Голова его под шапкой черных волос привлекала внимание своими необычными размерами, а уши, хотя и не казались уродливыми и не были оттопырены, выглядели крупнее, чем у любого землянина. Необычность остальных черт лица состояла лишь в изяществе без намека на слабость и правильности без утраты характерности. На нее чуть меланхолично смотрели темные проницательные глаза.

Странное создание, подумала она, но не лишенное своеобразного обаяния... Покуда она смотрела, в уголках его глаз образовались легкие морщинки, а рот раздвинулся в дружеской улыбке. Неверно говорить о нем, решила девушка, как о «странном создании»...

Он поднял руку и сделал знак, что ей следует снять кислородную маску, она заколебалась. Возможно, для него тут достаточно безопасно, но вместимость ее легких куда меньше по сравнению с теми, что располагались под его широкой грудью. Марсианин настойчиво повторил свой знак, показывая на двери, через которые она вошла. Ей впервые пришло в голову, что назначение этих съезжающихся дверей то же самое, что у шлюза. Джоан осторожно приподняла маску. Она почувствовала, что воздух в здании не только плотнее, но и теплее, чем снаружи. Девушка со вздохом облегчения стянула маску. Теперь настала очередь незнакомца пристально разглядывать, а ей — отвечать дружеской улыбкой. Он заговорил. Джоан догадалась, что он употребляет тот же язык, что и машины, но голос у него оказался звучным и приятным. По-прежнему улыбаясь, она покачала головой, но этот жест был ему явно незнаком. Девушка нетерпеливо рванула застежку своего комбинезона и порылась в карманах. Ни ручки, ни карандаша, но среди прочих женских принадлежностей, почти не используемых во время полета, она нашла помаду. Сгодится, решила она. Присев, она объяснила затруднение карминными знаками на полу. Незнакомец понял. Он взял у нее помаду и написал указание следовать за ним.

Глава 18.

Новоприбывшие

Солнце опустилось ниже, и тени простерли по пустыне длинные исковерканные пальцы, словно темные силы протягивали руки, норовя вцепиться в эту землю. Пустыня и небо окрасились алым светом, и даже кусты на западе на несколько коротких минут утратили свою мрачность и преобразились в сполохах огня. Последний краешек солнца скрылся за вершинами; между колышущихся ветвей сочились красные блестки, а затем наступила ночь. Даже сквозь свои термокомбинезоны астронавты с «Глории Мунди» ощутили расползающийся по марсианским пескам холод.

Четыре раза машины шли в самоубийственную атаку, и четырежды отступали, чтобы заново экипироваться частями павших. Теперь неактивные, но зловещие машины замерли— ряд гротескных фигур в виде неясных силуэтов на фоне темнеющего неба.

Астронавты устали. Нечеловечность врагов, их сверхъестественность и неизвестные возможности надломили ту силу духа, которая не покинула бы их перед лицом обычных опасностей. Рассудок людей, казалось, колебался между презрением к жалким неуправляемым механизмам и страхом перед неизвестностью. Переплет, в который они попали, действовал на нервы.

— Черт бы побрал эти штуки! — пробормотал доктор.— По-моему, они знают, что нам некуда деваться. Они всего лишь машины. Им не нужно ни есть, ни пить, а если и нужен воздух, то для них его тут достаточно. Стоя на месте, не расходуя никакого горючего — что бы там ни служило горючим! — они могут хоть век проторчать, если охота. А мы рано или поздно должны вернуться на корабль — и, черт их побери, они знают, что мы должны двинуться к ракете.

— Нет смысла взвинчивать себя,— коротко посоветовал Дейл.— Мы можем протянуть еще немало часов. А до той поры может измениться многое.

— На планете, способной производить подобные штуки, может случиться все, что угодно,— согласился Фрауд.— Сколько в этих краях длится ночь?

— Немногим дольше, чем дома. Мы недалеко от экватора.

Из-за неровного горизонта выскользнула первая луна, Деймос, и песок под ее лучами сделался серебряным. Отполированный корпус корабля выглядел таким близким, но ряды машин блестели, вытянувшись поперек. Лунный свет, казалось, придавал их металлическим фигурам еще более безжалостный вид, а резкие тени выглядели еще более странными, чем оригиналы. Земляне молча лежали на вершине бархана и дружно ломали головы, пытаясь придумать хоть какой-то план. Прошло почти два часа, и ночь стала еще светлее.

— Господи, ну разве это не прекрасно? — восхитился Фрауд.

По небу мчалась вторая луна, Фобос, догоняя Деймос.

— Какая там скорость! — на Дугана это зрелище произвело меньшее впечатление.— Вы бы тоже показали скорость, если бы захотели обогнуть планету за семь с половиной часов,— отозвался он.

Дейл внезапно поднялся на ноги.

— С меня хватит. Я собираюсь прорваться к кораблю. Можете меня прикрыть. Эти машины, должно быть, на ночь отключились. С тех пор как солнце зашло, они не двигались. '

Но он ошибся. Не успел он пройти и дюжины ярдов, как ряды зашевелились, негромко лязгая в разряженном воздухе. Дейл заколебался и сделал еще пару шагов.

— Назад,— позвал Дуган.— Ты не сможешь соревноваться с ними в скорости на такой дистанции.

Дейл признал, что это верно. Даже при пониженной гравитации ему не убежать от щупалец, которые будут хватать его. Он неохотно вернулся обратно.

Фобос настиг своего лунного собрата и исчез. Вскоре и Деймос заглядывал за горизонт на другую сторону мира. В наступившем сумраке машины стали почти неразличимы. Четверо астронавтов полагались на свой слух, который предупредит о первом же движении противника. Они страдали от голода и жажды — особенно от жажды. Вода в их флягах давным-давно иссякла, от их единственной еды, твердых плиток шоколада, желание пить лишь усиливалось. Около часа никто из них не произнес ни слова.

— Выход только один,— сказал, наконец, Дейл.— Нам самим придется их атаковать. Если не иссякнут боеприпасы, то у нас, возможно, есть шанс. В любом случае лучше прорываться, чем сидеть на месте. Приказ будет такой: «Стрелять по линзам и держаться подальше от щупалец».

Он сам в душе не сомневался, что предлагает почти невозможное, но, выбирая между быстрым концом и затяжной смертью от удушья, предпочитал для себя и своих людей первое.

— Вы, Дуган и Фрауд, займете фланги.

— Погодите! Что это? — Доктор чуть склонил голову набок, прислушиваясь. Звук уловили и другие. Глухой гул становился с каждой секундой все громче. По их прикидкам, он раздавался где-то за каналом. Очевидно, мембраны машин тоже уловили его. Видно было, как зашевелилась их линия.

На западе появились отблески красного света. Гул быстро нарастал, переходя в громовой рев. Дуган первым увидел, как это подействовало на машины. Он опустил взгляд как раз вовремя, чтобы заметить, что они удирают, скрываясь в кустах.

— Вот наш шанс,— выкрикнул он и, увлекая за собой остальных, побежал вниз по ближайшему к «Глории Мунди» склону бархана.

Шум превратился в громовой оглушительный грохот. Что бы там ни громыхало в вышине, казалось, оно несется прямо на них. Дейл и Фрауд рухнули на песок, прижав ладони к ушам, и миг спустя остальные сделали то же самое. Весь мир, казалось, дрожал от этого звука, который словно раскалывал надвое само небо. Грохот нарастал до тех пор, пока не показалось, что громче уже и быть не может. По небу протянулся шлейф пламени, похожий на длинное огненное знамя, озаряя пустыню странным неестественным светом. Земля дрожала. Внезапно грохот прекратился, оставив потрясающую тишину. Над песком прокатилось опаляющее дыхание, столь же жаркое, как само пламя. За ним последовал порыв прохладного воздуха, поднимая миниатюрную песчаную бурю. Фрауд перевернулся на бок и, прищурившись, посмотрел на Дейла сквозь пыль. Капитан временно оглох и, хотя видел, как шевелятся губы Фрауда, расслышать ничего не смог. Но он угадал вопрос.

— Это,— проорал в ответ он,— была другая ракета.

Дейл выглянул в иллюминатор. Вторая ракета лежала милях в двух, ее хвостовая часть едва виднелась над изгибом бархана.

— Но откуда, черт подери, она взялась? — спросил он приблизительно в десятый раз, не адресуя вопрос никому конкретно.

Их четверка вернулась целой и невредимой и собралась в жилом отсеке. «Глория Мунди» не пострадала. Машины, которые кружили вокруг, либо не смогли ее открыть, либо оказались достаточно нелюбопытными и удовлетворились внешним осмотром. А у экипажа желание узнать, кто же прибыл на Марс вслед за ними, боролось с желанием спать. В любом случае придется подождать, так как кислородные баллоны нуждались в перезарядке. В обычных условиях этот процесс был бы задачей Бернса, но теперь его обязанности выпадали на долю Дугана.

— Видит небо,— сказал Фрауд,— она побольше «Глории Мунди», верно?

— Трудно сказать. Возможно, она ближе, чем кажется. Расстояние здесь чертовски обманчиво.

К ним присоединился доктор.

— Что дальше? — спросил он.— Ищем Джоан или же обследуем чужака?

Дейл нахмурился.

— Будь у нас хоть какой-то след, я бы сказал — искать девушку, а без него что мы можем поделать? У нас нет ни малейшего представления о том, что с ней случилось, мы не смеем разделиться для поисков. Фактически, нам нельзя рисковать, чтобы искать ее вчетвером. Честно говоря, мне думается, что почти нет шансов найти ее.

— Понимаю,— медленно кивнул доктор.— Вы думаете, что с ней стряслось то же, что и с Бернсом?

— Боюсь чего-то в этом роде.

Все уставились на негостеприимную-пустыню, избегая встречаться взглядами.

— Очень храбрая леди. Я рад, что она оказалась права,— сказал доктор.

Наступило долгое молчание, прежде чем Фрауд произнес с непривычной неуверенностью:

— Могу предложить другое решение. Вместо того чтобы, как выражается док, обследовать чужака, пускай чужаки обследуют нас. Честно говоря, я начинаю чувствовать, что это местечко куда более опасное, чем мы полагали прежде. Оно, определенно, не такое пустое, как мы думали. Мне кажется, что если кого-то и застигнут на открытой местности машины, то куда лучше, если это окажутся другие ребята.

Дейл заколебался. Ему страстно хотелось побольше узнать о другой ракете, однако Фрауд провел верный анализ ситуации.

— Думаешь, машины вернуться?

— Если их заинтересовало прибытие одной ракеты, то прибытие двух должно заинтересовать еще больше,— предположил Фрауд.

Доктор поддержал его:

— Не вижу оснований подвергать себя ненужному риску. В конце концов, если мы не вернемся домой, то от нашей экспедиции не будет никакой пользы.

— А ты, Дуган, что думаешь? — спросил Дейл.

Дуган оглянулся, по-прежнему не отрывая руки от вентиля подзарядки кислорода.

— Мне все равно. Знаю одно: я хочу вернуться на Землю. И хочу сказать всем, кто смеялся над Джоан и ее отцом, что те были не правы. Сейчас все зависит от того, есть ли у нас хоть какой-то шанс вернуться, не так ли?

— В смысле?

— Ну, у нас небольшой запас горючего, а добавочный вес Джоан заставил нас израсходовать больше, чем мы рассчитывали. Хватит ли его, чтобы забрать нас домой и затормозить, когда мы доберемся туда?

Все посмотрели на Дейла. Тот медленно ответил.

— Думаю, хватит. Сами знаете, сюда прилетело шестеро, а возвращаться, похоже, придется четверым. Кроме того, мы можем выкинуть за борт изрядное количество тяжелых вещей, таких, как винтовки и боеприпасы. После того, как взлетим, они нам будут больше не нужны.

Дуган кивнул.

— Об этом я не подумал. Ну, тогда я согласен с Фраудом и доком. Пусть ребята из другой ракеты приходят посмотреть на нас, если есть охота.

Несколько часов спустя Дейл все еще сидел у иллюминатора, нес вахту. Иной раз он завистливо поглядывал на спутников. Он тоже желал бы прилечь и поспать, но знал, что все равно не сможет заснуть, пока не решена проблема с другим кораблем. Возможно, что это местный марсианский корабль, но как-то не верилось в эту перспективу. Ракета предназначалась для космических полетов, в этом не приходилось сомневаться. Иначе у нее имелись бы крылья, большие крылья для такого-то разряженного воздуха. Не была ли это ракета, гадал он, марсианским космическим кораблем, вернувшимся домой с другой планеты, возможно, с Земли? Рассказ Джоан доказывал, что этот мир успешно отправил на Землю, по крайней мере, одного посланца. Ему страстно хотелось бы убедиться, что это так. Но что-то в затылочной части мозга настойчиво твердило то, во что ему меньше всего хотелось верить: этот корабль последовал за «Глорией Мунди» с Земли.

Именно этот страх и не давал ему спать.

Они стали первой экспедицией, достигшей Марса, но это еще полдела. Он должен быть первым, кто расскажет Земле о Марсе. Лидером первой успешной межпланетной экспедиции в мировой истории. Дейл Кертенс, Покоритель Космоса — имя, которое никогда не забудут. А теперь он столкнулся с соперником, который способен выхватить у него бессмертие прямо из-под ног.

Будь он в состоянии, взлетел бы сию же секунду, направив «Глорию Мунди» к Земле со всей скоростью, на которую та способна. Но это было непрактично по нескольким причинам, а самая непосредственная состоит в том, что сейчас ракета лежит на боку. Прежде чем они смогут стартовать, придется установить ее вертикально.

