Туве Янссон

Дитя-невидимка

Весенняя песня

Как-то раз тихим безоблачным вечером в конце апреля Снусмумрик зашел очень далеко на север — там в тени кое-где еще оставались маленькие островки снега.

Целый день шел он, любуясь дикой природой и слушая, как над головой у него кричат перелетные птицы. И они направлялись домой из южных стран. Шагал он бодро и весело, так как рюкзак его был почти пуст и не было у него на душе ни тревог, ни печалей. Все его радовало — и лес, и погода, и собственное одиночество. Завтрашний день казался таким же далеким, как и вчерашний; между ветвями берез мелькало красноватое неяркое солнышко, и воздух был прохладен и ласков.

«Подходящий вечерок для песни, — подумал Снусмумрик. — Для новой песни, в которой было бы и томление, и весенняя грусть, и, самое главное, безудержное веселье, радость странствий и одиночества».

Эта мелодия звучала в нем уже много дней, но он все не решался выпустить ее на волю. Она должна была как следует подрасти и прихорошиться, стать настолько самостоятельной, чтобы все ее звуки радостно попрыгали на свои места, как только он прикоснется губами к гармошке.

Если бы он вызвал их слишком рано, могло бы случиться так, что они расположились бы как попало, и песня получилась бы так себе, не очень удачной, и он тогда, возможно, потерял бы к этому всякий интерес. Песня — дело серьезное, особенно если она должна быть и веселой, и грустной.

Но в этот вечер Снусмумрик был уверен в своей песне. Она уже почти сложилась — она станет лучшей из его песен.

А когда он подойдет к долине троллей, он сыграет ее, стоя на перилах моста через реку, и Муми-тролль сразу же скажет, что это прекрасная песня, просто прекрасная песня.

Снусмумрик ступил на мох и остановился. Ему стало немного не по себе, он вспомнил Муми-тролля, который его ждал и очень по нему соскучился, который им восхищался и говорил: «Ну конечно, ты свободен, ясное дело, ты уйдешь, неужели я не понимаю, что тебе надо иногда побыть одному». И в то же время в глазах его были тоска и безысходность.

— Ай-ай-ай, — сказал Снусмумрик и двинулся дальше. — Ай-ай-ай. Он такой чувствительный, этот Муми-тролль. Мне не надо о нем думать. Он очень милый, но сейчас я не буду о нем думать. В этот вечер я наедине с моей песней, и сегодня — это еще не завтра.

Через минуту-другую Снусмумрику удалось выбросить Муми-тролля из головы. Выискивая подходящее местечко для привала, он услышал журчание ручья гдето чуть поодаль, в глубине леса, и сразу направился туда.

Между стволами деревьев потухла последняя красная полоска, медленно сгущались весенние сумерки. Весь лес погрузился в вечернюю синеву, и березы точно белые столбы отступали все дальше и дальше в полумрак.

Это был прекрасный ручей.

Чистый и прозрачный, он, приплясывая, бежал над коричневыми клочьями прошлогодних листьев, пробегал по еще не растаявшим ледяным туннелям и, повернув на поросшую мхом лужайку, бросался вниз головой на белое песчаное дно, образуя небольшой водопад. Ручей этот то весело напевал тоненьким комариным голоском, то придавал своему голосу суровое и угрожающее выражение, а иногда, прополоскав как следует горло снеговой водицей, заливался смехом.

Снусмумрик стоял и слушал. «Ручей тоже попадет в мою песенку, — подумал он. — Может быть, как припев».

В этот момент из запруды выпал камень, изменивший мелодию ручья на одну октаву.

— Недурно, — восхищенно сказал Снусмумрик. — Именно так это и должно звучать. Еще одна нота — как раз та, которая нужна. А может, посвятить ручью отдельную песню?..

Он достал свою старую кастрюлю и наполнил ее под водопадом. Зашел под ели в поисках хвороста. Из-за таявшего снега и весенних дождей в лесу было мокро и сыро, и Снусмумрику, чтобы найти сухие ветки, пришлось забраться в густой бурелом. Он протянул лапу — и в тот же миг кто-то взвизгнул и метнулся под ель и еще долго тихонько повизгивал, удаляясь в глубь леса.

— Ну да, конечно, — сказал самому себе Снусмумрик. — Под каждым кустом всякая мелюзга. Знаю я их… И почему они всегда такие беспокойные? Чем меньше, тем непоседливей.

Он вытащил сухой пень и немного сухих веток и, не торопясь, разложил походный костер в излучине ручья. Костер сразу же занялся, ведь Снусмумрик привык готовить себе обед. А готовил он всегда только себе самому, и никому больше. Чужие обеды его не очень-то интересовали, потому что все его знакомые никак не хотели расставаться с привычкой болтать за едой.

И еще они питали слабость к стульям и столам, а некоторые из них пользовались и салфетками.

Он даже слышал об одном хемуле, который переодевался, прежде чем приняться за еду, но это, наверное, была просто клевета.

С отсутствующим видом Снусмумрик хлебал свой жиденький суп, и взгляд его все это время был устремлен на зеленый мшистый ковер, что раскинулся под березами.

Мелодия сейчас была совсем близко, оставалось только ухватить ее за хвост. Но он мог и не торопиться, она все равно была окружена и уже не могла ускользнуть. Поэтому сначала он займется мытьем посуды, потом трубкой, а затем, когда запылают угли в костре и в лесу начнут перекликаться ночные звери, — вот тогда настанет время для песни.

Он увидел ее, когда мыл в ручье кастрюлю. Эта малышка притаилась за корневищем и таращилась на него из-под взъерошенных, нависших надо лбом волос. Глазки смотрели испуганно, но с необыкновенным любопытством, они следили за каждым движением Снусмумрика.

Снусмумрик сделал вид, что ничего не замечает. Он подгреб угли в костре и срезал несколько еловых веток, чтобы было помягче сидеть. Потом достал трубку и неторопливо раскурил ее. Он пускал в ночное небо тонкие струйки дыма и ждал, когда к нему пожалует его весенняя песня.

Но песня не торопилась. Зато малышкины глаза смотрели на него не отрываясь, они восхищенно следили за всеми его действиями, и это начинало его раздражать.

Снусмумрик поднес ко рту сложенные вместе лапы и крикнул:

— Брысь!

Крошка юркнула под свой корень и, необычайно смущенная, пропищала:

— Надеюсь, я тебя не напугала? Я знаю, кто ты такой. Ты Снусмумрик.

Она забралась в ручей и стала перебираться на другой берег. Для такой крохи ручей оказался глубоковат, да и вода в нем была слишком холодная. Несколько раз ноги ее теряли опору, и она плюхалась в воду, но Снусмумрик был так рассержен, что даже не попытался ей помочь.

Наконец на берег выползло какое-то жалкое и тоненькое, как ниточка, существо, которое, стуча зубами, сказало:

— Привет! Как удачно, что я тебя повстречала.

— Привет, — холодно ответил Снусмумрик.

— Можно погреться у твоего костра? — продолжала кроха, сияя всей своей мокрой рожицей. — Подумать только, я стану одной из тех, кому хоть раз удалось посидеть у походного костра Снусмумрика. Я буду помнить об этом всю свою жизнь. — Малышка пододвинулась поближе, положила лапку на рюкзак и торжественно прошептала: — Это здесь у тебя хранится губная гармошка? Она там, внутри?

— Да, там, — сказал Снусмумрик довольно недружелюбно. Его уединение было нарушено, его песня уже не вернется — пропало все настроение. Он покусывал трубку и смотрел на стволы берез пустыми, невидящими глазами.

— Ты нисколечко мне не помешаешь! — с самым невинным видом воскликнула кроха. — Ну если б ты вдруг захотел поиграть. Ты себе даже не представляешь, как мне хочется послушать музыку. Я еще ни разу не слышала музыки. Но о тебе я слышала. И Ежик, и Кнютт, и моя мама — все они рассказывали… А Кнютт даже видел тебя! Ты ведь не знаешь… здесь так скучно… И мы так много спим…

— Но как же тебя зовут? — спросил Снусмумркк. Вечер все равно был испорчен, и он решил, что уж лучше поболтать, чем просто молчать.

— Я еще слишком маленькая, и у меня еще нет имени, — с готовностью отвечала малышка. — Меня никто об этом раньше не спрашивал. А тут вдруг появляешься ты, о котором я так много слышала и которого так хотела увидеть, и спрашиваешь, как меня зовут. А может, ты смог бы… Я хочу сказать, тебе было бы нетрудно придумать мне имя, которое было бы только моим и больше ничьим? Прямо сейчас…

Снусмумрик что-то пробормотал и надвинул на глаза шляпу. Над ручьем, взмахнув длинными, заостренными на концах крыльями, пролетела какая-то птица, и крик ее, тоскливый и протяжный, еще долго разносимся по лесу: ти-у-у, ти-у-у.

— Никогда не станешь по-настоящему свободным, если будешь чрезмерно кем-нибудь восхищаться, — неожиданно сказал Снусмумрик. — Уж я-то знаю.

— Я знаю, что ты все знаешь, — затараторила малышка, подвигаясь еще ближе к костру. — Я знаю, что ты видел все на свете. Все, что ты говоришь, все так и есть, и я всегда буду стараться стать такой же свободной, как ты. А сейчас ты идешь в Муми-дол, чтобы как следует отдохнуть и встретиться с друзьями… Ежик говорил, что когда Муми-тролль встает после зимней спячки, то он сразу начинает по тебе скучать… Правда, приятно, когда кто-нибудь ко тебе скучает и все ждет тебя и ждет?

— Я приду к нему, когда захочу! — не на шутку рассердился Снусмумрик. — Может, я еще вообще не приду. Может, я пойду совсем в другую сторону.

— Но он тогда, наверно, обидится, — сказала кроха. Она уже начала подсыхать, и оказалось, что спинка ее покрыта мягким светло-коричневым мехом. Снова потеребив рюкзак, она осторожно спросила: — А может быть, ты… Ты так много путешествовал…

— Нет, — сказал Снусмумрик. — Не сейчас. — И он с раздражением подумал: «Почему они никак не могут оставить меня в покое? Неужели они не могут понять, что я все только испорчу своей болтовней, если начну об этом рассказывать? Тогда ничего не останется, я запомню только свой собственный рассказ, если попытаюсь рассказать о своих странствиях».

Надолго воцарилось молчание, снова закричала ночная птица.

Наконец малышка поднялась и едва слышно проговорила:

— Да, конечно. Тогда я пойду домой. Пока.

— Пока, — сказал Снусмумрик. — Да, послушай-ка. Я насчет твоего имени. Тебя можно было бы назвать Ти-ти-уу. Ти-ти-уу, понимаешь, веселое и задорное начало и долгое и грустное «у» на конце.

Малышка стояла и смотрела на него не мигая, и в отблесках костра глаза ее светились, словно желтые огоньки. Она немного подумала, тихонько прошептала свое новое имя, точно пробуя его на вкус, примерилась к нему как следует и наконец, задрав мордочку к небу, провыла это свое новое, свое собственное имя, и в вое этом было столько восторга и тоски, что у Снусмумрика по спине пробежал холодок.

Затем коричневый хвостик юркнул в зарослях вереска, и все стихло.

— Эх, — вздохнул Снусмумрик и поддал ногой угли в костре. Выбив трубку, он поднялся и закричал: — Эй, вернись! — Но лес молчал. — Ну вот, — сказал Снусмумрик. — Нельзя же постоянно быть приветливым и общительным. Просто-напросто не успеваешь. И ведь малышка получила свое имя…

Он снова сел и, прислушиваясь к журчанию ручья и ночной тишине, стал дожидаться своей мелодии. Но она не появлялась. И тогда он понял, что она улетела уже слишком далеко и ему ее, наверное, никогда не догнать. У него в ушах звенел лишь восторженный и робкий голосок этой малявки, которая все говорила, говорила и говорила…

— Ей бы сидеть дома со своей мамой, — проворчал Снусмумрик и улегся на еловые ветки. Через минуту он приподнялся и снова закричал, глядя в сторону леса. Он долго вслушивался в ночную тишину, потом надвинул на глаза шляпу и приготовился спать.

На следующее утро Снусмумрик отправился дальше. Он чувствовал усталость и был не в духе; не глядя по сторонам, он держал путь на север, и в голову ему не приходило ничего даже отдаленно напоминающего мелодию.

Снусмумрик не мог думать ни о чем другом, кроме этой малышки. Он помнил каждое ее слово, помнил все, что говорил сам, раз за разом перебирал в памяти все подробности их встречи, он все шел и шел и присел отдохнуть, лишь почувствовав полное изнеможение.

«Что это со мной? — вконец сбитый с толку, раздраженно думал Снусмумрик. — Такого со мной еще никогда не бывало. Наверное, я заболел».

Он поднялся и побрел дальше, и все началось сначала, он снова начал вспоминать все, что говорила малышка, и все, что он ей отвечал.

Наконец он не выдержал. Где-то во второй половине дня Снусмумрик решительно повернулся и пошел обратно.

Через несколько минут он почувствовал себя лучше. Он шел все быстрее и быстрее, бежал, спотыкался. В ушах его звучали обрывки песен, но ему было не до них. Ближе к вечеру, снова оказавшись в березовой роще, он принялся звать малышку.

— Ти-ти-уу! — кричал он. — Ти-ти-уу!

И ночные птицы отвечали ему: ти-у-у, ти-у-у. Но малышка не отзывалась.

Снусмумрик исходил все вокруг вдоль и поперек, он искал ее и звал, пока не стемнело. Над полянкой появился молодой месяц. Снусмумрик посмотрел на него и подумал: «Загадаю-ка я желание, ведь это же молодой месяц».

И он чуть было не загадал то же, что обычно загадывал; новую песню или, как иногда бывало, новые приключения. Но он вдруг передумал и сказал:

— Хочу увидеть Ти-ти-уу.

И он повернулся три раза кругом, потом пересек поляну и вошел в лес. Ему показалось, в кустах что-то зашуршало, что-то коричневое и пушистое.

— Ти-ти-уу, — тихо позвал Снусмумрик. — Я вернулся, чтобы поболтать с тобой.

— А, привет, — высунувшись из кустов, сказала Ти-ти-уу. — Хорошо, что ты пришел. Я покажу тебе, что у меня есть. Моя собственная табличка с именем! Смотри! Когда у меня будет свой дом, я повешу ее над дверью. — Малышка держала кусочек коры, на котором было вырезано ее имя, и важно продолжала: — Красиво, правда? Всем очень понравилось.

— Замечательно! — воскликнул Снусмумрик. — А у тебя будет свой дом?

— А как же! — просияла малышка. — Я ушла из дома и начала жить, как большая! Это так интересно! Понимаешь, пока у меня не было собственного имени, я просто бегала по лесу и всюду совала свой нос, а все события происходили сами по себе, иногда было очень страшно, иногда нет, все это было не по-настоящему… Ты меня понимаешь? — Снусмумрик попытался что-то сказать, но малышка тут же снова заговорила: — Теперь я стала личностью, и все, что вокруг происходит, все это что-нибудь да значит. Потому что происходит это не само по себе, а происходит со мной, Ти-ти-уу. И Ти-ти-уу может подумать одно, а может подумать другое — понимаешь, что я имею в виду?

— Конечно, понимаю, — сказал Снусмумрик. — Я, пожалуй, все же навещу Муми-тролля. Мне даже кажется, я немного по нему соскучился.

— Что? А-а, Муми-тролля? Да, да, конечно, — сказала Ти-ти-уу.

— А если хочешь, я мог бы тебе немного поиграть, — продолжал Снусмумрик. — Или что-нибудь рассказать.

Малышка выглянула из кустов и сказала:

— Рассказать? Да, да, конечно. Только попозже. А сейчас у меня дела, ты уж меня извини…

Коричневый хвостик скрылся в кустах, но через несколько секунд Снусмумрик увидел малышкины ушки и услышал веселый голосок:

— Пока, привет Муми-троллю! А я тороплюсь, я потеряла столько времени! — И в тот же миг она исчезла.

Снусмумрик почесал в затылке.

— Вот оно что, — протянул он. — Так, та-ак.

Он улегся на мох, лежал и смотрел в весеннее небо, ясно-синее прямо над ним и цвета морской волны над верхушками деревьев. И тут он услышал свою мелодию, зазвучавшую у него где-то под шляпой, мелодию, в которой было и томление, и весенняя грусть, и, самое главное, безудержное веселье, радость странствий и одиночества.

Ужасная история

Старший малыш Хомса осторожно пробирался вдоль забора. Иногда он останавливался и следил за неприятелем, глядя в щели между рейками, потом двигался дальше. Его братишка старался не отставать.

Добравшись до огорода, Хомса улегся на живот и заполз в заросли салата. Это была единственная возможность уцелеть. Неприятель повсюду засылал своих разведчиков, и часть из них кружила в воздухе.

— Я испачкаюсь и стану весь черный, — сказал его братик.

— Молчи, если тебе дорога жизнь, — прошептал Хомса. — Каким ты хочешь стать, ползая по болоту? Синим, что ли?

— Это не болото, а огород, — возразил братик.

— Ты так скоро станешь взрослым, если будешь продолжать в том же духе, сказал Хомса. — Станешь, как папа с мамой, и так тебе и надо. Ты будешь видеть и слышать, как они, а значит, ничего не увидишь и не услышишь.

— Да ну?! — сказал братик и принялся есть землю.

— Отравлено, — кратко предупредил Хомса. — Здесь все отравлено. Ну вот, нас увидели. И все из-за тебя.

Два разведчика, со свистом рассекая воздух, неслись на них со стороны гороховой грядки, но Хомса быстро с ними расправился. Задыхаясь от напряжения и пережитого волнения, Хомса забрался в канаву и затаился, сидя тихо, как лягушка. Он прислушался. Остальные разведчики, прячась в высокой траве, приближались медленно и, бесшумно.

— Я хочу домой, ты слышишь? — сказал братец, стоявший на краю канавы.

— Ты, скорее всего, никогда больше не попадешь домой, — мрачно проговорил Хомса. — Твои косточки побелеют в степной траве, а папа с мамой будут плакать, пока не захлебнутся в слезах, и от всех от вас ничегошеньки не останется, и только вой гиен будет разноситься по окрестностям.

Братик открыл рот, приготовился и заревел.

Хомса по реву понял, что братишка заладил надолго. Поэтому он оставил его в покое и отправился обследовать канаву. Он совершенно потерял ориентировку и не знал, где расположился неприятель, не знал даже, как он в данный момент выглядит.

Он чувствовал себя брошенным на произвол судьбы, он от всей души желал, чтобы их вообще не было, этих младших братьев. Пусть появляются на свет большими или совсем не появляются. Они ничего не понимают в войне. Их надо держать в ящике, пока они не поумнеют.

Дорогу Хомсе преградила вода, и ему пришлось подняться на ноги и идти вброд. Канава была широкая и необычайно длинная. Хомса решил открыть Южный полюс и шел все дальше и дальше; путь становился все труднее и труднее, потому что запасы продовольствия подошли к концу, да к тому же его ещё укусил белый медведь.

Наконец канава кончилась, и Хомса достиг Южного полюса…

Вокруг него простирались торфяные болота, серые и темно-зеленые, кое-где залитые черной блестящей водой. Повсюду пробивался белый, как снег, пушок, приятно пахло тиной и гнилью.

— На торфяные болота ходить запрещается, — вслух подумал Хомса. Запрещается маленьким хомсам, а большие туда не ходят. Но никто кроме меня не знает, почему здесь так опасно. По ночам здесь появляется страшная карета с огромными тяжелыми колесами. Все слышат, как она грохочет где-то вдали, эта страшная карета, но никто не знает, кто ею правит…

— Нет, нет! — завопил Хомса, холодея от ужаса.

Только что никакой кареты и в помине не было, никто никогда о ней даже не слышал. Но вот он о ней подумал, и карета тотчас же появилась. Она уже стояла где-то наготове и лишь дожидалась темноты, чтобы тронуться с места.

— Я думаю о том, — сказал Хомса, — я думаю о том, что я хомса, который уже десять лет ищет свой дом. И сейчас этот хомса понял, что он живет где-то поблизости.

Хомса поднял мордочку, потянул носом воздух, огляделся и пошел. Он шел и думал о змеях и живых грибах, которые подстерегают свою жертву, думал, пока и они не появились.

«Они могли бы проглотить братца в один присест, — с грустью подумал Хомса. — Они, наверное, его уже и проглотили. Они повсюду. Боюсь, случилось самое худшее. Но надежда еще не потеряна, существуют спасательные службы».

Он побежал.

«Бедненький братик, — думал Хомса. — Он такой маленький и глупый. В тот миг, когда его схватили змеи, у меня больше не стало младшего братика, и теперь я самый младший…»

Он бежал и всхлипывал, и волосы его от ужаса встали дыбом. Он пулей взлетел на горку, миновал сарай и взбежал по ступенькам дома. Он кричал не переставая:

— Мама! Папа! Братика съели!

Мама была большая и озабоченная, она всегда была озабоченная. Она вскочила так стремительно, что горох, лежавший у нее в переднике, рассыпался по всему полу, и закричала:

— Да что же ты такое говоришь?! Где твой брат?! Ты за ним не присмотрел?!

