Дмитрий Стрешнев

Мыши

ОДИН САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ ЗА ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ ДО НАЧАЛА РОКОВЫХ СОБЫТИЙ

Перед казенным зданием грубой советской постройки блестела лакированными телами стая дорогих автомашин, одна — четырехглазый "Мерс" с номером 777 ок 77 — такой в автоинспекции стоит не меньше половины штуки баксов. Даже без комментариев прессы было ясно, что внутри происходит что-то серьезное.

Внутри по коридору текла черная икра плащей и пальто: сентябрь в этом году был прохладный. Впереди всех шел молодой человек с лицом, одухотворенным революционным безумием, который громко говорил — и вместе с эхом между стенами металось:

— Новая оригинальная концепция интерьера, в пространство которого вольется панорама окружающего мира… Органичное сочетание металла и стекла закольцует пространство эстетикой хай-тека… Легкий слог архитектурного языка… Хрустальные конусы фонтанов…

Это был, ясное дело, то ли дизайнер, то ли архитектор — на лбу у него не написано. Говорил он, не останавливаясь, красиво, словно сыпал стихами на иностранном языке. От пахнущих загадочным иноземным туманом слов безликие стены эпохи развитого социализма на глазах покрывались туберкулезной плесенью, а наполненные бледным светом плафоны смотрелись тоскливее, чем обычно.

Когда дизайнер-архитектор на мгновение задерживался, все прочие тоже послушно останавливались, а потом так же поспешно срывались вслед за ним дальше по длинному коридору. Эхо летело далеко впереди породившего его жизнерадостного голоса и резонировало в гулких покинутых помещениях. Но в одном из этих помещений, загроможденных пустыми клетками и неуклюжими научными приборами, можно было совершенно неожиданно обнаружить двух живых существ: человека и обезьяну. Обезьяна вела себя, как и полагается обезьяне: вертела головой, строила гримасы и совала в рот всё, до чего могла дотянуться. Короче, обезьянничала. Человек — обладатель безобидного лица технического интеллигента, немного подправленного воинственным седым ежиком, — меланхолично листал бумаги, испорченные дрянным почерком и каракулями формул, а некоторые разглядывал, держа далеко от глаз на вытянутой руке, что свидетельствовало о проблемах со зрением. Время от времени он тянул за поводок, одергивая чересчур распоясавшуюся обезьяну.

На первый взгляд картина напоминала идиллические кадры из старого кинофильма о счастливой, наполненной творчеством судьбе научных работников. Но вялый размагниченный взгляд и нарочито изломанная поза, в которой находился сидящий на стуле, ясно говорили: что-то здесь не так. Нет, решительно нет! Приятеля обезьяны я никак бы не назвал счастливым.

Неизвестно, сколько уже сидел так означенный человек, бесцельно перебирая бумаги, и неизвестно, сколько он бы еще просидел, маясь этим занятием, если бы не открылась дверь и не вошел еще один такой же невзрачный представитель научного племени. Судя по тому, что его тело покрывала всего лишь клетчатая рубашка, на улицу он не выходил, а бродил где-то внутри, по коридорам. Ясное дело, шпионил. Сразу с порога он сказал, кривя в интеллигентской усмешечке тонкие губы и показывая непонятно куда сощуренными зеленоватыми глазами:

— Всё. Хана генетике. Там уже ходят эти, с мобильниками… Правильные слухи были, что дирекция всё приватизировала и продала под офисы и ресторан… — его глаза задержались на обезьяне, и он тут же пошутил:- Не хочешь узнать, есть у них макаки-резус в меню? Торганем!..

— Науке не может настать хана, — отозвался меланхолический человек и сильно дернул за ремешок обезьяну, пытавшуюся схватить лежащие на краю стола очки.

— Не знаю, не знаю, — возразил другой с веселой злостью. — Мне тут рассказали про одного директора банка, которого сняли за то, что не выдал кредит нужным людям, как велели. А он всего-то заикнулся: мол, надо решение правления… Пятнадцать миллионов рублей! Где уж тут денег на науку взять!..

Расплывчатое эхо голосов вдруг вынырнуло совсем близко.

— Вот они, идут! Уже здесь… Между прочим, вчера меня шпана на улице обозвала ботаником. Такое, значит, у них теперь прозвище для таких, как мы.

— Неважно, — сказал сидящий и отобрал у обезьяны очки, которые она всё-таки схватила (обезьяна сделала гадкое лицо и обиженно запричитала).-Неважно: ботаник, Архимед, Имхотеп… Всё равно любая цивилизация живет под знаком "пи", и никто никогда не сможет отменить соотношение, по которому размах рук нашего тела на три процента превышает его рост…

— Да хватит, перестань! — перебил его вошедший. — Такие психи, как мы, уже не в моде… Кстати, чего я, собственно, здесь торчу? Ничего хорошего ждать явно не приходится.

Он надел вполне еще приличный плащ, хотя и здорово не ладящий с неформальным профилем времени, и сказал с допустимой завистью:

— У тебя хоть машина есть. Будешь частным извозом заниматься. Агаланов языки знает, а Кловер вообще еврей. Все вы как-нибудь устроитесь. А мне куда?.. Ну, пока, встретимся на свалке истории!

— Скорее, просто на свалке… — пробормотал сидящий, не подозревая, насколько он был близок в этот момент к истине.

Уже взявшись за дверную ручку, уходящий сказал напоследок быстрым шепотом:

— Подлецы всегда в выигрыше!

В вырезе двери, которую он затем открыл, неожиданно оказалась толпа, покорно внимающая возвышенно-страстному голосу:

— Лестницы должны стать светоносным элементом интерьера! При этом вектор будет направлен от демонстративного техницизма к образной грациозности форм!.. Наиболее радикально в этом смысле прозвучит холл первого этажа…

Взгляд пророка контуров нового мира случайно залетел в комнату и обреченно заметался в ловушке из незатейливых прямых углов. Спасаясь от этого зрелища, дизайнер-архитектор бросился дальше по коридору, увлекая за собой слушателей. Но увлек не всех. Отделившийся от прочих крепкий мужчина в сером костюме задержался и встал в косяке распахнутой двери. Это был директор института Прыгунов.

— Иван Алексеевич, Арнольд Андреевич, вы что тут сидите? — спросил он с откровенным подозрением в голосе. — Всем же сказали, что сегодня можно не приходить.

— Я на минутку, личные вещи забрать, — пробормотал тот, что собирался уйти (это его звали Иваном Алексеевичем), и поспешно протиснулся мимо серого костюма наружу.

— Ну а вы, господин Цаплин? — спросил Прыгунов, ступив внутрь помещения, но на всякий случай остановившись на благоразумном расстоянии от обезьяны. — Вы разве не читали приказ?

— Приказ о погублении науки, — криво усмехнулся названный Цаплиным.

— Не паникуйте. Вашу лабораторию временно переведут в другое помещение, только и всего.

— Вы меня обманываете. В газете ясно написали: "Институт идет с молотка". Это погубит отечественную генетику…

— А! — махнул рукой серый и вздохнул даже как будто с сожалением. — Все и без того уже за бугром.

— Не врите. Агаланов здесь, и даже Кловер еще здесь…

В двери появилось новое лицо. Это был один из тех, "с мобильниками", согласно социальной характеристике Ивана Алексеевича.

— Леньчик, я тебя потерял, ты где?

— Так… Дела были. Иду, — сказал Прыгунов.

Но тот уже увидел обезьяну.

— Какая зверюшка!

И пошутил, подойдя к столу и с развязным любопытством наклонясь над животным:

— Не плюшевая?

Внезапно обезьяна заорала так пронзительно, что любопытствующий вздрогнул и отшатнулся.

— Она что, психованная?

Обезьяна и в самом деле отчего-то очень расстроилась: прыгнула на руки к человеку, который держал ее поводок, и о котором мы уже знаем, что его зовут Арнольдом Андреевичем Цаплиным, и оттуда продолжала орать, озираясь и скаля зубы.

— Что это она? — повторил "мобильник", неприятно задетый таким поведением тупого животного.

— Очевидно, рефлекс профессора Инге-Вечтомова, — сказал ученый.

— Как это?

— Этой барышне привита чувствительность к чужим эмоциям, — объяснил Цаплин, поглаживая обезьяну по спине, отчего та понемногу начала успокаиваться. — Так называемые генетические подвижные элементы… Впрочем, надо бы проще… Животное реагирует на постороннее биополе. Особенно болезненно воспринимает ненависть… дурные намерения…

"Мобильник" натужно засмеялся.

— Фуфло какое-то, товарищ ученый.

— Это наука, — тускло сказал тот, что с обезьяной.

— Значит, фуфло наука ваша.

Приятель обезьяны не отозвался и продолжал молча горбиться на стуле.

— Ладно, Леньчик, пошли, — сказал тот, что обозвал науку фуфлом, вернув своему голосу прежнюю сочную звучность.

Прыгунов поспешно направился следом, скороговоркой пообещав:

— Не волнуйтесь, Арнольд Андреевич, всё будет в порядке.

Цаплин услышал, как уже за дверью здоровый, жизнерадостный голос того, что с мобильником, сказал:

— Чего ты расшаркался перед этими мышами? Давай бегом отсюда, двинем скорей в "Империю", а то меня от этой тоски уже тошнит!..

— Расшаркался… — почти беззвучно повторил тот, что остался в комнате снова вдвоем с обезьяной, — перед… мышами…

Самое удивительное, что в этот момент он действительно увидел мышь. Не благородную лабораторную белую мышку, а настоящую дикую, серую. Она кралась вдоль плинтуса, делая временами короткие перебежки.

1

Восемь месяцев спустя двое совершенно не связанных с описанными выше событиями братков: Александр Ялов по кличке Мотня и Матвей Чекунков по кличке Чекан — и не просто братков, а крутых (и попробуй кто-нибудь им в этом возразить!) — ехали на иномарке неразличимой принадлежности, но, разумеется, черного устрашающего цвета. Мотня и Чекан были бойцами бригады Коляна. Не того Коляна Груздя, которого менты замели в погонах полковника на тачке с депутатскими номерами, а Коляна Самары, который засушил уши Косого и носил с собой вроде амулетов.

Они возвращались с "разъяснительной работы": ездили выбивать должок с зажравшегося подпольного водочного фабриканта, и теперь обретались в хорошем настроении, гордые собой. Недолгого мужского разговора вполне хватило, чтобы щемила признал, кто в районе хозяин, и согласился выложить бабки. В знак, что зла на него не держат, Мотня и Чекан прихватили с собой в качестве сувениров две бутылки "Праздничной" и одну "Голубого топаза".

По дороге Мотня рассказывал свои любимые истории:

— …Аккумулятор сдох, падла. Гляжу: лоховская тачка стоит. Натурально, подъехал, фомкой поддел, аккумулятор приватизировал. Тут какой-то куль выскакивает…

Про куля Мотне дорассказать не удалось. В этот момент они как раз подъехали к пересечению, где висел унизительный для водителя треугольный знак, требующий уступить дорогу. Впрочем, знаки Мотня в упор не видел, очевидно таким образом было устроено его зрение. Поэтому он очень оскорбился, когда поперек траектории их с Чеканом авто пролетел допотопный "Москвич" бирюзового цвета. Даже не то чтобы пролетел, а нагло проехал. Мотне пришлось прижать тормоз, отчего у него в желудке забурлил злобный кипяток, а с языка привычно слетели несколько слов, которые приводить здесь совсем не обязательно. Когда свернули за "Москвичом", он прибавил газку.

— Ты чё? — спросил Чекан.

— Козла проучу.

— А… — равнодушно отозвался Чекан.

Их машина легко нагнала бирюзового урода.

— Цвет у него… — заметил Чекан и обрисовал, какой именно цвет.

Обойдя "Москвича" на корпус, Мотня бросил машину вправо, круто подрезая, и нажал на тормоз. Бирюзовый завизжал своими колодками и накладками, но Мотня — то ли от злобы, то ли не повезло — плохо рассчитал. Глухой удар сообщил, что просто попугать козла не получилось.

Разразившись поминанием самых разных матерей, Мотня впедалил тормоз уже со всей силой. Движение прекратилось.

Не отличавшийся большим умом Чекан заметил:

— Похоже, он в нас въ…ся, — чем еще больше разозлил Мотню.

— Щас я козла урою! — пообещал он Чекану и самому себе и вылез наружу, разминая плечевые мускулы. Чекан тоже вылез — развлечься.

Внутри "Москвича" сидел слизняк-интеллигент в очках, явно обалдевший от того, что произошло за последние сорок секунд. При виде растерянно моргающих гляделок, седого ежика и длинных пальцев, бесполезно лапающих руль, к злобе в душе у Мотни добавилась пронзительная жалость к самому себе: надо же случиться, чтобы такая тля испортила настроение в удачный день! С этим бутербродом чувств он распахнул дверь "Москвича" и легко вытащил козла наружу.

Попутно он не забыл посмотреть, какой урон придурок в очках нанес их тачке, и вполне удовлетворился увиденным. Было ясно, что обошлось царапинами на бампере. На дороге всегда выигрывает тот, у кого бампер выше. А вот "Москвич" себе морду помял, и фаре полный кирдык.

Вытащенный очкарик заозирался, непонятно чего ища, но с другой стороны стоял Чекан. Редкие автомашины проезжали мимо, не останавливаясь.

— Ты куда смотрел, козел? — сказал Мотня, соображая, что делать с недоноском. Было ясно, что бить такого — только себя унижать.

Очкарик запетюкал что-то о правилах дорожного движения, но Мотня не собирался слушать эту собачью чушь.

— Еще очки нацепил! — сказал он.

Хозяин "Москвича" затрепыхался, но Чекан сзади придержал его за руки.

Мотня снял с интеллигентского носа очки, посмотрел их на свет и скривился.

— Плохие очки. Сделай себе другие, чтобы лучше видеть.

Сложил дужки, положил очки на асфальт и аккуратно раздавил ногой.

— Ты нам тачку испортил. Чем будешь платить?

Чекан покрепче ухватил брыкающегося козла, а Мотня быстро обыскал карманы.

— "Научный работник…"-задумчиво прочитал он, раскрыв удостоверение. — Дача есть? Ну уж квартира точно есть…

Козел попытался возмутиться, но пальцы веером тут же оказались у его глаз

— Ты что — рамсы попутал? Не понял, с кем базаришь?

Взгляд Мотни проник в салон "Москвича", где лежало какое-то барахло. Некоторое время алчность и подлость сражались в нем с ленью, но в конце концов два чувства оказались сильнее, чем одно.

— Подержи его, Чекан, я в машине пошмонаю.

В салоне оказались тряпки, старый чайник, электрическая плитка, коробка со стеклянной посудой вроде бутылок с кривым горлом и рюмок без ножек. "Импортные, — подумал Мотня, но тут же вспомнил школу. — Не, пробирки-х. рки".

На всякий случай обтерев пальцы о сиденье "Москвича", он вылез на воздух.

— Ты в багажнике глянь, — посоветовал Чекан. Иногда его вдруг пробивало на дельные мысли. — Может там фонарь или лопатка.

Козел при этих словах заметно занервничал и обозвал их с Чеканом грабителями, что укрепило Мотню в решении. Он открыл крышку багажника, и вдруг Чекан услышал, как его кореш произнес с непонятным настроением:

— Ешкин кот!

— Че там, пацан?

Рот у Мотни разъехался на обе щеки.

Он вынул из багажника и показал Чекану клетку, похожую на птичью, а Чекан, приглядевшись, различил в ней серых зверьков.

— Это че у тебя? Мыши?

Водила "Москвича" сделал вид, что не будет отвечать, но после того, как Чекан его слегка тряхнул, признался:

— Подопытные животные.

— Мыши что ли? Смотри, Чекан, мыши!

— Отвезем их Мурзику, — высказал Чекан еще одну дельную мысль.

— Верно!

Документы недавнего очкарика Мотня засунул к себе в карман.

— Ладно, мужик, с тобой потом поговорим. Айда, Чекан!

Чекан отпустил придурка, который больше не рыпался. Оба снова сели в тачку, и Мотня прижал газ. После разминки с козлом настроение улучшилось, захотелось перекусить. Они с Чеканом были не из "бройлеров", то есть не из тех одержимых пацанов, которые не пьют, не курят, а только качаются до охренения.

В зеркало заднего вида Мотня время от времени поглядывал на клетку со зверьками, поставленную на заднее сиденье.

— Махнем ко мне? Пивка задубасим. И Мурзика порадуем.

— Махнем, — согласился Чекан, заслуженный халявщик.

Подъехали к дому, поднялись на пятый.

— Мурзик, ты где? Иди сюда! Закуска явилась!

Из глубины квартиры явился кот Мурзик с бакенбардами и с хвостом, как у енота, приветствуя вошедших традиционным "мяу". Мотня сразу растрогался.

— Мурзик, ах ты, паршивец!

Поставил клетку на пол, и они с Чеканом уставились на животных, ощущая, как радостно замирает сердце, словно в детстве в зоопарке.

Мурзик заинтересовался серыми в клетке, приблизился напряженной охотничьей походкой. Мыши засуетились и к восторгу зрителей запищали.

— Ну, блин, сейчас будет! — прошептал Мотня.

Но тут произошло непонятное. Мурзик вдруг зашипел, чесанул от клетки и пропал в комнате.

— Мурзик! Мурзик! — всполошился Мотня, пошел его искать.

Мурзик забился под кровать, и сколько Мотня и Чекан ни звали его, не хотел вылезать. Попытались вытащить силой — заорал, стал цепляться за всё, что попало, когтями.

— Они, падлы, с ним что-то сделали! — сказал Мотня Чекану. — Утоплю я их теперь!

Мотня и Чекан направились обратно к клетке.

— Не, пацан, что-то они с ним сделали! Ты видал, как они суетились?.. Гляди, они ноги делают!..

Пока Мотня и Чекан общались с котом, мыши ухитрились открыть дверцу и разбегались из клетки во все стороны.

— Лови их! — завопил Мотня, заметался по прихожей, шарахаясь об стены, вешалку и Чекана. — Дави!..

Они запрыгали, грохая подошвами по полу. Двух мышей сумели раздавить, остальные смылись.

— Ну ты, придурок! — набросился Мотня на Чекана. — "Свезем!.. Мурзика порадуем!.." Теперь из-за тебя мышей полно в доме!

— Ничего. Мурзик переловит.

— А если не переловит? Если они его сожрут? Видал, как он от них дунул?

— Купи мышеловку. А я бы мышек оставил. Для уюта. Сидишь вечером, пьёшь чай, а где-то мышка: хрум-хрум… Вроде сверчка.

Мотня немного успокоился, только дышал громко — так с ним случалось, когда чувствовал себя немного дураком. Но кто сейчас-то был виноват, скажите, а?

— Ладно, Чекан, купишь мне мышеловку.

— Две куплю! — пообещал Чекан.

Вот жмот, нет чтобы для красоты сказать: "сто" или хотя бы: "десять"!

— Ладно, забыли. Давай выпьем-закусим. У меня от этих волнений аппетит разыгрался зверский.

У Чекана, понятно, разыгрался тоже.

— А то! Давно пора червяка замочить.

— Сейчас сделаем! Жалко, хавать очень хочется, а то бы отбивные разморозил.

Мотня любил готовить. Вообще был хозяйственный. В кухне у него валялась целая библиотека из книг по этому делу. Чекан подобрал одну и прочитал:

— "Грёбаная кулинария"…

— Не "грёбаная", а "грибная", придурок!

— Это я шучу, — ухмыльнулся Чекан.