Дейл не умел проигрывать. Он слишком часто выигрывал с того дня, когда возглавил первый экваториальный рывок вокруг света. Марсианское предприятие должно было стать венцом его карьеры. Не из-за пяти миллионов долларов — черт с ними, он потратил куда больше на постройку и горючее «Глории Мунди». Нет, это делалось ради триумфа быть не просто первым, но на какое-то время и единственным человеком, связавшим между собой планеты. Именно мысль, что другой корабль мог опередить, и держала его у иллюминатора, пока экипаж спал.

Он вновь и вновь спрашивал себя, кто же мог отправить ракету. Сотрудники фирмы Кейнца? Выходит, его все-таки неверно информировали насчет них? Разве кто-то еще в мире способен построить космический корабль?

И тут на гребне со стороны другого корабля появилось несколько черных точек. Машины или люди? Он нашел запасной бинокль и сфокусировал его. А затем торопливо подошел к спящим спутникам и растолкал их.

— Эй, просыпайтесь!

— Черт побери! — пробурчал Фрауд.— Снова марсиане вернулись?

— Нет, люди с другого корабля. Идут в нашу сторону.

Глава 19.

Вейган

Они остановились в помещении, куда вел коридор с третьего балконного уровня. Марсианин сделал Джоан знак оставаться здесь, и она уселась на табурет с мягким верхом, в то время как человек исчез в следующем проеме.

В ожидании она изучала помещение в нерезком свете, льющемся с потолка. Комната была обставленна с суровой простотой. Вся мебель состояла из похожих на ящики табуретов с мягким верхом; одного более массивного куба, служившего, надо думать, столом; широкого сиденья у одной из стен, которое могло быть кушеткой либо кроватью. Всю стену напротив входа занимало окно. На фоне залитого лунным светом неба она видела огромные силуэты черных зданий и между ними кусочек вытянувшейся в бесконечность пустыни.

Пол и стены были бледно-зеленого цвета. Слева располагался проем, через который вышел ее проводник, по обе стороны находились прямоугольные панели из дымчато-серого стеклообразного материала. Возможно, служат они не просто для украшения. В других стенах узкие щели очерчивали дверцы стенных шкафов. Справа, неподалеку от ложа, она заметила пульт управления с большим набором рычагов и ручек.

Помещение с неким учрежденческим душком: не то, чтобы нежилое, но безличное. Его бы обставить книжными полками, повесить одну-две картины и поместить где-нибудь цветы. Тут она посмеялась над собой — не одобрять здешнюю комнату потому, что та не похожа на комнату земного дома! Книги и картины на Марсе, наверное, имеются, а цветы... С внезапной печалью она стала гадать, сколько же долгих веков прошло с тех пор, как эта усталая старая планета вырастила свой последний цветок... Эта комната была слишком суровой, слишком утилитарной. Она лучше подходила для обитания машины, чем человека. Поневоле казалось, что именно машина тут и жила, но ее проводник так походил на человека...

Теплоизолированный комбинезон в отопляемом здании был лишним, он сковывал движения, и вернувшийся проводник застал ее, когда она пыталась раздеться. Он поставил две чашки с жидкостью на куб побольше и с любопытством уставился на нее. Ее кожаный костюм, казалось, озадачил его. Он пощупал его, пробуя текстуру, но непонятно, разобрался ли. Ей подумалось, что марсианин смотрит с легким весельем, разглядывая, как она проводит расческой по волосам.

Торжественные моменты так редко оправдывают ожидания, сказала она себе. Ведь это же поворотный пункт в истории: впервые встречались люди двух планет,— а она ведет себя так, словно заскочила проведать. Подобное событие требовало одного из тех бессмертных изречений, с которым исторические персонажи встречали кризисы. А она вместо этого расчесывает волосы... А ладно, здесь нет никаких зрителей. Бессмертные фразы она сможет придумать и позже — вероятно, большинство исторических персонажей поступали точно так же. Она снова улыбнулась марсианину и взяла протянутую им чашу.

Бесцветная жидкость оказалась не водой. Она обладала легким, не поддающимся определению привкусом и густотой. Чем бы там она ни являлась, бодрящие свойства жидкости вызвали у нее чувство благополучия. Марсианин кивнул, словно удовлетворенный. Открыв одну из дверок на стене справа, он извлек два подноса, поверхность которых была покрыта чем-то вроде воска. Нацарапав на поверхности одного из них серию знаков, передал ей. Другой оставил себе. Джоан приготовилась к первому уроку устного марсианского.

Метод обучения сперва показался простым. Он будет писать слово, с которым она уже знакома, и произносить его вслух, в то время как она попытается повторить его. Девушка ожидала, что процесс превращения письменного словаря в устный не представит никаких трудностей. Она считала себя способной в самый короткий срок отбарабанить те слова, которые стояли перед ее мысленным взором. Но ее иллюзии быстро развеялись. Джоан оказалась совершенно неспособной уразуметь принципы языка. У нее в голове уже сложилось представление, что эти символы по своей природе являются фонетическими знаками. Что, например, про определенный знак можно сказать, что он обозначает «т». Первые два-три раза, когда такой знак встретился, он звучал совсем по-другому, и в слове вообще не оказалось звука «т». Как в английском «с» может произноситься либо «к», либо «s», a *s» — либо «с», либо «z». Марсианские буквы меняли свое звучание с намного более сбивающей с толку частотой. Более тонкие градации в гласных звуках почти ускользали от ее слуха даже после многократного повторения, но еще хуже было открытие, что многие согласные в виде незнакомых щелкающих звуков вообще невозможно воспроизвести. И никакого толку с того, что учитель сидел напротив, преувеличенно работая ртом. Он-то обучался этим языковым фокусам с ранней юности, а вот ее гортань отказывалась воспроизводить такие звуки.

Джоан почувствовала нарастающее отчаяние. Какая нелепость — она так упорно трудилась, овладевая письменной речью только для того, чтобы упереться в тупик, превращая ее в речь устную. Ее выводило из себя чувство, что она упустила какой-то важный принцип, но если его уразуметь, то все станет ясно как день. Одна беда, если такой принцип и существовал, то продолжал ускользать от нее. Чем дольше длился урок, тем глубже она увязала в болоте неправильного понимания. Ее предположения, как должны звучать написанные слова, никак не оправдывались. Всякий раз слова звучали словно наобум.

Через два часа она сидела перед своим учителем со слезами на глазах. Она могла назвать некоторые вещи в комнате: табуреты, окно, чаши на столе, этим ее успехи и ограничивались. Писать — дело медленное и утомительное, более того, она быстро открыла, насколько ограничен ее словарь. Она разгладила воск у себя на подносе и написала: «Не могу понять. Это слишком трудно»,— испытывая ощущение, что их мышление работает по разным правилам, хотя оба способны понять общие трудности. Что-то в этом же роде могло бы произойти, считала она, если бы Алиса попыталась обучить французскому языку Болванщи-ка. Похоже, что стимулирующее действие напитка иссякло, так как она снова почувствовала усталость и желание спать.

Марсианин взял у нее поднос и прочел послание. Снова внимательно посмотрел на нее, казалось, изучая под новым углом зрения. И после паузы написал под ее словами: «Я мог бы, если хочешь, попробовать...»

Последнего слова она понять не смогла, оно было новым, но согласилась почти без колебаний. Раздраженная собственной неспособностью обучиться, но отчаянно стремясь понять марсианский язык, она почти не волновалась насчет того, к каким средствам для достижения этой цели прибегнет учитель, лишь бы они привели к успеху. Его же лицо выражало неуверенность.

«С нашими соотечественниками это, наверняка, получилось бы,— написал он,— а ваш разум может оказаться иным. Но я попробую».

Джоан позволила .отвести себя к кушетке и улеглась так, как он указал. Марсианин придвинул один из табуретов и присел, впившись ей в глаза немигающим взором. Глаза его, казалось, утратили всякое выражение. Они теперь смотрели не в зрачки, а сквозь них, словно исследовали скрывавшийся за ними разум, подчиняя ее сознание и изучая самые сокровенные мысли. На мгновение Джоан охватила паника, ее чувства взбунтовались против вторжения в тайники ее души. Девушка попыталась освободиться от захвата, но его глаза сломили сопротивление, запрещая сомкнуть веки. Комната вращалась, становясь нереальной и искаженной, словно ускользала прочь. Не только комната, она сама и все вокруг ускользало. Неподвижными оставались только его глаза на потерявшем четкость очертаний лице. Пришлось уцепиться за них, как за единственную точку опоры в кружащейся вселенной.

Ей показалось, что она пробудилась ото сна, но глубоко уставшей. Его глаза все еще смотрели в ее зрачки, но взгляд утратил свою пристальность, словно отступал сам в себя. Лицо марсианина вновь сделалось отчетливым, а затем проступила обстановка комнаты. Чувство времени исказилось. Джоан не могла сказать, улеглась она на кушетку давным-давно или всего несколько минут назад. Она обернулась, за окном стояла темнота, обе луны успели закатиться. Девушка повернула голову к человеку на табурете.

— Я так устала,— сказала она.— Мне хочется спать.

— Поспишь,— сказал он. И заботливо поправил покрывавший ее плед.

И лишь когда он покинул комнату, она сообразила, что марсианин и она поняли друг друга.

Когда Джоан проснулась, он сидел рядом, протягивая чашу с той же бесцветной жидкостью, которую она пила минувшей ночью. С ясного лилового неба в комнату лились солнечные лучи. Заговорила она, лишь вернув опустевшую чашу.

— Вас зовут Вейган? — спросила Джоан, но прежде, чем он успел ответить, добавила: — Конечно же, так. Я знаю, что это так, но не понимаю — откуда я это знаю. Это странно: я теперь говорю на вашем языке, но у меня такое чувствую, словно он — мой родной. Мне не приходится задумываться, как сказать. Вы меня гипнотизировали?

— Что-то вроде того,— согласился он,— только посложнее. Я ввел вас в транс и обучил. Это трудно объяснить простыми словами. При определенных обстоятельствах можно изменить мышление. Нет, «изменить» — неподходящее слово. Это больше похоже на внесение в мозг новой области знания. Скажите, как вы себя чувствуете?

— Совершенно сбитой с толку,— улыбнулась Джоан.

— Конечно. Озадаченной, но не больше, так?

— Да,— ее охватило беспокойство.— Вы ведь ничего не сделали с моим разумом? Не совершили ничего такого, чтобы сделать меня иной? Я имею в виду, не стану ли я теперь и мыслить по-другому?

— Надеюсь, что нет. Почти уверен. Я действовал предельно осторожно. Это было очень трудно. Ваше мышление кажется менее четким, чем наше. В нем есть накладки между не связанными между собой темами и помехи балансу суждений, поэтому оно работает по-иному. Логические процессы протекают заторможено, нелогичные выводы очень часты, но тоже заторможены. Я не спешил и потратил немало времени: никому из нас не было бы пользы, если бы я испортил ваш разум.

— Я не совсем это понимаю.

— Может, лучше сказать, что ваше мышление обладает большей живостью, но хуже отрегулировано, чем наше?

— Ладно, не будем сейчас углубляться в частности. Покуда я уверена, что по-прежнему остаюсь собой, я ничего не имею против.

И, удивительное дело, она обнаружила, что и впрямь — не против. Его вторжение в ее самые сокровенные мысли не вызвало ни малейшего негодования, став свершившимся фактом. Хотя Джоан поежилась бы от такой перспективы, если бы прошлой ночью поняла его намерения. Впоследствии она не раз гадала: может быть, он предвидел ее негодование и принял меры? Например, напоил той жидкостью... Сейчас же радость от уничтожения языкового барьера с легкостью победила все прочие соображения.

Девушка желала побольше узнать о машинах, о жизни на Марсе, о марсианине и его народе. Вопросы посыпались градом, заставив его улыбнуться.

— Вы так полны рвения,— сказал он, словно извиняясь.— Так страстно желаете узнать. Должно быть, и мы были когда-то такими, только давным-давно.

— Давным-давно?

— Я хочу сказать, когда наша раса была молода. Теперь мы старые: наша планета стара. Мы прирожденные старцы по сравнению со старейшими из вас. Прилети вы спустя пару-другую веков, и, возможно, не застали бы тут никаких людей. Наша долгая история подошла бы к концу. Вы спрашиваете о жизни на Марсе. Я не знаю, что вам ответить, потому что для вас жизнь — нечто вроде обещания, тогда как для нас...— он замолчал, не в силах подобрать слов, затем нашелся: — Я вам покажу! Этот город, в котором вы находитесь, назывался... пока называется Ханно. Он самый большой из семи все еще населенных городов. Однако в нем сейчас проживает не более трех тысяч мужчин и женщин. У нас рождается все меньше и меньше детей. Наверно, это и к лучшему. Каждое поколение лишь продляет нашу агонию. У нас было славное прошлое, но славное прошлое горько для ребенка с безнадежным будущим. Вам, думающим о жизни, как о борьбе, это трудно понять.

— Но неужели вы ничего не можете поделать? — спросила Джоан.— Вы же должны столько всего знать! Разве вы не можете выяснить, почему детей рождается меньше, И исправить это?

— Наверное, можем, но стоит ли? Вы бы пожелали родить ребенка, которого ждет пожизненное заключение, который сможет жить только в искусственных условиях, таких, как тут? Мы испробовали все, что могли. Даже создали чудовищ, почти нелюдей, которые могли жить при разряженном воздухе. Но чтобы выжить на такой планете, где больше не произрастает ничего, пригодного в пищу, нужно нечто большее, чем физическая сила. Наши чудовища оказались слишком неумны, чтобы выжить, а мы сами не приспособились физически. Та жизнь, какой она представляется вам, очень мало для нас значит. В скором времени мы исчезнем, и останутся только машины.