— Увы… — сказал Хомса, немного успокоившись, — его засосала трясина. И почти в тот же миг выползла из своей норы змея, она обвилась вокруг его толстенького животика и откусила ему нос. Вот какие дела. Мне очень жаль, но что я мог сделать… Змей на свете гораздо больше, чем младших братьев.

— Змея!? — закричала мама. Но папа сказал:

— Успокойся. Он обманывает. Ты что, не видишь, что он обманывает?

И папа, чтобы напрасно не волноваться, быстренько выглянул в окно и увидел младшего братика, который сидел и ел песок.

— Сколько раз я тебе говорил, что обманывать нельзя? — спросил папа. А мама сквозь слезы сказала:

— Может, его выпороть?

— Не мешало бы, — согласился папа, — но мне сейчас что-то не хочется. Достаточно, если он поймет, что обманывать нехорошо.

— Да разве я обманывал?.. — запротестовал Хомса.

— Ты сказал, что твоего братика съели, а его вовсе не съели, — объяснил папа.

— Так это же хорошо… — сказал Хомса. — Вы разве не рады? Я ужасно рад, у меня прямо гора с плеч свалилась. Эти змеи, они могут проглотить нас всех в один присест. И никого и ничего не останется, одна лишь голая пустыня, где по ночам хохочут гиены…

— Милый ты мой сыночек… — запричитала мама.

— Значит, все обошлось, — желая покончить с неприятной темой, сказал Хомса. — Сегодня на ужин будет сладкое?

Но папа почему-то вдруг рассердился:

— Не будет тебе никакого сладкого. Ты вообще не сядешь за стол, пока не усвоишь, что обманывать нельзя.

— Да ведь и так ясно, что нельзя, — изумился Хомса. — Обманывать же нехорошо.

— Ну вот видишь, — сказала мама. — Пусть малыш поест, все равно он ничего не поймет.

— Ну уж нет, — заупрямился папа. — Если я сказал, что он останется без ужина, то значит, он останется без ужина.

Бедный папа вбил себе в голову, что ему никогда больше не поверят, если он не сдержит своего слова.

Хомсе пришлось идти ложиться спать до захода солнца, и он был очень обижен на папу с мамой. Конечно, они и раньше не раз его огорчали, но никогда не вели себя так глупо, как в этот вечер. Хомса решил от них уйти. Не потому, что хотел их наказать, а просто вдруг почувствовал, что ужасно от них устал, они никак не могли понять, что в жизни важно, а что нет, чего надо бояться, а чего не надо.

Они как бы проводят черту и говорят: вот по эту сторону находится все то, что правильно и хорошо, а по другую — одни глупости и выдумки.

— Посмотреть бы на них, когда они столкнутся лицом к лицу со змеей, бормотал Хомса, спускаясь на цыпочках по лестнице и выбегая на задний двор. Я отправлю им ее в коробке. Со стеклянной крышкой. Потому что все-таки жалко, если она их проглотит.

Чтобы показать самому себе, какой он самостоятельный, Хомса снова отправился к запретному торфяному болоту. Сейчас трясина казалась синей, почти черной, а небо было зеленое, и куда-то вниз, за небо, уходила бледно-желтая полоса заката, и подсвечиваемое этой полоской болото расстилалось огромной унылой пустыней.

— Я не обманываю, — говорил Хомса, шагая по хлюпающему у него под ногами болоту. — Это все правда. И неприятель, и змеи, и карета. Они такие же настоящие, как, например, соседи, садовник, куры и самокат.

И тут он остановился и прислушался, затаив дыхание.

Где-то вдалеке катилась карета, она отбрасывала красный свет над зарослями вереска, она скрипела и скрежетала, она катилась все быстрее и быстрее.

— Нечего было ее выдумывать, — сказал самому себе Хомса. — А теперь она и в самом деле появилась. Беги!

Кочки качались, уходя у него из-под ног, тина скользила между пальцев, и залитые водой черные дыры таращились из зарослей осоки.

— Не надо думать о змеях, — сказал Хомса и тут же о них подумал, представив их себе так живо и ярко, что все змеи сразу повыползали из своих нор, они смотрели на него и облизывались.

— Хочу быть, как мой толстый братик! — в отчаянии закричал Хомса и стал думать о своем братике, который глуп, как пробка, который ест опилки, песок и землю, пока не подавится. Как-то он попытался съесть свой воздушный шарик. Если бы ему это удалось, никто бы никогда его больше не увидел.

Пораженный этой мыслью, Хомса остановился. Он представил маленького толстенького братика, который уносится прямо в небо, и ноги его беспомощно болтаются в воздухе, а изо рта свисает нитка от шарика…

— Нет, не надо! — закричал Хомса.

Впереди светилось окошко. Как ни странно, это была не карета, а всего лишь маленькое квадратное окошко, светившееся ровным светом.

— Ты должен туда пойти, — сказал себе Хомса. — Пойти, а не побежать, иначе ты испугаешься. И не думай, просто иди и все.

Домик был круглый, а значит, жила в нем, скорее всего, какая-нибудь мюмла. Хомса постучался. Он постучал несколько раз, и так как никто ему не открывал, он сам отворил дверь и вошел.

В домике было тепло и уютно. Зажженная лампа стояла на подоконнике, поэтому ночь за окном казалась черной, как уголь. Где-то тикали часы, а со шкафа, лежа на животе, смотрела на него совсем крохотная мюмла.

— Здравствуй, — сказал Хомса. — Я спасся в последнюю минуту. Змеи и живые грибы! Ты себе даже не представляешь…

Маленькая мюмла молчала и смотрела на Хомсу оценивающим взглядом. Наконец она сказала:

— Меня зовут Мю. Я тебя уже видела. Ты возился с таким толстым маленьким хомсиком, и все бубнил что-то себе под нос, и так смешно размахивал лапами. Хи-хи.

— Ну и что? — сказал Хомса. — Чего ты сидишь на шкафу? Очень даже глупо.

— Для некоторых, — медленно проговорила малышка Мю, — для некоторых это, может быть, и глупо, а для меня — единственная возможность избежать ужаснейшей участи.

Она наклонилась над краем шкафа и прошептала:

— Живые грибы уже добрались до гостиной.

— Живые грибы? — переспросил Хомса.

— Мне отсюда видно, что они уже за дверью, — продолжала малышка Мю. — Они выжидают. Было бы неплохо, если б ты свернул вот этот коврик и положил его под дверь. А то они сожмутся и пролезут в щель.

— Это правда? — спросил Хомса, глотая подкативший к горлу комок. — Сегодня утром их не было. Это я их придумал.

— В самом деле? — высокомерно произнесла Мю. — Это липкие-то? Те, что похожи на большое ползающее одеяло, те, что хватают каждого, кто попадается им на пути?

— Не знаю, — прошептал трясущийся от страха Хомса. — Я не знаю…

— Мою бабушку грибы уже облепили, — как бы между прочим сказала Мю. — Она там, в гостиной. Вернее, то, что от нее осталось. Она сейчас похожа на огромный зеленый мешок, одни только усы торчат. Можешь и перед этой дверью положить коврик. Если это, конечно, поможет.

Сердце у Хомсы бешено колотилось, и лапки с трудом слушались его, когда он сворачивал коврики. И где-то в доме все тикали и тикали часы.

— Такой звук издают грибы, когда растут, — объяснила Мю. — Они будут разрастаться и разрастаться до тех пор, пока дверь не затрещит, и тогда они…

— Возьми меня к себе на шкаф! — закричал Хомса.

— Здесь слишком мало места, — сказала Мю.

Раздался стук в парадную дверь.

— Странно, — сказала Мю, — странно, что им еще не лень стучаться, ведь они могут и так зайти, когда им вздумается…

Услышав это, Хомса бросился к шкафу и попытался на него вскарабкаться. В дверь снова постучали.

— Мю! Стучат! — закричал кто-то в соседней комнате.

— Слышу! — отозвалась Мю. — Там открыто! Это бабушка кричала, — объяснила она. — Неужели бабушка еще может говорить?..

Хомса уставился на дверь гостиной. Дверь медленно приоткрылась, образовав узкую черную щель. Хомса вскрикнул и мигом забрался под диван.

— Мю, — сказала бабушка, — сколько раз я тебе говорила, что, когда стучат, нужно пойти и открыть. А зачем ты положила под дверью ковер? И когда я, наконец, смогу спокойно поспать?..

Это была старая-престарая и очень сердитая бабушка в белой ночной рубашке. Она вышла из комнаты, открыла входную дверь и сказала: «Добрый вечер».

— Добрый вечер, — ответил Хомсин папа. — Простите за беспокойство, вы случайно не видели моего сына?

— Он под диваном! — закричала малышка Мю.

— Можешь вылезать, — сказал папа. — Я на тебя не сержусь.

— Ах, под диваном, вот оно что, — устало проговорила бабушка. — Конечно, хорошо, когда ребятишки ходят друг к другу в гости, и малышке Мю никто не запрещает приглашать к себе друзей. Но все-таки хотелось бы, чтобы они играли днем, а не ночью.

— Я очень сожалею, — торопливо заговорил папа. — В следующий раз он придет пораньше.

Хомса выполз из-под дивана. Он не смотрел ни на Мю, ни на ее бабушку. Он направился прямо к двери, вышел на ступеньки и шагнул в темноту.

Папа шел рядом, ни слова не говоря. Хомса чуть не плакал от обиды.

— Папа, — сказал он. — Эта противная девчонка… Ты не поверишь… Я туда больше никогда не пойду! Она мне наврала! Она обманывает! Она все врет!

— Я тебя понимаю, — утешал его папа. — Иногда бывает очень неприятно, когда тебя обманывают.

И они пришли домой и съели все сладкое, которое осталось после ужина.

Филифьонка в ожидании катастрофы

Жила-была Филифьонка, которая стирала в море свой большой лоскутный коврик. Усердно работая мылом и щеткой, она продвигалась в направлении голубой полоски, поджидая каждую седьмую волну, набегавшую в тот самый миг, когда нужно было смыть мыльную пену.

Потом она снова бралась за щетку, продвигаясь к следующей голубой полоске, и солнышко припекало ей спину. Она опустила свои тонкие ноги в прозрачную воду и все терла и терла лоскутный коврик.

Стоял тихий и ласковый летний день, самый что ни на есть подходящий для стирки ковров. Сонная, неторопливая, накатывала мелкая волна, помогая в работе… И над красной Филифьонкиной шапочкой жужжали шмели, принимавшие ее за цветок.

«Зря стараетесь, меня не проведешь, — нахмурившись, думала Филифьонка. Знаю я, как оно обычно бывает. Перед катастрофой всегда все кажется таким мирным и безмятежным».

Она добралась до последней голубой полоски, дождалась, когда прокатится седьмая по счету волна, и погрузила ковер в воду, чтобы прополоскать его.

По каменистому красноватому дну плясали солнечные зайчики. Они плясали и по Филифьонкиным ногам, покрывая их позолотой.

А Филифьонка погрузилась в раздумья. Не приобрести ли новую шапочку, оранжевого цвета? Или, может, вышить солнечные зайчики на старой? Желтыми нитками. Хотя это, конечно же, совсем не то, ведь они не смогут плясать. И потом, что делать с новой шапочкой, когда произойдет катастрофа? С таким же успехом можно погибнуть и в старой…

Филифьонка вытащила на берег коврик, бросила его себе под ноги и с хмурым видом принялась по нему расхаживать в ожидании, когда стечет вода.

Слишком уж хорошая была погода, неестественно хорошая. Что-то должно случиться. Она это знала. Где-то за горизонтом затаилось что-то темное и ужасное — оно росло, оно приближалось — все быстрее и быстрее…

— И даже не знаешь, что же именно происходит, — прошептала Филифьонка.

А море потемнело, море заволновалось… Померкло солнце…

Сердце ее заколотилось, по спине пробежали мурашки, она резко повернулась, словно ожидая увидеть подкрадывающегося сзади врага… Но за спиной у нее по-прежнему сверкало море, по дну все так же плясали солнечные зайчики, и легкий ветерок ласково поглаживал испуганное личико, как бы успокаивая ее…

Но не так-то просто успокоить Филифьонку, охваченную беспричинным страхом.

Дрожащими лапками она разложила свой ковер и, оставив его сохнуть, схватила мыло и щетку и побежала домой, чтобы поставить чайник. К пяти обещала зайти Гафса.

Дом у Филифьонки был большой и на вид не слишком привлекательный. Кто-то, пожелавший избавиться от старых ненужных банок с краской, выкрасил его в темно-зеленый цвет снаружи и в коричневый изнутри. Филифьонка сняла его у одного хемуля, уверявшего, что Филифьонкина бабушка проводила здесь в молодости чуть ли не каждое лето. А так как Филифьонка очень уважала своих предков, то сразу же решила, что поселится в этом доме и тем самым почтит память своей бабушки.

В свой первый вечер на новом месте она сидела на крыльце и удивлялась: должно быть, бабушка в молодости была совсем на себя не похожа. Трудно себе представить, чтобы настоящая филифьонка, обладающая чувством прекрасного и любящая природу, поселилась на этом диком, пустынном берегу. Здесь не было фруктовых деревьев, а значит, и не из чего варить варенье. Здесь вообще не было ни одного деревца, под которым можно поставить беседку. Даже ни одного приличного вида.

Филифьонка вздыхала и с тоской взирала на темно-зеленое сумрачное море, покрытое, насколько хватало глаз, белыми шапками бурунов. Зеленое море, белый песок, красноватые водоросли… Пейзаж, словно нарочно созданный для катастроф.

Ну, а потом она, конечно, узнала, что произошла ошибка.

Она поселилась в этом ужасном доме, на этом ужасном берегу без всякой на то причины. Ее бабушка жила вовсе не здесь. Так вот бывает в этой жизни.

Но к тому времени Филифьонка уже успела написать всем родственникам о своем переезде и поэтому решила, что не стоит менять место жительства.

Родственники могли бы подумать, что она слишком легкомысленна.

Итак, Филифьонка закрыла за собой дверь и попыталась придать своему жилищу уютный, обжитой вид, что оказалось не так-то просто. Потолки в доме были такими высокими, что по вечерам в комнатах царил полумрак. Огромные окна смотрели так мрачно, что никакие кружевные занавески в мире не могли бы придать им приветливое выражение. Подобные окна предназначены не для того, чтобы смотреть на улицу, а для того лишь, чтобы заглядывать в дом, а этого Филифьонка не любила. Она пыталась создать уют хотя бы в гостиной, но уюта не получалось. Во всех деталях обстановки чувствовалось что-то неестественное, что-то тревожное. Стулья так и льнули к столу, диван в испуге прижался к стенке, а свет настольной лампы казался таким же робким и сиротливым, как свет карманного фонарика в темном лесу.

Как и у всех филифьонок, у нее было множество красивых безделушек. Маленькие зеркальца и фотографии родственников в рамках из бархата, фарфоровые котята и хемули, аккуратно расставленные на вязаных салфеточках, скатерки, расшитые шелковыми нитками, маленькие вазочки и очаровательные чайнички в форме разных зверушек — словом, все, что украшает быт и делает жизнь чуточку веселей и приятней.

Но все любимые ее вещицы казались чужими и какими-то неуместными в этом мрачном доме у моря. Она переставляла их со стола на комод, с комода на окно, но везде они оказывались не на месте.

Она снова расставила их на прежние места. И они стояли все так же отрешенно…

Филифьонка остановилась в дверях и оглянулась, словно искала поддержки у своих любимцев. Но они были так же беспомощны, как и сама Филифьонка. Она прошла на кухню и положила мыло и щетку на полочку над раковиной. Затем включила плитку под чайником и достала свои самые лучшие чашки, те, что с золотым ободком. Потом она сняла с полки блюдо с печеньем, быстренько сдула крошки по краям, а сверху положила еще несколько глазированных пирожных, припасенных специально для гостей.

Гафса пила чай без сливок, но Филифьонка все же достала бабушкин серебряный молочник в форме лодочки. Сахар она положила в маленькую плюшевую корзиночку с ручкой, украшенной жемчужинами.

Готовясь к чаепитию, она была абсолютно спокойна, все тревожные мысли на время оставили ее.

Жаль только, что на этом пустынном берегу негде взять приличных цветов. Те, что стояли у нее в вазочке, скорее напоминали обыкновенные колючки, противные, злые колючки, совсем не подходившие по цвету к ее гостиной. Филифьонка с досадой слегка оттолкнула от себя вазочку и направилась было к окну, чтобы посмотреть, не идет ли Гафса.

И тут вдруг подумала: «Нет, нет: я не стану ее высматривать, я дождусь, когда она постучит. Тогда я побегу и открою, и мы обе ужасно обрадуемся, и вот тогда уж мы наговоримся… А если я встану у окна, может случиться так, что ничего, кроме маяка, я не увижу. Или, может, увижу маленькую точечку, которая все приближается и приближается, а я не люблю, когда что-нибудь приближается, так неумолимо и… а еще хуже, если эта точка вдруг начнет уменьшаться, а потом и вовсе исчезнет…»

Филифьонка задрожала. «Что это со мной, — подумала она. — Нужно поговорить с Гафсой. Возможно, она не самый лучший собеседник, но ведь я больше никого не знаю…»

Раздался стук в дверь. Филифьонка бросилась в прихожую и, еще не успев открыть, принялась болтать без умолку.

— …А какая чудесная погода, — кричала она. — И море, представляете… Такое синее, такое ласковое, и ни одной волны! Как вы себя чувствуете, да, да, вы прекрасно выглядите, знаете, я тут подумала… Но такая жизнь, ну, природа и прочее… Все образуется, не правда ли?

«Она несет еще большую околесицу, чем обычно», — подумала про себя Гафса, снимая перчатки (ведь она была настоящей дамой), а вслух сказала:

— Совершенно верно. Вы абсолютно правы, фру Филифьонка.

Они сели за стол, и Филифьонка была так рада собеседнице, что болтала всякую чепуху и проливала чай на скатерть.

Гафса похвалила и пирожные, и сахарницу, и все прочее, но про цветы, разумеется, ничего не сказала, так как была слишком хорошо воспитана. Ведь любому ясно, что эти колючки никак не гармонируют с чайным сервизом.

Через минуту-другую Филифьонка перестала нести чушь, и, поскольку Гафса ничего ей не отвечала, наступила полная тишина.

И тут вдруг погас луч солнца на скатерти.

Огромные окна заполнились тучами, и обе дамы услыхали, как над морем прошумел ветер, прошумел, словно что-то прошептал…

— Вы, кажется, постирали коврик? — вежливо поинтересовалась Гафса.

— Да, морская вода особенно хороша для стирки ковров, — отвечала Филифьонка. — Краска не растекается, и запах после этого такой свежий, такой бодрящий…

«Надо заставить ее понять, — думала Филифьонка. — Ведь надо же, чтобы кто-то понял, что я боюсь, чтобы хоть кто-нибудь сказал:

„Ну, конечно, ты боишься, я так тебя понимаю…“ Или еще лучше: „Но дорогая моя, чего же тебе бояться? В такой погожий, такой тихий летний день“. Что угодно, но пусть хоть что-нибудь скажет».

— Это печенье выпечено по бабушкиному рецепту, — сказала Филифьонка. Тут она подалась вперед и, наклонившись над столом, зашептала:

— Эта тишина обманчива. Она означает, что произойдет что-то ужасное. Поверьте мне, дорогая Гафса, мы с нашим печеньем и нашими коврами слишком ничтожны, и все проблемы наши… да, конечно, проблемы чрезвычайной важности но все они ничто по сравнению с той грозной, неумолимой силой…

— О!.. — в замешательстве воскликнула Гафса.

— Да, да, грозная, неумолимая сила, — быстро продолжала Филифьонка. — Ее ни о чем не попросишь, к ней бесполезно обращаться, это то, чего нам никогда не понять. То, что скрывается за темными окнами, где-то далеко-далеко, на морских просторах, и все растет и растет, невидимое до тех пор, пока уже не станет поздно. Вы понимаете, о чем я говорю? Признайтесь, что и вам случалось пережить нечто подобное, ну хоть раз… Дорогая моя, признайтесь!

Гафса сидела красная, как рак, и вертела перед собой сахарницу, она уже жалела, что пришла.

— В конце лета иногда бывает очень ветрено, — наконец произнесла она нерешительно.

Разочарованная, Филифьонка замкнулась в себе и упорно молчала. Гафса, не дождавшись ответа, снова заговорила, уже немного раздраженно:

— В прошлую пятницу я развесила белье, и, хотите верьте, хотите — нет, но мне за лучшей моей наволочкой пришлось бежать до самых ворот, такой был ветер. Скажите, фру Филифьонка, какими моющими средствами вы пользуетесь?

— Не помню, — ответила Филифьонка, вдруг почувствовав себя ужасно уставшей. — Вам налить еще чаю?

— Нет, спасибо, — сказала Гафса. — Было очень приятно с вами посидеть. Но, боюсь, мне пора понемногу собираться.

— Да, да, конечно, — кивнула Филифьонка. — Я понимаю.

А над морем тем временем сгущалась тьма, и волны с рокотом разбивались о берег.