— Ну, ладно! Сейчас по-быстрому сосисочек напустим…

— У тебя какие-нибудь молочные, в презервативах… — прикинулся аристократом Чекан.

— Ты что, пацан! Натуральные говяжьи, в бараньем чреве!

Пока сосиски кипели, пиво, помидоры с огурцами и остальное отнесли в комнату, где Мотня клево расставил всё на низком столе. Чекан почувствовал себя словно в хорошем ресторане, где был один раз, когда всей бригадой обмывали мочиловку Косого.

Мотня налил себе в кружку "5 лет Обручевскому району", Чекану — в другую, без надписи.

— Ну, за удачный день сегодня.

За окном солнце садилось в кратер из облаков. Небо сразу поскучнело и потускнело. Включили лампу. Заодно включили телевизор. В нем крутили кино про ихних заокеанских братков.

— Много у них разговаривают, — заметил Мотня. — Пока кого-нибудь замочат, на тыщу баксов наговорят.

— Наверное у них язык такой, — предположил Чекан. — Располагает к разговорам.

— Да нет, — разъяснил Мотня. — Просто в кино всё туфта. Вон, гляди, лысому ломом дали по балде, а он опять прыгает, как новый.

— Фуфло! — согласился Чекан.

— Ну, давай еще пивка задубасим. Это у них там общество потребления, а у нас общество употребления…

Но не успели они сделать еще по паре глотков, как с кухни послышался буравящий душу скрип, а затем растрепанный жестяной грохот. Мотня побежал в кухню, а Чекан остался допивать пиво.

Мотня вернулся озадаченный.

— Ничего не понимаю. Ящик из тубмы сам выполз и упал…

— Что там лежит-то у тебя?

— Да хрень всякая: проволока, гвозди, провода…

— Может, дом покосило?

— Тогда бы и другие ящики поехали, чудило!

— Значит, Филиппыч. У меня у тетки в доме живет Филиппыч. Она ему сахарок кладет, чтобы был добрей. Потому что, когда Филиппыч рассердится — всё вверх дном переворачивает. Никого не видно, а посуда с полки так и летит.

Мотня хмыкнул.

— Это ты кина насмотрелся.

— Да пошел ты! Мне тетка сама рассказывала! А общаться с ним надо ласково. Особенно если что-нибудь пропадет с ясного места, и никак найти нельзя. Значит, Филиппыч сбондил. Тогда надо сказать: "Филиппыч, забавник, поди поешь каши, отдай вещи наши". И через полчаса — хоп! — всё снова на месте. А если начать базар на забор мазать, то стремно будет… Еще он зеркало не любит…

— Я мочиловку Косого прошел, там стрельбы было — до неба. Во где стремно было, понял?

— Понял, — кивнул Чекан, потянувшись то ли к сосискам, то ли к пиву, то ли к тому и другому. Но не дотянулся.

Где-то затрещало, свет погас, телевизор потух. Комнату заполнили молчаливые сумерки.

Мотня отвратительно выругался.

— Монтеры наши, туда и так их!

— Позор двадцатого века, — констатировал Чекан.

Поскольку уже довольно сильно стемнело, Мотня взял зажигалку и, освещая себе дорогу ее слабым огнем, отправился к входной двери. В прихожей он бесполезно пощелкал выключателем и снова страшно выругался.

Вернулся он уже менее злой, потому что сильно удивленный.

— Хрень какая-то. Все предохранители сразу повыбивало. Включаю — снова вырубает. Не видал такого.

— Может в доме что-то?

— У соседей всё нормально, счетчики крутят, в натуре…

Большой палец Мотни чересчур нагрелся от зажигалки, которой он освещал себе окрестности. Громко матерясь, он затряс рукой, остужая ужаленную кожу. А когда кончил шипеть и рычать, оба приятеля услышали ровный шум водопада.

— Это ты воду на кухне включил? — спросил Мотня.

— Я пиво пил, — возразил Чекан.

— Тогда какая падла кран трогала?

На этот вопрос Чекан на всякий случай не отозвался, всё более убеждаясь в истинности теткиных рассказов.

Мотня постоял, соображая насчет "падлы".

— А может просто кран лажёвый — потек, — высказал он логичное предположение, но на всякий случай произнес магическую фразу:-Если кого найду — урою!

Снова осветив пространство прыгающим огнем зажигалки, он отправился на кухню. Из крана хлестало, как из петергофского фонтана.

"Интересно, горячая течет или холодная?" — почему-то зашевелилась в голове мысль.

Но как только он взялся за кран, сверху на шею упало что-то легкое, змеящееся.

"Провод какой-то", — успел подумать Мотня, брезгливо хватаясь за него другой рукой.

Чекан сидел и слушал шум льющейся воды, пока не почувствовал себя немного идиотом. Он слышал грохот табуретки, о которую хряпнулся головой упавший Мотня, но и предположить не мог, что его кореш валяется на полу, а списал всё на малогабаритность наших кухонь и плохую видимость.

"Табуретку сбил, бегемот!"

В конце концов в душе у Чекана стали ползать беспокойные тараканы.

— Мотня! Ты что там, копыта отбросил? — громко сказал он, думая, что шутит.

Никто не отзывался; табуретки больше не падали. Чекан понял: хочешь, не хочешь — придется оторваться от стула и пива и идти искать кореша.

Он стал шарить свою зажигалку, лежавшую возле тарелки. Зажигалки не было, хотя Чекан точно помнил, как два раза закуривал от нее. Он поднял тарелку, отчего лежавшая в ней вилка с нехорошим звоном упала на пол, и обшарил всё вокруг. Источник огня и света исчез. Не исключено, что зажигалка упала на пол — да где теперь в темноте найдешь!

Чекан почувствовал себя первобытным человеком, безоружным перед силами природы.

— Санёк! — воззвал он. — Кончай умника макарить! Из-за тебя зажигалку посеял!

Мотня продолжал загадочно молчать. У Чекана за воротник поползли мурашки, а на языке завертелось про кашу и про Филиппыча. Он встал и под играющий в кухне клекот воды осторожно двинулся сквозь темноту. Но только вышел в прихожую, как в соседней комнате страшно заорал кот. И тут же по стенам и по потолку загуляли бесшумные оранжевые отсветы.

"Горим!" — влетела в голову мысль и засела там как огромная заноза.

— Мотня, так твою! Пожар у тебя!

Чекан рванул на отсветы, вбежал в комнату и остолбенел. Струи огня на глазах разбегались по паркету, креслу и кровати, взлетали по занавескам.

— Салют Победы, мать-перемать, — пробормотал потрясенный Чекан.

Сорвал с кровати покрывало и стал топтать ногами огонь, но тут же занялось одеяло, да так бойко, словно было сделано из бумаги.

— Санёк! Вали сюда! Тут шухер полный!..

Покрывало под ногами Чекана не сдавалось, а в комнате становилось всё жарче и светлее.

"Поздно!.. — догадался Чекан. — Уже не затоптать!.."

— Мотня! Звони в пожарку! — завопил он и собрался уже сам бежать к телефону, но заметил валяющиеся возле огненного озера пузырьки и, ужаленный догадкой, поднял один и понюхал горлышко.

Запах был острый, огнеопасный, вроде ацетона или скипидара.

Хозяйственный он, блин, Мотня, полно всякой гадости в доме.

Чекан понял, что дело нечисто и пора линять. Может быть даже мимо телефона. Вопреки убеждению братвы, он был не полный дурак и допер, что с Мотней уже разобрались, и теперь не исключена его очередь.

В этот момент возле самого его уха раздался странный хрипловатый писк. Чекан очумело повернул голову и вывернул глаза. У него на плече оказалось маленькое существо величиной с мышь и на мышь похожее. Короче, вроде тех, что смылись из клетки. Существо уверенно стояло на задних лапках, а в передних держало наперевес, как шланг, белую, вроде как полихлорвиниловую, трубку (не иначе — из запасов того же домовитого Мотни). Трубка уходила куда-то вниз, но куда — Чекан разглядеть не успел. Обнаружив перед собой его нос, существо снова торжествующе-пискляво крикнуло — и тут же резиновым молотком Чекану ударило по ноздрям, а в сам нос будто кто-то бросил горсть мельчайших иголок, которые влетели в мозг, словно рой пуль, после чего в голове, как в сломанном телевизоре, погасло изображение. Лишенное чувств тело еще секунду стояло столбом, а потом обрушилось лицом в огонь, отчего в воздух взвились и запорхали по всей комнате огненные бабочки.

2

"…Пусть тот, кому захочется увидеть в театре весьма интересный и поучительный спектакль, повернется спиной к сцене и понаблюдает за публикой…"

Прежде чем перевернуть страницу, Алексей Комов высунул голову из красных "Жигулей", перепоясанных казенной синей лентой с надписью "Милиция". Короткая июньская ночь готовилась таять. В ее прозрачных сумерках можно было различить, как из обезображенных пожаром окон на пятом этаже вьется легкий седой дымок. В одной из этих черных пещер появился пожарный в громоздких запачканных доспехах с белыми полосками и что-то крикнул.

— Сейчас развеется… дышать чтобы… — невнятно донеслось оттуда.

Да длись бы это "сейчас" хоть сто лет, не жалко! Всё равно суетиться приходится больше, чем положено за такую зарплату.

Комов спрятался обратно в "Жигули" отвратительного колера и с наслаждением снова открыл книгу.

"…невероятно разнообразный характер восприятия и разная его степень раскроются здесь перед физиономистом, наблюдающим за публикой, лучше, чем где-либо в другом месте, даже лучше, чем в церкви, ибо там лицемерие прячется, а в театре оно может быть проявлено без всякого опасения…"

Недолго удалось кайфовать с Вагнером. Стук по жестяной крыше "Жигулей" рукой резкой, несентиментальной.

— Сыщик, вылезай! Твоя очередь париться! (один из спасателей, немного навеселе) Там двое, мы им уже не нужны.

Вагнер со вздохом положен на сиденье. Интересно, каким образом Петрович для казенной машины такой чехол надыбал: под тигровую шкуру?.. И почему — только на заднее сиденье?.. Впрочем, тут никакой великий сыщик не раскопает: логики в действиях Петровича никогда не было.

Алексей Комов махнул оперу и фотографу которые в стороне курили и точили лясы с пожарными.

По лестнице, по которой возвращалась ручейками вода, загнанная наверх брандспойтами, все трое (зовется солидно: следственная бригада) поднялись на пятый мимо мрачно гомонящих жильцов на темных площадках. Хорошо, что приезжать можно позже пожарных и спасателей, которым достаются главные плач, крики и ругань. И хорошо, что ночь, многие, повозбуждавшись, ушли снова спать.

Возле дверей злополучной квартиры, оберегая ее от мародеров, переминался участковый.

— Кто тут жил-то? — спросил Алексей без особых эмоций.

— Ялов Александр по кличке Мотня.

— А второй?

— Такую головешку разве различишь!

— А первую?

— Так соседи ж видели, как Мотня… Ялов, то есть, подъехал на своей машине. С приятелем был, по кличке Чекан.

— Стало быть, второй — Чекан?

— Стало быть.

Прибежал запыхавшийся стажер (бегал звонить родителям, чтобы заехали к нему, погуляли с собакой).

— Вот и я, Алексей Петрович, извините…

— Не сильно запыхался? Ну, пошли.

Комов набрал в грудь побольше служебного рвения, задержал дыхание и шагнул в квартиру.

Пожар и два трупа.

Ну, не самое ужасное.

Участковый пошел следом: скучно у двери груши околачивать.

— Вот этот скорее Мотня… то есть, Ялов. По комплекции похож, — сказал он, указывая на обугленную груду на полу в кухне. — А другой, там, в комнате, стало быть, Чекан.

Тоска…

— Пиво или водка?

— Водок было три, но все вроде как полные сгорели. Пива — двенадцать штук, из них пять не деформированы, значит, выпиты до пожара.

— Маловато для такого огня.

— Кто их знает, чем они здесь баловались…

Сопровождая свою прогулку таким вот пустым трепом, все трое прошлись по выеденной огнем квартире, светя фонариками, слегка морщась от нехорошего запаха сгоревшего жилища и осторожно переступая через разную дребедень. Судебный фотограф, как человек творческой профессии, молча жевал бутерброд, не принимая участия в низменных разговорах.

Когда подошли к окну — подышать — Комов с тоской посмотрел вниз, где в "Жигулях" ждало "Избранное" Вагнера.

— Вот еще что, — вспомнил участковый. — Соседка напротив видела, как перед пожаром Мотня на площадке что-то делал и матерился… Она даже хотела замечание сделать. У нее ведь дочка-школьница…

— Что именно делал?

— Можно спросить, здесь она еще, на работу пока рано.

— Сейчас выясним… Где опер? Куда делся?.. Ладно, стажера направим.

Комов крикнул:

— Михаил!

Тот явился, нос уже в саже.

— Давай, Михаил-архангел, чеши в квартиру…

— …номер сорок шесть, — вставил участковый.

— …и расспроси хозяйку…

— …Ирину Араповец, — снова заполнил пробел участковый.

— Узнай: что именно сгоревший гражданин Ялов делал накануне пожара на лестничной площадке?

Стажер исчез. Прогулка продолжилась.

— М-да… Следочков-то не осталось… — через некоторое время протянул участковый, будто соболезнуя.

— Песню знаете? — спросил Комов.

— Какую?

— "Ничто на Земле не проходит бесследно".

— Ну, то песня! — сказал участковый с превосходством философа.

Снова явился Михаил. Многозначительный, как любитель романтики, все еще мыслящий огромными категориями, такими как "тайна", "злой гений", "дедукция".

— Потрясающе, Алексей Петрович! У сгоревшего жильца пробки выбило за час до пожара. Все сразу.

— Ясно, — подвел итог участковый. — Испортилась проводка, зажгли свечу и по пьяни сгорели.

— Сначала надо понять, что и где замкнуло, — сказал Комов, тоскуя от необходимости всё объяснять этому увальню в погонах.

— Утюг какой-нибудь тайваньский… или скорее телевизор отечественный, — поправился участковый. — У меня у тещи на даче та-ак рванул!.. А может пожарные вырубили предохранители-то… — занялся он дедукцией.

— Пожарные сразу весь дом вырубают.

— Да знаю я, — слегка обиделся участковый. — Особенно если пена или порошок, позамыкает всё к едрене фене.

— В общем, посмотри, Михаил, что там у них с проводкой. Помнишь, как лектор говорил: следы — это материальные отображения на предметах признаков внешнего строения других материальных объектов, контактно взаимодействовавших с первыми…

Стажер, не дослушав, снова исчез; Комов продолжил прогулку.

М-да, крепко же умеют вбить в голову некоторые преподаватели… Криминалистическая диагностика… криминалистическая техника… определение сведущим лицом… Это я, стало быть, сведущее лицо, отметил Комов. И Михаил тоже — в какой-то мере сведущее… определение сущности какого-либо факта, явления, обстоятельства, свойства и состояния объекта, не связанного с отождествлением… и прочая, и прочая…

Появился Михаил с детской радостью на лице. Победитель. Царь горы.

— Нашел, Алексей Петрович.

— Что именно нашел?

У стажера на лице отразилось некоторое замешательство. Явно не мог понять, как объяснить.

— Причину нашел, — сказал он наконец.

Вслед за стажером они зашли в соседнюю комнату и остановились, шаря вокруг фонарями.

— Вот, — сказал Михаил. Почти упершись лбом в стену, он показал пальцем вниз. — Здесь по плинтусу шел провод к розетке… Видите?

Комов присел на корточки.

— И что?

— Вот здесь… посмотрите внимательней.

Комов увидел расчищенное студентом место, взял двумя пальцами обгоревшие медные жилы, похожие на обгорелые веточки, и поднес поближе к глазам. Обе они были аккуратно соединены довольно толстой проволочной перемычкой.

— Зачем это Мотня себе такое устроил? — удивился участковый, заглядывая через плечо.

— Боюсь, что это не Мотня, — отозвался стажер, нервно хихикая и бережно распихивая золу. — Видите эти головешки и крючки от вешалок? Здесь к стене был придвинут очень солидный шкаф. Ваш Мотня даже руку бы сюда не просунул.

— М-да… — протянул Комов озадаченно. — Поставил ты, Михаил, нам задачу.

Участковый молчал, судя по всему — тоже усиленно думал.

Алексей почувствовал, как его следовательский нюх понемногу просыпается. Прогулка обещала быть интереснее, чем рисовалось вначале.

— Надо же, какое дело… — наконец проговорил участковый, погрязнув в анализе и не находя спасительных аналогий в тещиной биографии.

— Ну-ка, давай, Михаил, повнимательней пошарь еще, — велел Комов, стирая сажу с пальцев. — Прощупай все проводочки, какие остались.

Послав стажера заниматься этой непрестижной работой, он обратился к участковому:

— Сделайте одолжение, опросите жильцов: кто-нибудь видел, как из квартиры или из подъезда выходили незнакомые люди?

— Понял! Будем искать.

Участковый ушел, а Комов снова прошелся по пепелищу, глядя по сторонам с гораздо большим интересом, чем прежде. Из-за этого ли интереса или из-за молочного света, уже заливавшего небо и напоминавшего о близком восходе, предметы в окружающем смрадном месиве смотрелись гораздо конкретнее. Начав какую-то деятельность, Алексей почувствовал некоторое моральное облегчение, хотя и понимал, что скорее всего это просто физкультура. Прыжки на месте, бег трусцой по кругу… Взгляд задержался на тонких металлических ребрах. На полу не замеченная ранее (да и хотел ли он что-нибудь раньше замечать-то?) валялась обгоревшая клетка. В такой обычно держат певчих птиц или мелких животных. Комов пошевелил ее ногой, и вдруг взгляд зацепился за нечто. Он поднял клетку и рассмотрел жестяной флажок на одном из прутьев. Инвентарный номер. Слава государству с его инвентарными номерами!

Комов поставил клетку на видное место, чтобы потом забрать с собой.

Через час картина проявилась следующая:

По всей квартире в нескольких местах были обнаружены тщательно исполненные замыкания в электропроводке, причем чтобы сделать некоторые, надо было ухитриться залезть в очень ограниченное пространство… точнее, в щели, в которые и кошка не пролезет. Рядом с Мотней оказался провод, проведенный зачем-то от разъема для электроплиты. При более внимательном осмотре обнаружилось, что на кран было пущена другая фаза из того же разъема. В комнате, где сгорел Чекан, нашелся взорвавшийся от огня балончик, похожий на те, что дамочки носят для самообороны. Также были обнаружены два тайника с пеплом зарубежных валют (судя по платиновым ниточкам) и один — с расплавившимися предметами из драгметаллов.

Для несчастного случая или выяснения отношений что-то слишком сложно. Групповое самоубийство двух пацанов? Не смешите меня… Баллончик зачем-то… Кто-то баловался, очевидно, баллончиком? Не сами же в себя они прыскали?.. Но вот странно: дверь-то заперта. На задвижку. Крепкая дверь, пожарные еле смогли взломать. И задвижка — просто понятие в данном случае. На самом деле это целый засов…

Значит, никто не выходил. И жильцы тоже никого не видели, как сообщил участковый.

По рации прислали объективку: Ялов Александр Игоревич, по кличке Мотня, легко впадает в ярость, может быть бессмысленно жесток…

Всё равно ничего не объясняет.

Но чем-то зацепило Комова это дело.

В любом случае, не просто банальное лишение жизни сожительницы при помощи топора в результате бытовой ссоры после распития традиционного напитка.