— Машины? — повторила Джоан.— Что такое эти машины? Это именно та загадка, которая и привела меня сюда,— она рассказала ему о машине, которая каким-то образом добралась до Земли.— Я нервничала, общаясь с ней,— призналась она,— и нервничала в окружении ваших машин прошлой ночью. Думаю, это первая реакция людей Земли на собственные машины. Некоторые не хотят иметь с машинами никаких дел, другие привыкают, но почти все чувствуют что, несмотря на все блага, в них есть нечто злое. Самое присутствие машин вынуждает нас идти теми путями, которыми мы не хотим идти. Мы ощутили это с тех пор, как впервые их завели. На тему о зле Машины было создано много книг, пьес, картин. И эта идея все еще жива, идея о том, что Машина в конечном итоге победит человека. Похоже, вы смотрите на них совсем по-другому.

— Да. Но я ведь говорил, что наше мышление работает по-разному. Наши первые машины были придуманы, чтобы преодолеть трудности, и они успешно справились с ними.

— Но ведь и наши тоже, разве не так?

— Я в этом не уверен. Когда я заглядывал прошлой ночью в ваш разум, то узнал весьма много из вашей истории. Мне показалось, что машины не справились. В истории вашей расы машины появились рано. Они не являлись необходимостью. Машины словно внезапно навязаны расе, не сталкивавшейся с большими проблемами, более того, расе настолько первобытной, что она все еще остается в плену суеверий. Мы изобрели машину, когда это стало необходимым для выживания. Вы же заставили машину стать необходимой для вашего выживания. Нас она спасла, а вы навязали ее неготовому миру и сами не сумели к ней приспособиться.

— Но мы изменились. Сильно изменились. Весь наш кругозор совершенно не похож на взгляды наших прадедов и даже дедов. Мы признаем, что в сегодняшнем мире надо идти в ногу со временем.

— Возможно, вы изменились, но очень мало, да и то против воли. Вы, как я понимаю, типичны для своей расы, и в вас очень сильно сопротивление переменам,— он помолчал, глядя на нее чуть нахмурившись.— На Марсе,— продолжал он,— человек был самым приспособляющимся из всех одушевленных существ.

— И на Земле,— вставила она.

— Так ли? Мне кажется, что вашей расе грозит серьезная опасность. Впечатление такое, словно вы теряете способность адаптироваться. Возвышение человека и его выживание зависят от его приспособляемости. Прежние властелины мира утратили свою власть именно потому, что не смогли адаптироваться. Новые условия привели их к гибели. Вы создали новые условия, но почти не затронули свой образ жизни, чтобы приспособиться к ним. Меня мало удивляет, что вы страшитесь Машины. Хоть вы и пользуетесь ею, но пытаетесь жить жизнью ремесленников. Вы негодуете на перемены, так как подсознательно понимаете, а открыто не признаете, что изменения будут означать полный разрыв с прошлым. В ваш мир явилась новая сила, которая делает конец неизбежным. Чем же он будет — концом вашего образа жизни или и вас самих?

Джоан озадаченно посмотрела на него.

— Но не хотите же вы сказать, что надо будет отбросить все традиции? Да ведь вы сами только что говорили о вашем собственном славном прошлом.

— Традиции — полезные сорняки для связывания почвы, но когда они разрастаются слишком густо, то душат остальные травы. Их нужно периодически выжигать. Подумайте, в каком бы положении вы сейчас находились, если бы время от времени не уничтожались традиции ваших древних рас.

Джоан какое-то время молчала, мысленно оглядываясь на вещи, практиковавшиеся прежними цивилизациями. Человеческие жертвоприношения, рабство, каннибализм, религиозная проституция, «божий суд», оставление новорожденных девочек на волю стихий и масса других почтенных обычаев в разные века. Большинство из них, как выразился Вейган, выжгли, во всяком случае, на западе. Другие отпадут со временем: война, смертная казнь, золотой фетишизм.

— Неразумно пользоваться только одним глазом, когда имеешь два,— сказал Вейган.— Поднятые вами проблемы следует изучать, используя все возможности интеллекта, нельзя, чтобы они решались сами собой.

— Ваш народ некогда сталкивался с похожими проблемами? — спросила она.

— У нас дело обстояло по-иному. Наши машины внесли в дезорганизованный мир порядок. А ваши сделали нечто прямо противоположное.

— Думаю, что я понимаю. Но что же такое эти ваши странные механизмы? Они ни в чем не похожи на наши. Похоже, они самостоятельно мыслят.

— А почему бы им этого не делать?

— Не знаю, просто это кажется мне фантастичным. Именно разум и служило темой тех сочинений, о которых я вам говорила. И я нахожу разум машин пугающим. Ваши машины правят вами или вы правите ими?

Ее слова сперва озадачили Вейгана, а потом позабавили.

— Вы твердо решили, что между человеком и машиной существует антагонизм. Вы их не понимаете. Именно ваше упорство в неправильном обращении с машинами и заставляет вас бояться их. Почему, собственно, обязателен антагонизм? Было время, когда машины не могли существовать без нас, равно как и мы без них. Теперь положение изменилось, но сотрудничество продолжается. Несомненно, если бы они пожелали, то могли бы положить нам конец, но с какой стати им это делать? Мы обречены, а они продолжат путь.

— Вы хотите сказать, что они вас переживут? — недоверчиво переспросила Джоан.

— Определенно, переживут. Думаю, если вы копнете поглубже и вникните в мотивы, то обнаружите, что главная причина, по которой мы не совершили самоубийства и не вымерли от обескураживающей бесплодности существования, это наша вера в машины. Много тысяч лет мы боролись с Природой и оставались при своих, но она, наконец, взяла верх. Она сметает нас, как смела всех остальных в свою огромную мусорную кучу, где на окаменелостях миллиона веков истлевают кости динозавров. Какой от нас был толк? Похоже, никакого, и все же... нет, разум не приемлет бессмысленности. Вот и не исчезает эта, возможно, нелогичная мысль о некой цели существования... Но физически мы уже не способны выживать.

Для любого другого вида животных это означало бы вымирание, но у нас есть то, чего никогда не было у других существ — интеллект. Это и есть наш последний трюк. Наш интеллект все-таки не умрет. Машины — такие же истинные дети нашего интеллекта, как вы — дитя из тела своей матери. Они — следующий шаг в эволюции, мы передаем эстафету.

— Эволюция! Но эволюция — это постепенное видоизменение. Невозможно эволюционировать из плоти в металл.

— Вы так думаете? Потому что до сих пор дело обстояло именно так? Но вы упускаете из виду фактор, которого никогда не было в эволюции, пока не появились мы — опять-таки интеллект. Это величайший фактор из всех, и он производит величайшее изменение.

— Но что такое машина? — возразила Джоан.— Почему следует продолжаться в облике машины? Она не живая, у нее нет души, она не может любить. С какой стати путь должен продолжать какой-то набор металлических частей?

— Ас какой стати путь должен продолжать какой-то набор химических частей? Вы не понимаете наших машин. Сущность жизни в них такая же, как и в вас. Возможно, это слегка иная форма жизни, но нельзя же судить только по внешнему виду. В конце концов если человек снаряжен четырьмя искусственными конечностями из металла, если ему нужны очки для того, чтобы видеть, приборы, чтобы слышать, а вставные зубы, чтобы питаться, он все же живой. В корпусах машин существует своего рода жизнь. Ну, а то, что скелеты у них из металла, а не из кальция, значения не имеет. Что же касается любви... А амеба любит? А рыбы любят? Но они продолжают путь — они воспроизводятся. Любовь — это просто наш механизм продления рода; у рыб он другой, а у машины — иной.

— Машина со стремлением к воспроизводству! — Джоан не смогла удержаться от саркастического тона.

— А почему бы и нет?

— Но она же металл — не плоть и кровь.

— А дерево — древесина, но оно воспроизводится. У продления рода есть более глубокая причина, чем зов плоти к плоти — будь иначе, наша раса давно бы пришла в упадок от связанных с размножением неудобств. Нас ведет воля к власти, а любовь — самая скромная служанка ее.

— И у ваших машин есть эта воля к власти?

— Как вы можете в этом сомневаться? Подумайте о непреклонности машин; прибавьте к этому интеллект и прикиньте, что может устоять перед их волей?

Джоан пожала плечами. И, поколебавшись, сказала:

— Я не могу по-настоящему понять. Наши машины совершенно иные. Мне трудно уразуметь голую идею мыслящей машины.

— Вы так недавно открыли для себя машину, у вас еще нет никакой идеи о том, что именно вы нашли.

— Мы продвинулись достаточно далеко, чтобы построить машину, которая смогла привезти нас сюда...

Она внезапно умолкла. За эти часы она совершенно забыла о своих спутниках с «Глории Мунди». В последний раз она видела их, когда астронавты стояли обезоруженными около канала, а Бернс уводил ее прочь. С приливом нарастающего беспокойства она принялась гадать, что с ними сталось. Не пали ли они жертвами тех штук, что двигались в кустах? Снова обратившись к Вейгану, она спросила, не очень-то надеясь на ответ, нет ли у него новостей о землянах. Ее тон заставил его улыбнулся.

— Конечно. Если хотите, я покажу вам их.

— Покажете?

Он щелкнул выключателем на пульте. Одна из серых панелей осветилась, делаясь полупрозрачной. Оказалось, что это телеэкран. Сцена выглядела смазанной, но когда он поработал с управлением, стала четкой и устойчивой. Казалось, будто смотришь откуда-то с огромной высоты на пустыню, кустарник и часть канала. В одном углу экрана поблескивал серебристый пулевидный силуэт. Марсианин еще что-то подрегулировал. С головокружительным эффектом, как будто она падала вниз, Джоан наблюдала за тем, как увеличивается ракета, пока та не заполнила собой весь экран. Девушка нахмурилась: ракета выглядела как-то не так. Может быть, дело в странном эффекте перспективы? Вейган поманипулировал, пейзаж сдвинулся, словно наблюдатель медленно обходил вокруг корабля. Джоан недоумевала, но не проронила ни слова, пока не увидела противоположную сторону ракеты.

— Но это не «Глория Мунди»,— заявила она.— На ней какие-то незнакомые буквы; я не могу их прочесть. Не понимаю, что случилось.

Вейган недоверчиво посмотрел на нее.

— Минутку! — он нажал еще одну кнопку.

Из динамика раздался металлический голос. Вейган задал вопрос и внимательно выслушал ответ. И снова повернулся к Джоан.

— Они говорят, что за два часа до рассвета совершила посадку еще одна ракета.

— Тогда это, должно быть, она. Но где же тогда наша? Марсианин пробежался по другим кнопкам. На экране они увидели пустыню с большой высоты. Местность, казалось, медленно двигалась под ними. В поле зрения появился второй серебряный снаряд.

— Вот она,— быстро сказала Джоан.

Снова возникло жуткое ощущение падения. На этот раз она смогла прочесть «Глория Мунди», написанное заглавными буквами как раз за иллюминаторами кабины. Сквозь оплавленный кварц иллюминатора она даже сумела различать черты Дейла. Тот внимательно приглядывался к чему-то, находящемуся вне поля зрения. Прежде чем она успела это предложить, Вейган переключил управление и показал группу людей, идущих по песку той странной походкой, которую вызывала низкая гравитация. Она заметила, что кислородные маски на них незнакомого типа и в руках у них винтовки иной системы.

— Это люди с другого корабля,— сказала она.

— Похоже, ваши друзья не рады их видеть,— заметил он.

Картинка на экране снова изменилась. Появился знакомый жилой отсек «Глории Мунди», так что Джоан могла почти поверить, будто сидит там. Она увидела спину Дейла, тот стоял, глядя в иллюминатор. Доктор протирал глаза и зевал. Дуган достал из рундука пистолет и заряжал обойму патронами. Фрауд установил кинокамеру у свободного иллюминатора. Он пытался помешать треноге разъезжаться по металлическому полу и одновременно работать с камерой.

— Мы их послушаем, и вы будете переводить мне, что они говорят,— предложил Вейган. И нажал очередную кнопочку.

В комнату ворвался взрыв возмущенной брани Фрауда.

Вейган выглядел пораженным.

— Что это было? — спросил он.

Джоан рассмеялась.

— Боюсь, совершенно непереводимое. Бедняжка! Как я, должно быть, сковывала его стиль все эти недели.

Глава 20.

Караминов делает предложения

— И чтобы этой проклятой штуке гореть в аду! — выразил горячую надежду Фрауд. Он дико озирался в поисках вдохновения и на глаза ему попался доктор.

— Сюда, док, кончайте физзарядку и, Бога ради, подержите эту чертову хреновину, пока я с ней работаю. Должен снять этих ребят, кем бы они там ни были.

Доктор любезно просеменил к нему и крепко ухватился за треногу. Фрауд занялся регулировкой фокуса и диафрагмы объектива. Дуган сунул заряженный пистолет в карман и присоединился к ним.

— Как по-вашему, кто это, черт возьми, такие? — спросил он. Вопрос был адресован Дейлу, но ответил Фрауд.

— Ну, можно точно сказать, кем они быть не могут, а именно — марсианами. Видите, они постоянно чуть не валятся друг на друга? Интересно, неужели и мы сперва выглядели так чертовски глупо? — гадал он, приводя в действие камеру.