Было еще слишком рано, чтобы зажечь свет, не обнаруживая при этом свой страх перед темнотой, но уже и не так светло, чтобы чувствовать себя в полной безопасности. Тонкий нос Гафсы морщился больше обычного, похоже, ей было немного не но себе.

Но Филифьонка и не подумала помочь ей собраться, она сидела и молчала, разламывая на мелкие кусочки свои глазированные пирожные.

«Как-то все это неловко получается», — подумала Гафса и, незаметно пододвинув к себе свою сумочку, лежавшую на комоде, сунула ее под мышку. А зюйд-вест за стенами дома все набирал силу…

— Вы говорите о ветре, — неожиданно сказала Филифьонка. — О ветре, унесшем наволочку. Ну, а я говорю о циклонах. О тайфунах, дорогая Гафса. О вихрях, смерчах, песчаных бурях… Об огромных волнах, которые обрушиваются на берег и уносят с собою дома… Но больше всего я говорю о себе самой, хотя и знаю, что это дурной тон. Я знаю, что со мной должно что-то случиться. Я все время об этом думаю. Даже когда стираю свой лоскутный коврик. Вы меня понимаете? Вам знакомо это состояние?

— В таких случаях принято пользоваться уксусом, — сказала Гафса, уставившись в свою чашку. — Лоскутные коврики обычно держат краску, если их полощут в воде с небольшим добавлением уксуса.

Тут уж Филифьонка не выдержала. Она почувствовала, что должна вывести Гафсу из себя, бросить ей вызов, и сказала первое, что пришло в голову, она указала на гадкую колючку, стоявшую в воде, и воскликнула:

— Смотрите, какой красивый цветок! Он так подходит к сервизу.

А Гафса, уставшая от всех этих разговоров, тоже рассердилась, она вскочила и закричала:

— Ничего подобного, он слишком колючий, и он здесь совершенно неуместен!

Затем дамы попрощались, и Филифьонка заперла дверь и вернулась в гостиную. Она была огорчена и разочарована, она понимала, что чаепитие не удалось. Злополучный кустик стоял посередине стола, серый, колючий, весь усыпанный темно-красными цветами. И ей показалось, что она поняла, в чем тут дело: оказывается, это вовсе не цветы не подходят к сервизу, а сам сервиз ни к чему не подходит.

Переставив вазу на подоконник, она посмотрела в окно.

Все море преобразилось, волны, оскалив белые зубы, злобно набрасывались на прибрежные скалы. Багровое небо низко нависло над поседевшим морем.

Филифьонка долго стояла у окна, слушая, как ветер набирает силу.

Тут зазвонил телефон.

— Это фру Филифьонка? — послышался Гафсин голос, робкий и нерешительный.

— Разумеется, это я, — ответила Филифьонка. — Здесь никто кроме меня не живет. Вы хорошо добрались?

— Да, да, конечно. А погода, кажется, опять немного испортилась. — Гафса немного помолчала, а потом сказала как можно дружелюбнее:

— Фру Филифьонка, а что, все эти ужасы, о которых вы говорили… Это часто случается?

— Нет, — ответила Филифьонка.

— Значит, только изредка?

— Да, собственно, никогда. Мне все это только кажется, — сказала Филифьонка.

— О!.. — воскликнула Гафса. — А я только хотела поблагодарить за приятный вечер. Так значит, с вами, никогда ничего не случалось?

— Нет, — ответила Филифьонка. — Очень мило с вашей стороны, что позвонили. Надеюсь, как-нибудь увидимся.

— Я также надеюсь, — сказала Гафса и дала отбой.

Какое-то время Филифьонка сидела, поеживаясь от холода, и смотрела на телефон.

«Скоро за окнами станет совсем темно, — подумала Филифьонка. — Можно было бы завесить их одеялами». Но она этого не сделала, а просто сидела и слушала, как ветер завывает в дымоходе. Точно брошенный матерью детеныш. С южной стороны колотился о стену дома рыболовный сачок, оставленный хемулем, но Филифьонка не решалась выйти и снять его.

Весь дом едва заметно подрагивал; ветер теперь налетал порывами, слышно было, как он берет разбег и вприпрыжку несется по волнам.

С крыши сорвалась черепица и разбилась о камни. Филнфьонка вздрогнула и поднялась. Она быстро прошла в спальню, но спальня была слишком велика и казалась ненадежным убежищем. Кладовка. Она достаточно мала, чтобы чувствовать там себя в безопасности. Филифьонка, схватив в охапку одеяло, пробежала по коридору, ударом ноги распахнула дверь в кладовку и, с трудом переводя дух, заперла ее за собой. Сюда почти не доносился шум бури. И не было окна, только маленькая отдушина.

Ощупью, в полной темноте, она пробралась мимо мешка с картошкой и накрылась одеялом, пристроившись у стены, под полкой, где стояло варенье.

Постепенно ее воображение начало рисовать собственную картину происходящего, гораздо более жуткую, чем шторм, сотрясавший ее дом. Буруны превратились в огромных белых драконов, завывающий смерч, закрутившись на горизонте черным сверкающим водяным столбом, несся в направлении берега, все приближаясь и приближаясь… Эта воображаемая буря была самой ужасной из всех возможных бурь, но именно так у нее всегда и получалось. И в глубине души она даже немного гордилась своими катастрофами, ведь единственным их очевидцем была она сама.

«Гафса дуреха, — думала Филифьонка. — Глупая, ограниченная дамочка, которая не в состоянии думать ни о чем другом, кроме печенья и наволочек. И в цветах она тоже не разбирается. А меньше всего в моих ощущениях. Она сидит сейчас у себя дома и думает, что со мной никогда ничего не случалось. А ведь я каждый день переживаю конец света и все-таки продолжаю одеваться и раздеваться, есть и мыть посуду, принимать гостей, словно ничего и не происходит!»

Филифьонка высунула из-под одеяла мордочку, строго глянула в темноту и сказала: «Вы меня еще не знаете». Правда, неясно было, что она имеет в виду.

Затем она снова забралась под одеяло и зажала лапками уши.

А ветер все крепчал, и к часу ночи скорость его достигала сорока шести метров в секунду. Где-то около двух сдуло с крыши трубу, а часть ее осыпалась в печь. Через образовавшуюся в крыше дыру было видно темное ночное небо с пробегавшими по нему огромными тучами. Буря ворвалась в дом, и по комнатам закружились скатерти, занавески и фотографии родственников. Захлопали двери, попадали на пол картины. Весь дом словно ожил, повсюду раздавались шорохи, все вокруг звенело и громыхало.

Полуобезумевшая, в развевающейся юбке, Филифьонка стояла посреди гостиной, и в голове ее проносились бессвязные мысли: «Ну, вот. Теперь все пропало. Наконец-то. Теперь больше не нужно ждать…»

Она сняла телефонную трубку, чтобы позвонить Гафсе и сказать ей… да, да, что-нибудь такое, что раз и навсегда поставило бы ее на место. И сказать это спокойно, с чувством собственного превосходства.

Но трубка молчала, связь была прервана.

Она слышала лишь завывание бури и грохот осыпавшейся с крыши черепицы. «Если я поднимусь на чердак, ветер сорвет крышу, — думала Филифьонка. — А если спуститься в погреб, то на меня обрушится весь дом. В любом случае что-нибудь да случится».

Она схватила фарфорового котенка и крепко прижала его к груди. В этот миг сильный порыв ветра распахнул окно — и мелкие осколки стекла разлетелись по полу. Дождевой шквал ворвался в комнату и обрушился на мебель красного дерева, а очаровательный гипсовый хемуль рухнул со своего пьедестала и разбился. Со страшным звоном и грохотом ударилась о пол дедушкина люстра. Филифьонка слышала, как плачут и рыдают ее любимые вещи, увидела мелькнувшую в разбитом зеркале свою собственную бледную мордочку и, ни минуты не раздумывая, подбежала к окну и прыгнула во тьму.

И вот она сидит на песке, и мордочку ее омывает теплым дождем, и платье на ней трепещет и бьется, как парус на ветру.

Она крепко зажмурилась, она знала, что жизнь ее висит на волоске и ничто уже ее не спасет.

По-прежнему бушевала буря, грозная и неутомимая. Но не слышно было звуков, так ее напугавших, — всех этих шорохов, стонов, звона, треска… Опасность таилась внутри дома, а не вне его.

Филифьонка осторожно втянула в ноздри резкий запах гниющих водорослей и открыла глаза.

Вокруг нее была уже не та беспросветная тьма, что царила в гостиной.

Она видела, как волны бьются о берег, видела огонь маяка, неспешно совершающий свой ночной обход — вот, миновав ее, он прошелся над дюнами, исчез где-то за горизонтом и снова вернулся, он все кружил и кружил, этот неторопливый огонек, этот часовой, наблюдающий за штормом.

«Я раньше никогда не бывала одна ночью под открытым небом, — думала Филифьонка, — увидела бы меня моя мама…»

Она поползла навстречу ветру, в сторону берега, как можно дальше от дома. И по-прежнему в лапах у нее был фарфоровый котенок, ей было необходимо кого-то оберегать, о ком-то заботиться, это ее успокаивало. Теперь она видела, что все море покрыто белой пеной. Ветер, срезая гребни волн, уносил их к берегу, и влага висела у полосы прибоя, словно дымовая завеса. Филифьонка почувствовала на губах привкус соли.

За спиной у нее раздался треск и грохот, в доме что-то разбилось. Но Филифьонка не поворачивала головы. Она притаилась за большим камнем и всматривалась в ночную тьму широко раскрытыми глазами. Она уже не мерзла. И как ни странно, но она вдруг почувствовала себя в полной безопасности. Для Филифьонки это было довольно непривычное ощущение, и она находила его чрезвычайно приятным. Да и о чем ей теперь беспокоиться? Ведь катастрофа наконец-то произошла.

К утру буря утихла. Но Филифьонка едва ли это заметила, она сидела и размышляла о своей катастрофе и о своей мебели. Как теперь навести в доме порядок? Собственно говоря, с домом ничего особенного не случилось, не считая разрушенной трубы.

Но ее не покидала мысль, что это самое значительное событие в ее жизни. Оно ее потрясло, все в ней перевернуло, и Филифьонка не знала, как теперь себя вести, чтобы снова стать самой собой.

Она чувствовала, что та, прежняя Филифьонка, исчезла неизвестно куда, и даже не была уверена, что желает ее возвращения. А имущество той Филифьонки?..

Имущество, которое перебито, переломано, перепачкано сажей и залито водой… Неужто ей предстоит все это приводить в порядок, клеить, латать, искать недостающие куски, и так неделя за неделей…

Стирать, гладить, красить, огорчаясь при этом, что не каждую вещь удается починить, постоянно думая, что как ни старайся, а все равно останутся щели и трещины и что раньше все было намного красивее… А потом расставлять эту рухлядь на прежние места, в тех же самых мрачных комнатах, по-прежнему убеждая себя, что это и есть домашний уют…

— Нет, не хочу! — закричала Филифьонка, вставая на затекшие ноги. — Если я постараюсь сделать все в точности, как раньше, то я и сама стану точно такой же, как раньше. Я опять начну бояться… Я это чувствую. Тогда меня снова начнут преследовать циклоны, тайфуны, ураганы…

В первый раз она взглянула на дом. Он стоял целый и невредимый. То, что пострадало от непогоды и требовало ее заботы и внимания, находилось внутри дома.

Ни одна настоящая филифьонка ни за что не бросает на произвол судьбы свою чудесную, перешедшую к ней по наследству мебель.

— Мама сказала бы, что есть такое слово, как долг, — пробормотала Филифьонка.

Между тем наступило утро. Небо на востоке окрасилось в розовые тона. Ветры в испуге метались над морем, по небу носились обрывки туч. Откуда-то издалека доносились слабые раскаты грома.

Тревожное ожидание повисло в воздухе, и волны в замешательстве устремлялись то в одну, то в другую сторону. Филифьонка медлила.

И тут она увидела смерч.

Он был совершенно не похож на ее собственный смерч, тот, что представлялся ей в виде черного сверкающего водяного столба. Этот смерч был настоящим. И не черным, а светлым. Она увидела кружащееся облако, которое, закручиваясь в огромную спираль, становилось белым, как мел, в том месте, где поднималась вверх устремлявшаяся ему навстречу вода.

Этот смерч не ревел, не завывал и не несся с бешеной скоростью. Тихонько покачиваясь, он медленно и абсолютно бесшумно двигался в направлении берега, все больше и больше розовея под лучами восходящего солнца.

Вращаясь вокруг своей оси с необычайной быстротой, смерч все приближался и приближался…

Филифьонка была не в силах пошевелиться. Она стояла как вкопанная и прижимала к себе фарфорового котенка. «О моя чудесная, моя изумительная катастрофа…» — подумала она.

Смерч вышел на берег недалеко от Филифьонки. Мимо нее величественно проплыл белый вихрь, теперь уже в виде песчаного столба; без малейшего усилия он поднял в воздух крышу дома. Филифьонка увидела, как крыша взмыла вверх и исчезла. Она видела, как, кружась в воздухе, улетает ее мебель. Видела, как уносятся прямо в небо все ее безделушки, все ее вещицы: салфеточки, фотографии родственников, чайнички, бабушкин молочник, скатерти, вышитые шелком и серебряной нитью, — все, все, все! И она в восторге подумала: «О, как прекрасно! Что значит бедная маленькая Филифьонка по сравнению с великими силами природы? Что после этого здесь можно чинить! Ничего! Все в доме прибрано и выметено!»

Торжественно продвигаясь в глубь материка, смерч становился все меньше и наконец растворился в воздухе и исчез. В нем больше не было нужды.

Филифьонка глубоко вздохнула.

— Теперь мне совсем нечего бояться, — сказала она. — Я совершенно свободна. Теперь мне все нипочем.

Она положила котенка на камень. Во время событий этой ночи у него откололось одно ухо, а нос измазался в масляной краске. Это придавало его мордочке совершенно новое выражение, хитроватое и задорное.

Всходило солнце. Филифьонка ступила на мокрый песок. Здесь же лежал ее лоскутный коврик. Море украсило его водорослями и ракушками, и еще никогда ни один лоскутный коврик не был так тщательно выстиран. Увидев его, Филифьонка радостно захихикала. Она взяла коврик обеими лапами и потащила его с собой в воду.

Усевшись на свой коврик, она нырнула в огромную зеленую волну и понеслась по клокочущей белой пене, потом снова нырнула, нырнула до самого дна.

Зеленовато-прозрачные волны, одна за другой, прокатывались над ее головою… Филифьонка поднялась на поверхность и снова увидела солнце, она смеялась, отплевывалась, кричала и танцевала вместе со своим ковриком в прибойной волне.

Еще ни разу за всю свою жизнь она так не веселилась.

Гафсе пришлось звать ее довольно долго, прежде чем Филифьонка обратила на нее внимание.

— Какой ужас! — закричала Гафса. — Моя дорогая, моя бедная фру Филифьонка!

— Доброе утро, — сказала Филифьонка, вытаскивая на берег свой коврик. Как ваши дела?

— Я себе просто места не находила, — воскликнула Гафса. — Такая ночь! Я все время думала только о вас. Я его видела! Я видела, как он появился! Это же самая настоящая катастрофа!

— Какая такая катастрофа? — с невинным видом спросила Филифьонка.

— Вы были правы, ох, как вы были правы, — жалобно лепетала Гафса. — Вы же говорили, что произойдет катастрофа. Подумать только, все ваши чудесные вещи… Весь ваш замечательный дом!.. Я всю ночь пыталась позвонить, я так беспокоилась, но телефонная связь была прервана…

— Очень мило с вашей стороны, — сказала Филифьонка, выкручивая воду из шапочки. — Но, право же, вы беспокоились совершенно напрасно. Вы же знаете, нужно только добавить в воду немного уксуса, и лоскутные коврики будут прекрасно держать краску! Не стоит зря беспокоиться!

И усевшись на песок, Филифьонка смеялась до слез.

История о последнем на свете драконе

Как-то в середине лета, в четверг, в большой яме с грязной желтоватой водой, в той самой, что направо от деревьев, между которыми папа вешал свой гамак, Муми-тролль поймал маленького дракона.

Муми-тролль, конечно же, не собирался ловить дракона. Он просто хотел поймать несколько водяных жучков, которыми кишит илистое дно, чтобы получше рассмотреть, как двигаются у них ножки, и проверить, действительно ли они плавают задом наперед. Но когда он резким движением вытащил из воды стеклянную банку, в ней оказалось нечто совсем иное.

— Вот это да-а… — благоговейно прошептал Муми-тролль. Он держал банку обеими лапками и смотрел на нее, не отрываясь.

Дракон был не больше спичечного коробка, и он метался по банке, взмахивая очаровательными прозрачными крылышками, такими же красивыми, как плавники золотой рыбки.

Но ни одна золотая рыбка не была так роскошно позолочена, как этот миниатюрный дракончик. Он весь сверкал в солнечных лучах, он казался вылепленным из золота. Его крошечная головка была нежного светло-зеленого цвета, а глаза желтые, как лимоны. Каждая из его шести позолоченных ножек заканчивалась крохотной лапкой, а хвост ближе к кончику переходил из золотистого в зеленый. Это был изумительный дракончик.

Муми-тролль закрутил крышку (с дырочкой для воздуха) и осторожно опустил банку на мох. Затем он лег на живот и принялся рассматривать дракончика, который подплыл к самой стенке и открыл свою маленькую пасть, всю усаженную белыми зубками.

«Он злой, — подумал Муми-тролль. — Такой малюсенький, а злой. Что бы такое сделать, чтобы ему понравиться… И что он ест? Что едят драконы?..»

Взволнованный и озабоченный, он снова взял банку в лапы и понес ее домой, стараясь ступать как можно осторожнее, чтобы дракончик не ушибся о стеклянные стенки. Ведь он такой крохотный, такой нежный…

— Я буду любить тебя, буду о тебе заботиться, — шептал Муми-тролль. — Ты можешь спать ночью на моей подушке. А когда подрастешь и мы с тобой подружимся, ты сможешь купаться со мной в море…

Муми-папа занимался своей табачной рассадой. Конечно, дракона можно было бы и показать. Но Муми-тролль решил, что не стоит. Лучше он спрячет его на несколько дней, чтобы он немного освоился. Ведь можно сделать из этого тайну и дожидаться самого интересного, того момента, когда он покажет дракона Снусмумрику.

Муми-тролль крепко прижал к себе банку и с самым безразличным видом направился к заднему крыльцу. В это время все домашние были во дворе, около веранды. Когда же Муми-тролль попытался проскользнуть в дом, любопытная мордашка малышки Мю выглянула из-за бочки с водой:

— Что у тебя там?

— Ничего, — буркнул Муми-тролль.

— Это банка, — сказала Мю, вытягивая шею. — Что у тебя в ней? Почему ты ее прячешь?

Муми-тролль бросился вверх по ступенькам и влетел к себе в комнату. Он поставил банку на стол; в ней бушевал шторм, и дракон-чик сидел, свернувшись в клубочек, закрыв голову крылышками. Немного погодя он стал постепенно распрямляться и показывать зубы.

— Это больше никогда не повторится, — пообещал Муми-тролль. — Прости меня, пожалуйста. — Он открыл крышку, чтобы дракончик мог осмотреться, а затем пошел и запер дверь на щеколду. Ведь никогда не знаешь, чего ждать от этой Мю.

Когда он вернулся к дракончику, тот выбрался из воды и сидел на краю банки. Муми-тролль осторожно протянул лапу, чтобы его погладить.

И тут дракончик открыл пасть и выпустил маленькое облачко дыма. Красный язычок вырывался из пасти, подобно языку пламени и так же быстро исчезал.

— Ай, — сказал Муми-тролль, потому что обжегся. Не сильно, но все-таки.

Он пришел в полный восторг от дракона.

— Ты сердитый, да-а? — растягивая слова спросил Муми-тролль. — Ты ужасно страшный и кровожадный, да? Ах ты мой славный маленький проказник!..

Дракончик фыркнул.

Муми-тролль забрался под кровать и откопал там свой ящик с припасами: несколько блинчиков, уже немного засохших, половину бутерброда и яблоко. Он отрезал от всего по кусочку и разложил на столе возле драконника. Тот обнюхал угощение, смерил Муми-тролля презрительным взглядом и вдруг с невероятной быстротой ринулся к подоконнику и атаковал большую жирную муху.

Муха отчаянно зажужжала, когда дракончик, вцепившись в ее загривок своими зелеными лапками, выпустил ей в глаза облачко дыма.

И вот уже заработали челюсти, утыканные белыми зубками, да время от времени широко раскрывалась пасть, в которой постепенно исчезала муха.

Расправившись с мухой, дракончик облизнулся, почесал за ухом и насмешливо посмотрел на Муми-тролля.

— Вот ты какой! — воскликнул Муми-тролль. — Ах ты мой маленький!

В этот момент мама ударила в гонг, это был — сигнал к обеду.

— А теперь будь паинькой и подожди меня здесь, — сказал Муми-тролль. — Я постараюсь вернуться как можно быстрее.

Секунду-другую он стоял, не сводя с дракончика любящего, восторженного взгляда, тот, однако, был явно не склонен к нежностям, и Муми-тролль, прошептав «пока, дружок», быстро спустился по лестнице и выбежал на веранду.