На заднем бампере стоявшей возле дома и принадлежащей… точнее, принадлежавшей Чекану автомашине БМВ были обнаружены свежие следы столкновения с другим транспортным средством. Эксперт соскреб в свой пакетик остатки чужой краски: вдруг удастся установить какие-то новые факты из жизни двух сгоревших братков?

3

Помните здание, с которого мы начали рассказ? Теперь вы бы его не узнали, уверяю вас. Свершилось пророчество вдохновенного прозовестника эпохи великих дизайнерских чудес. Наступило господство качественно оформленного пространства. История злобно посмеялась над незатейливыми прямоугольниками старой эпохи. Отныне льющийся в хрустальные окна свет не будет путаться в скучных углах!

На зеленой вуали, прикрывавшей недопреображенную стену, трепетало на весеннем сквозняке полотнище:

"ОФИСЫ В АРЕНДУ"

Алексей Комов вошел в вестибюль, наполненный будоражащим запахом строительных работ и стопками напиленных кусков мрамора. Дробящиеся гулким эхом голоса рабочих и повизгивания их инструментов делали обстановку не слишком чопорной.

Тем не менее, появился охранник, демонстрируя недреманное око.

— Вам куда?

— Насчет аренды офиса.

— Документы есть?

— А как же.

Комов дал паспорт. Охранник, сопя, записал.

— На второй этаж, налево. К Домогацкому.

Алексей послушно поднялся на второй этаж, удивляясь по пути безграничной фантазии дизайна, разъедающего старое тело бывшего научного института. Домогацкого Комов, разумеется, разыскивать не стал. Не исключено, что этот самый Домогацкий был интересен каким-то другим следователям, но не ему.

Комов же выбрал из попадающихся навстречу людей молодого человека с безобидным лицом начинающего карьериста и спросил:

— Не подскажете, где найти господина Прыгунова?

Гордый своей информированностью и лондонским галстуком, тот с готовностью подсказал.

В указанном месте на стене действительно красовался бюрократический пряник с нужным именем. Комов заглянул в дверь, оценивая находящуюся за ней секретаршу. Все самые отвратительные признаки данной профессии у этой женщины были налицо, а милые достоинства отсутствовали совершенно.

"Ну что же, за ту зарплату, которую нам платят, можно особо не суетиться", — сказал себе Алексей.

Не зря в один из карманов его пасхального пиджака, надетый по случаю визита в богатый офис, была засунута книжка — на сей раз "Рождение трагедии из духа музыки" Фридриха Ницше. Очень удобное для таких случаев издание соответствующего размера.

Он встал возле окна, открыл и со спокойной совестью стал читать:

"Все существующее и справедливо и несправедливо — и в обоих видах оправдано. Таков твой мир!.."

Наконец из двери вышел некто, в нее не входивший. Комов убрал книгу, догнал его спину, обтянутую добротным пиджаком, и рискнул предположить:

— Леонид Антонович?

Тот обернулся, прищурив из осторожности глаз.

— Да, я.

— Я Алексей Комов.

— Извините, что-то не припоминаю.

— И не припомните. Я следователь (откровенно говоря, не умел он озвучить это слово в нужной тональности). Если хотите, могу показать удостоверение.

— Очень приятно, — голос бывшего директора института напрягся (а у кого бы не напрягся?).

— Да, собственно, приятного мало. Хотя дело вас конкретно не касается.

— Это как раз и приятно, — усмехнулся Прыгунов.

— Согласен.

— А нельзя ли конкретней?

— Вы правы, время нынче дорого. Дело такое: в одной сгоревшей квартире нашли предмет с бирочкой. На бирочке — инвентарный номер, как выяснилось — вроде бы вашего института… бывшего института, — поправился Комов, оглядываясь на технократичный уют вокруг. — Приобщено к делу о пожаре как вещественное доказательство… А вы, значит, теперь здесь… осуществляете свои функции?

— Да, пригласили, — коротко сказал Прыгунов.

Он взял бирочку с брезгливым равнодушием.

— Действительно похоже на нашу… С какого, говорите, предмета бирочка?

— С клетки. Вроде птичьей.

— А… Значит, из какой-нибудь лаборатории.

— А лаборатории где?

— Были, — сказал Прыгунов и, как показалось Комову, загрустил. — В том крыле, — махнул он рукой. — Первый этаж.

— А работники?

— Работники… — протянул Прыгунов, снова гримасничая и скаля зубы в непонятной ухмылке. — Работники там разные были. Ученые, лаборанты, рабочие…

— И никого не осталось?

Прыгунов вздохнул, дав понять, что, к сожалению, этим вопросом не задавался.

— Что ж, спасибо за то, что рассказали, — поблагодарил Комов, снова озираясь. — Кто ж теперь этим всем владеет?

— Фирма "Колумб".

— Я читал: был какой-то скандал с этим "Колумбом", — заметил Комов к слову.

— А кто сейчас без скандала? — резонно отозвался Прыгунов.

— Верно, — вынужден был согласиться Алексей. — И кто его возглавляет, это общество?

— Не знаю.

— Ну а в этом здании главный кто?

— Сидит тут один. Директор… Исполнительный.

— Ясно. Зиц-председатель. А настоящие владельцы?

— Настоящие высоко сидят. К ним не подберешься.

— Кто же они такие?

— Не знаю, — быстро сказал Прыгунов.

— А вы здесь кто?

Прыгунов снова оскалился, на сей раз изображая недоверие.

— Что-то вы темните. Начали с какого-то номерка… с пожара неведомого… В кабинет не зашли… А теперь вон на какие темы съехали. В чем-то подозреваете меня? Так и скажите!

— Подозреваю. Но я здесь по другому делу. Поэтому, кстати, и в кабинет не зашел… Разве я неправильно сделал? — преувеличенно удивился Комов.

Прыгунов милицейское ехидство проглотил, хотя и без особого аппетита.

— Ладно, — сказал Комов, оставив эту тему. — Пойду искать лабораторию.

— Там уже евроремонт сделали, — в свою очередь съехидничал Прыгунов.

Всё-таки доволен, что я не стал здесь махать направо-налево удостоверением, понял Комов.

Обманул его Прыгунов. Точнее, слукавил: в том крыле, куда он отправил Алексея, ремонт еще не закончился (не исключено, что это и было как раз то самое место, где фасад завешен зеленым строительным тюлем). Комов так долго скитался по проходам, спотыкаясь о кабели и шарахаясь от сыплющихся неведомо откуда искр, что кто-то из занимающегося вокруг своим делом рабочего народа в конце концов поинтересовался:

— Кого ищешь, командир?

— Тут ведь научный институт раньше был, — то ли спросил, то ли сообщил Комов.

— Да говорят, был, — весело отвечали ему.

— А лаборатории не здесь размещались?

— У тебя что — родственники там работали?

— Знакомые, — соврал Алексей.

— Ну ищи теперь своих знакомых… в Интернете! — пошутил один голос, а прочие поддержали шутку:

— Га!..

Это "га!.." крапивой прошлось по Комовскому самолюбию, и он с орлиным клекотом в горле каркнул:

— Да есть здесь кто-нибудь из этого раздолбанного института?

— Я из этого раздолбанного института, — услышал он. Но сразу не осознал, что вроде как надо радоваться, а наоборот наполнился досадой. Поскольку после своего плебейского крика предпочел бы, чтобы голос был мужским. Но тот был женским. Точнее, принадлежал созданию с чем-то вроде небольшого финикийского корабля из волос на голове, лиловыми губами, лиловыми ногтями, в лиловых колготках… "Бьюсь об заклад: ногти на ногах у нее того же цвета", — подумал Комов. В его дедуктивно настроенной голове этот облик не очень вязался с деятельностью научного учреждения старого образца.

— Очень приятно, — тем не менее галантно сказал он как полагается в таких случаях. — Вы правда работали здесь?

— А вы кто?

— Я Алексей, — сказал Комов, щепетильно взял непонятное создание за руку где-то возле локтя и вывел из-под обстрела чужих глаз и ухмылок. И от лишних ушей. — Разрешите узнать, как вас зовут?

— Разрешаю. Лиза.

— Какое милое имя.

— Вы всё-таки кто?

— Журналист, — гордо сказал Комов. — У меня задание написать об институте.

— О том, как его угробили?

— Если его угробили, напишем и об этом.

— Прямо не знаю, — сказала она.

— Вы не хотите помочь прессе? Кстати, как же вы здесь остались? И, похоже, процветаете? — задал щекотавший его с самого начала вопрос.

— Компьютерщики везде нужны.

— А… ну да, — посмотрел на нее с уважением, и тут же профессиональное чувство встрепенулсь в нем. — Значит, у вас должны быть хорошо развиты память, логика…

— Не знаю, — сказала девушка Лиза и впервые за весь разговор улыбнулась. — Но только меня не надо впутывать в это дело.

— Конечно нет, что вы! Обещаю, что ваше имя не будет упомянуто. Я и фамилии вашей не знаю ("И прекрасно!" — ввернуло создание). Покажите мне только, где у вас тут была лаборатория?

— Какая именно?

— Ну… где клетки стояли… такие, знаете… для птиц… или зверьков.

— А! Знаю. Я там недалеко сидела. Забавные у них зверечки были. Свинки морские, обезьянки.

— Обезьянки? (У Комова мелькнула почти безумная мысль) Большие?

— Вот такие.

Она показала — какие.

Алексей прикинул. В найденную клетку влезет, но с трудом. А свинки спички зажигать не умеют.

— Не проводите меня туда?

— Да там уже всё переделали!

— Вот и посмотрим.

— Я вообще-то жду… сейчас должны компьютеры привезти…

— А мы быстренько!

Светлый взгляд и улыбка Комова ее обезоружили.

— Ну ладно. Идемте.

Взвизги и уханье инструментов постепенно сменились более приятным аккомпанементом цокающих каблучков. Алексей не отказал себе в удовольствии поглазеть на ее ноги, щедро открытые взорам всех желающих. Черт, сколько же в некоторых бабах соблазна! Даже тоскливо делается.

Они прошли в какие-то двери и оказались в гулком пространстве между голыми стенами и аккуратными герметичными окнами.

— Вот здесь… Я же говорила: всё уже переделали. Скоро сюда въедут. Кажется, рекламное агентство.

Комов уныло огляделся. В этом стерильном благолепии нечего было делать. Античные руины, скрывающие тайны истории, были безвозвратно погребены под асфальтом хайвэя.

Но он почему-то медлил.

— Что будете делать? — поинтересовалась девушка.

— М-да… — промычал он вместо ответа, нервно щупая в кармане жестяной номерок, снятый с клетки. — И что… всё здесь уже… вот так?

— Да, — вздохнула она. — Здесь уже всё… вот так. Вы что ищете?

Что ей ответить? Ищу тень прошлого, оставшуюся под финской краской и придавленную плиткой "Черный Лесбос". Ищу голоса, застрявшие в трещинах под штукатуркой…

Чьи-то шаги и бойкое насвистывание избавили его от ответа. Потом в меру отвратительный голос попытался запеть: "Миллион, миллион алых роз…" Но песня оборвалась, как только Алексей Комов и его спутница оказались в зоне видимости певца. По шляпе с маленькими полями, неподстриженным усам и дешевой авторучке, нелепо торчащей из кармана пиджака, Комов безошибочно узнал мелкого строительного начальника. Опережая дурацкие вопросы, он взглядом прочертил потолок и немного развязно, в стиле эпохи, сказал:

— Всё классно. Не придерешься. Верно, Елизавета?

При этих словах вошедший тоже с удовольствием глянул по сторонам, и глаза его сощурились от воспоминаний.

— А вы видели, что здесь было?

— Нет, — отозвался Комов, показав всем видом, что заинтригован.

Строитель погладил подошвой башмака гладкую сверкающую поверхность пола.

— Во! Красота! А было что? Не поверите: под линолеумом чуть ли не навоз был. Авгиев институт (засмеялся своей интеллектуальной шутке). Здесь ведь научное заведение обреталось.

— Ну? — изумился Комов. — А были какие-нибудь вещи, бумаги?

— Какие бумаги? — насупился тот; его рот подозрительно застыл под усами. — При чем здесь бумаги?

— Знаете, там могли быть автографы известных ученых. Письма… дневники… А это денег стоит.

Рот у строителя смягчился.

— Полно бумаг было.

— Где же они?

— Какой-то их тут всё выносил. Вроде дворника.

— Дворника?

— Ну да… Там во дворе у него каморка… (почти сочувственно) Может и осталось чего…

— Не исключено, — согласился Комов.

— Желаю удачи, — попрощался с ними строитель и довольно быстро исчез.

— Что же, пойду искать дворника, — сообщил Алексей Лизе.

Он увидел глаза, полные откровенных подозрений.

— А вы из какого издания?

— Из солидного.

— А всё-таки?

— Знаете, что? Если вы хотите продолжить разговор…

— Нет, — обрезала она.

— Ну вот! А я хотел вам всё о себе рассказать. Но только не здесь. А знаете, где?

— Где? — не выдержала она.

— Не знаю, — признался Комов. — Но ведь можно найти какое-нибудь симпатичное место, правда?

Голос у него был такой искренний и даже почти умоляющий. И вообще он выглядел в этот день очень прилично, не на свою зарплату.

— Ну… я не знаю… — протянула она, смягчаясь.

— Чтобы вас не пугать, предлагаю на выбор: мой телефон вам или ваш — мне?

— Ну… запишите мой.

Вот так суровый следователь, с ходу западающий на длинноногих свидетельниц!

"Но ведь она работала в том самом институте! — придумал он тут же для себя служебное оправдание, записывая телефон, — А теперь работает в этой самой блатной конторе. Что может быть ценнее такого информатора?"

На обратном пути Комов нашел во дворе логово дворника, которое нетрудно было определить по припаркованной возле него традиционной детской коляске с привязанным сверху проволокой жестяным корытом. Дверь логова была приоткрыта, хозяин внутри звенел стеклом. Как выяснилось, он сортировал по калибру честно добытые пустые бутылки и к появлению Комова отнесся неприязненно.

— Посторонним сюда нельзя!

— Извините ради бога, я по одному небольшому делу. Когда институт освобождали, говорят, вы занимались вывозом мусора?

— Ничего я не знаю, — неприветливо ответил дворник.

— Ну конечно! — поощрил это незнание Алексей. — Вы и знать ничего не должны… Скажите, а совершенно случайно что-нибудь от того мусора не осталось?

— Вы кто — шпион? — враждебно спросил мрачный тип, отрываясь от подсчета бутылок.

— Так осталось или нет? — повторил Комов, переместившись так, чтобы немного подсветить эту неприятную физиономию втекающим снаружи разбавленным солнцем.

— Был разный мусор… Всё выкинул.

— А ничего не оставили себе… на память? Исключительно на память?

— Ничего.

По глазам Комов увидел: оставил. Рука полезла за удостоверением, но по дороге Алексей передумал и вытащил красивую синюю бумажку.

— Мне бы только взглянуть.

Дворник посмотрел на полусотенную с желанием и опаской.

— Бумаг много было разных…

— Но что-нибудь-то осталось?

Дворник повернул голову вбок и задумчиво посмотрел на завешенную разнообразной полиграфической продукцией стену.

— Вот тут… — сказал он. — Календарик ихний я повесил.

Комов был вынужден подойти вплотную к этой выставке улыбающихся красоток, ковбоев фирмы "Мальборо" и гоночных автомобилей, где разобрал знакомое по глянцевым журналам и французским кинофильмам какое-то архитектурное чудо Парижа.

— И больше ничего? — спросил он, поигрывая в воздухе купюрой, словно козырной картой.

Дворник добросовестно подумал.

— Разве вот еще папочка…

— Можно посмотреть?

— Да просто папочка. Ничего в ней такого…

Сдерживая раздражение, которое у него вызывал упрямый посетитель, хозяин логова начал рыться в своих сокровищах, приговаривая:

— Просто папочка красивая… А ничего в ней нет… и не было…

Наконец он нашел обычную коленкоровую папку с ужасным псевдозолотым тиснением и гордой надписью "Москва".

Корявыми пальцами он раскрыл папку и показал ее тусклые внутренности Комову.

— Ну-ка, дайте я взгляну, — сказал тот, протягивая в обмен пятидесятирублевку.

Решив, что уже достоин, дворник взял бумажку. Взял он ее, надо сказать, с гораздо большим удовольствием, чем Комов — холодный скользкий коленкор, извлеченный из помойки. Что, интересно, собирался хранить в нем страж чистоты двора? Записки о новом методе сгребания опавших листьев? Газетные вырезки о жизни принцессы Дианы и Аллы Борисовны Пугачевой? А может быть просто чистые рукавицы, выданные по случаю начала нового финанского года?..

Алексей не успел всласть поразмышлять над этим. Повернув папочку к свету, он сразу заметил на желтенькой подкладке полустершуюся надпись, с педантичной аккуратностью сделанную шариковой ручкой: "Петросорокин И.А., 14-й отдел".

На работе он направил запрос на поиск гражданина Петросорокина И.А., в возрасте 20–65 лет. С такой замечательной фамилией долго ждать не придется. Прямо повезло ему, Комову, с такой фамилией владельца папочки.

4

Какое тошнотворное занятие: в конце месяца пытаться перехватить у сослуживцев денег в долг! Когда тебя окружают представители среднего звена МВД, трудно рассчитывать на быстрый успех. Зато можно рассчитывать на самые лучшие в мире глупые шутки, поскольку народ начитанный, подкованный, слова в простоте не скажет.

— Извини, старик, сам на мели, ты разве не слышал, что сингапурский доллар упал?

— Денег не дам. А как разбогатеть, подскажу: женись — и будет у тебя заначка.

— Будь философом. Вспомни, как Антисфен говорил: Дети наших врагов пусть живут в роскоши.

Впрочем, все эти шуточки — просто попытка придушить чувство собственной финансовой неполноценности.

Получается, что взять в долг можно снова только у лучшего друга, Марата Халиулина, которому уже должен полторы тысячи.

— Марат, ты на меня не сердись, ладно?

— Да что ты, Лешь, потом отдашь. Мне не к спеху.

Такая предупредительность друга спутала все карты.

— Да я вообще-то не про это… То есть про это. Но не совсем…

— Какие-то проблемы? — Марат забеспокоился.

— Проблемы… — угрюмо сказал Комов. — С девушкой познакомился.

— Всем бы такие проблемы! И как девушка?

— Не знаю. Компьютерами занимается. На одной фирме.

— О! Значит богатая. В любовной истории хорошо, когда один участник богатый.

— Говорю тебе, не знаю. Вчера познакомился.

— Откуда же проблемы, если только вчера познакомился? Чтобы проблема проявилась, знаешь ли, некоторое время нужно.

Наконец-то подрулили к нужной теме.

— А ты не догадываешься, что девушек нужно развлекать?

— Своди ее в кино. Или погуляйте в Коломенском.

Дипломат Маратик!

— Твой совет был бы чрезвычайно хорош, если бы я уже не пообещал ей.

— Что? Угостить мясом пьяной обезьяны под кисло-сладким соусом?

— На худой конец хотя бы так.

Халиулин замолчал. Очевидно, начал понимать смысл разговора.

— Работник такого ведомства, как наше, не должен жить не по средствам.

Может он от чистого сердца это говорил, но Комову было не легче. Отчего это, скажите мне, мужчина, повстречав приглянувшуюся мордашку, так редко дает себе труд подумать о последствиях. Не потому ли, что таким простым и милым всё кажется поначалу, и только потом вспоминаешь, что ведь надо будет развлекать, угощать, с живым интересом выслушивать наивный до оскомины щебет и непринужденно смеяться в нужных местах.

— Ты со мной согласен?