Приближающаяся группа остановилась в сотне ярдов и, похоже, совещалась. Предводителем этой шестерки явно был самый высокий. Они наблюдали за тем, как он поднял руку и показал на установленный Дейлом «Юнион Джек». Он отпустил какое-то замечание, которое позабавило остальных. Наблюдая за ними, Дейл нахмурился не столько из-за их действий, сколько из-за своей неспособности опознать предводителя. Он больше не сомневался в том, что вторая ракета тоже прилетела с Земли, а совершить такой перелет могло лишь ограниченное число людей. Невероятно, что он никогда не встречал этого человека или не видел его фотографий. Но лица всех шестерых закрывали кислородные маски с очками, и узнать кого-либо было затруднительно.

Группа снова неуклюже двинулась к ракете, направляясь к иллюминатору с камерой. В жилом отсеке «Глории Мунди» царила тишина. Фрауд ее нарушил.

— Это должно стать хорошим снимком: «Марш марсианских пугал»,— сказал он.

В нескольких шагах от ракеты незнакомцы снова остановились. Удалось разглядеть блеск глаз за стеклами масок, но опознать людей никак не получалось. Предводитель смотрел на Дейла. Он делал знаки, показывая сперва на себя, а потом на «Глорию Мунди». Дейл поколебался, а затем поднял три пальца и кивнул, показывая местонахождение входа. И повернулся к Дугану.

— Присмотри за шлюзом, но впусти для начала не больше трех.

Дуган прошел через отсек и потянул за рычаг, открывая наружную дверь. Загоревшаяся лампочка сообщила, что в шлюз кто-то вошел. Он толкнул рычаг обратно, покрутил штурвал запорного крана и проследил за тем, как стрелка на циферблате указателя давления поехала из района семи обратно к нормальным пятнадцати фунтам. Фрауд развернул камеру и вновь установил ее.

— Это,— заметил он никак не реагирующему Дейлу,— тот случай, когда тебе надо шагнуть вперед и сказать с веселой улыбкой: «Доктор Ливингстон, я полагаю...»[6]

Внутренняя дверь шлюза распахнулась, и вошел высокий предводитель, слегка нагнувшись, чтобы не задеть головой косяк. В отсеке он выпрямился, а затем поднял руку и снял маску, открыв под ней длинное, загорелое лицо. Его черные, глубоко посаженые глаза внимательно следили за Дейлом, когда тот кивнул в знак приветствия.

— Здравствуйте, мистер Кертенс,— сказал он.

Говорил он по-английски достаточно хорошо, но без интонаций, словно механически.

— Хэлло, Фрауд,— кивнул он журналисту.

Фрауд разинул рот, моргнул и быстро взял себя в руки.

— Ну! И! Дела! — заметил он.

— Вы могли бы меня представить,— предложил высокий.

— Конечно. Джентльмены, разрешите представить вам товарища Караминова, он комиссар...— Фрауд оборвал фразу.— А чего вы в данный момент комиссар? — осведомился он.

Высокий пожал плечами.

— Полагаю, в настоящее время вы можете сказать — комиссар без портфеля. А со временем, будем надеяться, комиссар по межпланетным делам.

— Что ж,— спокойно произнес Фрауд,— ваши надежды никогда не бывали скромными, не так ли, Караминов? Помните тот раз, когда мы с вами повстречались в Горках? Если я правильно помню, вы тогда надеялись стать комиссаром североамериканского континента.

— Знаю. Нас ввели в заблуждение. Эта страна все еще слишком буржуазна, но улучшается. Скоро она станет советской.

Дейл выступил вперед и грубо спросил:

— Мы так понимаем, что вы командир корабля, посланного сюда российским правительством?

— Именно так, мистер Кертенс. Корабля СССР «Товарищ».

— «Товарищ»! Но ведь ваше правительство недвусмысленно опровергло слухи о его существовании.

— Да, нам это показалось благоразумным. В конце концов это ведь наше личное дело. Американцы тоже умалчивали о своем корабле.

Экипаж «Глории Мунди» глупо уставился на него.

— Американцы! Бог милостивый! Не хотите же вы сказать, что и у них тоже есть ракета?

— Ну, разумеется! Фирмы Кейнца. Похоже, вы располагали не совсем полной информацией, мистер Кертенс.

— Но...— Дейлу не хватало слов. Он стоял, лишенный дара речи, уставясь на русского.

— Похоже, ракеты посыплются градом. Большое разочарование,— заключил Фрауд.— Скажите, Караминов, сколько их еще?

Русский покачал головой.

— Больше никаких. С немецкой произошел... э-э... несчастный случай. Возможно, вы о нем читали: об этом сообщили, как о взрыве на фабрике по производству боеприпасов. Вероятно, она была бы наилучшей из всех. Немцы, знаете ли, очень умны и очень хотят добыть себе колонии.

— И поэтому там произошел... э-э... несчастный случай? Гм, Дейлу еле-еле удалось сорвать... э-э... несчастный случай с «Глорией Мунди». Очень интересно.

Наступила пауза, во время которой Караминов представил двух других русских. И добавил:

— А теперь нам, думаю, необходимо кое-что обсудить.

— Минутку,— вмешался Фрауд.— Меня чуточку озадачивает несколько вещей. Вы стартовали после нас?

— На день-другой позже.

— И, имея на выбор миллионы квадратных миль планеты, вам повезло совершить посадку по соседству с нами?

— О, везение тут ни при чем,— русский подчеркнуто покачал головой.— Мы следили за вами в телескопы. Увидели пламя ваших дюз, когда вы совершали посадку, и отметили это место. А потом немного задержались.

— Вы что?..— выпалил Дуган.

— Задержались.

Дуган уставился сперва на него, а затем на Дейла. Оба они знали, что «Глория Мунди» никак не смогла бы выполнить такой маневр. В голосе Дугана появился невольный оттенок уважения, когда он сказал:

— Должно быть, ваш «Товарищ» чудесный корабль.

— Да,— самодовольно подтвердил Караминов.

Возникла пауза. Караминов подошел к западному иллюминатору и задумчиво выглянул наружу. Мрачноватые кусты колыхали своей бумажной листвой, а легкий ветерок поднимал столбики красноватой пыли, но его глаза смотрели на другое. Он изучал взглядом чисто земное явление— развевающийся на флагштоке «Юнион Джек».

— Я вижу, вы, что называется, застолбили свои права на территорию,— сказал он, поворачиваясь лицом к Дейлу.

— Властью, данной мне Ее Величеством, я аннексировал эту территорию, присоединив ее к Британскому Содружеству Наций,— уведомил его не без легкой напыщенности Дейл.

— Ну и ну! Всю планету? Полагаю, именно так. В территориальных делах англичане отнюдь не отличаются скромностью.

— Вы бы сделали то же самое, окажись здесь первыми,— нетерпеливо вмешался Дуган.— Но вам не повезло, вот и все.

Караминов улыбнулся. И насмешливым тоном заметил:

— Изумляет меня этот английский человек действия. Он наделен уникальным даром — жить одновременно и в двадцатом, и в семнадцатом веках. Технически он передовой, а социально — или мне следует сказать антисоциально? — он триста лет пребывает в застое. Мне совсем не нужно напрягать воображение, чтобы представить себе, как какой-нибудь Кертенс в тысяча шестьсот лохматом году всаживает флаг в землю какого-либо острова в Тихом океане и отдает ему честь с теми же словами, какие, должно быть, употребил здесь современный мистер Кертенс — только, конечно, со словом «Империя» вместо «Содружество».

— Ну, а почему бы и нет? Это прекрасная традиция,— огрызнулся Дуган с неясным негодованием на тон русского.— Она создала самую прекрасную в мире империю.

— Согласен. Но и у римлян тоже некогда была самая прекрасная в мире империя, как раньше у греков и у ассирийцев. Все они стали достоянием истории, как и Британская Империя. Неужели вы не понимаете, что эта нахальная аннексия собственности давно вышла из моды? Ваш метод не что иное, как причудливый анахронизм. Вы действительно думаете, что ваше суверенное право будет признано просто потому, что вы воткнули здесь флаг? Что другие народы Земли будут сидеть сложа руки и позволят вам забрать планету и делать с ней все, что вам заблагорассудится? Беда с вами, англичанами, в том, что вы всегда думаете, будто играете в какую-то игру, правила которой вы удобно составили сами.

Тут впервые с тех пор, как впустили русских, заговорил доктор.

— А вы, надо полагать, свободны от этого буржуазного идеала империализма?

— Я нахожусь здесь не для того, чтобы аннексировать и завоевывать, если вы это имеете в виду.

— Тогда для чего именно вы здесь находитесь?

— Я нахожусь здесь, чтобы помешать завоеванию; предложить гражданам Марса объединиться с Советскими Социалистическими Республиками и заключить оборонительный союз против капиталистических государств, которые...— он внезапно оборвал речь и прожег взглядом журналиста.— Вы находите что-то забавным? — холодно осведомился он.

Фрауд подавил смех и вытер глаза.

— Вы тоже найдете это смешным, когда увидите здешних «граждан»,— с трудом выговорил он.— Горю желанием услышать, как вы будете обучать одного из встреченных нами прошлой ночью друзей петь «Интернационал». Но не обращайте на меня внимания. Продолжайте.

Тут встрял доктор:

— Полагаю, я весьма туп, но разница между нашими миссиями, кажется, состоит, главным образом, в терминах. Она сводится к выбору союза с нами или Советами.

— Если вы не видите разницы между объединением с нами и подчинением власти империалистических и капиталистических интересов, то вы, должно быть, как вы сами говорите, весьма тупы.

Доктор немного подумал.

— Ладно, допустим, что я туп. Так вот, что же вы предлагаете?

Прежде чем Караминов успел ответить, в разговор вступил Дейл.

— Не понимаю, зачем нам нужно затягивать эту бесполезную дискуссию. Факты совершенно очевидны. Я первый предъявил претензии на эту территорию. И другие страны, за исключением Советов, естественно, признают их.

Русский изучал его задумчивым взглядом.

— Именно такого рода утверждения и стяжали англичанам славу людей коварных. Никто другой никогда бы не смог поверить, что такое простодушие — искреннее. «Будь англичанин столь бесхитростным, то почему он еще существует на свете?» —спрашивают они. Приходится признать, что это — загадка, и принять ее, как принимают другие причуды природы. Вижу, что вы искренне верите в то, что говорите.

— Вы думаете, что другие страны осмелятся оспаривать наши претензии? У них нет для этого ни малейших оснований.

— Но, дорогой мой, зачем им нужны какие-то основания? Кто выдумал правила этой игры? Тот факт, что они хотят получить здесь территории, вполне достаточное основание. Знаете, на самом-то деле за последние несколько веков одним из самых обескураживающих для дальновидных и проницательных- людей зрелищ было, должно быть, наблюдение, как англичане бодро совершают по всему свету одну грубую ошибку за другой, и идут от успеха к успеху благодаря комбинации случайностей и веры в собственную непогрешимость/Просто чудо, что перед лицом такого везения все еще может существовать идея: плановой, разумной, цивилизации.

И теперь, просто потому, что вы прибыли сюда на несколько часов раньше нас; вы совершенно искренне полагаете себя вправе претендовать на все минеральные богатства, какими может обладать эта планета.

— Именйо так,— заявили чуть ли не хором Дейл и Дуган.

Караминов повернулся и посмотрел на своих спутников.

— Разве я не говорил вам, как все будет? — с улыбкой спросил он.

Один из них быстро ответил ему по-русски. Караминов перевел.

— Товарищу Васильеву надоело. Он желает, чтобы мы... э-э... кончали треп.

— Товарищ Васильев — человек разумный,— одобрил доктор.— Выкладывайте свои карты.

— Выложу. Они следующие. На эту землю не должно выдвигаться никаких территориальных претензий: никаким государством, правительством или группой лиц. В тех полезных обменах, какие могут быть совершены между Землей и Марсом, никакое государство не будет получать льготного режима. Такая коммерция будет находиться под прямым контролем правительства, и не будет открыта для эксплуатации частными лицами. Марс сохранит право на самоуправление и самостоятельную политику. Как во внутренних, так и во внешних делах. Будет...

— И все же,— вставил доктор,— вы намерены пригласить их объединиться с Советами? Это, кажется, едва ли совместимо...

— Если они свободным волеизъявлением выберут...

— Чертов негодяй! — выкрикнул Дуган.— Вы отлично знаете, что это будет означать правление из Москвы. Так вот что вы называете предоставлением им свободы! Надо же набраться такой дьявольской наглости!

Караминов развел руками.

— Видите,— сказал он,— даже ваш горячий юный патриот уверен, что они предпочтут присоединиться к нам.

— У них вообще не будет такого шанса. Мы притязаем на эту территорию по праву открытия, и мы намерены, черт возьми, заполучить ее.

Фрауд зевнул и подошел к иллюминатору. Несколько секунд он пристально разглядывал кустарник, а затем жестом подозвал к себе Караминова.

— Вам не кажется, что вам лучше начать переговоры с «гражданами», прежде чем формулировать конституцию? Видите вон там, в кустах, таится потенциальный товарищ?

Взгляд Караминова устремился в указанном пальцем направлении. Он смог разглядеть лишь что-то, двигающееся среди ветвей, и увидел сияние солнечного света на металле. В этот миг один из трех оставшихся снаружи «Глории Мунди» русских подбежал к иллюминатору. Он взволнованно показывал в том же направлении. Караминов кивнул и снова повернулся к остальным.

— Отлично, мы сейчас уйдем. Я дам вам знать об исходе моих переговоров, но чем бы они ни завершились, поверьте, что на этот раз англичанам не сойдет с рук захват земель.