Не успела Мю опустить ложку в кашу, как тут же завела:

— А кое-кто тут у нас что-то прячет в стеклянных банках…

— Попридержи язык, — сказал Муми-тролль.

— Можно подумать, — продолжала Мю, — что кое-кто в нашем доме собирает пиявок и мокриц, а может, даже и сороконожек.

— Мама, — сказал Муми-тролль. — Ты же знаешь, что если у нас в доме и есть пиявки, от которых невозможно отвязаться, так это…

— Бу-бу-бу-бу-бу, — сказала Мю, пуская пузыри в стакан с молоком.

— Что? — оторвался от газеты папа.

— Муми-тролль принес нового зверька, — объяснила мама. — Он кусается?

— Он слишком маленький, чтобы кусаться, — пробормотал сын.

— А он когда подрастет? — спросила Мю. — Мы его скоро увидим? Он умеет говорить?

Муми-тролль не отвечал. Снова они все испортили. А ведь по-людски надо бы как: сперва ты что-то держишь в тайне, а потом преподносишь сюрприз. Но если живешь в семье, какие уж тут сюрпризы и тайны. Им все известно заранее, и их ничем не удивишь.

— Я думаю после завтрака сходить на речку, — высокомерно процедил Муми-тролль. — Мама, скажи им, чтоб не заходили в мою комнату. А то ведь в случае чего я за последствия не отвечаю.

— Хорошо, — сказала мама и посмотрела на Мю. — Ни одна живая душа не войдет к тебе.

Муми-тролль с достоинством доел свою кашу и удалился.

Снусмумрик сидел возле палатки и красил пробковый поплавок. Увидев его, Муми-тролль снова с удовольствием подумал о своем дракончике.

— Ох уж эти мне родственнички, — сказал он. — Порой они просто невыносимы.

Не вынимая изо рта трубку, Снусмумрик хмыкнул в знак согласия.

Какое-то время они сидели молча, проникаясь духом товарищества и мужской солидарности.

— А кстати, — неожиданно заговорил Муми-тролль. — Тебе во время твоих странствий никогда не доводилось встречать дракона?

— Тебя не интересуют ни саламандры, ни ящерицы, ни крокодилы, — после продолжительного молчания сказал Снусмумрик. — Ты имеешь в виду именно дракона? Нет. Они все перевелись.

— А может быть, один все-таки остался, и кто-нибудь поймал его в банку? — задумчиво проговорил Муми-тролль.

Снусмумрик поднял глаза и, присмотревшись к своему приятелю повнимательнее, понял, что того прямо-таки распирает от восторга и нетерпения. Поэтому он без колебания отверг подобное предположение:

— Я так не думаю.

— Очень может быть, что он не больше спичечного коробка и извергает пламя, — зевнув, продолжал Муми-тролль.

— Это невозможно, — сказал Снусмумрик. Уж он-то знал, как себя вести, когда тебе готовят сюрприз.

Его друг, закатив глаза, произнес:

— Дракон из чистого золота с крохотными-крохотными лапками, который мог бы стать необыкновенно преданным и повсюду тебя сопровождать… — И Муми-тролль высоко подпрыгнул и закричал: — Это я его нашел! У меня теперь есть мой собственный маленький дракон!

Пока они поднимались к дому Снусмумрик прошел через все стадии недоверия, изумления и восторга. Он был неподражаем.

Они поднялись по лестнице, осторожно открыли дверь и вошли в комнату.

Банка с водой по-прежнему стояла на столе, но дракончик исчез. Муми-тролль заглянул под кровать, посмотрел за комодом, он обшарил всю комнату, он заглядывал в каждый закуток и звал:

— Иди сюда, дружочек, иди сюда, мой маленький умненький дракоша…

— Послушай, — сказал Снусмумрик, — вон же он на занавеске.

Дракончик действительно сидел на гардине.

— Как он туда забрался?! — в ужасе воскликнул Муми-тролль. — А вдруг он оттуда свалится… Ты только не шевелись. Обожди немножечко… Я сейчас…

Он стащил с кровати матрас с постельными принадлежностями и расстелил все это на полу под окном. Потом взял старый сачок для ловли бабочек и поднес его дракончику под самый нос.

— Прыгай! — прошептал он. — Ну, давай же. Только потихонечку…

— Ты его испугаешь, — сказал Снусмумрик.

Дракончик раскрыл пасть и зашипел. Он вцепился зубами в сачок и зажужжал, точно маленький моторчик. И вдруг, взмахнув крылышками, оторвался от гардины и принялся носиться по комнате под самым потолком.

— Он летает, он летает! — закричал Муми-тролль. — Мой дракон летает!

— Естественно, — сказал Снусмумрик. — Да не прыгай ты так. Успокойся.

Но вот дракончик, прервав-свой полет, завис в воздухе, и крылышки его вибрировали, как у ночной бабочки. Затем он спикировал прямо на Муми-тролля, укусил его за ухо, да так, что тот взвыл от боли, и, взмахнув крыльями, перелетел на плечо к Снусмумрику.

Он придвинулся вплотную к уху Снусмумрика, зажмурил глаза и застрекотал.

— Такой маленький, а такой проказник, — изумился Снусмумрик. — Он весь аж раскалился. Что это он делает?

— Ты ему понравился, — сказал Муми-тролль.

Во второй половине дня вернулась домой фрекен Снорк, навещавшая бабушку малышки Мю, и, разумеется, сразу же узнала, что Муми-тролль поймал дракона.

Дракон сидел на столе возле чашки Снусмумрика и облизывал свои лапки. Он перекусал уже всех, кроме Снусмумрика, и всякий раз, рассердившись, прожигал на скатерти дырку.

— Какой он милый! — сказала фрекен Снорк. — Как его зовут?

— Ничего особенного, — пробормотал Муми-тролль. — Обыкновенный дракон.

Лапа его, медленно двигаясь по скатерти, потянулась к дракончику и дотронулась до одной из позолоченных ножек. В тот же миг дракончик резко повернулся, зашипел и выпустил маленькое облачко дыма.

— О, как мило! — воскликнула фрекен Снорк.

Дракончик придвинулся поближе к Снусмумрику и понюхал его трубку. На том месте, где он сидел, на скатерти образовалась круглая коричневатая по краям дырка.

— Интересно, может ли он и в клеенке прожечь дыру? — сказала мама Муми-тролля.

— Еще как, — подала голос малышка Мю. — Да он только немного подрастет и спалит весь дом. Вот увидите! — И она ухватила кусок торта.

Тут же набросившись на нее, словно маленькая фурия, дракончик укусил ее за лапку.

— Вот чертенок! — взвизгнула Мю и замахала на дракончика салфеткой.

— Если ты будешь так говорить, то не попадешь на небо, — немедленно вмешалась Мюмла, но Муми-тролль ее перебил:

— Дракончик не виноват! — запальчиво воскликнул он. — Дракончик подумал, что ты хочешь съесть муху, которая сидела на торте.

— Да иди ты со своим дракончиком! — закричала Мю, не на шутку рассердившись. — И вообще, он не твой, а Снусмумрика, потому что он любит только его!

На какое-то время все замолчали.

— Тут не о чем спорить, — сказал Снусмумрик, вставая. — Пройдет еще час-другой, и он будет знать, кто его хозяин. А ну-ка. Лети к хозяину!

Но дракончик, сидевший у него на плече, вцепился в него всеми своими лапками и стрекотал, как швейная машинка. Снусмумрик взял это странное создание двумя пальцами и накрыл крышкой от кофейника. Затем отворил застекленную дверь и вышел в сад.

— Он ведь задохнется, — сказал Муми-тролль и приподнял крышку.

Мгновенно вырвавшись на свободу, дракончик подлетел к окну и, опершись лапками о стекло, уставился на Снусмумрика. Через минуту он начал попискивать, а его — золотистая окраска приобрела сероватый оттенок.

— Драконы, — неожиданно заговорил Муми-папа, — исчезли из общественного сознания примерно семьдесят лет назад. Я отыскал их в энциклопедическом словаре. Вид, просуществовавший дольше всех, принадлежал к той эмоциональной разновидности, которая обладала наибольшими термическими возможностями. Они весьма упрямы и никогда не меняют своих взглядов…

— Спасибо за кофе, — сказал Муми-тролль, поднимаясь из-за стола. — Я пойду к себе.

— Сынок, а не оставить ли нам твоего дракона на веранде? — спросила мама. — Или ты его возьмешь с собой?

Муми-тролль промолчал.

Он подошел к застекленной двери и распахнул ее. Сверкнув, точно молния, дракончик вылетел в сад, а фрекен Снорк закричала:

— Ты же его больше не поймаешь! Зачем ты это сделал? Я даже не успела его как следует рассмотреть!

— Можешь пойти к Снусмумрику и посмотреть, — мрачно произнес Муми-тролль. — Он сидит у него на плече.

— Мой дорогой сыночек, — грустно сказала мама. — Мой маленький Муми-тролль.

Не успел Снусмумрик взять в руки удочку, как прилетел дракончик и уселся к нему на колено. Он был в диком восторге, он приплясывал от радости, что снова видит Снусмумрика.

— Ночь будет лунная, — сказал Снусмумрик и смахнул с колена крошку дракона. — Брысь. Убирайся. Лети домой!

Но он, конечно же, понимал, что гнать его бесполезно. Дракончик ни за что от него не отстанет. А драконы, как известно, доживают до ста лет.

Снусмумрик озабоченно посмотрел на маленькое сверкающее существо, которое из кожи вон лезло, чтобы завоевать его благосклонность.

— Ну, конечно, ты у меня красавец, конечно, ты умница, — сказал он. — И здорово, если ты останешься со мной. Но понимаешь, Муми-тролль…

Дракончик зевнул. Потом он поднялся в воздух, опустился на потрепанную шляпу Снусмумрика и улегся спать, свернувшись клубочком. Снусмумрик вздохнул и забросил леску в воду. Свежевыкрашенный оранжевый поплавок покачивался на мелкой волне. Снусмумрик знал, что сегодня у Муми-тролля едва ли появится желание удить рыбу. Беда с этим драконом…

Время шло.

Крошка дракон несколько раз просыпался, чтобы поймать муху, и снова возвращался на облюбованное для сна место. Снусмумрик вытащил пять плотвичек и угря, которого пришлось бросить обратно в реку, потому что он бился, извивался и никак не хотел утихомириться.

Ближе к вечеру появилась лодка, плывущая вниз по течению. У руля сидел молодой хемуль.

— Клюет? — спросил он.

— Так себе, — ответил Снусмумрик. — Ты далеко?

— Да не очень, — сказал хемуль.

— Бросай сюда линь, дам тебе несколько рыбешек, — сказал Снусмумрик. — Обернешь их во влажную газету и запечешь на углях. Увидишь, получится отлично.

— А что ты хочешь взамен? — поинтересовался хемуль, он не привык получать подарки.

Снусмумрик рассмеялся и снял шляпу со спавшим в ней дракончиком.

— Послушай, — сказал он. — Возьми-ка его с собой и выпусти подальше отсюда в уютном местечке, где много мух. Шляпу сложи так, чтоб она напоминала гнездо, и оставь где-нибудь под кустиком.

— Это дракон? — недоверчиво спросил хемуль. — Он кусается? А ест он часто?

Снусмумрик зашел в палатку и вернулся с кофейником.

На дно кофейника он положил пучок травы и осторожно опустил туда спящего дракончика. Сверху накрыл его крышкой и сказал:

— В носик кофейника заталкивай мух и время от времени капай чуток водички. И не беспокойся, если кофейник вдруг раскалится. Ну вот и все. Через несколько дней сделаешь, как я сказал.

— Не так уж и мало за пять плотвичек, — пробурчал хемуль, выбирая линь.

Вскоре лодка заскользила вниз по реке.

— Не забудь, что я тебе говорил про шляпу, дракончик очень к ней привязался, — прокричал вдогонку Снусмумрик.

— Хоро-шо-о, — отозвался хемуль, исчезая за излучиной реки.

«Ох, и достанется ему от дракончика, — подумал Снусмумрик. — Ну, да ничего, как-нибудь переживет».

Муми-тролль появился лишь после захода солнца.

— Привет, — сказал Снусмумрик.

— Привет, — ответил Муми-тролль. — Поймал что-нибудь?

— Кое-что есть. Присядешь?

— Да нет, я ведь просто так, мимо проходил, — пробормотал Муми-тролль.

Наступила тишина. Но это была совершенно особенная тишина, напряженная, неестественная. Наконец Муми-тролль спросил как бы между прочим:

— Ну как, он светится в темноте?

— Кто — он?

— Дракон, конечно. Я подумал, что будет интересно… если вдруг окажется, что эта букашка светится.

— Я действительно этого не знаю, — сказал Снусмумрик. — Пойди домой и посмотри.

— Но я же его выпустил! — воскликнул Муми-тролль. — Он разве здесь не появлялся?

— Да нет, — Снусмумрик раскурил свою трубку. — От этих дракончиков всего можно ожидать. А когда они видят большую жирную муху, то забывают обо всем на свете. Такие уж они, драконы. На них нельзя полагаться.

Муми-тролль долго молчал. Затем присел на траву и сказал:

— Наверное, ты прав. Ничего страшного, что он улетел. Да, пожалуй, так даже лучше. Послушай-ка, а вот этот твой новый поплавок, он ведь здорово смотрится на воде, правда?

— Да вроде ничего, — согласился Снусмумрик. — Я и тебе такой сделаю. Ты же завтра придешь удить рыбу?

— Конечно, — сказал Муми-тролль. — Это уж само собой.

Хемуль, который любил тишину

Жил да был Хемуль, который работал в парке с аттракционами. Однако не надо думать, что подобное занятие — это сплошное веселье. Он пробивал дырки в билетах, чтобы посетители не смогли получить удовольствие несколько раз подряд, что уже само по себе настраивает на грустный лад, особенно если заниматься этим всю жизнь.

А Хемуль всю жизнь пробивал дырки в билетах, и, пробивая дырки, он мечтал о том времени, когда наконец-то выйдет на пенсию.

Если вы не знаете, что значит выйти на пенсию, то представьте, что когда-нибудь вы сможете делать все, что пожелаете, нужно только стать достаточно старым. По крайней мере так это объясняли родственники Хемуля. У него было очень много родственников, множество огромных, неуклюжих, шумных, болтливых хемулей, которые колотили друг друга по спине и разражались оглушительным хохотом.

Хемули были владельцами парка и аттракционов, и кроме того, они еще дудели на трубе, метали молот, рассказывали смешные истории и вообще веди себя очень шумно.

А наш Хемуль не был ни владельцем парка, ни владельцем аттракционов, потому что он относился к побочной линии, то есть состоял с ними всего лишь в дальнем родстве, и поскольку он никогда никому не мог отказать и вообще был очень покладистым, ему приходилось присматривать за детьми и прокалывать дырки в билетах.

«Ты очень одинок, и тебе нечем себя занять, — говорили хемули с добродушной ухмылкой. — А если ты нам немного поможешь, это наверняка поднимет твое настроение». «Но я никогда не бываю один, — пытался возразить Хемуль. — Я не успеваю. Мне все время кто-нибудь хочет поднять настроение. Простите, но я бы лучше…» «Вот и молодец, — говорили родственники, похлопывая его по плечу. — Так и надо. Всегда быть бодрым, веселым, всегда при деле…» И Хемуль снова принимался за свои билеты, мечтая о чудесной, абсолютной тишине и об одиночестве, которое ждет его на пенсии. Ему очень хотелось как можно быстрее состариться.

Крутились карусели, играли трубы, и парк каждый вечер оглашался громкими криками. Задумчивый и грустный, наш Хемуль постоянно видел вокруг себя пляшущих, горланящих, смеющихся, спорящих, все время что-то жующих или пьющих посетителей, и в конце концов он стал бояться шумных и веселых компаний.

Спал он в детской, и по ночам, когда ребятишки просыпались и начинали плакать, развлекал их игрой на шарманке. Кроме того он брал на себя все мелкие домашние заботы, весь день проводя среди своих шумных, бестолковых родственников, которые всегда пребывали в отличном настроении и рассказывали ему обо всем, что они думают, что они делают или собираются делать. Но ему самому они не давали и слова вставить.

«А я скоро состарюсь?» — как-то раз за обедом спросил Хемуль. «Состаришься? Ты?! — весело воскликнул его дядюшка. — Нет, еще не скоро. Да не вешай ты нос, каждому из нас столько лет, на сколько он себя чувствует». «Но я чувствую себя ужасно старым», — с надеждой сказал Хемуль. «Не говори глупостей, — сказал дядя. — Кстати, сегодня вечером мы решили поразвлечься и устроить фейерверк, и до самого рассвета будет играть духовой оркестр».

Но никакого фейерверка не было, а был проливной дождь, который шел всю ночь, весь следующий день, и еще день, и целую неделю.

По правде говоря, дождь шея восемь недель не переставая, до сих пор еще никто и никогда не слыхал ни о чем подобном.

Парк сник и погрустнел, точно увядший цветок. Все в парке поблекло, поржавело, покосилось, а поскольку он стоял на песке, то все строения сдвинулись с места и начали расползаться в разные стороны.

Издала последний вздох железная дорога, карусели, покружившись в огромных грязных лужах, медленно, с жалобным стоном поплыли по рекам, русла которых были размыты дождем. Все ребятишки — кнютты, хомсы, мюмлы и прочие — сидели, уткнувшись мордашками в оконное стекло, и смотрели на этот нескончаемый дождь и на уплывающее от них веселье.

Комната смеха обрушилась, разбившись на миллионы осколков, а красные, насквозь промокшие бумажные розы из павильона чудес поплыли по окрестным полям. И по всей долине разносился жалобный плач ребятишек.

Они приводили в отчаяние своих пап и мам, но те ничего не могли поделать и лишь горевали об утрате парка.

С деревьев свисали вымпелы и лопнувшие воздушные шары, беседка была вся забита тиной, а трехголовый крокодил, лишившись двух голов, уплыл в сторону моря.

Хемулей все это ужасно забавляло. Они стояли у окна, смеялись, показывая пальцами на улицу, колотили друг дружку по спине и кричали:

— Гляди-ка! Вон поплыл занавес из арабских сказок! А вон кусочки кожи из комнаты ужасов! Вот здорово, правда?!

Нисколько не огорчившись из-за потеря аттракционов, они решили на их месте устроить каток — разумеется, когда вода замерзнет, — и обещали бедному Хемулю, что он и там сможет прокалывать билеты.

— Нет, — неожиданно сказал Хемуль. — Нет, я не хочу. Я хочу на пенсию. Я хочу делать то, что мне нравится, и жить в полном одиночестве где-нибудь там, где нет шума.

— Но, дорогой дядюшка, — изумился его племянник, — ты это серьезно?

— Конечно, — сказал Хемуль. — Я говорю совершенно серьезно.

— Почему же ты не сказал этого раньше? — спросили озадаченные родственники. — Мы думали, тебе весело.

— Я не решался, — признался Хемуль.

Тогда они снова засмеялись, ситуация показалась им необычайно комичной: выходит, их родственник всю свою жизнь делал то, что ему не хочется, только потому, что не смел отказаться.

— Ну а чем бы тебе хотелось заняться? — с мягкой улыбкой спросила одна из тетушек.

— Я хочу построить игрушечный домик, — прошептал Хемуль. — Самый красивый домик на свете, в несколько этажей, со множеством комнат и чтобы все в нем было как настоящее и везде была бы абсолютная тишина.

При этих словах хемули чуть животики не надорвали. Они толкали друг друга в бок и кричали: «Игрушечный домик! Вы сдыхали! Он хочет игрушечный домик!» Они даже прослезились от смеха. А насмеявшись, сказали;

— Милый ты наш, делай все, что тебе заблагорассудится! Мы отдадим тебе старый бабушкин парк, сейчас-то там уж точно полнейшая тишина. Живи там и играй себе на здоровье в любые игры, какие тебе нравятся. Счастливо!

— Спасибо, — сказал Хемуль, а у самого сердце защемило от тоски и обиды. — Я знаю, что вы всегда желали мне добра.

Его мечта об игрушечном домике с уютными, красивыми комнатками умерла, хемули убили ее своим смехом. Но их вины в этом не было. Они бы искренне огорчились, если бы кто-нибудь им сказал, что они чемто ему не угодили. Вот как опасно бывает рассказывать о своем самом сокровенном всем без разбору.

Хемуль отправился в старый бабушкин парк, который стал теперь его парком. С собой он нес ключ.

Парк был закрыт с тех самых пор, как бабушка, развлекаясь фейерверком, подожгла дом и ей со всем семейством пришлось оттуда съехать.

С тех пор минуло уже много лет, и отыскать дорогу оказалось делом нелегким: парк сильно разросся, а все тропинки залило водой.

Пока он шел, дождь прекратился — прекратился так же внезапно, как и начался восемь недель назад. Но Хемуль этого не заметил. Он весь был поглощен своим горем — мыслями об утраченной мечте: ведь у него больше не было желания строить домик.

Но вот между деревьями он увидел каменную стену, во многих местах обвалившуюся, но все еще довольно высокую. Железные решетчатые ворота заржавели, и замок Открылся с большим трудом.