Молодец Марат, образцовый работник. Трудится, как пчелка и мечтает со временем из следователей перейти в судьи. А чего хочет Комов? Стрельнуть пару тысяч, не представляя толком, когда сможет их отдать.

— Ты же знаешь, Марат, что я отдам.

— Я-то знаю. А если бы вместо меня был нечистоплотный человек с плохими намерениями?

— У таких я не прошу.

Лучший друг посмотрел на Комова, не слишком скрывая, что относится к его словам, как к художественной литературе.

— Значит, обещаешь?

— Что? Отдать? Конечно обещаю.

— Нет. Брать только у меня.

— А что, у тебя так много лишних денег завелось, что девать некуда?

— Это тебя не касается. Если хочешь получить заем, то обещай.

Комов заколебался, словно зверь, почуявший на пути западню. Но другой тропы не было.

— Ладно, обещаю.

— Точно?

— Точно.

Халиулин разломил портмоне — такое же аккуратное, как весь он.

— Вот тебе тысяча. Это всё, что есть, и в ближайшие три месяца свободных денег у меня не будет. А может и дольше.

— Я так и знал, что дело нечисто. Всё-таки нарвался на человека с плохими намерениями, — сказал Комов, глядя на протянутые бумажки как на Иудины серебреники.

— Бери, пока есть. И помни, что обещал.

— М-да, связался с юристом…

— От юриста слышу.

— Что ж, мотивы преступления мне понятны. Хотя основанием для оправдания служить не могут.

Оба засмеялись сдержанным смехом сдержанных людей.

— Ладно, нянька. На самом деле я тебе благодарен за заботу о моем моральном облике.

Ну скажите, много ли на свете людей, которые могут похвастаться, что у них есть такой внимательный, преданный друг?

— Не развращай меня лестью. Скажи лучше, зачем ты всё управление заинтриговал своими запросами?

— Какими?

— Насчет какого-то института с подопытными животными. Говорят, все сильно веселились. "Прошу уточнить существо проводившихся опытов и номенклатуру подопытных животных".

— В принципе мне это не нужно уже. Я ниточку к одному человеку нашел, он мне всё сам теперь расскажет.

— Про номенклатуру животных?

— Ты не смейся. Помнишь, как лектор говорил: у маленького хвостика может оказаться большой хозяин.

— Еще бы! Помню, как заявление о краже гуся привело к трупу в холодильнике.

— Вот видишь!

— Ладно, потом расскажешь, что к хвостику прицеплено: слон или мышка.

— А если крокодил?

— Еще скажи: дракон! Никогда за тобой карьеризма не замечал. Или ты как урка: без престижа не можешь? Я тут сажал одного крутого, так он чуть не плакал: повесь, говорит, на меня хоть что-нибудь еще, а то с таким сроком в зону стыдно идти!..

Побалагурив еще чуть-чуть, Халиулин ушел. Теперь можно было позвонить.

— Здравствуйте, Лиза. Это Алексей Комов. Напомнить вам, где мы познакомились?

— Да вроде не надо, — хихикнула она. — Ведь встреча была незабываемая, верно?

— Польщен такой оценкой. Как вы смотрите, чтобы посидеть завтра в одном уютном месте?

Голос ее немного растерялся.

— Завтра?..

— У вас что — ночная смена?

— Нет-нет, я только днем работаю… А где вы хотите посидеть?

— На Пятницкой. Есть там одно место, очень уютное… (по утверждению Марата).

— Скажите, а есть там рядом площадь какая-нибудь… желательно пошире?

— Насколько помню, нет.

— А можно выбрать место, чтобы рядом была площадь… лучше — с памятником? Поклонная гора, например…

Хорошая штука девушки. Особенно до того момента, пока не известно, что у них под прической. Потом бывают разочарования. Но чтобы так вот сразу навести на подозрение!..

— Насчет Поклонной горы не знаю. Мне кажется, место не совсем удачное для нашей встречи.

— Жаль…

Уж не сдвинутая ли попалась, подумал Комов. Теперь много сдвинутых. Раньше все были повернуты в одну сторону, как подсолнухи на поле. Теперь — каждый в свою сторону. Комову однажды попалась буддистка-индуистка. Без душевного содрогания невозможно вспоминать такое знакомство. Нормальная была девушка, очень даже ничего, пока не решила открыть Алексею глаза на то, как устроен мир. Ему с его Уголовным кодексом места в этой философии не оказалось, поскольку судьбы людей предопределены энергетикой предыдущих жизней. "А жертвы серийных маньяков?" — спросил он, потрясенный. "Значит, тянется за ними какая-то темная ниточка из прошлого, потому именно с ними так и случилось", — безмятежно пояснили ему. При этих словах Комов сначала ощутил желание показать ей в натуре одну из таких… с ниточкой, а потом тошноту. Потом тошнота прошла, а вместе с ней прошла и любовь.

Все эти воспоминания пронеслись в Комовской голове в одно короткое мгновение. Речевой же аппарат его жизнерадостно отозвался:

— Ладно. Подберем что-нибудь с площадью.

— Большое спасибо.

По ее смущенному голосу он понял, что спрашивать сразу в лоб, зачем ей площадь с памятником, нетактично.

Рядом с площадью по деньгам получилось дороже. Дальше Октябрьской фантазия не пошла. Зато там с памятником, еще с каким!

Потом Комов ознакомился с результатами экспертизы: на тачке Чекана оказались следы краски рижской фабрики, советских времен. Значит, речь может идти скорее всего о "Волге", "Москвиче" или "Запорожце", выпущенных до 1992 года.

Пришли сведения и о Петросорокине И.А., всего один оказался такой в Москве. Повезло тебе, Комов, с этой фамилией, еще раз сказал себе Алексей, разглядывая адрес. А вот с адресом не повезло. Неблизко селили рядовых ученых.

Он, разумеется, тут же отметил, что социальные признаки транспортного средства, поцарапавшего бандитское авто, соответствуют статусу интересующего его человека. На всякий случай проверили эту версию. Однако выяснилось, что Петросорокин И.А. машины не имел и водительских прав не получал.

5

Атмосфера в подъезде сразу напомнила Комову о старушке-попрошайке, стоящей на Тверской с плакатиком: "Помогите! У меня 43 собаки и 21 кошка". Правда, пока Алексей добрался до третьего этажа и нашел нужную дверь, обитую дермантином и в пупках, все ароматы вытеснил запах щей. Кроме того, экологию обременяли многочисленные звуки, сочащиеся сквозь стены: орало радио, ныл ребенок, шумела вода.

Комов нажал на кнопку и почувствовал, как звонок (свободно висящий, как оказалось, на проводе) ерзает, ускользая из-под пальца.

"Фундаментальная наука! Очень узкие специалисты, черт побери! Звонок приделать не могут!"

Крякнула паркетная доска, потом за дверью появилось тихое дыхание. Кто-то разглядывал следователя в глазок. Комов снова нажал на кнопку. На сей раз ладонью. После чего не очень приятный женский голос спросил:

— Кто там?

— Можно Ивана Алексеевича Петросорокина?

— Его нет.

Тишина.

Подождав, Комов позвонил в очередной раз и подольше. Потом забарабанил в дермантин.

По рассохшемуся дереву снова заскрипели шаги, тот же голос сварливо сообщил:

— Я уже позвонила в милицию!

— Во-первых, телефон у вас не работает, отключен за неуплату. А во-вторых, я сам милиция.

С той стороны некоторое время раздумывали: может ли такое быть?

— Да вы откройте, не бойтесь. Я вам удостоверение покажу.

Дверь приотворилась. Из-за нее на Комова смотрело перечеркнутое цепочкой типичное для такого жилища женское лицо постбальзаковского возраста.

— Вы его в тюрьму хотите посадить?

— Кого?

— Ивана.

— Нет, он нам нужен, чтобы кое-что выяснить.

— Может я знаю? — спросила она, оживившись от любопытства.

— К сожалению, вряд ли. Дело касается его работы. Его опытов.

— Э! Когда это было!

— Неважно. Нам всё равно нужно его повидать.

Голос у нее снова стал стервозным:

— Он тут не живет.

— Как не живет? Он же прописан.

— Не живет. Давно!

— А где живет?

Она поколебалась, потом отчего-то усмехнулась.

— В Икарии.

— Это что за место? За границей?

— Что же ты за сыщик, если не знаешь! Это ты мне должен объяснить, где это.

— Придется всё же вам объяснить мне, — сказал Комов, не давая себе воли тоже перейти на "ты" в подражание этой плебейке.

— Да говорю: не знаю! — в ее голосе неожиданно послышались слезы.

— А как найти эту… Икарию?

— Как, как! Не знаешь, что ли! На 29 красном маршруте. Сыщик!

Захлопнула дверь и на звонки больше не откликалась.

Из ближайшего автомата Алексей позвонил Марату.

— Слушай, посмотри, где ходит 29-й красный маршрут.

— Троллейбус — между улицей Милашенкова и Савеловским вокзалом.

— Смотри-ка! Как раз рядом. А автобус?

— А автобуса и трамвая такого нет.

Комов отыскал остановку, сел на 29-й маршрут и доехал на нем до ближайшего метро. Ничего особенного. Маршрут как маршрут. Когда Комов попросил не толкаться, ему, как везде, миролюбиво ответили: "Ничего, не подохнешь". Наобум он спросил у монументальной женщины с сумками, как доехать до Икарии. Монументальная женщина презрительно пожала плечами и отвернулась. Все-таки надо найти время и выяснить, почему баба стервозная… то есть, жена гражданина Петросорокина, указала на этот троллейбус. Так решил Комов. А он, скажу я вам, относился к тем упрямым людям, которые в "Макдональдсе" способны требовать квадратный гамбургер.

6

Комов опасался, что новая подружка объявится в чем-нибудь иностранно-зарубежном цвета крыла попугая, то есть в шмотках, которые будут достойны посещения разве что "Савоя". Как говорится, прикид обязывает. Поэтому он тревожным взором выследил Лизу в толпе еще издали. От сердца сразу отлегло. У девушки хватило ума нарядиться проще, чем она расхаживала в своем частнокоммерческом заведении. Нечасто, надо вам сказать, о современных девушках можно вот так заметить: "У нее хватило ума".

Когда Лиза подошла ближе, Комов заметил, что рядом с ней вьется какой-то прилипчивый малец. "Ничего, как подойдет, отошью".

— Вот и я, — с бодрым смущением сказала девушка.

Малец остановился рядом и разглядывал Комова почти нагло. Он был в длинной мешковатой кенгурушке. Короче, видон еще тот. В довершение ко всему он держал подмышкой в меру грязную доску на колесах.

— Н-ну… — начал было Алексей, обращаясь к нему, но Лиза очень быстро успела добавить:

— Познакомьтесь, это Миша.

Миша сделал довольно противное лицо, на котором легко читалось: "Миша я, ну и что дальше?"

— Вы извините, Алексей, — сказала Лиза. — Его не с кем оставить, а одного надолго не рискую. Он у меня очень… живой.

При этих словах живой Миша заметно развеселился.

"Может это ее брат?" — в смятении подумал Комов, но Миша тут же рассеял сомнения, сказав грубым голосом закоренелого двоечника:

— Ма, я пойду на скейте погоняю.

— Нет, зачем же! — спохватился Комов внезапно простывшим голосом, судорожно прикидывая, во сколько может обойтись мальчик. — Мы все идем в кафе!

— Он не хочет! — поспешно сказала Лиза. — Он больше всего любит на своей доске гонять.

— Да уж это лучше, чем сидеть и трепаться, — с превосходством знающего человека подтвердил Миша.

— А мы мороженого возьмем…

— Нет, пусть погуляет, — сказала Лиза с неожиданной твердостью.

— Чего я там не видел? — поддержал ее мальчик. — Я на площадь пойду. Классно там!

"Вот и площадь пригодилась", — облегченно подумал Комов, для которого небольшая странность Лизы получила наконец ясное и законное объяснение.

— Не вспотей. Грязными руками за лицо не хватайся. Дай я тебе воротник поправлю…

— Ма-ам!..

Комов незаметно вздохнул, стараясь думать обо всем хорошем.

Вырвавшись из-под материнского крыла, Миша бросил доску на асфальт и вскочил на нее, тут же подрезав дорогу старушке. Лиза издала что-то вроде испуганного кудахтанья, а Комов сделал вид, что ничего не замечает.

На вывеске "бар ПИКАДИЛЛИ ресторан" был изображен голый человек с крыльями и с луком в руке, но без стрел. У Комова сердце стукнуло невпопад: Икар?.. Да нет, тот ведь безоружным летал… Прямо преследовало его в последнее время имя этого мифического юного грека, засевшее в таинственном названии: Икария…

Возле дверей пенсионер протянул им рекламный листок:

— Приглашаем на курсы чайной церемонии!

— Надо же! — воспользовался случаем Комов. — Меня впервые приглашают на такое интеллигентное мероприятие. Очевидно, благодаря вашему присутствию, Лиза. Обычно норовят сунуть насчет магазинов подержаной одежды.

Лиза улыбнулась и слегка порозовела, как от рюмки вина в мороз.

Помня об этикете, Комов вошел в заведение первым. Внутри возле дверей он увидел полного пожилого мужчину в очках и добротном пиджаке и, подозревая, что это швейцар, развязно сказал ему:

— Здрасьте, вот и мы!

Мужчина растерянно кивнул и ушел в глубь зала. Надо же, понял Комов, не швейцар, оказывается, а солидный, уважаемый посетитель.

Настоящий швейцар, он же по совместительству гардеробщик, скучал за стойкой в ожидании летнего дождя и в мечтах о прибыльном осенне-зимнем сезоне.

От смущения Комова спасла улыбчивая девушка в короткой черной юбочке, накрытой белым передником. Она уже была здесь с вежливым вопросом:

— Чего желаете?

— Пара мест у вас найдется? — фарисейски поинтересовался Алексей, обозревая полупустой зал. При этом он посмотрел в круглую дыру в потолке на ноги сидящих на втором этаже.

Девушка сразу предупредила:

— Наверху остались места только возле лестницы. Там заказывают.

Ах да, туда как раз поднялся ложный швейцар.

— Ладно, сядем здесь.

Увидев посреди зала покрытую масляной краской фигуру из античного наследия — вроде Венеры, но с руками — Комов воспрял. Но тут же его насторожила музыка: почти аристократический Эрик Клэптон, а не какой-нибудь привычно-дискотечный Рики Мартин или бодрые отечественные песни типа "От счастья не убежишь". "Беда!.."

Постепенно он разглядел: пестрый ковер и деревянные панели вдоль стен, зеленые занавески с золотыми узорами, высокую лампу с абажурчиком (на каждой — тот же крылатый, что и на вывеске) и — цветочек в вазочке на каждом столе.

В довершение в уши полез писк мобильников, доносящийся со всех сторон.

Сплошные признаки финансово-опасного места.

Что же, погибать, так со славой.

— Надеюсь, здесь не занято? — громким голосом слегка раздраженного принца спросил Комов, увидев столик возле залитого солнцем окна.

— Нет-нет, не занято, прошу вас! — почти нежно пропела ресторанная девушка.

Через три минуты, уже держа в руках меню, Алексей и Лиза поняли, что больше всего на свете мечтают пересесть куда угодно, только бы долой из этого слепящего пекла.

— Девушка! Можно мы вон туда сядем?

На сей раз Комовский голос был гораздо менее наглым.

— Минутку! — пообещала пробегавшая официантка. — Сейчас спрошу, это не мой сектор.

Чтобы разбавить тягостные секунды унизительного ожидания, Комов, скривившись от солнца и собственного остроумия, пошутил:

— Не понимаю, какое отношение имеет эта "Пикадилли" к лондонской Пикадилли? Я человек конкретный. Если, скажем, бар называется "Кактус", то у дверей должен стоять кактус, и не просто кактус, а такой, чтобы глаза колол! А тут какой-то мужик с крыльями на вывеске… Как вы считаете, Лиза?

— Давайте сразу на "ты", — сказала девушка из-под меню, которым она накрыла голову.

— Что?

— Давайте на "ты". Вы ведь все равно этого хотите, правда? А я девушка не такая уж законопаченная. Я понятливая.

Комову стало немного не по себе от этой заявленной понятливости.

В этот момент рядом оказался приятный молодой человек. Вместо юбочки с передником его украшали черные брюки и бабочка.

— Это вы хотели за вон тот столик? Пожалуйста!

И бросился отодвигать Лизин стул.

С облегчением они оказались в тени с видом на Ленинский проспект. Напротив делил одиночество с трелками и бутылкой вина человек с серыми от щетины щеками и выкаченными глазами. Издалека видно — какой-то "национальный вкладыш". Он сразу стал неотрывно смотреть на Лизу, что несколько восстановило Комовское самолюбие.

Предупредительный молодой человек снова принес пухлые и огромные бордовые меню. На стол он положил дощечки с изображением всё того же крылатого парня.

— Это кто такой? — тут же поинтересовался Комов.

— Не знаю… Человечек какой-то.

Какой-то, видите ли, человечек!

Лампы на высоких ножках и с маленькими абажурчиками были увенчаны такими же человечками. Нет, положительно, все хотели в этот день свести Комова с ума: и эти крылатики, и гвоздем засевшая в голове неведомая Икария, и Лиза, и меню, которое Комовская рука уже открыла.

В глазах сразу заплескалось: "Воскресный бранч! Всего за 700 рублей любое блюдо из меню!", "Суп "Дары моря": перед подачей заправляется водкой и черной икрой", "Горячие блюда… 375, 560, 1190, пиво бочковое… 120, в бутылках… 100"

Комов оторвался от цифр и с тоской посмотрел за окно, где через дорогу сияла яркая и наглая вывеска бара "Космополит". Самым дорогим удовольствием там наверняка был бутерброд с соленой рыбой за 18 рэ.

Пока он мечтал, Лиза деловито пролистала меню и категорически сказала:

— Я буду кальмаров.

Комов вздрогнул и снова нырнул в огромные листы со страшными цифрами. Увидев цену, проставленную напротив кальмаров, он почувствовал, что его симпатия к сидящей напротив девушке значительно укрепилась.

— Ну что ж, морепродукты спасают от инфаркта. Мне этот выбор тоже нравится. Но под кальмары нужно пиво.

— Правда?

— Я настаиваю.

— Милиционеры так богато живут?

Комов вздрогнул и чуть не уронил меню.

— Разве я сказал, что я милиционер?

— Не знаю, — сказала Лиза. — Мне так показалось. Во всяком случае, не журналист, верно?

— Уф! — сказал Комов. — Потрясающе. Неужели я так похож на милиционера?

— Ага. Вот только ресторан не очень милиционерский. По меню видно.

— Милиционер по должности не имеет права плохо жить. Если живет бедно — значит, честен, следовательно — опасен.

— А ты честный мент? Несгибаемый? Как Робокоп?

— У нас бы с Робокопа на второй день золотые контакты свинтитли, а остальное бы списали и сдали в металлолом.

Заметив, что бабочки-меню сложили крылья, официант поспешил к ним, чтобы принять заказ.

— Пиво на ваш выбор, только не очень горькое, — сказал ему Алексей, опасаясь, что не сумеет правильно прочитать иностранные названия.

"Да, надо знать языки, а то попросишь где-нибудь за границей цыпленка-табака, а принесут сигареты…"

— Так какой ты милиционер? — вернулась Лиза к прежней теме. — С большими звездами?

— Не очень. Я точу гайку и не хочу быть начальником.

— Бедняжка! Не досталось громких дел?

Комов улыбнулся воспоминаниям.

— Одно могло быть громким.

— Правда?

— Представь себе.