Ему никто не ответил. Трое русских надели кислородные маски и один за другим прошли через шлюз. Экипаж «Глории Мунди» наблюдал за тем, как они воссоединились со своими спутниками. Последовал долгий взволнованный разговор с частыми жестами в сторону кустов, и группа двинулась было в этом направлении. У флагштока Дейла она задержалась. Находящиеся в ракете увидели, как Караминов поднял взгляд на флаг, а затем обернулся и посмотрел на корабль. Дыхательная маска скрывала его черты, но они догадывались, что он улыбается. Один из русских присел, чуть согнув ноги, а затем взмыл в прыжке, который на Земле был бы невозможен. Его вытянутая рука схватила флаг и сорвала его со столба.

— Проклятая свинья! — выкрикнул Дуган.

И прежде чем остальные успели его остановить, он пересек отсек и нырнул в шлюз.

Караминов вытянулся вверх, чтобы привязать к голому столбу красный флаг с белыми серпом и молотом, когда стоявший рядом русский внезапно схватил его за руку и развернул назад. Другой стремительно обернулся, стреляя с бедра по входному люку. Внешне ничуть не тронутый их действиями, Караминов закончил закреплять флаг, отступил на шаг и помахал рукой обитателям корабля, но смотрел на него в иллюминатор только Фрауд. Дейл и доктор обеспокоенно ждали у шлюза, пока сравняется давление. Дверь распахнулась, открывая взорам сидящего на полу Дугана. Лицо у него сделалось лиловым, а из ноги сочилась струйка крови.

— Глупый юный дурак,— выругался доктор.

— Рикошетом от наружной двери,— произнес, тяжело дыша, Дуган.— В ногу.

— Тебе повезло, что ты не задохнулся. Дай-ка я взгляну.

— И в эту свинью, Караминова, я тоже не попал,— охнул Дуган.

— Он не смог дотянуться очень высоко, так что его флаг развевается только на середине мачты, если это может тебя как-то утешить,— хмыкнул стоявший у иллюминатора Фрауд.— Караминов разделяет отряд. Тип, в которого ты пульнул, вместе с еще одним русским идет домой, а сам он и трое других направляются к кустам.— Внезапно он покинул иллюминатор и метнулся через отсек.— Куда задевался этот проклятый телеобъектив? Какой случай! Я должен снять, как Караминов здоровается с одушевленной жестянкой. Вот он, прямо у иллюминатора. Как мы его назовем? Глядите! Глядите, вон сейчас из кустов выходит товарищ Механизм. Ух ты!

Настойчиво застрекотал, прорываясь сквозь другие звуки, какой-то механический голос. Из-за его быстроты и резкости Джоан не смогла уловить слов, но ей думалось, что он говорил что-то о ракете. Вейган щелкнул кнопкой, и интерьер «Глории Мунди» на экране поблек, одновременно оборвались и голоса экипажа.

— Где? — резко спросил Вейган.

Голос протараторил ряд неразборчивых указаний, услышав которые Вейган принялся снова регулировать приборы и нажимать кнопки. Экран принял однообразно-лиловый оттенок. И лишь когда по нему проплыла струйка негустого облака, Джоан сообразила, что он показывает марсианское небо. Вейган внимательно наблюдал за ним, медленно подкручивая ручки настройки. Вскоре по экрану проскользнула яркая искра, и он хмыкнул. Очевидно, он нашел то, что ему требовалось. Марсианин поманипулиро-вал настройкой, удерживая искру в центре экрана.

— Что это? — спросила Джоан.

— Еще одна ракета вроде вашей.

— Еще одна? — она вспомнила, что говорил русский об американской ракете.

— Разве вы не можете дать ее покрупнее? — спросила она.

— Пока нет. Она слишком далеко.

Некоторое время они молча наблюдали. Искра на экране быстро выросла из точки в пылающую массу, пока ракета снижалась. Дюзы яростно работали, стараясь прервать ее падение, изрыгая струи добела раскаленного огня. Струи проносились вдоль бортов, чтобы умереть в драных шлейфах пламени за кормой. Ракета подлетала все ближе к поверхности планеты, окутанная адским пламенем, словно метеор. Казалось невозможным, чтобы в таком огне сам корабль не раскалился добела. И все же он не потерял управления. Корабль заметно снижал скорость. Но Вейган пробормотал:

— Он летит слишком быстро... Чересчур быстро...

Теперь марсианин изменил угол зрения так, что они, казалось, смотрели на ракету сверху, следуя за ее курсом. Под ней струился, смазываясь от быстрого приближения, марсианский ландшафт. На какую-то секунду ракета выскользнула за пределы картинки. Вейган подкрутил ручку настройки и снова поймал ее в фокус. Она стремительно падала. Ее дюзы извергали огонь, словно миниатюрные вулканы, но скорость все равно оставалась громадной. Внизу проносились неразличимые от быстроты барханы. У Джоан сжались кулаки, она затаила дыхание.

— Они не могут... не смогут сесть при такой скорости! — вскричала она.— Ох!

Вейган накрыл рукой ее ладонь и ничего не сказал. Ей хотелось отгородиться от страшного зрелища, но глаза отказывались оторваться от экрана.

Корабль почти опустился. Он находился всего в нескольких сотнях футов над пустыней, все еще мчась со скоростью тысячи миль в час. Джоан тихо застонала. Теперь уже было слишком поздно. Они никак не смогут подняться, чтобы повторить посадку на втором заходе; им придется садиться. Ракета пронеслась над самыми вершинами барханов. Неизбежный конец был страшен.

Корабль коснулся песка и подскочил, крутясь и вращаясь. Он кувыркнулся в воздухе, словно планета попыталась отшвырнуть его обратно в небо. Ракета рухнула. Ее снова подбросило вверх, словно огромный вращающийся факел, сверкающий в пламени и солнечном свете. В третий раз она упала на пояс кустов, поджигая их. Подскакивая на барханах, она скользила к каналу.

Насыпь ее чуть не спасла. На какой-то неопределенный миг она заколебалась на краешке берега. А затем накренилась и соскользнула в воду... В лиловое небо поднялся огромный пенистый столб, и двести ярдов берега перестали существовать, когда она взорвалась.

Вейган смотрел, как вода хлынула в пустыню, а вдоль линии сухих кустов промчалось пламя. Но Джоан ничего этого не увидела, так как потеряла сознание.

Глава 21.

Ханно

Придя в себя, Джоан обнаружила, что рука Вейгана поддерживает ее, а другой рукой он подносит чашу с напитком. Одновременно он громко отдавал инструкции о ремонте прорванной дамбы и предупреждал о пожаре на берегу.

Когда у девушки открылись глаза, он обеспокоенно спросил:

— С вами все в порядке?

— Думаю, да. Глупо было с моей стороны падать в обморок. Извините.

— Это часто случается? Она покачала головой.

— Нет. Это все из-за катастрофы при посадке.

Он посмотрел на нее так, словно ее слова его озадачили.

— Эмоции могут сделать с вами такое? — подивился он.

— Вы никогда раньше не видели, как кто-то падает в обморок?

— Никогда. У нас их не бывает.

Джоан оглянулась через плечо. Экран снова принял свой обычный дымчато-серый цвет.

— Это чудесный прибор,— сказала она.— Но мне он не нравится. Он подглядывает за людьми.

Его, казалось, удивило и позабавило, что на Земле телевизору нужен передатчик.

— Но это же крайне примитивно! Мы поступаем намного проще. Одновременно направляются два луча. Точка, где они встречаются, сфокусирована на экране. Путем сужения лучей их интенсивность увеличивается, передавая изображение объекта, если понадобится, хоть в натуральную величину. Это крайне просто.

Джоан покачала головой.

— Мне это кажется сложным. Боюсь, я не очень хорошо понимаю подобные вещи.

Он взглянул на нее и улыбнулся.

— Вы говорите так, но на самом деле намерены сказать вот что: «Я не хочу понимать подобных вещей». Почему?

— Это правда,— признала она.— Но почему, не могу объяснить. Полагаю, это инстинкт. Наверно, я ощущаю, что если буду слишком хорошо разбираться в вещах, то сама стану частью вещи, а не личностью. Я боюсь что-то утратить, но не совсем понимаю, что именно. Или вы полагаете, что это лишь оправдание лености ума?

— Нет. Ваш разум не ленив. Но я вас не понимаю. Что можно утратить, узнав больше? Скорее, наоборот: чем больше узнаешь о каких-то вещах, тем верней подчиняешь их себе.

— Да. Я знаю, что это разумный взгляд, но инстинкт противится ему. Наверное, я унаследовала его от своих первобытных предков. Они считали, что слишком много знать опасно, и поэтому просто поклонялись всяким явлениям или принимали их как данность. Наверное, со временем мы перерастем такие взгляды. Фактически, когда дело касается чего-то, о чем мне действительно хочется узнать, вроде ваших бегающих машин, то я охотно пополняю знания.

— Скоро вы познакомитесь с машинами получше. Но сперва не объясните ли мне, о чем спорили в вашей ракете? Что все это значило, и зачем они вешали те куски цветной ткани?

— Цветной ткани? А, флаги. Это национальные символы; их выставили для предъявления прав на территорию.

— Так у вас все еще есть нации? Как странно. Нации и государства у нас были давным-давно. Наши дети даже сейчас иногда играют в нации: это фаза, через которую они проходят. Но о чем же они говорили?

Выслушал он не без веселья. Джоан посвятила его во все подробности, какие сумела припомнить из разговора между англичанами и русскими, но когда закончила, лицо его исказила тоска. Марсианин не произнес ни слова, а лишь сидел, глядя в окно и устремив невидящий взгляд в пустыню.

— Ваш народ вступит с кем-нибудь в союз? — спросила она.

— Что? Я думал не об этом. Думал о командах вашей и другой ракеты: такие люди были когда-то и у нас. А вступать в союз или нет, станут решать машины, это теперь их мир.

— «Их мир»,— повторила Джоан.— Значит, машины все-таки правят вами.

— В некотором смысле машина должна править с того мгновения, как ее пустили в ход. Приходится капитулировать перед ее высокой эффективностью, именно потому она и была создана. Но правильнее будет сказать, что мы сосуществуем.

Джоан встала.

— Можно взглянуть на ваши машины? Позвольте мне увидеть их в действии, чем бы там они ни занимались, тогда, наверное, я пойму лучше. Я все еще как следует не освоилась с идеей самостоятельной, независимой машины.

— Хорошо. Возможно, это поможет лучше понять нас и машины,— согласился Вейган.

Они покинули здание через шлюз, которым она воспользовалась предыдущей ночью. По настоянию Вейгана она надела марсианский скафандр. Тот оказался куда удобней, чем комбинезон с корабля. Тонкий серебристый материал, из которого он был сделан, отлично защищал от наружных перепадов температуры, а прозрачный шар, окружавший гоЛову, утомлял куда меньше, чем кислородная маска. Установленные внутри мембраны могли передавать ее собственный голос и улавливать внешние шумы, и когда она пересекла порог наружных дверей, то хорошо различала звуки движения вокруг нее.

Ни один звук не преобладал. Скорее, возникал эффект слитного гула, негромкого гудения, постоянных щелчков и топота, смешивающихся с приглушенной резкостью нечеловеческих голосов. Это не был постоянный ритм механической мастерской с ее урчанием и стуком машин и не гул заполненной народом улицы на Земле, однако казалось, что присутствует нечто от обоих.

Джоан наблюдала за тем, как шестиногие машины пробегали, пересекая открытое пространство перед ней. Некоторые несли какой-то груз, другие держали щупальца свернутыми. Большинство двигалось с примерно одинаковой скоростью, хотя время от времени мимо проносилась какая-нибудь явно спешившая машина, умело выбирая извилистый путь на скорости вдвое выше средней. Джоан следила за переплетением потоков машин, калейдоскопическим перемещением их движущихся частей. У нее захватило дух, закружилась голова. Она все ждала неразберихи, которую вызовет неизбежное столкновение, но никакой путаницы не возникало. Машины никогда не задевали друг друга, хотя никто движения их не регулировал, точность маневров восхищала. Похоже, машины не знали погрешностей. В первый раз она получила некоторое представление о том, что же ей пытался сказать Вейган.

Это были не такие машины, с какими она сталкивалась на Земле. Они не жили, во всяком случае, в ее понимании, однако не были и инертным металлом. Машины представляли собой гибрид разумного с неразумным.

Она не смогла подавить нарастающее чувство возмущения; никак не получалось побороть предубеждения и поверить, что эти монстры могут оказаться более приспособленными для выживания, чем ее собственный вид. Ей пришла в голову мысль более фантастическая, и все же более приемлемая, потому что не разбивала ее предубеждений.

— Разве у них в корпусах нет мозгов? — спросила она у Вейгана.

— Что? — он на секунду задумался.— А, понимаю, что вы имеете в виду. Нет, мы так и не смогли трансплантировать в машину человеческий мозг, хотя и пробовали. Но даже если бы это и удалось, то не принесло бы никакой пользы. Если бы этими машинами управляли человеческие мозги, столкновения были бы неизбежными. У нас недостаточно быстрая реакция. Вы зря теряете время, пытаясь мыслить антропоморфными категориями. Машины есть... машины.

Он провел ее через открытое пространство (бывшее некогда, рассказал он, садом, который не удалось сохранить, несмотря на все усилия) и свернул на одну из улиц. Джоан держалась поближе к нему, с трудом преодолевая страх, что механизмы, проносившиеся вокруг, по ошибке растопчут их. Она так и не смогла поверить, что они управляют намного лучше людей, но ей стало легче, когда заметила, что ради них двоих поток машин разделился. В скором времени она восстановила самообладание и прислушалась к тому, что говорит Вейган.