Хемуль вошел, запер за собой ворота — и вдруг забыл об игрушечном домике. Впервые в жизни он открыл дверь своего собственного дома. Отныне он будет жить в своем доме.

Постепенно тучи рассеялись, и выглянуло солнце. От мокрой листвы поднимался пар, и все вокруг сверкало, дышало свежестью и покоем. За парком уже давно никто не ухаживал, ветви деревьев склонялись к самой земле, буйно разросшийся кустарник весело и задорно карабкался по стволам, а зеленый ковер вдоль и поперек пересекали звенящие ручьи, вырытые в свое время по распоряжению бабушки. Ручья эти, когда-то служившие нуждам семейства, текли теперь для собственного удовольствия. Перекинутые через них мостики в большинстве своем сохранились, а вот дорожки давно заросли травой.

Забыв обо всем на свете, Хемуль с головой окунулся в эту приветливую зеленую тишину, он прыгал, плясал, кувыркался — словом, вед себя, точно веселый, озорной щенок.

«Ах, какое счастье, что я наконец-то состарился и вышел на пенсию, — думал он. — О, как я благодарен моим родственникам. И теперь мне даже не надо все время о них думать».

Он ходил по высокой сочной траве, он обнимал стволы деревьев и, наконец утомившись, задремал на солнечной поляне в глубине парка. Когда-то здесь был бабушкин дом. Но грандиозные празднества с фейерверками давно отшумели, теперь тут поднялись молодые деревца, а в бабушкиной спальне разросся огромный розовый куст со множеством красных бутонов.

Пришла ночь, рассыпавшая по небу крупные, яркие звезды, а Хемуль все восторгался своим парком, таким огромным и таинственным. И не беда, что здесь легко заблудиться, — ведь весь парк был его домом.

И он все бродил и бродил по своим новым владениям.

Отыскав бабушкин старый фруктовый сад и глядя на груши и яблоки, сиротливо лежавшие под деревьями, он подумал: «Как жаль, я не смогу съесть и половины. Надо бы…» И забыл, о чем думал, очарованный тишиной и покоем.

Он любовался лунным светом, мерцавшим в просветах между стволами, восторженными глазами смотрел и на сами деревья, сплетал из листьев венки, которые вешал себе на шею. В эту первую ночь он так и не ложился спать.

А утром зазвенел старинный колокольчик, все еще висевший над решетчатыми воротами. Хемуль встревожился. Кто-то хотел войти в его парк, кому-то что-то от него было нужно. Он осторожно забрался в кустарник, росший вдоль стены, и затаился. Колокольчик вновь зазвенел. Хемуль вытянул шею и увидел совсем крошечного хомсу, стоявшего за воротами.

— Уходи отсюда! — испуганно закричал Хемуль. — Это частное владение. Я здесь живу.

— Я знаю, — ответил малыш Хомса. — Меня послали хемули, чтобы я принес тебе обед.

— Ах, вот оно что, очень мило с их стороны, — кротко молвил Хемуль.

Он отпер замок и, чуть приоткрыв ворота, принял корзинку с провизией. И тут же снова закрыл ворота. Но Хомса все не уходил, и какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Ну а как ты вообще поживаешь? — едва скрывая нетерпение, спросил Хемуль. Он переминался с ноги на ногу, и больше всего на свете ему хотелось снова укрыться в своем парке.

— Плохо, — признался Хомса. — Всем нам очень плохо. Нам, малышам. У нас больше нет парка и аттракционов. И нам всем очень грустно.

— А… — отозвался Хемуль, уставившись себе под ноги. Ему ужасно не хотелось думать ни о чем грустном, но он так привык выслушивать других, что был не в силах уйти.

— Тебе, наверное, тоже грустно, — посочувствовал ему Хомса. — Ты раньше прокалывал дырочки в билетах. Но если перед тобой стоял какой-нибудь совсем маленький грязный оборвыш, ты щелкал щипцами только для вида. Ты пропускал нас два или три раза по одному и тому же билету!

— Это просто потому, что я не очень хорошо вижу, — объяснил Хемуль. — Тебе не пора домой?

Хомса кивнул, но по-прежнему не уходил. Он подошел вплотную к воротам и, просунув мордочку сквозь решетку, прошептал;

— Дядюшка Хемуль, у нас есть тайна.

Хемуль в испуге отшатнулся, он не любил чужих тайн и секретов.

Но Хомса возбужденно продолжал:

— Мы почти все спасли и спрятали в сарае у Филифьонки. Ты даже не знаешь, как нам пришлось попотеть, — мы тайком убегали по ночам и вылавливали все это из воды, снимали с деревьев, потом сушили, чинили и старались, чтобы все выглядело, как раньше!

— О чем ты говоришь? — спросил Хемуль.

— Об аттракционах, конечно! — закричал Хомса. — Мы нашли все, что смогли, все, что сохранилось! Правда, здорово?! Если хемули сумеют собрать вместе все эти кусочки, ты снова сможешь пробивать дырочки.

— Ох, — вздохнул Хемуль и опустил корзинку на землю.

— Здорово, да? Ты небось и не ожидал, что услышишь такую новость. — Хомса радостно засмеялся, помахал на прощанье и исчез.

На следующее утро Хемуль с замиранием сердца ждал у ворот, и как только он увидел Хомсу, сразу же закричал:

— Ну что? Как дела?

— Они не хотят, — сказал убитый горем Хомса. — Вместо этого они хотят открыть каток. А большинство из нас впадает на зиму в спячку, да и кто даст нам коньки?..

— Какая жалость! — облегченно воскликнул Хемуль.

Хомса не отвечал, он был слишком огорчен. Молча передав корзинку, он ушел.

«Бедное дитя», — подумал Хемуль. Подумал — и снова вернулся к размышлениям о хижине из листьев, которую он собирался построить на развалинах бабушкиного дома.

Пребывая в отличном настроении, Хемуль весь день провозился с хижиной и не прерывал своего занятия до тех пор, пока не стемнело настолько, что уже нельзя было продолжать работу. Счастливый и усталый, он улегся спать и на следующее утро встал довольно поздно.

Когда он пришел к воротам, чтобы забрать свой обед, Хомса уже ждал его. На крышке корзинки лежало письмо, подписанное множеством ребятишек. «Дорогой дядюшка из парка, — прочитал Хемуль. — Мы принесли тебе это, потому что ты очень добрый, и мы, наверное, сможем приходить к тебе поиграть, потому что мы тебя любим».

Хемуль ничего не понял, но им овладело ужасное предчувствие.

И тут он увидел такую картину. За решетчатыми воротами дети разложили все, что сумели найти из обломков аттракционов. А нашли они немало. Большая часть их находок была изломана и собрана вновь, но совершенно неправильно. Так что взгляду представлялось довольно странное зрелище: все предметы словно утратили свое первоначальное назначение — пестрый мир дерева, шелка, стальной проволоки, бумаги и покрытого ржавчиной железа с грустью и надеждой взирал на Хемуля.

Хемуль в панике бросился бежать. Укрывшись в парке, он вновь занялся своей хижиной отшельника.

Он все строил и строил, но ничего у него не получалось. Он никак не мог сосредоточиться и работал слишком торопливо, думая при этом о чем-то постороннем. И вот крыша вдруг завалилась набок, и вся хижина рухнула к его ногам.

— Ну, нет, хватит, — сказал Хемуль. — Я не хочу. Я же научился говорить «нет». Я на пенсии. Я хочу делать только то, что мне нравится. И ничего больше.

Он повторил это несколько раз, и каждый раз все более решительно. Затем поднялся, пересек парк, открыл ворота и начал затаскивать весь тот хлам, что валялся за воротами.

Ребятишки расселись на высокой, местами обвалившейся стене, окружавшей парк. Точь-в-точь как воробышки, только притихшие.

Время от темени кто-нибудь шепотом спрашивал:

— А что он сейчас делает?

— Тсс, — отвечали ему. — Он не любит, когда ему мешают.

Хемуль развесил на деревьях фонарики и бумажные розы. Теперь он возился со штуковиной, которая когда-то была каруселью. Ни одна из ее частей совершенно не подходила к другой, а половина карусели и вовсе отсутствовала.

— Ничего не выйдет, — рассердился Хемуль. — Вы только посмотрите! Сплошной хлам и старье! Нет, нет! Не надо мне помогать!

Ропот пронесся над каменной стеной, однако никто не произнес ни слова.

А Хемуль попытался сделать из карусели дом. Он поставил лошадку на траву, лебедей опустил в ручей, а то, что оставалось, крутил и так и эдак, работая с таким усердием, что у него аж шерсть дыбом встала. «Игрушечный домик! — с горечью думал он. — Хижина отшельника! Все это кончится дурацкими забавами на куче мусора, шумом и гамом, как было всю мою жизнь…»

Он поднял голову и закричал:

— Ну чего расселись! Сбегайте к хемулям и скажите, что я завтра не буду обедать! А вместо обеда пусть лучше пришлют гвозди, молоток, веревку и несколько реек!

Малыши радостно засмеялись и убежали.

«Ну что мы говорили?! — кричали хемули и колотили друг друга по спине. — Ему скучно. Бедняжка истосковался по своим аттракционам!»

И они прислали ему не только то, что он просил, но еще и еды на неделю, десять метров красного бархата, огромное количество золотой и серебряной фольги и на всякий случай еще шарманку.

— Нет, нет, — сказал Хемуль. — Музыкальному ящику здесь не место. Не выношу ничего, что производит шум!

— Конечно, конечно, — тотчас же согласились дети и оставили шарманку за воротами.

А Хемуль все строил да строил. И пока он работал, у него непроизвольно возникла мысль, что все выходит как нельзя лучше. На деревьях, колеблемые ветром, сверкали тысячи зеркальных осколков. На верхушках деревьев Хемуль устроил маленькие сиденья и уютные гнездышки, где можно было сидеть и пить сок или спать, оставаясь невидимым. А к самым крепким ветвям он подвесил качели.

С американскими горками дело обстояло хуже. Они могли получиться втрое короче, чем прежде, потому что от них мало что осталось. Но Хемуль утешал себя мыслью, что зато теперь никто не станет пугаться и поднимать крик.

Он кряхтел и отдувался. Когда удавалось поднять одну половину, другая падала набок.

Наконец он разозлился и закричал:

— Да помогите кто-нибудь! Я же не могу делать десять дел сразу!

Малыши все как один соскочили со стены и бросились на помощь.

С этой минуты они все делали вместе, а хемули давали детям с собой столько еды, сколько нужно, чтобы провести в парке целый день.

Вечером они расходились по домам, но с восходом солнца вся компания уже стояла у ворот. И в одно прекрасное утро они притащили на веревочке крокодила.

— А он правда не будет шуметь? — подозрительно спросил Хемуль.

— Нет, что ты, — сказал Хомса. — Он не говорит ни слова. Теперь, когда у него осталась всего одна голова, он стал очень задумчивым и молчаливым.

Как-то раз сын Филифьонки нашел в кафельной печке удава, который оказался очень милым и симпатичным, и поэтому тотчас же был доставлен в бабушкин парк.

Вся округа посылала Хемулю разные редкие вещицы, а также и самые обыкновенные кастрюли, занавески, карамельки, печенье и все, что попадалось под руку. Каждое утро Хемулю отправляли подарки, у окрестных жителей это стало какой-то манией. И Хемуль все принимал, только бы подарок не производил шума.

Но никому, кроме детей, не разрешалось к нему заходить.

А парк с каждым днем приобретал все более фантастический вид. И в самом центре находился домик, построенный Хемулем из обломков карусели. Разноцветный и весь перекошенный, домик этот больше всего походил на огромный кулек из-под карамели, который кто-то смял и бросил в траву.

Внутри домика рос розовый куст с множеством красных бутонов.

И вот в один чудесный теплый вечер все было готово. Все было уже окончательно готово, так что Хемулю даже немножко взгрустнулось.

Они зажгли фонари и теперь стояли и любовались делом своих рук.

На огромных темных деревьях сверкали осколки зеркал, серебряные и золотые украшения, и все было в полном порядке — запруды, лодки, горки, киоск с прохладительными напитками, качели и многое другое.

— Приступайте, — сказал Хемуль. — Но не забывайте, что это вам не парк с аттракционами, это парк тишины.

Малыши, не издав ни звука, исчезли в этом чудесном мире, в создании которого была доля и их труда. Только Хомса, оглянувшись, спросил:

— А ты не огорчился, что не можешь пробивать билеты?

— Нет, — сказал Хемуль. — Я ведь все равно бы щелкал щипцами только для вида.

Он зашел в свой карусельный домик и зажег луну из павильона чудес. Потом улегся в Филифьонкин гамак и стал смотреть на звезды через дырку в крыше. Снаружи не доносилось ни звука. Он слышал лишь журчание ручьев и шум ночного ветра.

Внезапно Хемуля охватила тревога. Он приподнялся и прислушался. Тишина.

«А вдруг им стало скучно, — озабоченно подумал он. — Может быть, они не могут веселиться, если не орут во все горло?.. Может, они ушли домой?»

Он вскочил на комод, подаренный Гафсой, и через дыру в крыше высунул голову наружу. Нет, они не ушли. Весь парк был полон шорохов, таинственных и чарующих звуков. Он слышал плеск воды, хихиканье, легкие удары о землю… И повсюду приглушенный топоток резвых маленьких ножек. Им было весело!

«Завтра, — подумал Хемуль, — завтра я им скажу, что они могут смеяться и, может быть, даже тихонько напевать, если уж это так необходимо. Но не более того. Ни в коем случае не более того».

Он слез с комода и снова улегся в гамак. И почти сразу же уснул, уже больше ни о чем не тревожась.

За запертыми решетчатыми воротами стоял дядюшка Хемуля и пытался заглянуть в парк. «Что-то не похоже, чтобы им там было очень весело, — думал он. — Что ж, каждый веселится по-своему. А мой бедный родственник — он ведь всегда был немного странным».

Шарманку же дядюшка забрал домой, потому что он очень любил музыку.

Дитя-невидимка

Темным дождливым вечером вся семья сидела на веранде вокруг стола и чистила грибы. Стол был накрыт газетами, посредине стояла керосиновая лампа. По углам веранды залегли тени.

— Мю снова набрала поганок, — сказал папа. — В прошлом году она собирала мухоморы.

— Надо надеяться, на следующий год это будут уже лисички, — сказала мама. — Или по крайней мере сыроежки.

— Приятнее жить с надеждой, — заметила малышка Мю, посмеиваясь про себя.

И они тихо и мирно продолжали чистить грибы.

Несколько легких ударов — тук-тук-тук — в окно веранды, и, не дожидаясь ответа, вошла Туу-Тикки. Она отряхнула с плаща воду и, придерживая дверь, поманила кого-то из темноты: «Иди, иди сюда».

— Кто там с тобой? — спросил Муми-тролль.

— Нинни, — сказала Туу-Тикки. — Этого детеныша зовут Нинни.

Она все еще придерживала дверь и ждала. Никто не появлялся.

— Ну вот, — пожала плечами Туу-Тикки. — Что ж, пусть на улице постоит, стеснительная какая.

— А она не промокнет? — спросила мама My ми-тролля.

— Не знаю, так ли уж это страшно, если ее все равно не видно, — ответила Туу-Тикки, подходя и усаживаясь поудобнее.

Прервав свое занятие, все ждали объяснений.

— Вы же знаете, как это просто — стать невидимым, если тебя очень часто пугают, — сказала Туу-Тикки и съела гриб, похожий на маленький аккуратненький снежок. — Ну так вот. Нинни испугала ее няня, которая вообще не любит детей. Я встречалась с этой ужасной няней. Видите ли, она не то чтобы злая, это еще можно понять. Но она бессердечная и ироничная.

— Что такое «ироничная?» — спросил Муми-тролль.

— Ну, представь себе, что ты оступился и плюхнулся в уже почищенные грибы, — сказала Туу-Тикки. — Само собой, твоя мама рассердится. А вот она — нет. Просто скажет с уничтожающим спокойствием: «Я понимаю, это у тебя такой танец, но я была бы тебе весьма признательна, если бы ты плясал не на продуктах». Или что-нибудь в таком же духе.

— Фи, какая противная, — сказал Муми-тролль.

— Конечно, противная, — согласилась Туу-Тикки. — Уж такая она, эта няня. Она иронизировала с утра до вечера, и в конце концов малышка стала растворяться в воздухе. В пятницу ее уже совсем не стало видно. Няня отдала ее мне и сказала, что категорически отказывается смотреть за детьми, которых она даже не видит.

— А что ты сделала с няней? — удивленно раскрыв глаза, спросила Мю. — Ты, конечно, ее поколотила?

— С теми, кто иронизирует, это бесполезно, — ответила Туу-Тикки. — Я взяла Нинни к себе домой. А теперь привела малышку сюда, чтобы вы снова сделали ее видимой.

В комнате наступила тишина.

Только дождик шумел по крыше веранды. Все уставились на Туу-Тикки и думали.

— Она разговаривает? — спросил папа.

— Нет. Но няня привязала ей на шею колокольчик, чтобы знать, где она находится. Туу-Тикки встала и снова открыла дверь.

— Нинни! — прокричала она в темноту. Со двора повеяло осенней прохладой, за дверью веранды, на мокрой траве, лежал прямоугольник света. Через минуту робко и жалобно прозвонил колокольчик, он поднялся по ступенькам и затих. Маленький серебряный колокольчик на черной ленточке висел на небольшом расстоянии от пола. У Нинни, наверное, была очень тоненькая шейка.

— Ага, ты уже здесь, — сказала Туу-Тикки. — Вот твоя новая семья. Иногда они бывают немного непонятливыми, но вообще-то они очень милые.

— Дайте ребенку стул, — сказал папа. — Она умеет чистить грибы?

— Я ничего не знаю о Нинни, — заявила Туу-Тикки. — Я ее только привела к вам. Однако мне пора. Заглянете как-нибудь и расскажете, что у вас с ней получается. Ну, пока.

Когда Туу-Тикки ушла, все члены семейства молча уставились на пустой стул с висящим над ним серебряным колокольчиком. И вдруг один гриб медленно поплыл вверх. Невидимые руки очистили лисичку от хвои и земли, затем разрезали на кусочки и плавно опустили в миску. И новый гриб проплыл по воздуху.

— Здорово! — с уважением сказала Мю. — А попробуйте дать ей поесть. Интересно, видно будет, когда еда опустится в желудок?

— По-вашему, мы сможем снова сделать ее видимой?! — забеспокоился папа. — Не сводить ли ее к доктору?

— Думаю, не стоит, — сказала мама. — Может, ей хочется немножко побыть невидимой. Туу-Тикки говорила, что она застенчива. Лучше не трогать ее, пока мы не придумаем что-нибудь путное.

Так и поступили.

Мама постелила Нинни наверху, в восточной комнате, которая в это время была свободной. Когда мама поднималась по лестнице, ее сопровождал звон колокольчика. Рядом с кроваткой она разложила все, что каждый получал вечером: яблоко, стакан сока и три полосатые карамельки. Затем она зажгла свечку и сказала:

— А теперь Нинни будет баиньки. Надо хорошенько выспаться. А я накрою кофейник полотенцем, так что кофе не остынет. А если Нинни станет страшно или ей что-нибудь понадобится, надо просто спуститься вниз и позвонить.

Мама увидела, как одеяло приподнялось и улеглось маленьким холмиком, а на подушке образовалась ямка. Она спустилась в свою комнату и отыскала старые бабушкины записи:

«Верные домашние средства». От дурного глаза… Лекарство от меланхолии… От простуды… Нет, все не то. Мама листала странички. И вот в самом конце она нашла наконец запись, которую бабушка сделала уже не очень твердой рукой: «Если кто-то из твоих знакомых становится расплывчатым и трудноразличимым». Вот! Слава Богу. Мама внимательно прочла рецепт, который оказался довольно сложным. Потом она занялась приготовлением лекарства для Нинни.

Колокольчик, позванивая, спускался по лестнице, ступенька за ступенькой, с небольшими паузами перед каждым следующим шажком. Муми-тролль ждал этой минуты все утро. Но не серебряный колокольчик оказался сегодня самым захватывающим зрелищем. Удивительнее всего были лапки. Лапки Нинни, шагавшие вниз по ступенькам, маленькие ножки с крохотными пальчиками, боязливо жмущимися друг к дружке. Видны были только они одни, и это представляло собой жутковатое зрелище.

Муми-тролль спрятался за кафельной печкой и, как зачарованный, смотрел на эти ножки, проследовавшие на веранду. Потом она пила кофе. Чашка поднималась и опускалась. Нинни ела хлеб с вареньем. Затем чашка медленно проплыла на кухню, ополоснулась и отправилась в шкаф. Нинни оказалась очень аккуратным ребенком.

Муми-тролль опрометью бросился в сад и закричал:

— Мама! У нее появились лапки! Их видно! «Я в этом и не сомневалась, — думала мама, сидя на яблоне. — Бабушка свое дело знала. И как хитро я придумала — подмешать снадобье в кофе».

— Отлично, — сказал папа. — Но будет еще лучше, если она покажет свою мордочку. Мне, знаете ли, становится как-то не по себе, когда я разговариваю с теми, кого не видно И с теми, кто мне не отвечает.

— Tсc, — предостерегающе сказала мама. Ниннины лапки стояли в траве среди осыпавшихся с дерева яблок.