— Расскажи.

— По большому счету ничего ужасного. За два года до развала Союза, прямо в "ондатровом заповеднике"… Ты знаешь, что такое "ондатровый заповедник"?

— Нет.

— Квартал в Кунцево, где жили работники ЦК. И вот, представляешь, там вдруг объявился пророк.

— Пророк? Настоящий?

— Потерпи, узнаешь. Вид этот пророк имел следующий: разумеется, усы и борода; добротно построенное габардиновое пальто и валенки, на которых было вышито: "Вперед к коммунизму!". В руке он держал посох, обклеенный фольгой от мороженого, на шее висел будильник, а вся грудь и шапка увешаны значками.

— Вот это да! — восхищенно сказала Лиза. — Действительно, настоящий пророк!

— Слушай дальше. Меня как молодого работника послали на это несерьезное дело: составить протокол и упечь, куда надо, этого явного душевнобольного. "Зачем же вы, гражданин, — спросил я его, — ведете себя так неадекватно общественному порядку?" А он отвечает: "Через два года Советская власть падет, я должен ее защитить". И рассказал мне — совершенно точно — как всё будет. Я его слова записал и предложил направить в ЦК. Начальство прочитало, сказало: "Страна идиотов, и сам ты — такой же!" Порвало мою записку и велело благодарить. Так я упустил возможность прославиться.

— Да… — протянула Лиза, — Я уже давно заметила, что вся жизнь состоит из упущенных возможностей.

Было интересно наблюдать, как удивительно быстро у нее меняется выражение лица: одну секунду задумчивое и беззащитное, другую — упрямое и своевольное.

Вежливый молодой человек принес тарелки, на которых лежали кольца, нарезанные из тел бедных кальмаров, а также давленные помидоры и дольки лимона. Следом появились две кружки пива со стекающей по запотевшей стеклянной щеке слезой. Алексей ощутил легкое головокружение от этого великолепия, приобретенного на деньги Марата.

— Ну, что же, — сказал он, взглянув на часы. — Пятнадцать тридцать. Кофе пить уже поздно, а чай еще рано. Будем пить пиво и рассказывать друг другу о себе.

Они отпили из кружек и принялись за бедных кальмаров, поливая их лимонным соком.

— Ну? — спросил через некоторое время Комов. — Обо мне, можно сказать, всё известно. Теперь давай послушаем о тебе.

— Боюсь, ты не услышишь ничего особенного. Я вполне самостоятельная, обеспеченная женщина. Всё есть…

"… кроме мужа", — подумал Комов.

— Кроме мужа, — сказала она и засмеялась. — Впрочем, давно прошли времена, когда было стыдно не иметь мужа. Теперь стыдно не иметь модных джинсов.

— А Мишка откуда? — задал Комов терзавший его вопрос.

— Оттуда. Продукт жизненного опыта. Для полного комплекта осталось только добавить собаку.

— Зачем?

— А зачем собак заводят, не знаешь? Мужчины заводят собак, потому что собаки вернее женщин, женщины — потому что собаки вернее мужчин.

— Понятно, — сказал Комов. — Можно было сформулировать проще: разведена.

— Я гляжу, ты хороший милиционер.

— Профессионал.

— Ну, за тебя!

Они еще выпили пива, и Лиза сказала:

— Ты сам напросился, и теперь знаешь, что пригласил в ресторан брошенную жену. Только не подумай, что я хочу поплакаться тебе в жилетку, ты и не такие истории видел, правда?

— Увы, — согласился Комов. — Оскорбление, ограбление, изнасилование — из этих понятий складывается мозаика нашей жизни. Во всяком случае, для милиционера.

— Только умоляю: не надо профессиональных разговоров! Мне еще в школе надоели политика и экономика с философией.

— Зачем тогда были вуз, диплом?

— Для папы. А по жизни — мне бы вопросы попроще. У нас во дворе делали клумбу, а грязь не убрали. Почему? Вот мой главный философский вопрос.

— Да ладно! — сказал Комов. — Я же вижу, что ты не такая. Ты на себя наговариваешь.

— А какая? Ты мне напоминаешь одного доктора наук из института, где я работала, пока его не закрыли. Он говорил: это противоречит моей диссертации, поэтому быть не может.

— Кстати, — оживился Комов, — как так получилось, что институт закрыли? Такое солидное научное заведение — и паршивая частная контора его съела… Не Прыгунов же ваш опереточный, верно?

— Конечно не он. Приезжает иногда один человек, перед которым все слетятся.

— И кто он?

Увы, Лиза не догадывалась о тайных планах, которые были по отношению к ней у Алексея. Ниточка, ведущая к Петросорокину, оборвалась, и теперь он прямо-таки горел желанием кое о чем расспросить девушку, пившую с ним сейчас пиво.

— Не знаю. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

"Ай-яй-яй! — подумал Комов. — Неужели так и не удастся ничего разведать? Ради чего же принесены в жертву несчастные кальмары?"

Не очень-то хорошо, скажу я вам, он знал женщин. Да и откуда было знать, когда времени не хватало даже на то, чтобы сходить в театр на новую нашумевшую постановку "Трубадура"!

Тут его осенило: почему бы не сэкономить, выстрелив по двум зайцам сразу?

— Лиза, давай сходим в театр.

— В теа-атр? — задумчиво сказала Лиза. — Может лучше в кино?

— Я имею в виду музыкальный театр. Оперу.

— Опер, который любит оперу, — развеселилась Лиза. — А я думала, что милиционеры одни только детективы читают.

— Во-первых, я не опер, я следователь…

— Для меня слишком тонкое различие.

— …а во-вторых, я детективов не люблю.

— Почему?

— Много там чуши напридумано. В жизни всё гораздо проще и пошлей.

Заметив, что тарелки опустели, официант напомнил о себе и о меню.

— Что хотите на десерт?

О десертах Комов имел смутное представление.

— А что есть?

— Есть торт, есть мороженое.

Лиза замотала головой.

— Никаких калорий!

— Тогда кофе? — не унимался официант.

Кофе Лиза тоже не хотела.

— Ну давай хоть чай возьмем, — сказал Комов. — Поможем человеку. Видишь, он тоже профессионал.

— Давай чай, — согласилась она.

— Рекомендую с бергамотом, — сказал официант.

— Несите с бергамотом. Гулять так гулять!.. Слушай, а что такое "с бергамотом"? — спросил Комов у Лизы, когда молодой человек отошел.

— Кажется, грушевый чай.

— Надо же! А ты заметила, там, в меню еще был салат из листьев айсберга. Это что?

— Наверное, какая-то трава.

— А соус "Манчестер"?

— Не знаю.

— Черт возьми, сколько в мире неизведанного, верно?

— Ты извини, но по твоему ремню и ботинкам это было нетрудно понять.

— Что?

— Что ты не прожигатель жизни.

Кажется, Комов покраснел.

— Ты что! Я всё могу!

Неужели он оправдывался? О, позор!

— Конечно. Ты всё можешь. Осталось только воплотить это в жизнь, — сказала она с улыбкой скорее милой, чем ехидной.

Что ж, Комов, разве ты не догадывался, что психология женщины — это тебе не примитивная психология преступника? — мрачно заметил сам себе Алексей и поднял палец, привлекая внимание официанта.

— Счет, пожалуйста.

Лизина ладонь легла на его руку.

— Разреши, я оплачу хотя бы часть.

Комов замотал головой.

— Это исключено. Мы не в Америке.

— Понятно. Гордый орел хочет летать за свои деньги.

Комов сжал зубы и отсчитал бумажки.

— Не обижайся, — сказала Лиза. — Просто что-то нервы расшалились. Разные воспоминания…

— Да я и не обижаюсь, — буркнул Комов.

Совершенно не вырисовывалось, как теперь он спросит у нее то, что хотел. А спросить, как уже упоминалось, надо бы непременно. Ах, старайтесь никогда не смешивать служебное с личным!

Снаружи всё еще пылал и сверкал день. Так не хотелось портить этот пейзаж чернилами казенного протокола! Но Комов всё же решился.

— Лиза, я догадываюсь, что ты сейчас рассердишься, но мне всё-таки надо знать, кто тот главный босс, о котором ты говорила.

Она остановилась так резко, что показалось — вместе с ней на миг остановилась вся улица.

— Ах, вот как! Значит, ресторан был просто предисловием к допросу!

— Нет, Лиза, не предисловием, но мне очень надо знать…

— Жалко, я была не в курсе, что гуляем на милицейские средства, а то бы не церемонилась!

— Лиза, клянусь тебе…

— Уходи! — прошипела она. — Считаю до трех: раз, два, три!

Комов остался на месте.

— Ты уйдешь или нет? Считаю снова: раз, два, три!

Ее оскорбленно поднятые плечи опустились. Она взяла его под руку и обреченным голосом сказала:

— Ладно, не обращай внимания. У каждого свой психоз. Или, выражаясь современным языком, взгляд на жизнь. Наверное, тебе действительно это очень надо?

— Действительно, — сокрушенно кивнул Комов. — Так как его зовут?

— Кажется, Смагин.

— А можно как-нибудь узнать хотя бы его телефон?

Лиза вздохнула.

— Все мужики сволочи.

— А женщины? — не сдержавшись, полюбопытствовал Комов.

— А все бабы — стервы. Подожди здесь.

Лиза отошла к телефону-автомату, набрала номер и довольно долго говорила — один раз Комов даже услышал ее переливчатый смех. Вернулась она почти пунцовая, с листком в руке.

— Держи, сыщик.

Почти дрожащими пальцами Алексей засунул драгоценную бумажку в нагрудный карман.

— Ну что, поедем к тебе? — спросила она.

У Комова перехватило дыхание. Каждая симпатичная девушка всегда казалась ему соблазнительной и недоступной, словно закатанная в асфальт монетка. А может, он просто был романтиком, и ему хотелось, чтобы так казалось. Не знаю. Он промямлил что-то насчет служебных обязанностей. Хотя, между нами говоря, он конечно всё давно разглядел: и аккуратный задик, и ляжки, крепкие как у зебры, и груди острые, как английская буква дубль ве. В конце концов, только в античной скульптуре почему-то принято считать, что у женщины между ногами ничего нет.

— Я тебе обязательно позвоню на-днях, как только будет время.

Она постаралась не обидеться.

— Ну тогда пойдем за Михаилом.

— А как же… — поразился Комов и почти подавился той мыслью, которая лезла на язык. — Как же он… если бы мы…

— Он может кататься на своей доске хоть весь день, — спокойно сказала Лиза.

— Но он даже не ел ничего!

— Когда он катается, он ничего не ест, не пьет и главное — не думает.

— Почему это — главное?

— Потому что, когда он думает, его мысли могут быть опасными.

— Для кого?

— Для него и для окружающих.

Издалека было видно, как Мишка бесстрашно летит на доске с гранитного цоколя памятника вождю мирового пролетариата и приземляется на неровные плиты площади.

— Клевое место! — сообщил он. — Тут как раз чуфаны собираются.

— Кто это — чуфаны? — не понял Комов.

— Это значит: дети, — поспешно объяснила Лиза.

— Понятно. Дети, которые тоже на досках с колесами.

— Да они тут еле пелёхают, — сообщил Мишка. — Я им показал класс — они коробки раскрыли и прокисли!

Втроем они дошли до метро и там расстались.

— Забегай, — пригласил Комова Мишка.

— Непременно, — сказал Комов. — Я уже твоей маме обещал.

Лиза снова вздохнула. Стало ясно, что любовь носится в воздухе, на кого-то свалится и придавит.

Через час в своем кабинете Комов уже набирал номер, добытый с такими финансовыми и морально-психологическими затратами. Телефон оказался прямым. Эх, Комов, если бы ты был женщиной, насколько легче тебе бы порой было работать!

— Игорь Матвеевич Смагин?

— Да, я.

— С вами говорит следователь Комов Алексей Петрович. Нам нужно срочно встретиться по одному неотложному вопросу.

— Обратитесь к моему адвокату.

— Значит, вы предпочитаете, чтобы я вызвал вас к себе?

— Ого! Вы и Березовского будете повесткой вызывать?

— Надо будет, и его вызову.

На том конце помолчали. Потом Смагинский голос сказал:

— Ладно. Заходите утром во вторник.

Комов положил на стол чистый лист бумаги и заметными буквами написал на нем: "Следить за информацией о Смагине и его компаньонах". Подумал — и написал еще: "Обратить внимание на происшествия необычного характера".

Завтра он потребует, чтобы ему предоставляли подробные сводки о первом и втором. О Смагине и о случаях необычных. Самых невероятных. Вплоть до таких, которых, в сущности, быть не может.

7

Лицо секретарши — почти совершенный мрамор, на котором высечена непоколебимая уверенность в том, что она занимает одно из самых важных мест в этой стране. Интересно, во сколько раз зарплата у нее больше следовательской?

— Могу я вам чем-то помочь?

Так и тянет ответить пошлой фразой: "Если можете — помогите деньгами".

— Я к Игорю Матвеевичу Смагину.

— Как вас представить?

Щекочущий жестковатый голос — бархат с железом — внезапно ответил вместо Комова:

— Это Черный Пес с известием от старого Пью.

Игорь Матвеевич Смагин уже стоял в охраняемых мраморной секретаршей дверях, почему-то в плаще.

— Я — Комов, я вам звонил, — запоздало сообщил о себе Комов.

— Я догадался. И голос похож, и вы сами похожи на свой голос.

Снисходительная шутка как бы еще раз подчеркнула разницу в положении обоих. Впрочем, Комов уже привык существовать между унаследованной от комсомольско-партийного прошлого фамильярщиной собственного начальства и новорусской издевкой.

— Это хорошо или плохо, что я похож? — поинтересовался он, мрачнея.

— Да не сердитесь так, прошу вас!

Комов смотрел на Смагина, нервно помаргивая. Такие вот среднего роста крепенькие фигуры в длинных темных плащах с аккуратно стриженными головами словно включали внутри следователя волшебное кино. Загорелые мужские бюсты с золотыми ошейниками, вспышки молний из черных стволов, старательно дымящие трубы и кланяющиеся нефтяные насосы, люминесцентные отблески в мраморе банковских залов и зловещая тишина леса над характерными пятнами свежей рыхлой земли — вся банальная уголовщина, о которой нам рассказывает ежедневная хроника, словно бы сгустилась для Алексея в этом человеке.

— Вы извините, — сказал Смагин, включив улыбку и подходя к следователю.

— Ничего, — буркнул тот.

— Да я уже о другом. Дело в том, что у меня возникли срочные обстоятельства, и поэтому ужасно плохо со временем. Вы не против, если мы побеседуем не в кабинете, а по дороге к машине?

— Это смотря как разговор пойдет, — не удержавшись, сварливо сказал Комов.

— Разумеется, — согласился Игорь Матвеевич, полоснув тонкой улыбочкой.

Комов почувствовал себя совсем дураком и покорно пошел следом за размашисто шагавшим Смагиным.

— Я вас слушаю, — сказал тот, давая понять, что отсчет времени начался. — Какие-то претензии ко мне?

— Я расследую дело о пожаре с двумя трупами. Не исключено, что убийство. И некоторые следы косвенно касаются вас.

— Надо же! — искренне удивился Игорь Матвеевич Смагин, и в данном случае Комов знал, что это действительно искренняя искренность. — Что же, хорошо, что всего лишь косвенно касаются.

— Скажите, у вас не было врагов в Институте генетики, где сейчас находится одна известная вам контора?

Смагин страшно удивился.

— У меня? Среди этой публики? Да я там никого не знал. В глаза не видел.

— Кроме Прыгунова, конечно.

— Кроме него, конечно.

— А не опасаетесь, что кто-то из сотрудников института мог затаить на вас злобу?

— Не смешите меня. Откровенно говоря, они даже не знали о моем существовании. Если хотите, я туда практически не заглядывал. Я занимаюсь крупным бизнесом. По-хорошему крупным.

Они вошли в лифт.

— Вы случайно не слышали о некоем Петросорокине, Иване Алексеевиче?

— Нет.

— Он тоже работал в Институте генетики.

— Все равно не знаю. Мало ли там людей прозябало!

— А об институтских лабораториях что-нибудь слышали?

— Я от науки всегда был далек. Даже по арифметике у меня в школе был трояк.

— Между прочим, не расскажете, каким образом вы акционировали институт?

Они вышли из лифта, и Смагин остановился.

— Придется задержаться, уж очень глобальные у вас вопросы. Ну, слушайте. Сначала образовалась фирма по производству трансгенных овощей "Демиург". В виде акционерного общества. Акционерами стали банк "Монолит" и созданное на базе института производственное объединение "Интертраст". Банк выделил кредит. Для завершения подготовки и запуска производства денег у "Демиурга" не хватило, поэтому часть акций выставили на аукцион. Их приобрела фирма "Колумб", она же предложила вернуть кредит банку в обмен под передачу под ее управление контрольного пакета. Фирма "Демиург" согласилась. Потом банк обанкротился. Вопросы будут?

— Да. Кому принадлежала фирма "Колумб"?

— Почему же вы говорите в прошедшем времени? Принадлежала и принадлежит мне.

— А банк?

— Моему брату. Разве это запрещено?

— До того, как банк был признан банкротом, "Колумб" успел вернуть ему кредит?

Светлым насмешливым взглядом посмотрел Комову в глаза

— Не знаю.

— Понятно.

— Я вижу, вы не оценили мою откровенность. А я между прочим сэкономил вам уйму времени, которое не надо теперь тратить на бесполезное раскапывание всей этой кучи. Советую пожалеть себя и свое время. Даже очистив апельсин, я одну дольку отсылаю в налоговое управление. Для меня Уголовный кодекс — словно Библия.

— Понимаю, — покивал Комов. — Лежит на почетном месте, но никогда не открывается. Раз уж вы так безумно любезны, я хотел бы спросить: а кто был главным в "Демиурге"?

— Неужели так трудно догадаться? Директор института, теперь бывший. Господин Прыгунов.

— Он сказал, что он у вас сейчас кем-то вроде коммерческого директора…

— Да, что-то вроде этого, — сказал Смагин, не скрывая, что его мало интересует такой незначительный вопрос: кем там у него работает некий Прыгунов. — Со временем фирма "Колумб" стала владельцем производственных площадей, а "Демиург" — арендатором. А потом "Демиург" превратилась в какое-то там… — он небрежно покрутил рукой, — ответвление…

— Ясно. Значит, вышвырнули законных хозяев.

— Следите за речью. Знаете индийскую поговорку: если ты бедный и больной, то сам виноват? Всё было на законных основаниях.

— Значит, вышвырнули законных хозяев на законных основаниях. Ну и подлюги.

— А вот это уже зря. Я ведь могу официально отреагировать.

— Можете подать жалобу, а мы ее рассмотрим. На законных основаниях. Если недовольны, я готов вам дать удовлетворение. Неофициальное. На чем будем сражаться? Стреляете вы хуже меня наверняка. Поэтому я готов на кинжалах, мечах…

Смагин посмотрел на него с насмешливой ненавистью.

— На калькуляторах.

И пошел дальше.

Следователь догнал его у авто, возле которого торчала глыба телохранителя, а внутри, у руля, маячил водила — весь оформленный, как положено, в фуражке.

— Возьмите мою карточку.

— Зачем?

— Затем, что при любом моем отношении к вам я всё же вынужден вас охранять от опасностей.

— Меня? Вы?!

— У вас своя логика, у меня своя. Следовательская.

Игорь Матвеевич страшно развеселился, но карточку взял.

Только когда авто отъехало, Комов ужаснулся: неужели его последние слова были приняты за намек, что он набивается на дружбу?