В свое время, рассказывал он, в Ханно проживало от пяти до шести миллионов человек. Ныне машины приспособили немалую часть города для себя, в то время как остальные строения стоят пустыми. Выжившие мужчины и женщины обитали в единственном герметически непроницаемом здании.

— А где они? — перебила Джоан.— Я пока не видела никого, кроме вас. Когда я смогу увидеть остальных?

— Наверное, завтра. Они настаивают, чтобы вы прошли медицинское обследование. Ведь вы можете запросто оказаться разносчиком земных микробов, которые будут для нас смертельными.

— Но если я опасна для них, то почему не для вас?

— Кто-то ведь должен рискнуть,— он улыбнулся.— Я рад, что выбор пал на меня.

Джоан колебалась, не зная, что сказать. А затем сменила тему.

— А почему никого из них не видно на улицах?

Он объяснил, что большинство горожан никогда не покидало центрального здания.

— Мы можем, если хотим,— добавил он,— но нам редко хочется. Мы чуть ли не музейные экспонаты. Они больше не нуждаются в нас.

Она нахмурилась. «Они», очевидно, означало машины.

— Знаю, это должно казаться глупым, но я по-прежнему не могу думать по-новому. Я не понимаю, почему они не покорили и не перебили вас. И все же вы, похоже, относитесь к ним как к друзьям — почти покровительственно.

— Неужели вам непонятно, что машины не враги, а дополнение человека? Я говорю сейчас о ваших машинах. Вы явно не разобрались в том, что создали. Человечество наделено гибкостью, а машинерия — нет. Если вы не адаптируетесь к ней, то она вас покорит. Вы должны научиться управлять автомобилем, который вас возит, иначе он не станет вас слушаться,— он помолчал, а затем продолжил: — Но это применимо лишь к вам, для которых машина новость. С нами же все обстоит иначе. Вы говорите, что мы относимся к ним покровительственно. Это правда. Они — наше будущее, все будущее, какое у нас есть. Разве я не говорил, что они дети наших мозгов? Они — последнее продолжение нас самих, и поэтому есть все основания гордиться, а не ревновать к ним.

У вас на Земле обстоятельства другие. У более крупной планеты более долгая жизнь. Дни вашей расы еще далеко не сочтены, и поэтому вы смотрите на машины с ревностью и страхом. Возможно, вы будете ревновать к ним до самого конца, но кончина человечества на Земле не будет похожа на его кончину на Марсе. Оттого, что наша планета мала, конец настал на раннем этапе эволюции — естественные формы жизни развиваться здесь больше не способны. Но Земля едва достигла своего среднего возраста, есть еще время для развития многих видов существ. Но может сложиться так, что вы удушите себя своими же машинами. И тогда сбудутся ваши собственные пророчества, что другое создание, биологическое или механическое — неважно, завладеет Землей и будет оглядываться на человека точно так же, как человек оглядывается на динозавров.

— Нет,— импульсивно возразила Джоан.— Человек должен быть венцом творения.

— Что за тщеславие! Говорю вам, великие Владыки Земли еще грядут. Они могут развиться из человека, но совсем необязательно. Но если и произойдут от человека, то не будут теми людьми, к каким все привыкли. Существуют перемены, всегда существуют перемены... Даже на этой умирающей планете мы — лишь орудия, которые создали новых владык. Они грядут после нас, возможно, они, в свою очередь, создадут следующих владык, которые их сменят на путях эволюции. Неужели вы действительно полагаете, что сможете неизменными противостоять Природе миллионы грядущих лет? Мы попытались, но изменились, пытаясь не меняться. А теперь убедились, что мы не более чем орудия эволюции, которая есть сама Природа. Мы говорим, что боремся с ней, в то время как выполняем ее волю — она подшутила над нами.

Вейган повел ее дальше. Он показал великолепные залы, голые и пустынные, великие библиотеки, где хранились книги, напечатанные на нетленных листах, но с выцветшими знаками. Она увидела, что множество полок, тянущихся вдаль, зияют пустотой. Машины забрали все для себя полезное: оставшиеся книги рассказывали о людях, а в них больше не нуждались. Вейган провел ее по галереям, заполненным скульптурами, которых сам никогда раньше не видел. На них наросла оседавшая век за веком пыль. Они заходили в театры, странные круглые сцены которых вот уж тысячи лет не видели актеров. Он попытался в месте, смахивавшем на кинотеатр, показать ей хотя бы мельком давний-предавний цветущий Ханно, но аппаратура проржавела и не работала. Он завел ее в зал, заполненный странными маленькими автомобилями, некогда гонявшими по улицам. Ее удивило, что все это сохранилось. На Земле город, заброшенный хоть на маленькую толику того времени, что пробыл полупустым Ханно, давно превратился бы в груды развалин. Вейган объяснил это сухостью климата, отсутствием растительности и прочностью материалов.

— Но даже при этом,— сказал он,— если посмотреть на углы зданий, то заметно, что они не такие острые, какими были. Ветер стачивает их песком, но, думаю, что в конечном итоге они переживут и ветер.

Они вышли в районы, где остались совсем одни, улицы были пусты, как здания вокруг. Это навевало меланхолию. Джоан невольно затосковала, пусть даже предыдущая активность была всего лишь суетой машин. Ей показалось, что Вейган тоже почувствовал облегчение, когда она предложила вернуться.

— А теперь я покажу вам ту часть Ханно, которая не умерла,— сказал он.

Он привел ее на фабрику, где машины делали новые машины. Она огляделась, надеясь понять, что происходит, и тщетно пыталась изменить сложившиеся стереотипы мышления. Она чувствовала, коль скоро ее разум примет идею живущей машины, как свершившийся факт, то сможет принять взгляды Вейгана. Но ее рассудок по-прежнему пасовал. Выдвигать теорию о мыслящих машинах в жилом отсеке «Глории Мунди» — это одно дело; а вот принять ее как реальность — совсем другое. Может быть, гадала девушка, так и проявляется негибкость сознания землян, о которой говорил Вейган?

— Это — одна из ремонтных мастерских,— показывал марсианин.

Она осмотрела участки, отведенные для починки или замены поврежденных щупалец, ног, линз и других частей.

— Похоже, у машин случается много поломок,— сказала она.

— Да, но это не имеет значения. Некогда мы пытались снабдить машины более сложной нервной системой для защиты. У нас получилось, но мы отбросили эту идею, как неперспективную. Когда происходил несчастный случай, это вызывает ненужную боль, а части очень легко заменить новыми. Заменить невозможно только одно — память. Потому что память каждого индивида складывается из опыта, накопленного со временем. Если банк памяти разбит, то приходится ставить свежие платы памяти, и машине приходится начинать заново. Это похоже на смерть, так как машина утрачивает все, что составляло ее личность.

Джоан задала вопрос, который уже несколько раз пыталась прояснить:

— А те странные машины в кустах и в пустыне? Здесь нет ничего, похожего на них. Что они такое?

— В основном, ошибки. Ошибки или эксперименты, которые сбежали либо были выдворены, чтобы посмотреть, как им удастся выжить.

— Но почему вы их не уничтожили?

— Они нас не тревожат и редко приближаются к городам. Обычно они бродят целыми стаями. Понимаешь, у них нет никаких фабрик, и когда что-нибудь портится, им приходится чинить себя, пользуясь частями других машин. В этом мире еще существует такая вещь, как удача, и вполне возможно, что эти «ошибки» могут оказаться ценными, научив чему-то остальных.

Машины ни в коем случае не совершенны, вероятно, они никогда такими не будут, и поэтому делаются постоянные попытки улучшить их. Одно время мы полагали, что сможем создать машину, которой не понадобится начинать с чистыми платами памяти. Это сэкономило бы время на развитие. Это можно даже назвать образованием. Чтобы помочь им встать на ноги, закладывались основы искусственной памяти, но обычно с прискорбными результатами. Эксперименты продолжались много лет, именно тогда и было создано большинство «ошибок». Если взять эти машины,— он махнул окрест,— и считать их нормальными, тогда можно сказать, что те, в пустыне — безумны. Ныне мы стараемся (или, скорее, машины стараются, так как создают сами себя) как можно меньше манипулировать с разумом.

— С разумом,— повторила Джоан.— Желала бы я это уразуметь. Мне трудно понять и биологический мозг, а механический разум — невозможно.

Вейган озадаченно посмотрел на нее.

— Разум — это контроль мозга памятью. Почему это трудно понять?

Джоан сдалась. Как она могла объяснить десятую долю своих затруднений человеку, который видел в машинах расу существ, отличающихся от него самого лишь способом изготовления?

После медицинского обследования, когда машины провели анализ крови, механические камеры, работающие на ультракоротких волнах, обследовали внутренности, автоматы зарегистрировали ее реакции, Вейган отвел ее в комнату на третьем уровне центрального здания. Она с облегчением скинула скафандр и шлем.

— Как скоро выяснится, смогу ли я встретиться с вашими соотечественниками? — спросила она.

Он полагал, что о результатах анализов сообщат на следующее утро.

— А как насчет моих друзей? — продолжала она.— Что с ними происходит?

Она надеялась, что он снова включит телевизионную панель, но, похоже, ему такая мысль даже в голову не пришла.

— Машины присматривают за ними,— сказал он.

— И что, по-вашему, что они сделают?

— Они собираются отправить их обратно в самом скором времени.

— Что?!

— Конечно. Ваши друзья не смогут мирно ужиться с нашими машинами. Они их не понимают. И с нашими людьми они общаться не смогут, слишком велика разница. Ваша раса молода и честолюбива, а наша обрела мир и покой, которые, говорят, дает пожилым людям приближение смерти. Как раса, мы смирились с судьбой...

Он стоял у окна. Солнечный свет падал косо. Промежутки между зданиями погрузились в густую тень, а сухой красный песок все еще искрил, словно дрожа.

— Как раса...— повторила Джоан.— Но вы? Что думаете вы, как человек, Вейган?

Он с грустной улыбкой повернулся к ней.

— Я не столько думал, сколько чувствовал — чувствовал историю.

— Историю?

— Муки роста более молодых цивилизаций. Марс, знаешь ли, не всегда был старым. В его отрочестве на нем царили амбиции, войны, победы, поражения и, прежде всего, надежды. Это был прекрасный мир. В нем были деревья, животные, цветы; времена года, когда появлялись листья, и времена года, когда они опадали; жили миллионы мужчин и женщин. У нас была история...

Но потом, очень много тысячелетий назад, Марс начал стареть. Воды становилось все меньше и меньше; это объединило нас. Впервые в истории все нации работали сообща и построили великие каналы, которые много поколений сохраняли плодородие нашей почвы. Но это была лишь временная победа. Всегда оставались клочья пустыни, и с течением времени они разрастались, словно злокачественная опухоль. Они оттесняли жизнь, и растительность теперь сохранилась только по берегам каналов.

Воздух становился все более разреженным. Он постепенно улетучивался в космос, жизнь под открытым небом для животных стала невозможной. Мы пытались тем или иным способом отсрочить конец, цепляясь за существование до последнего, как всегда цепляется жизнь. Со временем все приходит к концу. Через несколько сотен миллионов лет само солнце вспыхнет в последний раз и погаснет, и тогда исчезнут все следы жизни в солнечной системе... И все же мы, рассудку вопреки, боролись, пытаясь сохранить себя еще на несколько поколений. Итак, несмотря на все, что мы совершили, и все, что знаем, мы постепенно подошли к концу. Нас становится все меньше и меньше; и немногие выжившие должны проводить всю жизнь в собственноручно построенной тюрьме.

Я думал о том, что мы утратили, обо всем, что есть у вас. И о вещах, которых у меня не было никогда. Мы прирожденные старцы. Я никогда не знал радости, энергии и амбиций, которые присущи юности. И все же я осознаю эту утрату и чувствую себя лишенным наследия. Вы можете мечтать о собственном будущем и будущем своих детей: мы же можем мечтать только о прошлом. Я думаю, что мне следует удовлетвориться этим малым, как довольствуются глубокие старики, но не могу. Я увидел людей вашей расы и ревную к ним. Рассудку вопреки, я негодую на судьбу, которая забросила меня в умирающий мир, где существование лишено неожиданностей. Во мне словно вновь ожило нечто забытое. И зашевелилось какое-то незнакомое чувство или, возможно, пустое желание, которое не может сбыться. У меня такое ощущение, что я мог бы воскликнуть: «Дайте мне жизнь! Разрешите пожить прежде, чем умру».

Он умолк и снова посмотрел на нее, внимательно вглядываясь в лицо.

— Вы не понимаете... не можете понять. В вас бродит юность; она поднимается в ваших жилах, как, бывало, в наших деревьях сок. Она расцвечивает все ваши мысли, это надежда, это чувство будущего. Даже когда вы состаритесь, то не почувствуете той усталой сухой бесплодности, от которой не можем избавиться мы.

— И все же,— мягко произнесла Джоан,— вы сейчас говорите так, словно в жизни вас больше не ждет ничего хорошего. Раньше вы говорили так, словно забыли про эмоции, и все же сейчас...

— Да. Я почти забыл о них. Мы должны о них забыть в этом мире... Вы говорите сейчас с ненастоящим Вейганом. Перед вами более молодой Вейган; тот Вейган, который мог жить миллион лет назад. Тот Вейган, который не смеет сейчас существовать, чтобы не умереть от отсутствия надежды.