— Привет, Нинни! — закричала Мю. — Ты спала, как сурок. Когда ты покажешь свою мордочку? Ну и страшилище ты, небось… Раз тебе даже пришлось стать невидимой…

— Замолчи, — зашептал Муми-тролль, — она обидится. — И он засуетился вокруг Нинни, приговаривая: — Не обращай на Мю внимания. Она грубиянка. У нас тебя никто не обидит. И забудь ты про эту злую тетку. Она не сможет забрать тебя отсюда…

В тот же миг лапки Нинни потускнели и стали едва различимыми в траве.

— Дорогуша, ты осел, — рассердилась мама. — Неужели непонятно, что малышке нельзя об этом напоминать. Собирай яблоки и не болтай.

Они собирали яблоки.

Ниннины лапки постепенно снова стали видимыми, они взбирались на дерево.

Было прекрасное, осеннее утро, и хотя в тени у всего семейства немного мерзли носы, на солнце казалось почти по-летнему тепло. После ночного дождя все вокруг сверкало яркими красками. Когда сбор яблок закончился, папа вынес самую большую мясорубку, и они приступили к приготовлению яблочного пюре.

Мама накладывала яблоки в мясорубку, My ми-тролль крутил ручку, а папа относил банки на веранду. Малышка Мю сидела на дереве и распевала Главную Яблочную Песню.

Вдруг что-то звякнуло.

Посреди садовой дорожки высился холмик из яблочного пюре, весь ощетинившийся осколками. А рядом стояли Ниннины лапки, которые вот-вот должны были исчезнуть.

— Да, да, — сказала мама. — Это та самая банка, которую мы обычно отдаем шмелям. Теперь нам не надо нести ее на луг. Да и бабушка всегда говорила, что выросшее на земле в землю и возвращается.

Ниннины лапки появились вновь, на этот раз вместе с парой тоненьких ножек, над которыми, едва заметный, мелькал коричневый подол платья.

— Я вижу ее ноги! — закричал Муми-тролль.

— Поздравляю, — сказала малышка Мю, глядя на Нинни с яблони. — Тебя стало больше. Но почему ты ходишь в этом дурацком коричневом платье?

Мама молча кивала головой и думала о своей мудрой бабушке и ее снадобье.

Нинни ходила за ними целый день. Они привыкли к звону колокольчика, который сопровождал их повсюду, и им больше не казалось, что Нинни — какая-то невидаль.

К вечеру они почти забыли о ней. Но когда все пошли спать, мама достала из своего шкафчика розовую шаль, чтобы сшить из нее маленькое платьице. Когда платье было готово, она отнесла его в восточную комнату, где уже погасили свет, и осторожно разложила на стуле. А из оставшейся ткани сделала широкую ленту для волос.

Маме все это было ужасно интересно. Ей казалось, что она снова шьет наряды для кукол. А самое забавное было то, что она даже не знала, какой цвет волос у ее куклы — черный или золотистый.

На следующий день Нинни появилась в новом платье. Видимая до самой шейки, она спустилась к утреннему кофе, сделала реверанс и пропищала:

— Большое спасибо.

От неожиданности все так растерялись, что даже не нашлись, что ответить. Впрочем, они не очень хорошо представляли себе, куда именно надо смотреть, разговаривая с Нинни. Естественно, каждый попытался устремить взгляд туда, где, как они полагали, находились глаза, чуть повыше колокольчика. Но невольно все взоры поползли ниже, чтобы остановиться на чем-нибудь видимом. И выглядело это не совсем вежливо.

Папа откашлялся.

— Это очень хорошо, — сказал он, — что маленькую Нинни сегодня видно получше. Чем больше видишь, тем лучше…

Мю расхохоталась, стуча ложкой по столу.

— Это хорошо, что ты начала разговаривать, — сказала она. — Если только тебе есть, что рассказать. Ты знаешь какую-нибудь игру?

— Нет, — пропищала Нинни. — Но я слыхала, что есть дети, которые умеют играть.

Муми-тролль был в восторге. Он решил научить Нинни всем играм, которые знал.

После кофе они втроем спустились к реке и стали играть. Но оказалось, что играть с Нинни совершенно невозможно. Она приседала, делала реверансы и с самым серьезным видом твердила: «да, да, конечно», «очень приятно», «разумеется», но чувствовалось, что она играет из вежливости, а не для того, чтобы получить удовольствие.

— Ну, тогда побежали! — закричала Мю. — Или ты не умеешь даже бегать вприпрыжку?!

Тонкие ножки Нинни послушно побежали. Но почти сразу же она застыла на месте, опустив руки. Ничем не заполненный вырез платья над колокольчиком выглядел странно и беспомощно.

— Ты ждешь, чтобы тебя похвалили, да?! — закричала Мю. — Что, так и будешь стоять? Хочешь, чтоб я тебя поколотила?

— Лучше не надо, — пискнула Нинни.

— Она не умеет играть, — пробормотал Муми-тролль, у которого уже испортилось настроение.

— Она не умеет сердиться, — сказала малышка Мю. — Поэтому она такая. Знаешь что, — продолжала Мю, подойдя к Нинни вплотную и глядя на нее с угрозой, — у тебя никогда не появится лица, пока ты не на-учишься драться. Уж можешь мне поверить.

— Да, конечно, — согласилась Нинни и с опаской попятилась.

Так у них ничего и не вышло.

В конце концов они оставили попытки обучить Нинни какой-нибудь игре. Веселые истории ей тоже не нравились. Она ни разу не засмеялась в нужном месте. Она вообще не смеялась. А поскольку на рассказчика это действовало угнетающе, ее оставили в покое.

Дни шли, а Нинни по-прежнему оставалась без лица. Они уже привыкли видеть ее розовое платьице, повсюду сопровождавшее маму. Как только мама останавливалась, колокольчик переставал звенеть, когда же она шла дальше, он снова принимался названивать. Чуть повыше платья в воздухе покачивался большой розовый бант. Это производило странноватое впечатление.

Мама продолжала вливать в Нинни бабушкино домашнее средство, но ничего нового с ней не происходило. И мама отказалась от своей затеи, решив, что люди и раньше прекрасно обходились без головы, да и Нинни, возможно, была не такой уж красавицей.

Зато каждому представлялась возможность самому вообразить ее внешность, а это, согласитесь, часто помогает поддерживать знакомство.

Как-то раз семья шла лесом к песчаному берегу, чтобы вытащить из воды на зиму лодку. Нинни, как обычно, позванивала в конце процессии, но когда подошли к морю, она вдруг остановилась, улеглась животом на песок и захныкала.

— Что с Нинни? Она чего-то боится? — спросил папа.

— Может, она никогда раньше не видела моря, — сказала мама.

Она наклонилась и немного пошепталась с Нинни. Потом выпрямилась и сообщила:

— Да, в первый раз. Нинни кажется, что море слишком большое.

— Изо всех безмозглых малявок… — заговорила Мю, но мама строго на нее взглянула и сказала:

— Ты сама не умнее. Теперь давайте вытаскивать лодку.

Они прошли по мосткам к купальне, где жила Туу-Тикки, и постучали.

— Привет, — отозвалась Туу-Тикки, — что там у вас с невидимым ребенком?

— Не хватает только мордочки, — ответил папа. — В данный момент она немного не в себе, но это пройдет. Не поможешь ли нам?

— Само собой, — сказала Туу-Тикки. Когда лодку вытащили и она лежала килем вверх, Нинни, подобравшаяся к самой воде, неподвижно стояла на мокром песке. Никто не обратил на нее внимания.

Мама уселась на мостки и смотрела в воду.

— Как там, наверное, холодно, — сказала она. Потом зевнула и добавила: — Давненько у нас не происходило ничего забавного.

Папа подмигнул Муми-троллю, сделал страшную гримасу и стал медленно подкрадываться к маме сзади.

Разумеется, он не собирался сталкивать ее в море, как, бывало, делал в молодости. Наверное, даже и напугать не собирался, а хотел только позабавить ребятишек.

Но не успел он подкрасться к маме, как раздался вой, алая молния пронеслась над мостками, и папа завопил во всю глотку, уронив в воду шляпу. Это Нинни вонзила свои невидимые зубки в папин хвост, а зубки у нее были острые.

— Браво, браво! — закричала Мю. — Лучше даже я не смогла бы!

Нинни, с рассерженным личиком, вздернутым носиком и рыжей челкой на лбу, стояла на мостках и шипела на папу, словно кошка.

— Видно, ее видно! — вскричал My ми-тролль. — И какая она славная!

— Да уж, славная, — пробурчал Муми-папа, разглядывая свой укушенный хвост. — Это самый бестолковый, самый глупый, самый невоспитанный ребенок, которого мне когда-либо приходилось видеть, хоть с головой, хоть без нее.

Улегшись на мостки, он попытался палкой выловить свою шляпу. И как-то так получилось, что папа поскользнулся и бултыхнулся в воду.

Но тут же и вынырнул. Упершись ногами о дно, он высунул из воды мордочку, уши у него были забиты тиной.

— Вот это да! — закричала Нинни. — Как здорово! Как чудесно!

И она расхохоталась так, что затряслись мостки.

— Раньше она вроде бы никогда не смеялась, — проговорила изумленная Туу-Тикки. — Сдается мне, этот ребенок у вас так изменился, что стал даже хуже малышки Мю. Но главное — теперь ее видно.

— И все это бабушкина заслуга, — сказала мама.

Тайна хатифнаттов

Это было давным-давно, когда папа Муми-тролля ушел из дома, ничего не объясняя и даже сам не понимая, зачем ему понадобилось уходить.

Мама потом говорила, что он долгое время вел себя очень странно, хотя в поведении его было, наверное, не больше странностей, чем обычно. Все это, как правило, придумывается потом, когда вы огорчены и озадачены и в утешение себе ищете хоть какое-нибудь объяснение случившемуся.

Никто толком не знал, когда он улизнул.

Снусмумрик утверждал, что папа с Хемулем собирались закинуть сеть, а Хемуль сказал, что папа просто сидел на веранде, как и всегда, а потом вдруг сказал, что на веранде жарко и скучно и что надо починить мостик у причала.

Как бы там ни было, а мостик папа не починил, потому что он оставался таким же перекошенным, как и прежде. И лодка была на месте.

Так что куда бы он ни отправился, но он именно ушел, а не уплыл. А уйти он мог, конечно же, в любом направлении, и в любом случае он мог уйти очень далеко. Поэтому нечего было и думать о том, чтобы его искать.

— Когда вернется, тогда и вернется, — сказала Муми-мама о папе. — Он всегда так говорил и всегда возвращался, вернется и на сей раз.

Никто из домашних не беспокоился, и это было не так уж плохо. Они решили никогда не беспокоиться друг за друга; таким образом они избегали взаимных упреков и предоставляли друг другу — насколько это возможно — полную свободу действий.

Поэтому мама, лишь чуть-чуть поворчав, засела за вязание; а в это время где-то вдали от дома бодро вышагивал Муми-папа со смутными идеями в голове.

Идеи эти имели отношение к мысу, который он видел как-то раз во время пикника. Мыс выдавался далеко в море, небо над ним было желтым, а к вечеру подул ветер. Папа никогда не выходил в открытое море и не знал, что делается на другом берегу. Его семейству захотелось домой. Им всегда хотелось домой в самый неподходящий момент. Но папа все торчал на берегу и вглядывался в морские дали. И тут он увидел вереницу лодок под белыми парусами, они промелькнули и исчезли.

— Это хатифнатты, — сказал Хемуль, и сказано это было с некоторым пренебрежением и настороженностью и с явным неодобрением. Так говорят о чем-то непонятном и, возможно, опасном, о чем-то совершенно чуждом.

А папу внезапно охватила неодолимая тоска и меланхолия, он не знал, чего ему хочется, знал лишь, чего ему совершенно не хочется: сидеть на веранде и пить чай. Ни в этот вечер, ни в любой другой.

Все это случилось задолго до его ухода из дома, но мысли о белых парусах его не оставляли. И вот в один прекрасный день он удрал.

Было жарко, и он шел, куда глаза глядят.

Он не решался размышлять о цели своего путешествия, он просто шел за солнцем, щуря глаза под полями шляпы и тихонько насвистывая что-то неопределенное. Дорога перед ним то поднималась, то сбегала вниз, за спиной у него оставались деревья, шедшие ему навстречу, и чем дальше он шел, тем длиннее становились тени.

Когда солнце уже погружалось в море, папа вышел на длинный, усыпанный галькой пляж, к которому не вела ни одна тропинка, так как никому даже и в голову не приходило устраивать тут пикники.

Он раньше никогда не бывал здесь, на этом сером, унылом берегу, о котором, собственно, и сказать-то было нечего, кроме того, что здесь кончается земля и начинается море.

Муми-папа спустился к самой воде и посмотрел вдаль.

И, разумеется, — потому что иначе и быть не могло — он увидел маленькую белую лодку, плывшую вдоль берега при слабом попутном ветерке.

— Это они, — уверенно произнес папа и замахал лапами.

В лодке было всего лишь трое хатифнаттов, таких же белых, как паруса и как сама лодка. Один из них сидел у руля, а двое других — прислонившись к мачте. Все трое смотрели прямо перед собой и, казалось, о чем-то спорили. Но из рассказов о них Муми-папа знал, что хатифнатты никогда друг с другом не спорят и что они необыкновенно молчаливы и озабочены лишь тем, чтобы плыть все дальше и дальше, до самого горизонта или до края света, что, вероятно, одно и то же. По крайней мере, так говорят. И еще говорят, что им ни до кого нет дела, кроме самих себя, и что помимо всего прочего они во время грозы заряжаются электричеством. И что они представляют опасность для всех тех, кто привык проводить время в гостиных, сидеть на верандах и каждый день в одно и то же время делать одно и то же.

Сколько Муми-папа себя помнил, его всегда все это очень интересовало, но поскольку разговоры о хатифнаттах считаются не совсем приличными и допустимы лишь не иначе, чем в форме намеков, то папе так и не удалось узнать, кто же они, собственно, такие, эти хатифнатты.

Сейчас он напряженно следил за тем, как лодка подплывает все ближе и ближе, и дрожь пробирала его до кончика хвоста. Они не махали ему в ответ — глупо было бы ждать от хатифнаттов столь обычных жестов — но они плыли, чтобы его забрать, это было совершенно ясно. Лодка уткнулась в берег и тихо прошуршала по гальке.

Хатифнатты уставились на Муми-папу своими круглыми бесцветными глазами. Папа снял шляпу и пустился в объяснения. И в то время как он говорил, хатифнатты взмахивали лапами, как бы в такт его словам, что совершенно спутало его мысли, он запутался в длинных рассуждениях о горизонтах, верандах, о свободе и об обязанности пить чай, когда пить чай нет ни малейшего желания. Наконец он смущенно замолчал, и хатифнатты перестали взмахивать лапами.

«Почему они ничего не говорят, — раздраженно подумал папа. — Они что, не слышат, что я говорю, или они принимают меня за слабоумного?»

Он протянул лапу и издал дружелюбный вопрошающий звук, но хатифнатты сидели не шелохнувшись. Глаза их постепенно становились такими же желтыми, как и небо.

Тогда папа убрал лапу и согнулся в неуклюжем поклоне.

Хатифнатты тут же встали и поклонились, необычайно торжественно, все как один.

— Спасибо, — сказал папа.

Не делая больше попыток объясниться, он забрался в лодку и оттолкнулся от берега. Небо сейчас было таким же ярко-желтым, как в тот давний день, на пикнике. Лодка медленно уходила в открытое море.

Муми-папа никогда еще не испытывал такого душевного покоя и такого полного удовлетворения всем происходящим. Действительно, как приятно было ничего не говорить и ничего не объяснять — ни другим, ни себе самому. Просто сидеть и смотреть вдаль и слушать, как волны плещутся о берег.

Когда берег исчез за горизонтом, над морем поднялась полная луна, желтая и круглая, как шар. Папа никогда еще не видел такую огромную и такую одинокую луну. И он не мог бы даже себе представить, что море бывает таким бескрайним, таким безграничным, как сейчас.

Он вдруг подумал о том, что на свете ничего больше и не существует — только море, луна и лодка с тремя молчаливыми хатифнаттами.

И, конечно же, горизонт, — далекий горизонт, там ждут его необычайные приключения и безымянные тайны, ведь он наконец-то свободен.

Он решил стать таким же молчаливым и загадочным, как хатифнатты. Если ты молчишь, то все относятся к тебе с уважением. Они думают, что ты знаешь все на свете и что жизнь твоя полна необычайных приключений.

Муми-папа посмотрел на хатифнатта, что сидел у руля в лунном свете. Ему захотелось сказать что-нибудь дружеское, что-нибудь такое, чтобы тот понял, что папа думает так же, как он. Но ведь Муми-папа решил молчать… И к тому же он не мог подобрать слов, которые бы звучали достаточно… Ну, которые бы звучали, как надо.

Что там Мюмла говорила о хатифнаттах? Как-то весною, за обедом. Она сказала, что они ведут разгульную жизнь. И Муми-мама сказала: «Ой, что ты такое говоришь?» — а Мю ужасно заинтересовалась и сразу захотела узнать, что это такое. Насколько папа помнил, никто так толком и не сумел объяснить, что же нужно делать, чтобы вести эту самую разгульную жизнь.

Мама сказала, что, по ее мнению, в разгульной жизни нет совершенно ничего привлекательного, однако папа был в этом не столь уверен. «Это как-то связано с электричеством, — не терпящим возражения тоном заявила Мюмла. — И еще они умеют читать чужие мысли, а это не очень-то вежливо». — И они заговорили о другом.

Папа взглянул на хатифнаттов. Сейчас лапы их снова задвигались. «Вот жуть-то, — подумал он. — Неужели они действительно читают мысли, когда взмахивают своими лапами. И теперь вот обиделись…» Он сделал отчаянную попытку как-то пригладить свои мысли, задвинуть их куда-нибудь подальше, забыть все, что он когда-либо слышал о хатифнаттах, думать о чем-нибудь другом, но это оказалось не так-то просто. В данный момент его ничего больше не интересовало. Вот если бы о чем-нибудь поговорить, это так хорошо отвлекает…

Он решил оставить эти мысли, слишком серьезные, но небезопасные, и думать о чем-нибудь веселом и приятном, хотя и это был не самый лучший выход. Ведь хатифнатты тогда могут подумать, что они в нем ошиблись и что на самом деле он самый обыкновенный домашний муми-тролль.

Муми-папа все напряженнее вглядывался в морские дали, где на фоне лунной дорожки вырисовывался небольшой черный утес.

Он попробовал думать о самых простых вещах: об острове вдали от берега, о луне над островом, о луне, что купается в море — в черном, как ночь, в золотистом, в темно-синем. Он наконец успокоился, и хатифнатты перестали взмахивать лапами.

Островок оказался хотя и небольшим, но очень высоким. Темный и скалистый, он поднимался из моря, напоминая голову огромной морской змеи.

— Мы сойдем на берег? — с интересом спросил папа.

Хатифнатты не отвечали. Они выбросили якорь и ступили на берег. Не обращая на папу никакого внимания, они стали карабкаться вверх по склону. Он видел, как раздуваются их ноздри, как они принюхиваются к ветру, кланяются, размахивают лапами… Они, по-видимому, соблюдали глубочайшую конспирацию, оберегая какую-то тайну, ему неведомую.

— Ну и пожалуйста, — сказал обиженный папа. Он выбрался из лодки и последовал за хатифнаттами. — Если я спрашиваю, сойдем ли мы на берег, — хотя и так вижу, что сойдем, — то все-таки можно было бы ответить. Хоть что-нибудь, хоть одним словечком, чтобы почувствовать, что ты здесь не один, что ты в компании, — бурчал он себе под нос.

Подъем был крутой и скользкий. Да и весь остров выглядел, крайне неприветливо, он словно давал понять, что хотел бы, чтоб его оставили в покое. Здесь не было ни цветов, ни мхов, вообще ничего — была лишь голая угрюмая скала, поднимавшаяся прямо из моря.

И тут папа увидел нечто странное, неприятное, отталкивающее. Остров кишел красными пауками, маленькими красными паучками, которые устилали черную скалу, словно красный ковер.

И ни один из них не стоял на месте, они носились вокруг Муми-папы со всей возможной скоростью, на какую были способны, и казалось, весь остров шевелится в лунном свете.

Папа содрогнулся от отвращения.

Он осторожно поднимал ноги и то и дело встряхивал свой хвост, оберегая его от паучков. Он озирался в поисках свободного местечка, но такого местечка не находилось.

— Я же не хочу на вас наступать, — бормотал Муми-папа. — Ах, почему я не остался в лодке… Как их здесь много, неестественно много для пауков одного и того же вида… ведь они все одинаковые…

Он беспомощно оглядывался по сторонам, не понимая, куда задевались хатифнатты, и вдруг увидел их силуэты в лунном свете: они стояли на вершине скалы, и один из них наклонился и что-то подобрал. Но папа не разглядел, что именно.

К тому же его это нисколько не интересовало. Спускаясь обратно к лодке, он, словно кошка, брезгливо стряхивал с себя пауков, которые, осмелев, пытались на него вскарабкаться.