"Икария — 1) назв. утопич. страны в кн. Э.Кабе "Путешествие в Икарию"; 2) назв. коммунистич. общины в Индиане (США) в 1848-95; 3) о-в в Эгейском море, принадл. к Ю.Спорадам." — вот всё, что удалось выяснить в "Энциклопедическом словаре". Никакой логической связи с 29-м троллейбусным маршрутом не просматривалось. Комов понял: открыть секрет можно только исследуя сам маршрут.

8

— До Икарии доеду?

Ответом на этот вопрос, заданный жизнерадостным голосом, было недоуменное молчание.

Народу возле стеклянной будки остановки толпилось немного. Троллейбусов и автобусов, впрочем, вообще не было видно. Комов специально выбрал полумертвый час в разгар выходного дня, когда общественный транспорт наполняют в основном граждане почтенного возраста, обладающие широким местным кругозором.

— Ну так как, до Икарии на каком номере доеду?

Ожидающие немо смотрели на него, кое-кто пожал плечами. Наконец одна старушка пожалела:

— Да нету такой остановки, милок.

— Как — нету? Мне сказали: на 29-м доеду.

Эти слова снова растворились во всеобщем молчании. Оказавшись в роли придурка, Комов обругал в душе собравшееся на остановке общество тухлыми аристократами. Сам он изо всех сил сохранял вид умного и уверенного в себе молодого человека.

Подкативший троллейбус нес на бортах благоухающую тропиками надпись: "Тунис — жемчужина Средиземноморья", а внутри из хозяйственных сумок пахло сырым картофелем.

Комов уселся поближе к старушкам, настроив уши. Маршрут он изучил заранее и знал, что никаких названий, даже отдаленно похожих на заветную Икарию, на нем и вокруг него нет. Единственная созвучная магистраль: Игарский проезд, находилась далеко, где-то возле Свиблова. Без сомнения: заветное название было каким-то изобретением, пущенным в обращение местными острословами — из тех, что Театральную площадь прозвали Плешкой.

Он почти болезненно вздрагивал, когда в шелесте разговоров проскакивали похожие сочетания: "всё икаю и икаю…", "…и как?", "дикари наш народ!" Поэтому он не сразу понял, что произнесенные над самым ухом слова обращены к нему:

— Ну не петрушкин ли цирк, а?

— Простите?

Сосед Комова, мужчина постонегинского возраста, снова со звоном ударил ладонью по развернутой газете.

— До чего дожили: японцы играют в теннис на международном турнире!

— Э-э… — отозвался Комов.

— Вот и я о том же! — заключил сосед.

М-да, давно я не общался с народом, подумал Алексей.

— Надела носки собачьей шерсти — нога как дома, — сказала рельефная женщина на соседнем сиденье.

— А я хожу к мануалу, — отозвалась ее соседка. — Как он начнет мне суставы выворачивать — такой треск стоит, будто стреляют из шестизарядного пистолета.

"Почему — именно из шестизарядного?!.."-смятенно подумал Комов.

— …Я ему говорю: "Вы мне шею не сверните!", а он: "В нашем деле, как и во всяком другом, без брака не бывает…"

— Вы, кажется, спрашивали что-то про Икара? — произнес вежливый голос у Комова над самым ухом. Сидящий сзади старичок смотрел на следователя глазами, сияющими возбужденным огнем просветительства.

— Я вижу, вы человек интересующийся. А то сейчас очень в народе образованность обветшала. Плохо с культурой. Между прочим, ведь раньше в гимназиях древнегреческий учили и латынь. Закладывали базу. Основу! А теперь модно копаться в мусорной куче под названием "Интернет". А что там можно найти? Конфетные фантики, газетные клочки!..

— Я спрашивал про Икарию, — напомнил Комов, на всякий случай изобразив лицом благодарного слушателя.

— …Ведь Дедал прослезился, когда отправлял мальчика в полет. Предчувствовал сердцем, что произойдет… А море, куда упал Икар, назвали Икарийским… Помните, у Ван Дейка…

— Помню, помню, — быстро сказал Комов.

— …и у Брейгеля Старшего…

— И у него помню. Вы что-нибудь кроме того, что в школе проходят, можете рассказать?

— А как же! В древней Аттике с Икаром был связан праздник качелей. Юноши скакали на мехах с вином и качали девушек на качелях…

— Надо же, — бесцветным голосом сказал Комов, пытаясь сообразить, какое отношение эти истории могли бы иметь к гражданину Петросорокину И.А.-Расскажите еще что-нибудь.

— Ага! Я так и знал! — еще больше оживился старичок. — Мифы — хлеб истории. Они, знаете ли, учат по особому воспринимать происходящее. Хотите про дельфийского оракула?

Про оракула Комов не хотел.

— Лучше что-нибудь насчет Икарии.

— Про Икария знаю.

— Ну!

— Икарий, афинянин, получил от бога виноделия Диониса секрет изготовления вина, напоил земледельцев, а те подумали, что он их отравил, и убили его. Взят богами на небо и помещен среди звезд…

— А нет ли там про каких-нибудь животных? — спросил Комов.

— Про каких именно?

— Вот таких, — показал Алексей, припоминая размеры найденной на пожаре клетки.

— Не помню… Разве вот у Элиана… Древние греки считали, что самое лучшее лекарство для больного льва — съесть обезьяну.

— Съесть обезьяну… — с тихим отчаянием повторил Комов.

— Именно! — торжественно подтвердил старикашка. — Такой вот казус.

— А вот со мной был казус, — сообщил сосед старичка, тоже, очевидно, любитель античной истории. — Иду вечером по заводу, гляжу — негр. Тить-твою, откуда на заводе — негр? Подхожу ближе — а это Васька-брюнет спиной стоит!

Нет, доложу я вам, не троллейбусы у нас, а прямо клубы психованных, в этом я с Алексеем Комовым абсолютно согласен!

9

— Алексей Петрович, это вы интересовались подробностями жизни гражданина Смагина Игоря Матвеевича? — нежным голосом спросил телефон.

— Интересовался и интересуюсь. Любыми ЧП, контактами, заявлениями…

— Ну так записывайте: в Кожевниках горит бензозаправка.

— Она имеет отношение к Смагину?

— Вообще-то он один из владельцев этой сети.

— Давно горит?

— Да уж два часа.

— Спасибо.

— Не за что. Вы там поосторожнее, на пожаре, — проникновенно сказал голос. — Это Матвеева Лидия с вами говорит.

"Кажется, я ее как-то видел. Светленькая такая", — попытался припомнить Комов.

Да, скажу я вам, молодому симпатичному следователю проще работать. Уже хотя бы потому, что контакт с техническими барышнями всегда обеспечен. Был бы Алексей хромым, перхотным старикашкой, разве стал бы кто-нибудь размусоливать его заявки, вместо того, чтобы лишний раз подкрасить ногти? Как же!..

Перестаралась светленькая, заметил про себя Комов.

Он ведь не пожарник все-таки, а — следователь.

Правда, в голове вдруг ни с того ни с сего начало сопрягаться: пожар — обгорелая клетка… Но Комов, ясное дело, не поддался на шантаж ошалевшей примитивной дедукции.

Ну и правильно он сделал, надо вам сказать. Потому что пожар к тому времени уже почти закончился. Облизанная огнем железная коробка АЗС плавала в пожарной пене. Глава пожарных, бензиновая барышня и охранник погибшей АЗС помогали двум милицейским составлять протокол. Между тремя красными машинами бродили суровые люди в грубых робах с белыми зигзагами, покуривая и не спеша сворачивая выдохшиеся брезентовые рукава. Даже любопытных граждан к этому моменту остались считанные единицы, хотя каких-нибудь полчаса назад их тут собралось, как на бал.

Теперь на дорогих машинах подъезжали другие лица — хорошо одетые и непосредственно заинтересованные. Эта публика, совершенно не обращая внимания ни на пожарных, ни на милицию, сдержанно тусовалась возле главного свидетеля.

Взбудораженный недавней картиной буйства стихии и неожиданно выросшей собственной значимостью, свидетель в не слишком чистом синем комбинезоне уже в который раз за этот знаменательный день рассказывал:

— Стою, значит, на третьей помпе. Заправляю "восьмушку". Вдруг из четвертой ка-ак пошел девяносто пятый сиборить! А потом будто кто-то спичку бросил — ка-ак полыхнет! Я — "восьмушку" отгонять… Твою так! Он ключи забрал! Давай с Васькой толкать…

Знакомая нам большая машина и ее владелец тоже были здесь: Игорь Матвеевич Смагин прилинкольнил, поздоровался за руку с присутствующими и выслушал, как все прочие, рассказ:

— Вдруг из четвертой ка-ак пошло сиборить!..

— А может кто-то рядом крутился? или кто-то бросил чего? — допытывались у рассказчика серьезные немногословные люди.

— Я и говорю: стою на третьей помпе…

Те, что уже наслушались этого "ка-ак!..", время от времени поглядывали по сторонам, будто ожидали еще кого-то. Скажу вам сразу, что так оно и было. Вот он и подъехал — тот, кого ждали — в авто с непроницаемыми окнами и с джипом охраны, ну прямо Иисус Христос с апостолами. Окинув взглядом расстилающееся перед ним печальное зрелище, подъехавший сказал кратко и конкретно:

— Шурик.

— А вот и не Шурик, — сообщили ему. — Этот вот трудяга видел: бензин ка-ак пошел сиборить… а потом ка-ак…

Стали звать сине-грязного трудягу, но тот, что подъехал, отверг:

— Да что всяких козлов слушать! Без него ясно: это Шурик. Он давно нам начал траву топтать. Как бы он ненароком пчелу не проглотил! — пообещал говоривший, не обращая внимания на гордые профили милицейских, все еще похаживающих неподалеку; вороны собак не боятся.

— А если чечены? — предположил кто-то.

— С ними всё уже решили. Но — разберусь. Если не они, то Шурик, конкретно. Больше некому, — и — путая любимый жанр Христа с народной поговоркой:-М-да, забыл кто-то притчу о фраере и жадности. Надо бы напомнить… Короче, не время хоботом водить, дела могут серьезные пойти.

Заключив этими словами свою речь, говоривший попрощался со всеми, пребывая в некоторой озабоченной задумчивости, а затем двинулся обратно к авто, сопровождаемый сворой молодых людей с неподвижными лицами. Прочие потоптались еще, общаясь то друг с другом, то со своими мобильниками, а потом тоже отправились по тачкам. Да и что там было делать теперь, среди пахнущих гарью луж, в этом печальном месте, откуда уже разъехались даже пожарные, а милицейских задержало только то, что они достали термос и разливали из него нечто в пластмассовые чашечки. Хочется верить, что мятный чай.

В это время Вовик, водитель Смагина, поставив на соседнее сиденье бумажный пакет, жрал из него курабье. Извините, конечно, за грубое слово, но уж больно неряшливо Вовик это делал, крошки так и сыпались на темно-синюю обивку. Увидев, что шеф возвращается с пепелища, Вовик стал жевать в ритме песен Майкла Джексона, схватил пакет, чтобы засунуть его в просторный бардачок "Линкольна", и обмер. Оказывается, он был в авто не один. За пакетом обнаружилось маленькое существо с хвостом, нагло восседающее в позе, напомнившей Вовику его собственную, когда он, откинув линкольновскую спинку, жрет печенье. Но мало этого — гаденыш тоже жрал курабье, держа в куцей лапке упавший обломок, и на морде его… на лице… нет, конечно же, на морде, было ясно написано такое наслаждение, что Вовик озверел.

— Ах ты, гаденыш!

Тем, что оказалось в руке, а оказался там, разумеется, пакет с недоеденным печеньем, он трахнул со всей силы по сиденью. Под бумажный треск во все стороны брызнул фейерверк из курабьиного крошева. Наглая же тварь исчезла.

Как раз в этот момент Вовиков шеф открыл заднюю дверь лимузина и очень сильно удивился, увидев своего водителя в съехавшей фуражке и салон, загаженный разломанным курабье.

— Это что?

— Мышь грёбаная, — объяснил Вовик, не в силах разжать зубы от нахлынувших чувств.

Смагин посмотрел на водилу с таким пристальным вниманием, что тот поспешно поправил фуражку и заерзал.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— За рулем не пью, вы знаете, — поспешно открестился Вовик.

— Тогда подумай сам: откуда мышь в машине? Ты хоть раз мышей в машине видел?

Глаза у Вовика стали круглыми, как у испуганного кота, но врать шефу он не привык, поэтому через силу просипел:

— Только что… видел.

Теперь Игорь Матвеевич посмотрел на него со светлым любопытством.

— Где?

— Вот тут!

Смагин закрыл заднюю дверь и открыл переднюю. Он, конечно, сразу брезгливо сморщился, как будто салон был закидан не благородным курабье, а какими-нибудь обслюнявленными окурками.

— Вот тут сидел гаденыш! — поспешно повторил Вовик.

— Как же он сюда попал?

— Не знаю. Я взял пакет, а он за ним, падла.

— Куда же он потом делся?

— Н… не заметил. Я хрясь пакетом! Думал — убил…

— Убил?

— А пес его…

Вовик снял фуражку и башкой полез под сиденье — проверять, а Смагин, не выдержав безобразного натюрморта, вытащил белоснежный платок и принялся сметать следы катастрофы с темно-синей обивки. При этом он честно старался не попадать на сопящую круглую голову Вовика.

— Н… ничего не нашел, — сообщил тот, выныривая.

— Ладно, забудем, — сказал Смагин. — Прибери-ка тут — и поедем…

Внезапно его взгляд стал внимательным, словно у бродящего по двору петуха. Игорь Матвеевич наклонился и двумя пальцами подобрал с сиденья нечто невидимое Вовику. "Помет, что ли, нашел?" — подумал Вовик, но, будучи вышколенным водилой, промолчал.

Однако Смагин не был натуралистом, чтобы так долго и заинтересованно разглядывать мышиный помет. Он положил подобранное на ладонь, и там оказалось нечто удивительное, похожее на пилу, сделанную для небольших рук очень небольшого существа. Не будь у находки столь многозначительного пролога, можно было бы подумать, что предмет выпал из кукольного набора, которые с большим мастерством изготовляют дотошные немцы. Но Смагин знал, что никаких кукол он в "Линкольне" давно не возил. Если возил вообще.

Алексей Комов напрасно отказывал отечественному бизнесмену в дедуктивной логике. Игорь Матвеевич свернул из носового платка конверт и аккуратно стряхнул туда необычную штуковину.

Потом он захлопнул дверь лимузина, довольно долго рылся в бумажнике, пока не разыскал какую-то карточку, и, глядя в нее, набрал на мобильном телефоне номер.

— Гражданин Комов? Алексей Петрович? Это Смагин. Мне необходимо с вами встретиться. Очень срочно.

10

На этот раз секретарша была сама любезность, сахар с медом.

— Игорь Матвеевич ждет вас.

— А! Здравствуйте, господин Пинкертон! Садитесь. Причина, по которой я позвонил вам, мне кажется, как-то связана с тем, о чем вы говорили в прошлый раз.

Смагин подвинул по направлению к Комову блюдце, на белом фаянсе которого лежало что-то вроде металлического заусенца.

Комов с любопытством наклонился к блюдцу. Ничего не понял. Осторожно взял предмет двумя пальцами. Сначала показалось — заколка для волос маленькой девочки или большой куклы. Но потом блеснула ниточка заточенного металла — и следователь стал смутно догадываться. Но всё еще не верил.

Смагин протянул ему лупу. Комов взглянул сквозь нее.

— Сделано немного кустарно… Что это?

— Вовик добыл, мой водитель, — усмехнулся Игорь Матвеевич.

И рассказал Комову историю, случившуюся в лимузине.

Алексей похвалил себя за дедукцию-интуицию, но пожурил за лень, не пустившую его вчера на пожар АЗС. Отметил, что хорошо бы поддержать контакт с той, светленькой, которая сообщила ему о пожаре.

— Теперь вы понимаете, Игорь Матвеевич…

— Понимаю, понимаю, — перебил Смагин. — Не надо дидактики, Алексей Петрович. Подождите, сейчас расскажу вам еще кое что… занятное, — с непонятной для Комова кривенькой ухмылкой добавил он. — В этот же день, то есть вчера вечером, один из моих компаньонов — тех, что приезжали к сгоревшей заправке, — упал в Яузу. Не справился с управлением автомобиля. Но как, скажите, он мог с ним справиться, если выяснилось, что отказали сразу рулевое управление и тормоза, а? — со светлой и радостной улыбкой Смагин вопросительно посмотрел на Комова. — То ли машина взбесилась, то ли совпала сразу куча удивительных заводских дефектов.

— Вы хотите спросить: верю ли я, что это был действительно несчастный случай? — догадался Комов.

— Просто хочу услышать, что вы скажете.

— Хорошо. Есть у вас здесь что-нибудь, чего вам не жалко?

— Берите, что хотите, — разрешил Смагин.

Комов обежал глазами расположенные поблизости предметы и выбрал латунную табличку с именем хозяина кабинета. Загадочная штучка, найденная в Смагинском лимузине, всё еще была в Комовских пальцах. Алексей приноровился — и невидимые зубчики с тонким повизгиванием заерзали по металлу. Игорь Матвеевич морщился — то ли от писклявого звука, то ли от Комовского выбора — но терпел. Возможно, он догадался, что это была маленькая месть за прежнюю заносчивость. Поскребя немного, следователь провел пальцем по латуни и ощутил зазубрину.

— Думаю, что по крайней мере одно из двух могло отказать не случайно.

— Сегодня утром, — отозвался на это Смагин, — другой мой компаньон, — тоже посетивший пожар, между прочим, — отмочил похожую штуку: выехал на встречную полосу и влепился в автокран. Как вы думаете, что могло быть причиной?

— Я не слышал об этих авариях, — сказал Комов.

— Они еще не успели попасть в газеты… Кстати, я увеличил зарплату Вовику. Задним числом, начиная с прошлого месяца.

— За любовь к печенью, — хмыкнул Комов.

— Иногда, как видим, поощрения достойно даже это.

Комов вернул на место латунную табличку.

— А вот эту штуковину я хотел бы забрать с собой (достал носовой платок), а также побеседовать с вашим… Вовиком.

— Штуковину забирайте, а с Вовиком вам беседовать ни к чему. Всё, что он видел, изложено здесь (Комов взял листок). Если вы его вызовете, он скажет, что гражданин следователь просто насмотрелся мультфильмов и задает странные вопросы. Вы ведь не хотите, чтобы мой водитель над вами посмеялся?

Некоторое время Комов раздумывал, стоит ли поддаваться на этот незамысловатый шантаж, и много ли будет проку, если он настоит на своем.

— Скажите что-нибудь, — произнес Смагин. — Например, признайтесь: эта штуковина имеет отношение к опасности, о которой вы так туманно намекали?

— Думаю, что имеет, — признался Комов.

— Значит, и бензоколонка — их рук дело?.. или — лап?

— Думаю, это была просто перепись.

— То есть?

— Перепись сообщников, имеющих общий бизнес. В некоторых странах так ловят рыбу: зажгут ночью фонарь… — не мог Алексей отказать себе в удовольствии воспользоваться такой милой аналогией.

— Понятно. Значит, нас поджидали… рыбаки?

— Значит, поджидали. Вам просто повезло. Малыша, который залез к вам, подвели природные инстинкты, на крошки позарился… Кстати, не хотите ли предупредить других знакомых, которые пока еще никуда не врезались… и в Яузу не упали?