Это сделали со мной вы. Вы и те другие, что явились с вами. Но, в основном, вы, лично вы, Джоан. Вы позволили мне мельком взглянуть на иную жизнь, увидеть людей, которые живут. В вас и вокруг вас есть какой-то — как бы это сказать? — какой-то дух. Это жизненная сила молодых особей, тянущихся в неизведанное, все еще восходящих на непокоренные пики жизни. Мы же давным-давно перевалили эти пики и тысячи лет спускаемся с вершин. Однако осталась вещь, которая взывает от вас ко мне и ворошит те останки Вейгана, который в давно забытые века радостно карабкался на пики, ничего не зная о ждущем его по другую сторону бесплодии. Эта вещь заставляет меня думать, что, вопреки всему, конец — это не только холодный вселенский шлак. Я теперь чувствую, что сама жизнь — достижение, и хотел бы умереть, как те люди в ракете. По крайней мере, те, прежде чем умереть, познали надежду.

Джоан не знала, что ответить. Она почти не обращала внимания на его слова, их значение не доходило до нее, но глазами она видела куда больше того, что он сказал. Он взял ее за руки, и его пальцы чуть дрожали. Его широкая грудь поднималась и опускалась от участившегося дыхания. У нее возникло чувство, словно ожил мужской манекен.

— Вы! — прошептал он.— Вы на короткое время оживили меня. Вы раздули искру, которая почти погасла, и мне от этого больно, Джоан. Мне от этого больно...

Глава 22.

Осада снята

Дуган щелкнул выключателем, и запасная лампа установленного у окна прожектора погасла. Он схватил бинокль и навел его на группу, занимавшую бархан неподалеку от кустов. Несколько минут он наблюдал за вспышками куска металла в руке человека. Затем опустил бинокль, передал лампой прожектора знак «сообщение принял» и повернулся к остальным.

— Они говорят, что запаса воздуха у них хватит еще на восемь часов,— сказал он.

Четверо космонавтов переглянулись.

— Ну, а мы можем что-нибудь сделать? — спросил доктор.

— Будь я проклят, если способен что-то придумать,— пробормотал Дейл.

Фрауд посмотрел в сторону группы на бархане. В сухом воздухе удалось даже на таком расстоянии различить фигуры четырех русских и кольцо окружающих машин.

— Я чувствую себя чуточку свиньей,— произнес он.— Чисто человеческая порядочность предполагает, что их следовало предупредить. А вместо этого я лишь поощрял Караминова лезть, очертя голову, в эту передрягу.

— Я бы на этот счет не волновался. Они бы нам все равно не поверили и рано или поздно повстречались бы с машинами,— попытался успокоить его доктор.

— Может быть,— хмыкнул Фрауд.— Но все одно, есть чертовски большая разница между попыткой спасти человека и действиями, когда подталкиваешь его к пропасти. Однако у Караминова, по крайней мере, хватило ума вернуться, когда он увидел, что именно выходит из кустов. Но что мы, черт побери, можем тут предпринять? Они блокировали их точно так же, как нас. Русские пробыли там уже шесть часов, и маловероятно, что их и на этот раз прервут...— он оборвал речь.— Эй, Дуган, они сигналят.

Дуган снова взял бинокль. И через минуту объявил:

— Не могу прочесть. Должно быть, сигналят собственному кораблю.

Фрауд прижался лицом к кварцу, пытаясь рассмотреть корму ракеты. То, что иллюминатор находился на изгибе, ограничивало поле зрения, но увидел он достаточно: напротив входного люка неподвижно застыла дюжина гротескно собранных машин.

— Все еще тут,— мрачно проговорил он. Он присел на одну из коек.— Дело дрянь. Если мы выйдем, то сами попадемся и никому не поможем. Но если мы собираемся когда-нибудь улететь, то рано или поздно нам все-таки придется выйти, чтобы поставить корабль вертикально, и это будет нелегким делом. У меня такое впечатление, что Джоан и Бернсу, в конце-то концов, повезло больше, по крайней мере, все кончилось быстро...

— Почему они, черт возьми, не могут оставить нас в покое?

— Чтобы поделить с нами планету? — спросил доктор.

— Чушь! Эти штуки не могут так рассуждать. Будь они людьми, тогда в их негодовании был бы какой-то смысл. Но машины... Я вас спрашиваю, зачем машинам нападать, едва нас увидев?

— Думаю, из-за металла,— неожиданно предположил Дуган.— У них его, похоже, нехватка. Вы видели, как они ремонтируются деталями с других машин. А с корабля они получат уйму металла.

— Это верно,— согласился Фрауд.— Убрав нас с дороги, они смогут разломать корабль. Возможно, ты попал в точку.

— Полагаю, переместиться, чтобы принять стартовую позицию, не выходя наружу, невозможно? — предположил доктор.— Я спрашиваю, нельзя ли запустить «Глорию Мунди» по песку на хвостовых дюзах?

— Скорей всего, мы врежемся в какой-нибудь бархан и зароемся в песок,— подумал вслух Дейл.

— Да и немного толку, если мы просто передвинемся на несколько миль,— добавил Фрауд.

— Наши друзья, никелированные кошмары, тоже попросту немного прогуляются.

— Ну, черт побери, не можем же мы просто сидеть тут сложа руки и ничего не делать! — взорвался Дуган. Но никакой альтернативы он не предложил. Равно как не смог предложить и никто другой. На какое-то время в отсеке повисло безнадежное молчание.

— Все это настолько чертовски глупо,— пробормотал, наконец, Фрауд,— что меня удручает именно нелепость ситуации. Мы взлетели под рукоплескания всего мира, мы успешно избежали всех опасностей космоса и прибыли сюда целыми и невредимыми только для того, чтобы обнаружить: «a»,— он выделил пункты своей речи интонацией,— что это местечко кишмя кишит идиотского вида машинами; «b» — что взлетели еще две ракеты, но безо всяких рукоплесканий; и «c» — что обезопасить себя от названных идиотских машин мы можем, только оставаясь запертыми. Это не просто неудачное стечение обстоятельств. Это совсем не то, благодаря чему Рэли и Кук[7] попали в учебники истории.

— Кроме того,— сказал доктор,— подумать только, какие байки о героизме придется выдумывать на потребу доверчивой публики, если нам доведется когда-нибудь вернуться.

Дуган снова посигналил прожектором.

— Спрашиваю, их корабль до сих пор ли в осаде,— объяснил он.

Они ждали, когда он получит ответ.

— Ну? — спросил Дейл.

— Да. У них осталось на борту «Товарища» двое, и машины теперь блокируют вход, чтобы группа Караминова не могла вернуться на борт. А те двое, которых они отправили на корабль — тот, в которого я пульнул, и другой, похоже, исчезли. Либо на них напали машины, либо они укрываются где-то за дюнами.

— Значит, всего на «Товарище» летело восемь. Очень неплохую ракету они построили,— неохотно признал Дейл.

— Жалко,— заметил Фрауд,— что никто не подумал прихватить несколько ручных гранат. Бросить одну-две в эту кучку у входа, и вполне бы хватило, чтобы вывести их из игры,— он умолк, словно осененный новой мыслью.— Слушайте,— взволнованно продолжал репортер,— а почему бы нам ни смастерить пять-шесть штук? Видит Бог, на борту хватает взрывчатки!

Все повернулись к Дейлу. Тот ненадолго задумался.

— Ладно. Я ожидал, что появятся еще какие-нибудь машины, но попробовать стоит.

— В любом случае, появится время, чтобы вытащить из передряги Караминова и К0,— согласился Дуган.— Я просигналю ему, что мы затеваем, а он сможет передать сообщение людям на «Товарище», чтобы они занялись тем же.

— Жаль, мы не можем просигналить прямо на борт «Товарища»,— подосадовал Дейл. Он выглянул в другой иллюминатор.— Если бы он сел всего на несколько футов левее, мы бы видели их иллюминаторы, и не было бы необходимости в этом трехстороннем...— он внезапно оборвал фразу, так как из-за склона бархана вылетела на полной скорости цепочка машин.— Здрасьте, что за дьявольщина происходит?

Экипаж столпился около него. Они наблюдали, как машины изменили курс, направляясь к кустам. Миг спустя за ними последовала еще дюжина или около того, тоже бежавшая во всю прыть. А в стороне слева Фрауд заметил серию вспышек, пересекающих гребень другого бархана.

— На подходе более активное железо,— заметил он.— Что, черт возьми, заваривается? Но что бы то ни было, тем железным ребятам, что поближе, кажется, не по нутру. Гляньте-ка, какую пыль они подняли.

Неуклюжая кавалькада проковыляла мимо, развивая самую максимальную скорость, какую позволяли ее разнородные части. Фрауд метнулся к другому иллюминатору.

— Те, что вокруг Караминова, тоже драпают,— доложил он.— Мчатся к...

— Боже милостивый! — воскликнул голос Дугана.

— Гляньте-ка на это!

Он неистово показывал на объект, который внезапно появился на гребне бархана между ними и другим кораблем. Странное, похожее на бак устройство опиралось на неисчислимое множество коротких ножек, заканчивающихся широкими круглыми дисками. На гребне устройство остановилось, из-за солнечного света, отражавшегося от выпуклого корпуса и сверкавшего на линзах, на него было трудно смотреть. Внезапно из него вырвались разряды ярко-голубых молний, и среди улепетывающих машин воцарился ужас. Не было никаких снарядов, никаких видимых причин для той смуты, в которую они оказались ввергнуты, однако наступила полнейшая дезорганизация. Машины сбились с курса и заметались туда-сюда, беспорядочно размахивая щупальцами и коленчатыми рычагами. Их разноразмерные ноги неслись самыми немыслимыми зигзагами, они налетали друг на друга и с грохотом сталкивались. Многие спотыкались и падали, ломая или сворачивая ноги другим. Большая машина выдала новый залп молний, и замешательство разрослось. Будь такое возможным, экипаж «Глории Мунди» сказал бы, что они видели, как машины сходят с ума. Они превратились в буйствующую массу мечущегося, молотящего куда попало металла, прущего то туда, то сюда, безнадежно спутавшись и сцепившись между собой, врезаясь и толкаясь взад-вперед в безумной свалке. Похожее на бак устройство быстро спустилось с бархана, по-прежнему испуская голубые молнии и ввергая машины в еще большее неистовство. Следом за большой машиной бежала дюжина объектов, похожих на гроб. За исключением того, что имели на пару ног меньше, они ничем не отличались от машины с фотографий Джоан.

— Ну, слава Небесам, эти машины выглядят так, словно их создали нормальные люди,— порадовался Дуган.

— Аллегория,— молвил Фрауд.— Порядок, кладущий конец Хаосу.

— Да, но почему вообще существуют хаотические машины? — задался вопросом доктор.

— А почему,— ответил контрвопросом Фрауд,— вообще существует Хаос?

Большая машина прекратила обстрел. Механические уродцы, похоже, превратили себя в несколько куч металлического лома. Фрауд восхитился эффективностью операции. И восхищенно сказал:

— Знаете, а мысль довольно ценная: попросту своди с ума своих противников, и любуйся, как они изничтожают друг друга. Мы должны прихватить эту идею с собой. А что теперь, по-вашему, случится?

Глава 23.

Изгнание

Сперва Джоан не понимала, почему проснулась. В комнате было темно и тихо. Вейган еще не проснулся. Она лежала, не шевелясь, и, положив голову ему на плечо, прислушивалась. Ее левая рука лежала у него на груди, плавно поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Затем она осознала присутствие постороннего звука — слабого, знакомого гудения, которое подсказало ей, что в комнате находится какая-то машина. Она задержала дыхание, прислушиваясь, а затем расслабилась. Какое это имеет значение? Пусть машины носятся, словно дурацкие игрушки, каковыми они собственно и являются. Они больше ничего не значили.

К ее плечу прикоснулось что-то холодное, и из темноты раздался резкий, металлический голос. Она приняла сидячее положение. Вейган тоже проснулся, когда его рука упала с ее бедра. Он накрыл ее ладонь своей.

— Что такое? — спросил Вейган.

— Машина,— почти прошептала она.— Она прикоснулась ко мне.

Он нашел выключатель, и потолок озарился постепенно усиливающимся светом. Машина стояла рядом с постелью, наведя на людей свои холодные, пустые линзы.

— Что такое? — повторил Вейган, но на сей раз вопрос адресовался машине.

Как и раньше, Джоан не успевала уследить за частой, отрывистой машинной речью, но следила за выражением лица Вейгана, и сердце у нее замерло. После нескольких вопросов, вызвавших пространные ответы, он повернулся к ней. И увидев его глаза, она поняла, что он собирается сказать еще до того, как услышала хоть слово.

— Медицинский доклад неблагоприятен... Ты носительница опасных бактерий. Доклад гласит, что тебе придется улететь.

— Нет, Вейган. Это ошибка. Я здоровая и чистая.

Он взял обе ее руки в свои.

— Милая, это правда. Анализы не лгут. Этого-то я и боялся. Носимые тобой земные бактерии могут вызвать здесь болезнь, которая уничтожит весь мой народ, а у тебя, считают они, нет иммунитета ко многим бактериям, носимым нами. Общение наших народов самоубийственно.

— Но нам с тобой, Вейган, какое дело? Мы же...

Он мягко согласился.

— Знаю, милая, знаю.

— О, позволь мне остаться. Позволь мне остаться здесь, с тобой...

— Это невозможно. Они говорят, что ты должна улететь.

— Они? Машины?

— Не только машины. Так говорит и мой народ.

Джоан упала на постель и уткнулась лицом в подушку.

Вейган обнял ее рукой за голые плечи. Другой рукой он погладил ее по голове.