Длинной красной колонной они прошли по канату, переброшенному с борта на берег, и уже разгуливали по поручням.

Муми-папа пристроился в дальнем конце кормы.

«Такое можно увидеть только во сне, — думал он. — Вот сейчас я проснусь, разбужу Муми-маму и скажу: „Дорогая, какой ужас, эти пауки… Ты себе не представляешь…“

И она ответит: „Ах ты бедняжка… но посмотри же, здесь нет ни одного паука, это тебе просто приснилось…“».

Хатифнатты медленно возвращались.

Паучки, сразу все как один, присели от страха на задние лапки, повернулись и бросились на берег.

А хатифнатты сели в лодку и отчалили.

Миновав черную тень, опоясавшую остров, лодка вошла в полосу лунного света.

— Слава Богу, что вы пришли! — воскликнул папа с нескрываемым облегчением. — Не знаю, как вы, а я всегда терпеть не мог пауков, они такие маленькие, что с ними даже не поговоришь. Вы нашли что-нибудь интересное?

Хатифнатты посмотрели на него долгим желтым лунным взглядом и ничего не ответили.

— Я спрашиваю, что вы там нашли? — повторил папа, краснея. — Если это секрет, то можете не говорить. Скажите только, нашли или нет.

Хатифнатты не реагировали, они просто стояли и смотрели на него. И тут папа не выдержал, он закричал:

— Вы любите пауков?! Вы их любите, или вы их не любите?! Я хочу сию же минуту услышать ответ!

В наступившей тишине один из хатифнаттов сделал шаг вперед и развел в стороны лапы. И папе показалось, что он что-то сказал… Или, может, это был шум ветра?

— Извините, — пробормотал папа, — я все понимаю. — Папа решил, что хатифнатт объясняет ему, что никакого определенного мнения относительно пауков у них не имеется. Или, возможно, он сожалел по поводу чего-то неизбежного. Быть может, по поводу того прискорбного факта, что ни один хатифнатт никогда не найдет общего языка ни с одним муми-троллем, что они никогда не смогут поговорить. Возможно, он был в папе разочарован и считал, что папа ведет себя, как маленький. Муми-папа тихонько вздыхал, хмуро взирая на хатифнаттов. Сейчас он рассмотрел их находку. Это был маленький берестяной свиток, один их тех скрутившихся кусочков коры, которые море выбрасывает на берег. Их можно развернуть, как разворачивали старинные послания, и внутри они белые и гладкие, точно шелк, но стоит выпустить их из рук, как они снова закручиваются. Так сжимается маленький кулачок, скрывая от посторонних глаз заветную вещицу. Такие кусочки коры Муми-мама обычно надевала на ручку кофейника.

Возможно, в этом свитке сообщалось о чем-то очень важном. Но Муми-папе было уже не интересно. Зябко поежившись, он свернулся на дне лодки, чтобы немного вздремнуть. А хатифнатты не чувствовали холода, они воспринимали лишь электрические разряды. И никогда не спали.

Муми-папа проснулся на рассвете, и ему по-прежнему было холодно. Из-под полей шляпы он видел серый треугольник моря, который то поднимался, то опускался, то снова поднимался. Его немного мутило, и он совершенно не чувствовал себя папой, отправившимся на поиски приключений.

Один из хатифнаттов сидел на скамье наискосок от него, и папа украдкой за ним наблюдал. Сейчас глаза у хатифнатта были серыми, а изящно сложенные лапки тихонько подрагивали, словно крылья бабочки. Возможно, он беседовал со своими спутниками, а может быть, размышлял. Голова его была круглой, без всяких признаков шеи. «Больше всего он похож на длинный белый чулок, — думал папа. — С небольшой бахромой внизу. Или на пенорезину».

Тут ему стало совсем худо. Он вспомнил вчерашний вечер. И пауков. Первый раз в жизни он увидел, как пауки испугались.

— Э-эх, — пробормотал папа, пытаясь привстать, — и тотчас же замер, увидев берестяной свиток, лежавший в черпаке и медленно перекатывавшийся туда и обратно в такт движению лодки.

Муми-папа сразу забыл о своем плохом самочувствии. Уши его зашевелились под шляпой, а лапа осторожно потянулась к бересте. Он глянул в сторону хатифнаттов, но взор их как и прежде, был устремлен вдаль. Папа подобрался к берестяному свитку, зажал его в лапке и медленно потянул к себе. И тут он почувствовал легкий удар тока, не сильнее, чем от батарейки карманного фонарика.

Долгое время он лежал, переводя дух. Потом медленно развернул таинственное послание, которое оказалось самым обыкновенным кусочком коры. Там не было ни карты с обозначением зарытого клада, ни шифра. Совсем ничего.

Может, это была визитная карточка, которую хатифнатты любезнейшим образом оставляют на каждом отдаленном острове, чтобы другие хатифнатты могли их отыскать? А может, эти слабые удары тока наполняют их теми теплыми, дружескими чувствами, которые испытываем мы, получая долгожданное письмо? Или, может быть, они умеют читать невидимые письмена, о которых муми-тролли даже не подозревают? Разочарованный, Муми-папа отложил свиток, который тотчас же снова закрутился, и поднял голову.

На него бесстрастно смотрели хатифнатты. Муми-папа покраснел.

— Мы же все-таки плывем в одной лодке, — сказал он. И не дожидаясь ответа, папа развел в стороны лапы, так, как это делали хатифнатты — беспомощно и как бы сожалея о чем-то, и вздохнул.

Ответом ему был шум ветра в парусах.

По морю катились серые волны, катились к самому краю света, и Муми-папа подумал немного меланхолично: «Чтоб мне проглотить собственную шляпу, если это называется разгульная жизнь».

На свете есть множество самых разных островов, но, если они слишком малы и расположены слишком далеко от берега, они обязательно будут одинокими и печальными. Их овевают ветры, над ними зажигается и гаснет луна, море вокруг них темнеет с наступлением ночи, но острова эти остаются все такими же одинокими и печальными, и лишь хатифнатты изредка их навещают. Да и едва ли их можно назвать островами шхеры, утесы, скалистые выступы всеми забытые полоски суши… На рассвете они, возможно, погружаются в море, а ночью снова всплывают, чтобы осмотреться вокруг. Кто их знает… Хатифнатты не пропускали ни одного из них. Иногда их поджидал там маленький берестяной свиток. Иногда они ничего не находили, а сам остров оказывался лоснящейся тюленьей спиной, омываемой волнами, иногда же это был полузатонувший утес с холмиками красных водорослей. Но что бы не представлял из себя остров, везде, на самом высоком месте, хатифнатты оставляли белый берестяной свиток.

«У них есть какая-то цель, — размышлял Муми-папа. — Цель, которая для них важнее всего на свете. И я буду их сопровождать, пока не узнаю, что же это за цель».

Им больше не встречались красные пауки, но всякий раз, когда они приставали к берегу, папа все равно оставался в лодке. Потому что острова наводили его на мысль о других островах, оставшихся где-то далеко-далеко; он вспоминал островок, куда они отправлялись всей семьей, вспоминал бухточки с ветвистыми деревьями, и палатку, и масленку, хранившую прохладу в тени лодки, и бутылочки с соком, зарытые в мокрый песок, и плавки, сохнувшие на камне…

Он нисколечко не скучал по домашнему уюту. Это были просто смутные воспоминания, немного его огорчавшие. Так, мелочь, которая больше не принималась в расчет.

К тому же Муми-папа уже и думать стал как-то совсем по-другому. Все реже и реже размышлял он обо всем, что происходило с ним в его веселой, беззаботной жизни, и так же редко задумывался о том, что принесут ему все грядущие дни.

Мысли его скользили, как лодка по волнам, в них не было ни воспоминаний, ни мечты, ни полета фантазии. Так катятся по морю серые волны, даже и не стремясь докатиться до горизонта.

Муми-папа уже не пытался заговорить с хатифнаттами. Он так же, как они, пристально вглядывался в морскую даль, и глаза его, подобно глазам хатифнаттов, постоянно меняли свой цвет, окрашиваясь в цвет неба. И когда на пути у них возникали новые острова, он не шевелился, и только хвост его немного подергивался.

«Интересно, — подумал как-то раз папа, когда они, попав в мертвую зыбь, весь день перекатывались с волны на волну, — интересно, не становлюсь ли я хатифнаттом?»

День выдался очень жаркий, а к вечеру над морем заклубился туман, необычайно странный густой оранжевой туман. Муми-папе почудилось в нем что-то зловещее, туман казался живым существом.

За бортом ныряли и фыркали морские змеи, они резвились немного поодаль, и Муми-папа видел их лишь мельком: круглая темная голова, испуганные глаза, обращенные в сторону хатифнаттов, — а затем удар хвоста и паническое бегство обратно в туман.

«Они тоже боятся, как и пауки, — подумал папа. — Все боятся хатифнаттов…»

Прокатился отдаленный раскат грома, и снова наступила тишина. Папе раньше казалось, что гроза это необыкновенно захватывающее зрелище. Теперь же ему ничего не казалось. Он был абсолютно свободен, но все ему стало безразлично.

В это время из тумана выплыла лодка с многочисленной компанией на борту. Папа вскочил на ноги. На мгновение он снова стал самим собой, он размахивал шляпой, жестикулировал и кричал. Белая лодка под белыми парусами. И те, кто сидел в ней, тоже были белыми…

— A-а, это вы, — сказал папа. Увидев, что и в этой лодке плывут хатифнатты, он перестал размахивать шляпой и уселся на место.

Пассажиры обеих лодок продолжали свой путь, не обращая друг на друга ни малейшего внимания.

И тут, словно призраки, одна за другой из тумана стали появляться лодки, все они плыли в одном направлении, и во всех сидели хатифнатты. Иногда всемером, иногда впятером или вдевятером, изредка попадались лодки с одним хатифнаттом, но в любом случае это было нечетное число.

Туман рассеивался, растворялся в темноте, приобретавшей все тот же оранжевый оттенок. Все море заполнилось лодками. Они держали курс на невысокий остров, на котором не было ни скал, ни деревьев.

Снова загремел гром, скрывавшийся где-то в черной громаде, что все выше и выше поднималась над горизонтом.

Лодки одна за другой приставали к берегу, паруса на них убирались. Этот отдаленный и пустынный берег кишмя кишел хатифнаттами, которые уже вытащили на берег свои суденышки и теперь раскланивались друг перед другом.

Повсюду, насколько хватало глаз, торжественно расхаживали белые существа и кланялись друг другу. Они издавали тихие шелестящие звуки, и лапы их находились в непрерывном движении. И что-то нашептывала росшая вокруг трава…

Муми-папа стоял чуть поодаль — он прилагал отчаянные усилия, пытаясь найти в этой толпе трех своих попутчиков. Для него это было чрезвычайно важно. Ведь они были единственными, кого он знал. Знал, конечно, очень плохо, но все же.

Но они растворились в этом скопище хатифнаттов, папа не видел между ними никакой разницы, и его охватил тот же ужас, что и на паучьем острове. Надвинув на глаза шляпу, папа попытался придать себе независимый и непринужденный вид.

Шляпа для него являлась единственной надежной и реальной вещью на этом странном острове, где все было белым, шелестящим и зыбким.

Муми-папа уже не очень-то полагался на себя самого, но в шляпу он верил: это была весьма положительная и вполне реальная черная шляпа, внутри которой Муми-мама написала «М. П. от его М. М.», чтобы ее нельзя было спутать ни с одной шляпой на свете.

Когда последняя лодка причалила к берегу, шелестящие звуки стихли, и хатифнатты, все как один, обратили к папе свои оранжевые глаза и двинулись в его сторону.

«Сейчас начнут драться», — сразу оживившись, подумал папа. В этот момент ему очень хотелось подраться, не важно, с кем, лишь бы драться, драться и кричать, нисколько не сомневаясь, что все кругом неправы и их нужно поколотить.

Но хатифнатты были столь же не расположены к дракам, как и к спорам, недобрым мыслям или вообще к каким-либо мыслям.

Они подходили и поочередно кланялись, сотня за сотней, и папа снимал шляпу и кланялся в ответ, так что у него аж голова разболелась.

Когда мимо него прошел последний хатифнатт, папа уже и не помнил, что ему хотелось подраться. Со шляпой в лапке он шел по шепчущей траве следом за хатифнаттами и являл собой образец любезности и предупредительности.

А гроза, взобравшись в поднебесье, нависла над островом, словно грозящая обвалом стена. Высоко над морем носился ветер, гнавший перед собой перепуганные стайки взъерошенных маленьких тучек. Над водой причудливыми огоньками перемигивались отблески молний, огоньки эти то зажигались, то гасли, то снова зажигались. Хатифнатты, собравшиеся в центре острова, повернулись к югу, откуда надвигалась гроза, — точь-в-точь, как морские птицы перед бурей. Они зажигались, точно лампочки в темноте, вспыхивая вместе со вспышками молний, и в траве вокруг них пощелкивали электрические разряды.

Папа улегся на спину и принялся рассматривать блеклую островную зелень. Тонкие белесые листочки на фоне темного неба. Дома у них была диванная подушечка, на которой Муми-мама вышила узор в виде папоротника: светло-зеленые листочки на черном фоне. Очень красивая подушечка.

Сейчас гроза грохотала уже ближе. Почувствовав в лапах легкие толчки и покалывание, папа приподнялся. Собирался дождь.

Хатифнатты начали вдруг взмахивать лапами, словно бабочки крыльями. Они раскачивались из стороны в сторону, отбивали поклоны и приплясывали, и весь этот уединенный островок оглашался тонким комариным писком: они выли, жалобно и тоскливо, так свищет ветер в горлышке разбитой бутылки. Папу охватило непреодолимое желание делать то же самое. Раскачиваться из стороны в сторону, выть и раскачиваться…

Ошалевший от свиста, папа стал размахивать лапами. Он поднялся и медленно пошел в сторону хатифнаттов. «Их тайна имеет какое-то отношение к грозе, — подумал он. — Это ее они ищут, по ней тоскуют…»

Над островом сгустилась тьма, и по небу с угрожающим шипением заструились белые молнии, исчезающие в волнах. Издалека доносился шум ветра, он все нарастал и нарастал… И вот грянул гром, разразилась самая ужаснейшая гроза, которую Муми-папе когда-либо доводилось видеть.

Порыв ветра опрокинул его на траву, и над головой у него прокатывались тяжеленные грохочущие каменные экипажи, туда и обратно, туда и обратно.

Папа сидел, придерживая на голове шляпу, а вокруг бушевала буря, и он вдруг подумал: «Нет, хватит. Что это со мной стряслось? Ведь я же не хатифнатт, я муми-тролль… Что мне тут делать?»

Он посмотрел на хатифнаттов — и все ему стало ясно, он понял, что загадка их проста, как лампочка. Он понял, что гроза, сильная-пресильная гроза — это единственное, что поддерживает в них жизнь. Заряженные электричеством, они изолированы от внешнего мира. Они ничего не чувствовали, ни о чем не думали — они искали. Но когда они находили то, что им нужно, они наконец-то оживали, они начинали жить полной жизнью, и чувства переполняли их.

Несомненно, что к этому хатифнатты и стремились. Возможно, они притягивали к себе грозу, когда собирались в достаточном количестве…

«Должно быть, так и есть, — подумал Муми-папа. — Бедные хатифнатты. А я-то, сидя у себя в заливе, считал их такими необыкновенными, такими свободными… Лишь потому, что они ничего не говорят и всегда в пути. А им нечего сказать, им некуда плыть…» В этот миг небеса разверзлись, и на остров обрушился ливень, сверкающий в отблесках молний.

Папа вскочил, и глаза его стали такими же синими, как и прежде. Он закричал:

— Я иду домой! Я немедленно отправляюсь домой!

Он задрал подбородок и покрепче натянул шляпу, по самые уши. Затем бросился к берегу, прыгнул в одну из лодок, поднял парус и ринулся в бушующее море.

Он снова был самим собой, у него имелось собственное мнение обо всем на свете, и ему очень хотелось домой.

«Неужели я никогда бы не смог ни развеселиться, ни загрустить, — думал папа, в то время как лодка неслась по волнам. — Никогда бы никому не сказал доброго слова, ни на кого бы не рассердился и не простил. Не спал бы и не чувствовал холода, никогда бы не ошибался, не страдал бы желудком и не выздоравливал бы, не отмечал бы день рождения, не пил бы пива, никогда не испытывал бы угрызений совести… Ничего бы этого не было. Какой ужас!»

Счастливый, насквозь промокший, он нисколечко не боялся грозы. И он никогда не проведет у себя дома электричество, они, как и прежде, будут пользоваться керосиновой лампой.

Муми-папа очень соскучился по своей семье и по своей веранде. Ему вдруг пришло в голову, что лишь там он сможет почувствовать себя таким независимым и отважным, каким и должен быть настоящий папа муми-тролль.

Седрик

Теперь уже трудно понять, как это крошка Снифф согласился отдать Седрика.

Во-первых, Снифф раньше никогда и ничего не отдавал, скорее наоборот. А во-вторых, Седрик был действительно очень милый.

Седрик был живым существом, он был вещью, но зато какой! Сначала могло показаться, что перед тобой обычная плюшевая собачка, довольно таки облезлая и замусоленная, но, присмотревшись получше, вы бы заметили, что у Седрика глазки из топазов, почти как настоящие, а в ошейник вделан маленький лунный камень.

И кроме того, выражение его мордашки было абсолютно неподражаемо, едва ли какая-нибудь другая собачка смогла бы его воспроизвести.

Возможно, драгоценные камни были для Сниффа важнее, чем выражение мордочки, но, так или иначе, А Снифф любил Седрика.

И отдав его, Снифф сразу же об этом пожалел. Он был в отчаянии, он не ел, не спал ни с кем не разговаривал. Он весь отдался своему горю.

— Но дорогой мой Сниффчик, — огорченно сказала мама Муми-тролля, — если уж ты так любил своего Седрика, то ты по крайней мере мог бы подарить его кому-нибудь из своих друзей, а не дочке Гафсы…

— Да это все Муми-тролль виноват… — пробормотал Снифф, уставившись в пол заплаканными глазами. — Он сказал, что, если отдашь то, что тебе дороже всего на свете, получишь в десять раз больше, и все устроится самым лучшим образом. Он меня обманул.

— Ах, вот оно что… — сказала мама. — Да, да, конечно.

В этот момент она не нашла лучшего ответа. Ей нужно было подумать.

Наступил вечер, и мама незаметно ушла к себе в комнату. Остальные пожелали друг другу спокойной ночи, и вскоре весь дом погрузился в сон. Лишь один Снифф не спал, он лежал уставившись в потолок, глядя на покачивающуюся в лунном свете тень огромной ветки. Ночь была теплая, и через открытое окно он слышал звуки Снусмумриковой губной гармошки, доносившиеся от реки.

Когда мысли его стали слишком уж мрачными, Снифф встал с постели и на цыпочках подкрался к окну. Он спустился вниз по веревочной лестнице и побежал по саду — мимо мерцающих во тьме пионов, мимо черных, как уголь, теней. Высоко в небе плыла луна, далекая и загадочная.

Снусмумрик сидел у своей палатки. В эту ночь он не наигрывал мелодий, и из его гармошки вырывались лишь отдельные звуки, напоминающие то вопросительные, то утвердительные восклицания, которые обычно означают, что вы не знаете, как ответить своему собеседнику.

Усевшись рядом, Снифф уставился на реку, и в глазах его были тоска и безысходность.

— Привет, — сказал Снусмумрик. — Хорошо, что ты пришел. Я тут как раз вспомнил одну историю, которая могла бы тебя заинтересовать.

— Мне сейчас не до сказок, — съежившись, пробормотал Снифф.

— Это не сказка, — сказал Снусмумрик. — Это было на самом деле и произошло с тетушкой моей мамы. И Снусмумрик начал свой рассказ, время от времени посасывая трубочку и болтая ногами в темной речной воде.

Жила-была дама, которая очень любила свое имущество. У нее не было детей, которые могли бы забавлять или сердить, ей не нужно было ни работать, ни готовить обед и ее не интересовало; что о ней думают другие. К тому же она не любила никакие игры. Короче говоря, жилось ей довольно скучно.

Но она обожала свои красивые вещи, которые собирала всю жизнь; она раскладывала их в строго определенном порядке, она наводила на них блеск, и вещи ее становились все красивее и красивее, так что все, кто заходил к ней в дом, уже не верили собственным глазам.

— Она была счастливая, — кивнул Снифф. А что это за вещи?

— Ну да, конечно, — сказал Снусмумрик. — Настолько счастливая, насколько это было возможно. Но ты бы лучше помолчал и дал мне рассказать до конца. Так вот. В одну прекрасную ночь случилось, что тетушка моей мамы взяла и проглотила огромную кость, когда ела котлеты в темной кладовке. В течение нескольких дней она чувствовала некоторое недомогание и наконец решила пойти к доктору. Доктор ее прослушал, простучал, просветил и в конце концов заявил, что эта самая кость застряла у нее где-то внутри. Такая противная кость, что извлечь ее совершенно невозможно. Иными словами, он опасался самого худшего.

— Да погоди, погоди, — заинтересовался Снифф. — Доктор хотел сказать, что тетушка должна умереть, и просто не решился ей прямо так и сказать?