— Видите ли… как бы это объяснить… Дело в том, что у них свои, можно сказать — идейные, понятия о причинах всех событий в этом мире. Поэтому даже не представляю, кто и как сумел бы им растолковать что-то иное… Они уже нашли виновника всех бед. Поэтому не удивляйтесь, если с одним известным человеком по кличке Шурик случится что-нибудь непредвиденное.

— Должен вас предупредить, что по долгу службы…

— Я думаю, уже не успеете, — в некотором раздражении на Комовскую милицейскую бестолковость перебил Смагин. — Иначе разве бы я вам сказал?

— Хорошенькие у вас жизненные принципы! И у ваших знакомых. Не боитесь, что это сильно уронит вас в моих глазах?

— Что поделаешь! Так уж получается, когда имеешь компаньонов. Тут как в коммунальной квартире: нюхаешь то чужой кофе, то чужое, извиняюсь, дерьмо. К тому же, не думаю, что нам с вами стоит придирчиво относиться друг к другу. Я, например, всегда помню, что в палеозое именно те растения, которые установили контакт с насекомыми, смогли вытеснить конкурентов.

— Интересная у вас психология…

— Психология у всех сволочная, главное держать ее в узде. Хочу вам сообщить, что Вовик теперь каждый день берет напрокат несколько автомашин, в которых я передвигаюсь. По очереди. Вот такая история.

— Теперь я расскажу вам историю. Надеюсь, что вы воспримете ее достаточно серьезно.

И Комов поведал о загадочной кончине Александра Ялова по кличке Мотня и его напарника по кличке Чекан. Рассказ произвел на Игоря Матвеевича большое впечатление.

— Неожиданный, надо сказать, сюрприз. Завтра же отправлю жену и детей за границу. Куда-нибудь за море.

— Много бывает неожиданного, если не думать о последствиях своих действий, — обозлился Комов.

— В прошлый раз вы спрашивали о каких-то ученых, — пропустил Смагин этот социальный выпад мимо ушей. — У вас есть конкретные подозрения? Имена?

— Нет.

— Сколько вообще их там было, разных профессоров-доцентов в загнувшемся институте?

— Считаете потенциальных врагов или хотите оказать материальную помощь пострадавшим? — съехидничал Комов.

— Последнее может быть имеет смысл для них, но уже никак не для меня, — отозвался Игорь Матвеевич с присущим ему милым цинизмом. — Кстати, послушайте, Алексей Петрович, знаете что? Когда найдете ученых психопатов, которые так желают меня угробить, не торопитесь тащить их в казенный дом. Познакомьте меня с ними, а?

— Зачем это?

— Может, фирмочку какую организуем. Будете консультантом по кадровым вопросам…

11

Едва бывший директор Института генетики, а ныне коммерческий директор "Колумба" Прыгунов прихлопнул "ракушкой" свою "Ауди", как пришлось расстроиться: возле подъезда большим розовым солнцем маячила вязаная кацавейка Дарьи Ананьевны Супониной-Груздевой. Запинаясь от ненависти высокими каблуками австрийских ботинок за выбоины в асфальте, Леонид Антонович двинулся по дорожке, возле которой отечественные умники любят ставить скамейки для бездельников, шпиков и просто сумасшедших. Супонина-Груздева в глазах Прыгунова относилась сразу ко всем трем категориям скамеечников.

Завидев Леонида Антоновича, она срочно сунула надкушенное яблоко в разношенный карман и усиленно жевала, чтобы освободить рот.

— Добрый день, Дарья Ананьевна, — приветливо поздоровался Прыгунов.

Станиславский сразу крикнул бы: "Не верю!"

— Кому добрый, — тут же отбила мяч Супонина-Груздева, — а у кого голова гудёть с утра. Завтра пойду на вас, убийц, жаловаться.

— Помилуйте, как вы можете меня обвинять, когда меня днем дома не бывает!

— Не знаю… ох, ох, ох!.. — запричитала Супонина-Груздева и стала пальцами ощупывать себе голову, словно искала пролежни на дыне.

— Еще раз говорю: это у вас в голове стучит! — сказал Прыгунов, на сей раз не скрывая раздражения.

Волею судьбы Дарья Ананьевна была его соседкой снизу. По ее мнению, сосед-Прыгунов слишком сильно шаркал тапочками, преступно долго смотрел вечерами телевизор и иногда лаял собакой. Доказать ей даже то, что это лает глупый доберман полковника Кучеренко, живущего еще одним этажом выше, было невозможно.

В последние несколько дней в голове у занятного существа в розовой кацавейке поселилась новая блажь: против Прыгунова было выдвинуто обвинение в том, что целыми днями из его квартиры раздаются звуки, несовместимые с проживанием добропорядочных граждан.

— Скребуть, стучать, будто гоги и магоги стену грызуть!

— Простите, Дарья Ананьевна, я на работе весь день, жена тоже. С чего вам какие-то грузины мерещатся?..

— Не знаю, кто у вас там, грузины, али, прости Господи, евреи. Вот и скажите им, пусть пожалеют мою бедную русскую головушку.

— Это у полковника! — чуть не закричал Леонид Антонович, зверея от абсурдного разговора и пытаясь спастись неуклюжей ложью. — У полковника, говорю вам!

Старуха посмотрела на него страшными глазами ветхозаветного пророка и сказала таким внушительным шепотом, что у Прыгунова мурашки перебежали с одной половины тела на другую:

— У вас!

Отмахнувшись от Супониной-Груздевой, словно от нечистой силы, Леонид Антонович вошел в подъезд.

Тем не менее, старухины слова подействовали. Крадучись подошел он к своей двери, почти бесшумно открыл четыре замка, просочился в прихожую и замер. Душная тишина наполнила уши ватой. Особенно прислушиваться было некогда: квартира стояла на милицейской сигнализации. Прыгунов почти бесплотными прикасаниями к телефонным кнопкам набрал номер.

— Алло!.. Прыгунов, 22–28. Снимите с сигнализации…

— Пароль! — потребовал голос в трубке с громкой милицейской непосредственностью

— Воронеж… — прошелестел Леонид Антонович.

— Что с вами? Все в порядке? — строго спросил голос.

— Да… Немного простыл… — просипел Леонид Антонович.

Бесшумно положив трубку, он на цыпочках прошел по всем комнатам, заглянул в ванную, туалет и на кухню и долго стоял, прислушиваясь и ожидая непонятно чего, пока у полковника Кучеренко не хлопнула дверь. Тогда заухал собачий лай, послышались приглушенные железобетоном команды: "Сидеть!.. Лежать!.. Апорт!..".

Прыгунов пошевелил губами, посылая неслышные проклятья всему окружающему, и пошел ставить чай.

Скоро явилась жена, словно котлета, только что спрыгнувшая со сковородки, и с порога заговорила:

— Слышал, что эта стерва удумала?

— Успокойся, Натусик, я с ней уже говорил, объяснил…

— С ней не говорить надо, а в дурдом отправлять!

— Будем надеяться, что она туда попадет.

— Еще она заявляет, что у нее дезодорант пропал.

— Ну уж это к нам никакого отношения не имеет! — взорвался Леонид Антонович.

— У меня вон пилка для ногтей алмазная пропала, я же не обвиняю соседей! — добавила мадам Прыгунова.

В общем, еще один вечер был испорчен дурной бабой. Без обычного удовольствия посмотрели по телевизору мексиканско-бразильскую любовь и легли спать.

Ночью снилось гадкое: будто полковник Кучеренко просверлил у себя в полу дырку и больно пуляется оттуда в Леонида Антоновича остро заточенными карандашами. А когда Прыгунов пошел наверх, чтобы это безобразие прекратить, то из-за полковничьей двери высунулась собачья голова в воинской фуражке и гавкнула так, что Леонид Антонович проснулся в холодном поту. Вокруг него лежала безмолвная, словно степь, квартира; за окном, в уличном ущелье, подвывала сирена чьей-то автомобильной сигнализации. Понятно, откуда такие собачьи реминисценции в ночных грезах…

12

Наутро, проводив жену и получив пароль "Буэнос Айрес", Леонид Антонович снова запер дверь на четыре замка. Перед тем, как выйти из квартиры наружу, он на полминуты замер, но не услышал ничего, кроме привычного журчания в канализационном стояке.

После того, как дверь закрылась, тишина некоторое время продолжалась. Потом застывший воздух начали наполнять звуки. Непонятные, доложу я вам, были эти звуки, необычные. То скребло металлом о металл, будто маленький ребенок забавлялся, ковыряясь слабой ручкой мамиными маникюрными ножницами в папиной электробритве. Повизгивало, похрюкивало, а иногда слышались негромкие постукивания, словно бы ребром монетки по пустой банке из-под пива. Весь этот шум сочился из одного места, а именно — из-за белой вентиляционной решетки под потолком кухни. Если же кто-нибудь сумел бы глянуть сквозь узкие прорези, то увидел бы в слегка замусоренном жестяном вентиляционном коробе следующее.

Внутри, возле самой решетки, кипела работа. Суетились непонятные существа, которых можно было бы принять за мышей, если бы не их передвижения на двух задних конечностях, и если бы не по-человечьи осмысленные движения двух других ловких лапок.

Существа суетились вокруг непонятного агрегата, возвышавшегося между ними на стапеле из связанных леской катушек, на которые агрегат опирался четырьмя лыжами, сделанными из пластмассовых вилок.

Основное тело агрегата составляли несколько цилиндрических флаконов, в которых, присмотревшись, можно было легко признать различные бытовые дезодоранты. С двух баллончиков распыляющие насадки были сняты и открывшиеся под ними трубочки торчали, словно два жала — одно вперед, другое назад.

Несколько существ… а поскольку они, как я уже сказал, были больше всего похожи на мышей, то почему бы нам не называть их именно так?.. несколько мышей вращали собранный из детского конструктора нехитрый станок, где сверлом служила швейная игла. Ее сломанное ушко с визгом скребло жесть, протачивая в станине, удивительно похожей на коробку из-под сардин, отверстие для тяги. Тяга лежала тут же, сооруженная из вязального крючка и пружины от шариковой авторучки. Двое налегали на алмазную пилку для ногтей, вытачивая что-то из брошки фальшивого серебра, имевшей замысловатые очертания и бирюзового скарабея посередине.

С той стороны, где вентиляционная кишка уходила в сумеречную даль, стояло оцепление, отгоняющее изредка появляющихся из тьмы любопытных тараканов уколами зубочисток…

Все меньше деталей оставалось лежать в пыли возле агрегата. Наконец на нужное место была поставлена и обточенная до неузнаваемости брошка (бирюзовый скарабей на ней, впрочем, остался). Тут же хвостатые механики засуетились, прилаживая ее, как надо.

Постепенно суета прекратилась. Несколько ответственных лиц в последний раз обошли агрегат, проверяя все узлы, кое-где подтягивая и подкручивая и попискивая вполголоса. В конце концов один из них подошел к мышу, не принимавшему участие в работе, но внимательно наблюдавшему за всем происходящим (а, стало быть, он был здесь главным), взмахнул лапкой и запищал.

Как раз в этот момент щелкнуло в одном из замков входной двери, потом в остальных, и в квартире появился вернувшийся с работы Леонид Антонович Прыгунов.

13

Леонид Антонович был в хорошем расположении духа, какое обычно бывает в день зарплаты, если зарплата хорошая. У Прыгунова с тех пор, как он распрощался с Институтом генетики, была хорошая зарплата, и сегодня он получил ее в очередной раз.

Леонид Антонович прибыл домой специально пораньше именно по этой причине. Одно из отделений секретера в его кабинете таило удачно спрятанный небольшой сейф, о котором не знала даже супруга. Хотя, собственно говоря, при чем здесь это неуместное словечко "даже"? Леонид Антонович не хотел, чтобы о его тайне стало известно супруге, ничуть не меньше, чем он не хотел, чтобы об этом стало известно всем прочим, включая надзирающие органы. Напевая только что изобретенную незамысловатую мелодию и слегка пританцовывая ногами, уже вставленными в тапочки, Прыгунов двинулся навстречу приятным ощущениям.

В эту минуту совершенно некстати зазвонил телефон. Леонид Антонович состроил гримасу, заколебался, но всё же трубку снял. Тут же его лицо исказило воспоминание то ли о зубной боли, то ли о завороте кишок. Потому что в телефоне был милиционер Комов.

— Леонид Антонович?

— Ну, — выдавил Прыгунов.

— Не помешал?

— Не хочу вам врать.

— Извините, должен кое о чем вас спросить.

— Надеюсь, наша беседа не затянется, — сухо заметил Леонид Антонович.

— Нисколько. Скажите, вы никаких странных дел у себя дома не замечали?

— О чем вы?

— Ну… что-нибудь необычное. Какие-нибудь странные… дела.

— Нельзя ли конкретнее? — спросил Прыгунов, раздражаясь.

— Я и говорю конкретно: что-нибудь странное. Звуков, к примеру, посторонних в квартире не слышите?..

— У вас имеются сведения, что мою квартиру хотят… гробануть? — спросил Леонид Антонович слегка похолодевшими губами.

— Нет, никакой оперативной информацией на этот счет не располагаю.

— Так какого же черта, гражданин следователь? Вы мне надоели!

— А мышиного помета случайно не видели? — закричало в трубке, но Леонид Антонович уже бросил ее на телефон.

Некоторое время он фыркал, выпуская злобный пар. Успокоившись, направился к секретеру, открыл дверку бокового отделения и с замиранием сердца нащупал секретные щеколды. Раздались два интимных щелчка — и задняя стенка осталась в руках у Прыгунова. То, что таилось под ней в глубине секретера, как бы стояло у Леонида Антоновича перед глазами: дверца сейфа с кнопочками шифра. Аккуратно поставив панель на пол, Прыгунов жестом хирурга размял пальцы и уже было потянулся ими в таинственные недра, но вдруг напрягся. Ему показалось, что за ним наблюдают чужие глаза. Мягко ступая, он обошел всю квартиру, насторожив глаза и уши. Не обнаружив ничего подозрительного, он списал нервозность на дурацкий звонок:

— Мент поганый! Задурил мозги своей ерундой!

Набрав семизначный код, Леонид Антонович повернул плоское кольцо — и пружина со всхлипом освободила дверцу. Свершилось! Прыгунов извлек из-за дверцы несколько свертков характерной формы и разложил на письменном столе. Затем из пиджака достал пачку листков того же формата, ни во что не завернутых, так что весь интерьер прыгуновской квартиры был открыт внимательному, слегка прищуренному взгляду длинноволосого человека, выглядывающего из овала.

— Поросяточки!.. — прошептал Леонид Антонович, лаская взглядом образовавшийся на столе пасьянс.

После этого он занялся любимым делом: пересчетом зеленых бумажек.

А между тем следователь Комов не зря беспокоился: всё это время за Прыгуновым наблюдали внимательные глаза. И вот уже серая тень на углу подняла зажатый в лапке сахарный осколок и засигналила им в воздухе: влево-вправо. Тут же ответную отмашку дали на мягком диванчике в кухне, а несколько секунд спустя еще один сигнальщик появился на кухонном столе, и там замелькал очередной сахар.

За решеткой приняли сигнал. На миг поднялась бешеная суета, после чего почти все мыши ринулись в темную даль вентиляционного короба и пропали. Остались лишь несколько, в том числе двое в шлемах из пинг-понговых шариков. Тот, что командовал, обнял их и пропищал:

(

Пилоты (а это были они) откозыряли, надели летные очки из полосок прозрачного скотча и, вскарабкавшись на агрегат, опустили свои тела в эргономичные кресла на мягкие подушечки презервативов.

В это время другие мыши длинными карандашами с ластиками на концах нажали на решетку; подпиленная алмазной пилкой мадам Прыгуновой пластмасса хрустнула и поддалась напору. Решетка рухнула вниз, но не упала, а с еле слышным шуршанием закачалась на заботливо привязанной нитке. Трехпалая лапка нажала на педаль… точнее на канцелярскую кнопку, найденную за плинтусом в квартире № 14.

Оставшиеся мыши кинулись прочь. И вовремя. Потому что пружина из дамской шпильки (квартира № 7) тут же потащила рычаг — вязальный крючок (квартира № 28), после чего две пары баллонов (один из них — дезодорант "Цветочный сад", принадлежавший Дарье Ананьевне Супониной-Груздевой) пустили четыре мощных струи. Послышалось змеиное шипение; вентиляционная труба наполнилась вихрем, в котором взвились хлопья пыли, полетел мелкий мусор. Сквозь этот адский занавес было видно, как корабль дрогнул и начал неуверенно подниматься, опасно покачиваясь. Потом ударила продольная струя, которая сбила с ног героического командира, и корабль вылетел наружу.

Здесь, в воздушном океане кухни, стало заметно, что летел он, слегка накренившись. И немудрено, поскольку, как вы понимаете, совершенно невозможно найти одинаковые по мощности дезодоранты у жильцов, обладающих совершенно разными пристрастиями и вкусами. Но всё же он летел!

Леонид Антонович, конечно, услышал странный неприятный звук, доносящийся из кухни, и забеспокоился. Он даже догадался, что на всякий случай следовало бы убрать "поросеночков" обратно в хлев. Но сделать этого не успел, поскольку яд изумления и ужаса парализовал его организм, когда в комнату, оставляя длинный, быстро растворяющийся в воздухе зеленоватый след, влетел уже известный нам агрегат и сделал под потолком неправильный круг, едва избежав столкновения с люстрой. После этого корабль заложил такой крутой вираж, что всё вокруг заволокло прозрачным дымом. Леонид Антонович, помертвев, следил за тем, как гадский неопознанный объект выписал петлю возле его головы. Потом в лицо ему пустили струю чего-то ужасного, нестерпимо пахнущего сиренью. Вследствие этого Прыгунов был вынужден схватиться за собственные глаза и уже не видел, как по комнате зашныряли вроде бы тени, не слышал раздающееся время от времени возбужденное попискивание. Не видел он и то, как выдохся один из тяговых аэрозолей, корабль опасно перекосило и пилоты были вынуждены совершить аварийную посадку в вазу с цветами.

Когда Леонид Антонович, шарахаясь об углы и тихо подвывая, добрался до ванной, кое-как восстановил себе зрение текущей водой и вернулся обратно, то вместо "поросеночков" на столе лежали только их полиэтиленовые и бумажные шкурки. Все приятные взгляду бумажки с изображением солидного задумчивого мужчины исчезли.

Завыв в полный голос и дрожа, как в ознобе, Прыгунов бросился к телефону, который у него, как у всех приличных людей, был снабжен определителем номеров. Цифры нахально прыгали перед глазами, пока он связывался с последним абонентом.

— Гражданин следователь! — закричал он в трубку. — Простите ради Бога! Забыл ваше имя-отчество!.. Да, да! Алексей Петрович! У меня тут беда… Гробанули! Всё гробанули… Хорошо, сейчас успокоюсь… — облизал губы и сказал запинаясь: — Меня о… грабили… Кто? Ка… кажется, пришельцы. Если, конечно, че… ртей не существует…

Через сорок минут Комов примчался в Прыгуновскую квартиру.

— Скорее! Срочно! Они всё украли! Их надо догнать! — закричал Леонид Антонович, едва открыв дверь.

— Кого? Что украли? — спросил Комов, с удивлением озираясь.

Вся мебель, сдвинуть которую Прыгунову оказалось под силу, была сдвинута; оторванные плинтуса валялись там и тут как попало. Хозяин, изнемогая от потрясения, сбивчиво рассказал о нападении и снова призвал к действию.

— Что же я могу сделать? — во второй раз удивился Комов.

— Где же ваши милиционеры? Разберите стены! Разломайте вентиляцию! Они еще там! У них там гнездо! Разломайте дом к чертовой матери!..