— Джоан, Джоан. Послушай. Ты не можешь здесь оставаться. Даже общаясь с нами, ты не смогла бы жить нашей жизнью, для тебя она стала бы медленной смертью. Тебе было бы одиноко, как никому и никогда раньше. Твое сердце разбилось бы, милая, и мое, думаю, тоже. Я не смог бы вынести, видя, как ты сокрушена безнадежностью. У очень старых и очень молодых нет ничего общего. Мы с тобой встретились на несколько коротких мгновений. И через тебя я познал, по крайней мере, на какое-то время, как мог бы жить; почти узнал, каково это — чувствовать себя принадлежащим к юной расе. Теперь это закончилось, но я никогда не забуду, ибо ты подарила мне нечто куда более прекрасное, чем все, о чем я когда-либо мечтал.

Джоан подняла голову и посмотрела на него сквозь застилавшие взор слезы.

— Нет, Вейган. Нет. Они не могут заставить меня сразу же улететь. Всего несколько дней — пусть, неделю. Неужели они не могут дать нам всего неделю?

Вмешался резкий голос машины.

— Она говорит, что времени немного,— перевел Вейган.— Ракета должна стартовать, как только наступит рассвет, или ей придется ждать еще день.

— Заставь ее подождать, Вейган. Оставь меня здесь и уговори подождать еще один день.

— Я не смог бы, даже если бы захотел,— он посмотрел на машину.— Это теперь их мир, а они не желают вас видеть. Именно это сообщение вы и должны забрать с собой на Землю. Земля должна оставить Марс в покое. Несколько лет назад они отправили корабль на Землю, чтобы провести геологоразведку, и когда тот вернулся, приняли именно такое решение. Они это серьезно, Джоан.

Но та, казалось, его не слышала. Она подняла руку и сжала его плечо.

— Вейган, ты отправишься с нами. Почему бы тебе не взлететь вместе с нами? Место на «Глории Мунди» есть. Я смогу убедить Дейла, чтобы он взял тебя. Ты сможешь доставить ему горючего, если его не хватает. Да, ты должен лететь с нами! О Вейган, милый, скажи, что ты отправишься с нами!

Он печально посмотрел ей в лицо.

— Не могу, Джоан.

— Но ты должен. О, ты отправишься.

— Но, милая, разве ты не видишь? Я не должен общаться с твоей расой точно так же, как ты — с моей.

Он соскользнул с постели и встал рядом, глядя на нее. А затем стянул в сторону одеяло и взял ее на руки. Она прильнула к нему.

— О Вейган, Вейган...

— Эй! — позвал Дуган.— Ты у нас самый подкованный. Что там пытается сказать этот малыш?

Фрауд присоединился к нему у иллюминатора, и они стали наблюдать за движениями копошившейся внизу машины. Та очень деловито царапала на тщательно разглаженном участке земли свои символы.

— Замечательный маленький пляжный художник, не правда ли? — восхитился Фрауд.— Насколько я вижу, это инструкция, что мы должны отправляться через один что-то после рассвета.

— Что значит— «один что-то»?

— Полагаю, это какая-то мера времени.

— Очень толковое указание. Эй, Дейл!

— Что такое? — раздраженно оторвался от расчетов Дейл.

— Приказ об отплытии, но мы не можем его прочесть.

— Ну, не можете, так не можете. По моим подсчетам, нам надо взлетать в час двадцать после рассвета, а это значит, что у нас есть еще,— он взглянул на часы,— тридцать две минуты.

Фрауд переместился к другому иллюминатору, чтобы взглянуть но «Товарища». Подобно «Глории Мунди», он был поставлен вертикально, нацелив свой тупой нос в небо. Журналист нахмурился, гадая, каким образом машины поставили обе ракеты вертикально за такой короткий срок, а также прикидывая, насколько глубоко машины оскорбили достоинство обитателей «Товарища», когда тех бросило кулями на пол внезапно накренившегося корабля.

— Одного я не могу простить,— пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно,— они держали нас запертыми здесь, покуда сами поднимали корабль. Многое бы я отдал за то, чтобы увидеть, как же они это сделали, и заснять несколько кадров.

— Все равно было слишком темно для съемки,— утешил его доктор.— Хотя я желал бы, чтобы они предварительно предупредили нас. Я себе чуть череп не расколол об пол, когда они приступили к подъему безо всякого сигнала. И расколол бы, если бы весил здесь чуть побольше.

Фрауд продолжал, не обращая на него внимания:

— Мне в свое время довелось освещать несколько неважнецких командировок, но из всех провалов, этот — самый провальный. Мы прилетели сюда, за нами гонялись какие-то безумные машины, а какие-то чуть менее безумные машины велели нам убираться домой. Мы не знаем, что заставляет их двигаться, кто их сделал, как их сделали, где сделали, когда сделали и зачем их сделали. Фактически, мы ни черта не знаем, а само изгнание кажется настолько глупым, что для него не подобрать подходящего слова. Мы потеряли бедняжку Джоан, и Бернс пропал ни за грош. Если это называется межпланетными исследованиями, то я предпочитаю археологию.

— С другой стороны,— вставил доктор,— мы знаем, что у каналов пока еще существует жизнь. Я взял несколько образчиков, а ты провел киносъемку и сделал много фотографий. Дейл доказал, что межпланетный полет воз...

— Эй! — перебил Фрауд.— Вон что-то спешит, только гляньте на него! — он следил, как яркая крапинка неслась к ним с изумительной скоростью, оставляя позади бархан за барханом.

— На вид она отличается от остальных. По-моему, машина что-то несет. Где этот бинокль? Да! Она держит в щупальцах некого типа. А бежит она сюда. Готовь шлюз, Дуган.

Дуган послушно потянул за рычаг наружной двери.

— А как он собирается до нее дотянуться? — начал было он, но его оборвал окрик Фрауда.

— Это не тип! Это Джоан. Джоан! — он выронил бинокль и неистово замахал руками. Рука девушки в незнакомом комбинезоне махнула в ответ, машина обогнула ракету и скрылась из виду.

Все четверо астронавтов столкнулись у внутренней двери шлюза, они не сводили глаз с огонька индикатора.

— Как они собираются поднять ее к люку? — обеспоко-енно спросил Дуган.

— Не волнуйся. Такая мелочь им не.... Вот! — закончил Фрауд, когда загорелся огонек. Дуган потянул за рычаг и повернул штурвал запорного крана. Несколько секунд спустя дверь открылась, и в отсек шагнула Джоан.

Она, казалось, не заметила приветствий. Не обращая внимания на сыпавшиеся градом вопросы, Джоан свинтила с головы прозрачный шлем и выскользнула из комбинезона-скафандра. Когда она подняла взгляд, мужчины увидели, что девушка плачет.

— Пожалуйста, не сейчас. Я расскажу вам позже,— попросила она.

Застыв в молчании, они смотрели, как она кинулась к люку и исчезла в нижнем отсеке. Фрауд удрученно почесал затылок. Нагнувшись, он поднял сброшенный ею серебристый скафандр.

— И где же, во имя Земли — в смысле Марса! — она это раздобыла?

Джоан лежала на койке в маленьком закутке. И говорила голосом, который не мог долететь до другого отсека. Вейган пообещал ей, что включит экран. Она знала, что в той комнате, далеко в Ханно, ее лицо смотрит со стены, а голос шепчет ему в уши. Ей требовалось столько ему сказать — столько всего о том, что могло быть, но...

Казалось, прошло не больше минуты, прежде чем голос Дейла призвал:

— Всем по койкам! И не забудь про ремни, Джоан.

— Хорошо,— слабым голосом ответила она, когда ее руки потянулись к ремням.

Осталось всего несколько минут. Она настойчиво шептала в пустом отсеке. Вот уже остались какие-то секунды. Она слышала, как Дейл ведет отсчет, медленно и ровно...

— Пять... четыре... три... два... один...

— О Вейган. Вейган...

Глава 24.

Финал

История возвращения «Глории Мунди» хорошо известна. Рассказать о том, как она приземлилась седьмого апреля 1982 года в Северной Африке, имея в баках всего литр-другой неизрасходованного горючего, могут даже школьные учебники, и нет необходимости давать подробный отчет. А если вам требуются цифры для объяснения того, почему обратный путь занял семьдесят дней, тогда как полет туда — семьдесят четыре, или вам хочется знать, на сколько минут и секунд больше сорока часов ракета провела на Марсе, то самое лучшее, что я могу сделать, это снова отослать вас к книге «Мост через Космос». Ее Дейл начинил огромным (на мой взгляд, неудобоваримым) количеством математической и технической информации.

Пережитое экипажем и, особенно, Джоан вызвало споры, которые все еще не утихли. Одна научная школа рассматривает историю полета, как свидетельство того, что человек на Марсе действительно повелевает машинами и использует их для собственных целей, другая приводит ее в качестве доказательства прямо противоположного тезиса. Из-за отсутствия подробностей маятник спора качается в сторону пренебрежительного мнения третьей группы ученых мужей, которые не верят ни единому слову из рассказов астронавтов и провозглашают, что весь полет был просто-напросто надувательством. Никто, мол, никуда не летал.

После возвращения ракеты людям Земли было достаточно и того, что человек, наконец-то, закинул свой первый хрупкий зонд в космос. Дейл и его экипаж чествовали, научные общества соперничали друг с другом за право принять их в почетные члены, и, наверное, никогда еще имена пионеров не пользовались такой огромной популярностью.

И никогда еще, думала Мэри Кертенс, прожектора, наведенные на семью Кертенс, не заливали ее таким ярким светом, как в настоящее время. Но теперь, за месяцы ожидания, она научилась терпеть это с миной безразличия; она примирилась с этим ради Дейла и сохраняла в тайне свою надежду, что этот шум и крик скоро стихнут. Этой надежде суждено было сбыться намного раньше, чем она ожидала.

Очень скоро начал проявляться дух недоброжелательства. Экспедицию вообще и Джоан в особенности обвинили в том, что они не сумели сполна воспользоваться представившимися возможностями. Маятник общественного мнения качнулся от преклонения перед героями к осуждению настолько же болезненному, насколько и удивительному. Поговаривали, что враждебность вызвана тем, что американцы отказывались поверить сообщению Джоан о крушении ракеты со звездно-полосатым флагом на борту. Как бы там ни было, а за несколько недель она навлекла на себя брань и гонения за все свои действия, начиная с отлета. За несколько коротких дней девушка превратилась из героини во лгунью и разрушительницу великих возможностей. И то, что другие члены экипажа ее поддержали, ничуть не помогло. Их перекричали. Не сочли достаточным оправданием и сказанное Фраудом:

— Какое вы имеете право обвинять эту девушку? Она же человек. Да ведь, черт побери, когда грянет труба судного дня, то половина женщин пропустит его, потому что у них будет в самом разгаре какой-нибудь роман.

Буря общественного мнения была решительно против Джоан, и она могла лишь спасаться бегством в поисках убежища.

Из России пришли неприятные слухи, что Дейл на Марсе намеренно вывел из строя «Товарищ» и оставил Караминова и его экипаж умирать. И по мере того, как проходили недели и месяцы, а русская ракета не возвращалась, в эту клевету верили все больше.

Так и закончился рейс «Глории Мунди».

Прошло пять лет, прежде чем общественное мнение смогло забыть о своей низости и восстановить Дейла в положении, схожем с положением Христофора Колумба. Дуган, Фрауд и доктор Грейсон разделили с ним это возвращение в уважаемые члены общества, но Джоан — нет.

Через шесть месяцев после возвращения «Глории Мунди» Джоан умерла в маленькой хижине среди гор Уэльса, рожая своего ребенка. Но повесть о сыне Вейгана — это уже другая история.

1

Гордон, Чарльз Джордж (1833-1885) — английский генерал. В 1855 году участвовал в Крымской войне. В 1860 — в колониальной войне Англии и Франции против Китая. В1863-1864 подавлял там же восстание тайпинов, проявив при этом исключительную жестокость. С 1874 по 1879 гг.— губернатор в Судане (сначала до 1877 г. провинции, потом всей страны). В 1884 г. снова отправлен в той же должности в Судан для подавления восстания махдистов, где и был убит во время штурма Хартума.

2

Кэмпбелл, Малькольм (1895-1948) — английский гонщик, установивший мировые рекорды скорости в гонках на суше и воде. Все свои гоночные автомобили и глиссеры он называл «Синяя птица».

3

Часть латинского выражения Sic transit gloria mundi — так проходит мирская слава.

4

7 миль/сек — 11,5 км/сек.

5

Genus machine (лат.) — род машины.

6

Фрауд цитирует слова своего коллеги Г. М. Стенли, когда тот нашел, наконец, пропавшего без вести в Африке Дэвида Ливингсто-на, знаменитого путешественника.

7

Уолтер Рэли (1554?—1618) — фаворит английской королевы Елизаветы I, известный мореплаватель, основал первую английскую колонию в Америке.

Джеймс Кук (1728—1779) — знаменитый английский мореплаватель, открыл много новых земель, в том числе и Австралию с Новой Зеландией.

Content

Джон Уиндэм
Зайцем на Марс

Глава 1. Смерть незнакомца

Глава 2. Дейл

Глава 3. Последствия

Глава 4. ...и реакции

Глава 5. Великий день

Глава 6. Старт

Глава 7. В полете

Глава 8. Джоан

Глава 9. Опознание

Глава 10. Рассказ Джоан

Глава 11. На полпути

Глава 12. Рассуждения

Глава 13. Прибытие

Глава 14. Бернс разыгрывает доставшиеся Карты

Глава 15.  ...и побит козырем

Глава 16. Джоан отправляется в путешествие

Глава 17. Знакомства

Глава 18. Новоприбывшие

Глава 19. Вейган

Глава 20. Караминов делает предложения

Глава 21. Ханно

Глава 22. Осада снята

Глава 23. Изгнание

Глава 24. Финал

1