— Да, что-то вроде этого, — согласился Снусмумрик. — Но тетушка моей мамы была не из пугливых, поэтому она выяснила, сколько времени у нее еще осталось, после чего пошла домой и погрузилась в раздумья. Ведь две-три недели — это не так уж много.

Она вдруг вспомнила, что когда-то в молодости собиралась отправиться в экспедицию на Амазонку, заняться подводным плаванием, построить большой красивый дом для сирот, поехать посмотреть на вулкан и устроить для всех своих друзей какой-нибудь необыкновенный праздник. Но сейчас, разумеется, было уже поздно. Да и друзей у нее совсем не осталось, потому что она занималась только своими вещами и для друзей у нее всегда не хватало времени.

Размышляя об этом, она все больше впадала в меланхолию. Она бродила по комнатам, пытаясь найти утешение среди своих чудесных вещей, но и вещи ее не радовали, скорее наоборот: она все время думала лишь о том, что ей придется все это оставить на земле, в то время как сама она отправится на небо.

Не улучшила ее настроение и мысль о том, что там, на небе, она, возможно, сможет начать все сначала и снова обзаведется имуществом.

— Бедная дама! — воскликнул Снифф. — Неужели она не могла взять с собой хотя бы одну единственную вещицу?!

— Нет, — строго сказал Снусмумрик. — Это запрещено. Но ты лучше помолчи и послушай. Как-то ночью маминой тетушке не спалось, и она лежала, — уставившись в потолок и предаваясь невеселым раздумьям. Со всех сторон ее обступала шикарная мебель, повсюду стояли красивые безделушки, вещи везде — на полу, на стенах, на потолке, в шкафах, в комодах. И вдруг ей показалось, что она начинает задыхаться среди всего этого богатства, которое все равно не могло ее утешить. И тогда ей пришла в голову одна мысль. Это была такая замечательная мысль, что мамина тетушка даже тихонько засмеялась, лежа в своей постели. Она тотчас же почувствовала необыкновенный прилив сил и встала, чтобы как следует все обдумать.

Она решила раздать свое имущество, чтобы вокруг нее стало побольше воздуха. Это просто необходимо, если у тебя в животе застряла огромная кость, а ты еще хочешь спокойно, без помех помечтать о реке Амазонке.

— Как это глупо, — разочаровано сказал Снифф.

— Очень даже не глупо, — возразил Снусмумрик. — Ей было ужасно весело, когда она придумывала, кому и что она подарит. У нее было много родственников и куча знакомых, что вообще-то вполне естественно, даже если у тебя совсем нет друзей. Вот она и думала о каждом по очереди, пытаясь угадать, что именно он хотел бы получить в подарок. И игра эта ее очень забавляла.

Тетушка, между прочим, была вовсе не глупа. Мне она подарила губную гармошку. Ты, конечно, не знал, что она сделана из золота и розового дерева?.. Так вот. Она все так здорово придумала, что каждый получил именно то, что ему было нужно, и именно то, о чем он всегда мечтал.

К тому же выяснилось, что мамина тетя любила делать сюрпризы. Каждую вещь она отправляла в пакете, и тот, кто вскрывал пакет, понятия не имел, от кого он получил подарок (ведь дома у нее почти никто не бывал, потому что она очень боялась, как бы гости что-нибудь не разбили).

Тетушка ужасно веселилась, представляя, как они удивляются и теряются в догадках. И она казалась самой себе каким-то высшим существом, чем-то вроде той феи, которая моментально исполняет любое твое желание и так же внезапно исчезает.

— Но я Седрика не отправлял в пакете! — возмущенно воскликнул Снифф. — И я вовсе не собираюсь умирать!

Снусмумрик вздохнул.

— Вечно ты думаешь только о собственной персоне, — сказал он. — Но ты все же попытайся дослушать до конца интересную историю, в которой не рассказывается о твоей особе. Подумай немножко и обо мне. Я берег эту историю специально для тебя, и мне бывает иногда очень приятно что-нибудь рассказать. Ну, ладно. В это же время происходило и еще кое-что. Мамина тетя вдруг обнаружила, что снова может спокойно спать по ночам. А днем она мечтала о реке Амазонке, читала книги о подводном плавании и делала чертежи дома для сирот. Ей было весело, и поэтому общаться с ней стало приятнее, чем раньше. У нее появились друзья, и ее лишь огорчало, что она, возможно, не успеет устроить для них шумный, веселый праздник, о котором она мечтала, когда была молодой.

А воздуха в ее комнатах становилось все больше и больше. Пакет за пакетом отправлялись к своим адресатам, и чем меньше вещей оставалось, тем легче было у нее на душе. Вскоре она уже ходила по пустым комнатам с таким ощущением, что и сама она становится легче — точно воздушный шар, веселый воздушный шарик, который вот-вот поднимется в воздух…

— Чтобы отправиться на небо, — мрачно произнес Снифф. — Послушай-ка…

— Да не перебивай ты меня все время, — сказал Снусмумрик. — Похоже, ты еще слишком маленький для этой истории. Но я все равно расскажу до конца. Так вот. Постепенно все комнаты опустели, и у маминой тети осталась только кровать.

Это была огромная Кровать с балдахином, и когда ее новые друзья приходили к ней в гости, они все рассаживались на этой кровати, а самые маленькие усаживались сверху на балдахин. Всем было очень весело, и единственное, что тетушку по-прежнему беспокоило, так это то, что она, вероятно, не успеет устроить грандиозный праздник, о котором мечтала.

По вечерам они обычно рассказывали друг другу страшные или забавные истории, и вот в один из вечеров…

— Знаю, знаю, — рассердился Снифф. — Ты такой же, как и Муми-тролль. Я знаю, что будет дальше. Она отдала и кровать, а потом улетела на небо и была очень довольна. И мне так же следовало бы отдать не только Седрика, но и все, что у меня есть, и лучше всего тоже умереть!..

— Ты просто осел, — сказал Снусмумрик. — Или даже хуже. Ты тот, кто способен испортить любую историю. Я хотел лишь сказать, что мамину тетю рассмешила одна из забавных историй и что она так сильно смеялась, что кость выскочила наружу и тетушка стала совершенно здоровой!

— Не может быть, — закричал Снифф, — бедная тетушка!

— Не понимаю, почему ты говоришь «бедная тетушка»? — спросил Снусмумрик.

— Ну как же, ведь она все отдала! — воскликнул Снифф. — И все зазря! Она же вовсе не умерла! Она потом забрала назад свои вещи?

Снусмумрик прикусил свою трубку и вскинул брови.

— Ты маленькая бестолковая зверушка, — сказал он. — Тетушка от всего этого получила огромное удовольствие. А потом устроила праздник. И построила дом для сирот. Она, конечно же, была уже слишком стара для подводного плавания, но вулкан она посмотрела. А затем отправилась на Амазонку. Это последнее, что мы о ней слышали.

— Подобные развлечения стоят немалых денег, — недоверчиво произнес практичный Снифф. — А ведь она все раздала…

— Все раздала? Неужели? — изумился Снусмумрик. — Если бы ты слушал повнимательней, ты бы помнил, что кровать с балдахином у нее осталась, а кровать эта, милый мой Сниффчик, была из чистого золота и вся битком набита бриллиантами…

(Что касается Седрика, то из топазов Гафса сделала своей дочери сережки, а Седрику вместо глаз пришила черные пуговицы. Снифф подобрал его на улице под дождем. Лунный камень, к сожалению, смыло водой и отыскать его так и не удалось. Но несмотря ни на что, Снифф по-прежнему любит Седрика, правда, теперь уже бескорыстно. И это в каком-то смысле делает ему честь. Прим. авт.)

Елка

Один из хемулей стоял на крыше и разгребал снег. На хемуле были желтые шерстяные варежки, которые в конце концов намокли и стали ему мешать. Тогда он положил их на трубу, вздохнул и снова взялся за дело. Наконец он добрался до чердачного окошка.

— Ага, вот оно, — сказал он. — А внизу разлеглись эти сони. Все спят, спят и спят. Пока другие тут надрываются. И все ради того, чтобы наступило Рождество.

Он встал на окошко и тихонько потопал по нему, так как не помнил, открывается ли оно внутрь или наружу. Оно сразу же открылось внутрь, и хемуль, окутанный снежным облаком, свалился на кучу разного домашнего скарба, который муми-тролли снесли на чердак на хранение.

Хемуль был крайне раздосадован, он к тому же не очень хорошо помнил, куда он положил свои желтые варежки. А это были его любимые варежки.

Хемуль протопал вниз по лестнице, распахнул дверь и закричал сердитым голосом: «Скоро Рождество! Надоели вы мне со своим спаньем, Рождество может наступить в любую минуту!»

Семейство муми-троллей, как всегда, погрузилось в зимнюю спячку. Они спали уже не один месяц и собирались проспать до самой весны. Тихонько покачиваясь в ласковых объятьях сна, они плыли сквозь долгий, нескончаемый летний полдень. Вдруг что-то тревожное и холодное нарушило сладкий сон Муми-тролля. И кто-то стаскивал с него одеяло и кричал, что ему надоели и что наступает Рождество.

— Уже весна… — пробормотал Муми-тролль.

— Какая весна?! — взорвался хемуль. — Рождество, понимаешь. Рождество. А я ничего не сделал, ничего не приготовил, и они в это время еще посылают меня вас откапывать. Варежки, наверное, пропали. И все носятся, как угорелые, и ничего не готово…

И хемуль протопал по лестнице и вылез через чердачное окошко.

— Мама, проснись, — испуганно зашептал Муми-тролль. — Случилось что-то ужасное. Они называют это Рождеством.

— Что ты имеешь в виду? — высунувшись из-под одеяла, спросила мама.

— Я точно не знаю, — ответил ее сын. — Но ничего не готово, и что-то пропало, и все носятся, как угорелые. Может, опять наводнение.

Он осторожно потряс фрекен Снорк и прошептал:

— Ты не пугайся, но говорят, произошло что-то страшное.

— Спокойствие, — сказал папа. — Только спокойствие.

И он пошел и завел часы, остановившиеся еще в октябре.

Ступая по мокрым следам хемуля, они поднялись на чердак и выбрались на крышу дома.

Небо было синее, как обычно, а потому об извержении вулкана на этот раз не могло быть и речи. Но всю долину завалило мокрой ватой — и горы, и деревья, и реку, и всю крышу. И было очень холодно, даже холоднее, чем в апреле.

— Это и есть твое Рождество? — удивился папа. Он набрал полную лапу ваты и принялся ее разглядывать. — Интересно, — сказал он, — интересно, она выросла прямо из земли? Или свалилась с неба? Если она падает вся сразу, то это, должно быть, очень неприятно.

— Но папа, это же снег, — сказал Муми-тролль. — Я знаю, это снег, и он не падает сразу весь.

— Неужели? — изумился папа. — Но все равно это неприятно.

Мимо на финских санях проезжала тетушка хемуля с елкой.

— А, проснулись наконец-то, — сказала она, почти не глядя в их сторону. — Не забудьте про елку, пока не стемнело.

— Но зачем… — начал было Муми-папа.

— Мне сейчас не до вас, — бросила через плечо тетушка и укатила.

— Пока не стемнело, — прошептала фрекен Снорк. — Она сказала, пока не стемнело. Самое страшное произойдет вечером…

— По-видимому, для того, чтобы избежать опасности, необходимо приготовить елку, — размышлял папа. — Ничего не понимаю…

— И я тоже, — покорно промолвила мама. — Но все-таки повяжите на шею шарфики, когда пойдете за елкой. А я пока постараюсь затопить печку.

Несмотря на грозящую им опасность, свои елки папа решил не трогать, потому что он их берег. Поэтому они перелезли через Гафсин забор и выбрали себе большую ель, которая Гафсе все равно бы не пригодилась.

— Ты думаешь, нам нужно будет под ней спрятаться? — с сомнением произнес Муми-тролль.

— Не знаю, — сказал папа, продолжая орудовать топором. — Я совершенно ничего не понимаю.

Они дошли уже почти до самой реки, как вдруг увидели Гафсу, которая неслась им навстречу, прижимая к груди кучу разных кульков и пакетов.

Раскрасневшаяся и необычайно возбужденная, она, к счастью, не узнала свою елку.

— Шум и давка! — закричала Гафса. — Невоспитанным ежам вообще не следовало бы разрешать… И я уже только что говорила, что это стыд и срам…

— А елка… — сказал Муми-папа, в отчаянии вцепившись в ее меховой воротник. — Что делают с елкой?

— Елка… — машинально повторила Гафса. — Елка? О, какой ужас! Нет, я этого не вынесу… Ведь мне еще ее наряжать… Я же не успею…

Пакеты ее попадали на снег, шапка съехала на глаза, и она чуть не разрыдалась в истерике.

Муми-папа покачал головой и снова поднял елку.

А мама тем временем убрала с веранды снег, достала спасательные пояса и аспирин, папино ружье и грелки. Ведь могло произойти все что угодно.

В гостиной на самом краешке дивана сидел крошечный кнютт и пил чай. Мама увидела его в снегу под верандой, и он показался ей таким жалким и несчастным, что она пригласила его в дом.

— Вот она, елка, — сказал Муми-папа. — Теперь бы еще выяснить, что с ней делать. Гафса считает, что ее нужно наряжать.

— Таких больших нарядов не бывает, — озабоченно сказала мама. — Что Гафса хотела этим сказать?

— Какая она красивая! — воскликнул крошка Кнютт и от смущения выпил до дна всю чашку. Он тотчас пожалел, что привлек к себе внимание, и сидел как на иголках.

— Ты не знаешь, как наряжают елку? — спросила фрекен Снорк.

Кнютт ужасно покраснел и прошептал:

— Красивыми вещами. Чтобы было как можно красивее. Так я слышал. — И сгорая от смущения, он закрыл лапками мордочку, опрокинул чашку и исчез за дверями веранды.

— А теперь немножко помолчите, я подумаю, — сказал Муми-папа. — Если надо, чтобы елка стала как можно красивее, то значит, речь идет не о том, чтобы прятаться под ней от Рождества, а о том, чтобы его задобрить. Я, кажется, начинаю понимать, в чем здесь дело.

Они тут же вынесли елку во двор и надежно установили ее в снегу. А затем принялись обвешивать ее сверху донизу всевозможными украшениями.

Они украсили ее ракушками с цветочной клумбы и жемчужным ожерельем фрекен Снорк. Они сняли с люстры хрустальные подвески и развесили их на ветках, а на верхушку водрузили красную розу из шелка, которую подарил папа Муми-маме.

Все несли все самое красивое, чтобы умилостивить это непостижимое и грозное Рождество.

Когда елка была уже наряжена, мимо снова проехала тетушка хемуля на своих финских санях. Теперь она направлялась в противоположную сторону, и, казалось, она торопится еще больше, если это вообще было возможно.

— Поглядите на елку, — крикнул ей Муми-тролль.

— О, Господи! — воскликнула тетушка. — Впрочем, вы же всегда были с причудами. Однако я тороплюсь… Нужно приготовить рождественский ужин.

— Ужин? — изумился Муми-тролль. — Что, Рождество тоже ужинает?..

— А вы что же, полагаете, можно обойтись без рождественского ужина, — немного раздраженно сказала она и укатила вниз по склону.

Весь остаток дня мама ни на минуту не присела. И не успело стемнеть, как рождественский ужин был готов, угощение стояло под елкой, разложенное по маленьким чашечкам. Здесь были и сок, и простокваша, и черничный пирог, и гоголь-моголь, и прочие любимые муми-троллями лакомства.

— Как вы думаете. Рождество очень голодно? — забеспокоилась мама.

— Едва ли больше, чем я, — с тоскою в голосе сказал папа. Чуть ли не с головой закутавшись в одеяло, он сидел на снегу и терпеливо мерз. Но простые смертные должны смириться перед грозными силами природы.

По всей долине в окошках загорались свечи. Загорелись свечки и под деревьями, и в каждом гнезде на ветвях, а по снегу засновали туда и обратно трепещущие огоньки. Муми-тролль взглянул на своего папу.

— Да, конечно, — кивнул папа. — На всякий случай.

И Муми-тролль пошел в дом и собрал все свечки, какие только смог найти.

Он воткнул их в снег, окружив ими елку, и стал осторожно зажигать одну за другой, пока все они не загорелись, чтобы умерить гнев Рождества. Постепенно всякое движение в долине прекратилось: наверное, все разошлись по домам и теперь сидели и ждали, когда нагрянет беда. Лишь одинокая тень еще блуждала среди деревьев. Это был хемуль.

— Эй, — окликнул его Муми-тролль. — Долго еще ждать?

— Не мешайте, — проворчал хемуль, уткнувшись в длинный список, в котором почти все было вычеркнуто.

Он уселся возле одной из свечей и принялся что-то подсчитывать.

— Мама, папа, Гафса, — бормотал он. — Двоюродные братья, сестры… старший ежик… младшие перебьются. Снифф мне в прошлом году ничего не подарил. Миса и Хомса, тетя… с ума можно сойти.

— От чего? — испуганно спросила фрекен Снорк. — С ними что-нибудь случилось?

— Подарки! — завопил хемуль. — С каждым годом все больше и больше подарков!

Он что-то отметил в своем списке корявым крестиком и побрел дальше.

— Обожди! — закричал Муми-тролль. — Объясни нам… А твои варежки…

Но хемуль исчез в темноте, исчез, как и все остальные обитатели долины, так перепуганные приходом Рождества.

И тогда все тихонько, стараясь не шуметь, зашли в дом, чтобы подыскать подарки. Папа выбрал свою лучшую блесну, хранившуюся в очень красивой коробочке. «Рождеству» — написал он на коробочке и положил ее под елку. Фрекен Снорк сняла свое кольцо и, тихонько вздыхая, завернула в шелковую бумагу.

А мама открыла свой заветный ящик и достала книжку с цветными картинками, единственную книжку с цветными картинками во всей Муми-долине.

То, что упаковал Муми-тролль, было настолько личным и интимным, что никому не было дозволено взглянуть на эту вещь. Даже потом, уже весной, он никому не сказал, что это был за подарок.

Потом все уселись на снег и приготовились к самому худшему.

Время шло, но ничего не происходило. Лишь крошка Кнютт появился из-за сарая, тот, что пил у них чай. С ним пришли его родственники и их друзья — все, как один, маленькие, серенькие, жалкие и продрогшие.

— С Рождеством вас, — робко прошептал Кнютт.

— Впервые слышу, чтобы с Рождеством поздравляли, — сказал папа. — Ты что же, совсем его не боишься? А вдруг оно придет?

— Да ведь оно уже здесь — пробормотал Кнютт, усаживаясь на снег. — Можно посмотреть? У вас такая чудесная елка…

— И такое угощение, — мечтательно добавил один из родственников.

— И настоящие подарки, — сказал другой родственник.

— Я всю жизнь мечтал посмотреть на все это вблизи, — со вздохом закончил Кнютт.

Все замолчали. Ночь была тихая и безветренная, и свечи горели ровным пламенем. Кнютт и его родственники, затаив дыхание, восторженно смотрели на подарки и рождественский ужин. И восхищение их было так велико, что мама в конце концов не выдержала и, пододвинувшись поближе к папе, прошептала:

— Как ты думаешь, а?

— Да, но а вдруг… — возразил папа.

— Ничего, — сказал Муми-тролль. — Если Рождество рассердится, убежим на веранду. И он повернулся к Кнютту и сказал:

— Берите, пожалуйста, это все вам. Кнютт не верил своим ушам. Он осторожно приблизился к елке, и следом за ним с восторженно подрагивающими усами потянулась вереница родственников и друзей.

У них никогда еще не было своего собственного Рождества.

— Теперь нам лучше отсюда убраться, — встревожился Муми-папа.

Они на цыпочках взбежали на веранду и спрятались под стол.

Но ничего страшного не произошло.

Немного осмелев, они посмотрели в окно. Вокруг елки сидели кнютты, они ели, пили, рассматривали подарки, и им было весело, как никогда. Потом они забрались на елку и прикрепили к веткам горящие свечи.

— А на верхушке, наверное, должна быть звезда, — обратился к Кнютту его дядя.

— Ты так считаешь? — сказал Кнютт, задумчиво глядя на мамину шелковую розу. — Какая разница, если сама идея верна…

— Надо было достать еще и звезду, — прошептала Муми-мама. — Но это же невозможно! — И они посмотрели на небо, такое далекое и черное, все усыпанное звездами, которых было в тысячу раз больше, чем летом. А самая большая висела прямо над их елкой.

— Что-то спать хочется, — сказала Муми-мама. — И я устала ото всех этих загадок. Тем более, что ничего страшного не происходит.

— Я, например, уже не боюсь Рождества, — заявил Муми-тролль. — Наверное, Гафса и хемуль с тетушкой что-нибудь не так поняли.

Они положили желтые варежки хемуля на перила веранды, чтобы он сразу их увидел, и отправились досыпать и дожидаться весны.

Content

Туве Янссон
Дитя-невидимка

Весенняя песня

Ужасная история

Филифьонка в ожидании катастрофы

История о последнем на свете драконе

Хемуль, который любил тишину

Дитя-невидимка

Тайна хатифнаттов

Седрик

Елка