— Я вам сочувствую, — сказал Комов. — Но милиция таких прерогатив не имеет. Окно разбить, дверь высадить можем. Но целый дом разворотить… Потерпите, сейчас подъедет криминалист…

Он увидел торчащий среди цветов в пузатой вазе странный предмет и, не удержавшись, взял его в руки.

— Дайте мне эту сволочь! Я ее растопчу! — завыл Прыгунов.

— А вот это зря, — сказал Комов, уворачиваясь от него. — Орудие преступления всё-таки.

Он задумчиво повертел забавный агрегат, рассматривая его со всех сторон. Нажал пальцем на педаль, сделанную из канцелярской кнопки, и услышал, как засипели выдохшиеся баллончики; пошевелил штурвал со скарабеем. После этого Алексей Комов сильно помрачнел.

— Дело-то серьезное, — сказал он то ли себе, то ли причитающему Прыгунову. — Вы понимаете, что существует большая опасность? Понимаете, чем всё это грозит?

— Как же не понимать, когда я на своей шкуре испытал? — нервно отозвался Прыгунов со слезами в голосе. — Откуда взялись эти твари?

— Тут дело посерьезней, чем ваши доллары, вы конечно извините. Понимаете? Теперь у них не только мозги, но и деньги.

— Не понимаю, но догадываюсь.

14

Алексей Комов в третий раз ехал по 29-му маршруту. Странное упорство двигало им. Насмешливый голос ведьмы из-за захлопнувшейся двери: "Сы-ищик!" был, я догадываюсь, виной этому упрямству. Надо было доказать — в первую очередь себе самому (а ведь это труднее всего) — способность самостоятельно решить эту головоломку.

Сначала Комов привычно вслушивался в реплики и беседы пассажиров, заглушаемые урчанием электрических механизмов. Затем на фразе: "Мне даже врач сказала: Сама не могу понять, почему ниже пояса помогают лопухи, а выше пояса — капустные листья…" он не заметил, как тихо сполз в тоскливый омут транспортной дремоты.

Очнулся он от толчка в плечо, и голос над самым ухом дружелюбно, но твердо сказал:

— Слышь-ка, просим пересесть. Это князя место.

Комов открыл глаза, успев удивиться тому, какие странные вещи иной раз услышишь во сне. Но сон тут же слился с явью в лице человека, имеющего на голове измусоленную до нестерпимого отвращения желтую кепку, а ниже демократично одетого в майку, пиджак и забывшие о своем происхождении джинсы. Кроме того, издалека чувствовалось, что этому человеку смело можно было дать премию за экономию воды.

Рядом стояли еще двое, столь же цинично грязные.

— Какого же князя место я занял? — поинтересовался Комов.

— Нашего. Пересядь, мил-человек.

Комов уступил не столько давлению незнакомцев, сколько собственному инстинкту брезгливости и сел подальше от источаемых троицей миазмов, с любопытством ожидая: кто же из них окажется князем?

Князем не оказался никто. Весь бомжатник продолжал топтаться возле освободившегося сиденья вроде почетного караула.

— Где же князь-то? — не выдержав, спросил Комов на весь троллейбус.

— Не замедлит, — важно ответил замусоленная кепка.

Князь не замедлил. Как только троллейбусные двери в очередной раз открылись, в салон стремительно поднялся тучный человек в живописных лохмотьях, с холеной бородой процветающего промышленника. Следом влезли несколько человек челяди.

— Дорогу! — неприятными голосами провозгласили ханурики, которые согнали Комова. — Дорогу князю Икарии!

У следователя от неожиданности на миг прервалось дыхание. Но спустя мгновение его душа запылала торжеством. Все-таки он добился! Высидел разгадку, загаданную ведьмой!

Князь Икарии между тем расположился на двухместном троллейбусном сидении, полностью заняв его своим телом. Его подданные почтительно стояли рядом. Добыв из загадочных недр своего одеяния сигарный окурок, князь сказал красивым глубоким голосом:

— Ну-к, огоньку!

Смею вас заверить: огонек появился немедленно и в нескольких руках сразу.

Вставив бычок… пардон, бычину, в красиво отороченный рыжеватыми волосами рот, князь с видимым удовольствием запыхал дымом. Повеяло противным сигарным духом. Но троллейбусные пассажиры не протестовали, памятуя, что перед ними лицо высокого звания.

Взбодренный адреналиновой добавкой в кровь, Комов напрягся, словно выслеживающий добычу леопард. Через пару остановок князь стремительно покинул троллейбус, а следователь еще стремительнее — через другую дверь, следом за ним.

Несмотря на тучность, князь шагал очень бодро, сопровождаемый растянувшимся шлейфом свиты. Комов почти с замиранием сердца вожделел увидеть наконец долгожданную Икарию.

Пованивающая компания заворачивала то за один угол, то за другой, углубляясь в задворки — такие же неопрятные, как сами подданные икарийского князя. Наконец шествие достигло замусоренной площадки, архитектурной доминантой которой был барак с надписью "Прием стеклотары". Барак осаждала средних размеров очередь, состоящая из людей очень разнообразного, порой кинематографически значимого, облика.

Князь наконец остановился, вынул изо рта уменьшившийся сигарный окурок и отдал ближайшему из свиты, который принял его с благоговением. Затем князь обратился к сгрудившимся в очередь аборигенам с совершенно неожиданным словом:

— Господа!

В устах милицейского патруля или какого-нибудь чистюли-гражданина это обращение, конечно, прозвучало бы антигуманной насмешкой. Но свойский вид князя и его окружения снимал обвинения в некорректности. Повернувшиеся к говорившему головы не нахмурились и не захихикали, а были преисполнены достоинства и снисходительного внимания, так что чистенький Комов вдруг почувствовал свою неполноценность, словно какой-нибудь кучер в дворянском собрании.

— Дамы и господа! — добавил между тем князь в свое обращение, различив среди людей в пестром обличье представительниц слабого, хоть и жилистого, пола. — Прежде всего позвольте выразить уважение к вашему благородному труду, который продвигает нашу великую страну вперед по многим показателям, включая экологический эффект и экономический результат. Ваше бремя отлито из тяжелого бутылочного стекла, вы идете дорогой стойких и мужественных людей!..

Аудитория, до этого стоявшая неопрятной кучей, совершила при этих словах осознанное движение, в результате которого в бесформенном человечьем студне прорезались выпяченные груди и обозначились орлиные профили. Картина совершенно неожиданно стала отдаленно напоминать беседу когорты ветеранов с цезарем.

— …Но наступает в жизни каждого такой момент, когда организм подстерегает усталость, — продолжал князь-цезарь. — Знаю по себе, — доверительно сообщил он, хотя в это, откровенно говоря, было нелегко поверить, видя его славное тело, рвущееся из лохмотьев. Никто из собравшихся, впрочем, никакого сомнения в истинности князевых слов не высказал.

— …И вот когда вашей гордой душе ничего не останется, кроме как запеть про бродягу, который в степях Забайкалья… Ну, вы помните…

— "Где золото роют в горах!.."- тут же с полновесным чувством завел кто-то из стеклотарщиков, но устыдился укоризненных взглядов и затих.

Князь, однако, ничуть не обиделся на певца.

— Именно там и было дело. Так вот, повторяю: когда это произойдет, вы спросите себя: где же можно найти покой? Икария — вот место, где безмятежно и радостно живут люди нашего круга!..

"Люди нашего круга" заморгали, у некоторых приоткрылись рты.

— Если кто надумает — сердечно просим! — воскликнул князь, радушно взмахнув рукой.

— А где?.. где?.. где эта самая?.. Страна что ль такая?..

Стеклотарщики смешали святую очередь, притягиваемые к князю страшной силой любопытства и вожделения.

— Страна, страна такая… — с готовностью кивал князь направо и налево.

— И что — далеко она? — забеспокоилось общество.

— Да кому как, — растолковал князь. — Отсюда, к примеру, часа три добираться.

— А виза-то нужна? — крикнул кто-то шибко умный.

Князь сощурился и заулыбался.

— Виза у вас на фасаде проставлена. А Тёма сейчас всем даст бумажки, где изображено, как проехать.

В руках у Тёмы обнаружился портфель с надписью: "Четвертый всероссийский съезд сердечно-сосудистых хирургов". Прежде чем отстегнуть замки, раздатчик честно предупредил:

— Только без рецидивов Ходынки, господа халявщики! Чуть что — сразу в рыло.

Князь предусмотрительно отошел в сторону, вернул себе сигарный окурок и снова зажег его от нескольких услужливых огней.

Комов давно не ощущал такого живого интереса к происходящему. Затесавшись в разнообразно пахнущую толпу, он усиленно работал плечами, в нетерпении продавливая себе дорогу, и только заявление Тёмы насчет "рыла" сдерживало его пыл. В конце концов в руке оказался прекрасно отпечатанный документ с четкой схемой: внизу темнела окраина Москвы, от нее тянулась струна железной дороги. От платформы на 34-м километре был (со всеми немыслимыми подробностями, вроде отдельно стоящей сосны) прорисован путь до большого квадрата, увенчанного гордой надписью: "Икария".

Рассмотрев всё сначала снизу вверх, потом сверху вниз, Комов протиснулся к княжескому окружению. Желтая кепка узнал его.

— Мил-человек, а ты откуда здесь?

— Из троллейбуса, откуда же еще, разве не помнишь? — удивился не хуже его Комов. — Интерес имею к вашему князю, — сказал он, отчего-то переходя на цыганские интонации.

Кепка подумал, отчалил, вынырнул возле князя, пошептал. Князь кивнул. Комова допустили.

— Здравствуйте, — сказал Комов. — Вы только не пугайтесь.

— А разве я пугаюсь? — искренне удивился князь.

— Дело в том, что я из милиции.

— О! — то ли притворился, то ли действительно обрадовался князь. — Я знал многих достойных людей оттуда.

Алексей был вынужден признать, что не сомневается в изысканности круга княжеских знакомств.

— Хотел бы к вам заглянуть. Человечка одного ищу.

Князь рукой передвинул сигарный бычок во рту и озадаченно чмокнул.

— Нет-нет! — поспешно пояснил Комов. — Этот человек вполне живой и не преступник. Говорят, в Икарию подался… Бомжами я тоже не занимаюсь, не по этой части, — на всякий случай добавил он и чуть не сказал: "я — по более важной", но в голове возникла шальная мысль: а имеет ли он право решать, что в этой жизни важнее, а что нет?

Во время Комовского монолога князь продолжал насасывать сигарный огрызок; глаза его заволокло раздумьями, а брови поднялись загогулинами, как у хорошего драматического актера.

— Заезжай. Мы никому не запрещаем.

— Спасибо! — с чувством сказал Комов.

— Но только вот что… — сказал князь, критически оглядывая его аккуратные брючки и голову, стриженную под голливудского героя 60-х. — Скажешь ребятам, что за талонами пришел. Запомнил?

— За какими талонами?

Князь загадочно сощурился.

— Там знают, за какими… Самыми обычными. Талонами на счастье… Ну, бывай.

— До встречи, — попрощался Комов, и вдруг напоследок у него совсем по-детски вырвалось:

— А почему — Икария?

Князь пожал плечами.

— Была, говорят, такая страна счастья. А что — разве плохое название?

— Не хуже других, — согласился Комов.

15

— Ты убогий или бригадный?

Люди, загородившие Комову дорогу — прямо волки хищные в овечьих шкурах бомжей.

— Какого цеха? Масляного? На пушнине я тебя что-то не видел… Или ты с острова сокровищ? Такие чистенькие только там работают…

Следователь передернул плечами под легкомысленной рубашкой. Телу вдруг стало прохладно: то ли чувствуется, что лето уже на исходе, то ли местечко здесь такое… даже закаленную душу познабливает.

— Мне ваш князь нужен, — сказал он и предъявил официально полученную бумагу с планом проезда в Икарию.

Три пары волчьих глаз скосились на листок без особых эмоций.

— По какому вопросу?

Помня наставления князя, Комов сказал:

— За талонами.

Физиономии прониклись непонятным для следователя пониманием.

— Так бы и говорил. Тогда пошли.

Почва под ногами Комова и его спутников захрустела и зачавкала. Воздух был заражен нестерпимо пряными запахами огромной свалки, а вокруг расстилался инфернальный пейзаж: холмы мусора, копошащиеся фигурки людей на них и стаи птиц — над ними. Иногда наносило удушливый дым от костра.

В отдалении трещал и стрелял выхлопами бульдозер, то ли трамбуя, то ли сгребая.

Вот она, страна Икария…

Сначала Комов старался ступать аккуратно своими английскими ботиночками, но потом только с грустью наблюдал, как они и нижние края джинсов понемногу облипают всякой гадостью.

Там, где ползал бульдозер, возник гомон. Несколько фигурок погнались за другой, повалили, стали пинать ногами. Те, что шли с Комовым, заухмылялись.

— Убогий попался. К бригадным примазался.

Вот, значит, какая она, страна Икария…

Через некоторое время вышли на утоптанную тропу.

"Княжеский путь", — насмешливо подумал следователь.

— Скоро князь-то? — вслух спросил он.

— Не замедлит, — солидно отозвался один из икарийцев — совсем как его собрат тогда, в тролллейбусе.

Тропа прижалась к мусорному холму, который отличался от других более солидной высотой и тем, что из темени у него почему-то торчала асбестовая труба, выпачканная на конце копотью.

— Пришли, — сообщили Алексею.

— Где же князь?

— У себя.

Не успели эти короткие слова растаять в зловонном воздухе, как тропа повернула, и открылась картина, от которой у Комова губы сами по себе сложились сердечком и причмокнули.

И было отчего, скажу я вам, не только причмокнуть, но и присвистнуть.

О, скальные буддийские храмы! О, подземные города Каппадокии!..

В боку холма открылся широкий зев, за которым взгляд проваливался в сумеречное пространство. Портал, оформляющий вход, заставил бы какого-нибудь зануду-ориенталиста, окажись он поблизости, заговорить о дворцах арамейских царьков древней Гузаны. С одной стороны стояла гипсовая фигура рыбака с осетром в руках и арматурным прутом вместо ноги. С другой — колхозница, обнимающая сноп. На снопе приютились остатки золотой краски, напоминающие о прежней счастливой жизни. Без снисхождения к этому великолепию на поперечной балке, держащей свод, было намалевано с казенным равнодушием:

"Полигон 2-бис, уч. № 1"

— Постой-ка здесь, мил-человек, — велел один из помоечных волков, и Комов запоздало догадался, что это обращение у икарийцев — вроде как "синьор" у итальянцев или "пан" у поляков.

В портал входили, равно как и выходили из него, разнообразные люди, некоторые очень даже цивильного вида, с портфелями. Один из Комовских спутников тоже отправился в загадочное нутро холма. Пока он отсутствовал, двое остальных рассматривали следователя.

— Из Москвы?

Алексей подтвердил.

— Плохо в Москве? — сочувственно спросили икарийцы.

— Э-э… — замялся Комов. — Как вам сказать…

— Что там фасон давить, — со знанием дела сказали икарийцы. — Плохо у вас, в Москве. Совсем хреново. Всё в область везут…

К счастью, этот туманный разговор прервало появление ушедшего, который махал издали рукой.

— Иди, мил-человек, тебя ждут.

Алексей Комов вошел под свод, удерживаемый рыбаком и колхозницей, не без душевного трепета. Что ни говори — монументальное искусство — оно и на свалке монументальное искусство. Внутри помещения многочисленные беспорядочно расставленные подпорки, некоторые очень даже экзотические, вроде поставленного на попа остова от "Москвича", не давали упасть потолку, сварганенному из кусков фанеры и других плоских предметов.

"Ну, не Айя София! Снаружи-то смотрится солидней!"

В похожие на окна отверстия падал и клубился солнечный дым; большая железная печь напоминала о виденной накануне трубе в темени холма. Комов замешкался, разглядывая силуэты, занятые деловыми разговорами, подкрепленными иногда шуршанием бумаг. Но спутники указали следователю, чтобы шел глубже, и там, наконец, обнаружился князь.

Князь сидел в кресле, достойном антикварного магазина, если б восстановить ему отломанные финтифлюшки и заменить засалившуюся обивку. Половина рекламного щита позади напоминала о счастливой американской жизни. Увидев Комова, князь величавым движением руки остановил текущий с кем-то разговор.

— Ба!

С привычным проворством он спрыгнул с кресла и по-свойски ухватил Комова за локоть.

— Признаюсь, всё же не ожидал! — воскликнул он и, как тогда, в троллейбусе, волшебным образом выудил откуда-то огрызок сигары.

Тут же несколько рук протянулись с огнем, и через секунду, оставляя позади себя длинное вьющееся растение из дыма, князь увлекал следователя обратно к рыбаку и колхознице.

— Не будем мешать джентльменам работать, верно?

— Ну и местечко тут у вас! — сказал Комов, когда перед ними вновь раскинулись горизонты Икарии.

— Между прочим, — веско сказал князь, — территория была когда-то отведена под Детский парк чудес.

— Запах действительно чудесный.

Князь посмотрел на Комова с усмешечкой взрослого человека, вынужденного объяснять ребенку, что Земля движется вокруг Солнца, а не наоборот.

— Запах не хуже, чем в Госдуме. Каждый человек живет в воздухе, наполненном вонью разложения, просто не каждый нос это чует.

Комов поморщился от этой примитивной демагогии.

— Как вас только окрестные жители терпят!

— А куда же деваться? — удивился князь. — Разве можно цивилизованному государству без свалок?

— А людей зачем сюда звали?

— Расширяемся. Новые руки нужны.

— Тоже мне, счастье — на свалку угодить!

— Конечно, мусор теперь уже не тот, что до дефолта, — вздохнув, согласился князь. — Но народ за место держится…

Комов поджал губы от такого фанфаронства.

— …в общем, пока не жалуемся, — продолжал между тем князь, пыхая сигарой. — Эти вот часики, например, — сказал он, обнажив из под лохмотьев то ли золотой, то ли золоченый браслет на волосатой руке. — Откуда они?.. Можно помечтать, — предложил он, отщелкивая защелку и поднося часы поближе к глазам под задумчиво играющими бровями. — Люблю помечтать… Например, богатый человек пришел к знакомой женщине, ушел, а часы забыл. На тумбочке или, скажем, в ванной. Звонит: дорогая, так и так. Она ему: ты что, с ума сошел? Сейчас муж придет, куда я их дену? Вдруг найдет? Тогда он, как благородный человек: ну выброси их в мусоропровод!.. А может всё гораздо проще: избавились от часиков, как от вещественного доказательства… Вы думаете: золотые они, а я вижу: из запекшейся крови (князь поднес вещицу к одному глазу, потом к другому — любовался). Сколько было пота, страха, нечистых денег — и всё для того, чтобы я их на свалке нашел и носил!

— А вот эта серьга у вас в ухе? — сухо спросил Комов. — Тоже из вещдоков?

— Ну что вы! Это скорее всего просто шалость пылесоса.

— Слушать ваши рассказы мне очень интересно, — саркастически сказал Комов. — Но человек я, сами понимаете, казенный, к тому же непривычный к местной обстановке…

— Понимаю, — сказал князь. — Намекаете, что пора заняться делом. Будем кого-то искать или я ошибаюсь?

Комов подтвердил, что князь не ошибается, и сообщил всё, что знал о гражданине Петросорокине И.А.

— Сейчас выясним, — пообещал князь. — Если он бригадный, то может и найдем. А если убогий…

— Что значит — убогий?

— Авантюрист, работающий в одиночку. Не охваченный нашей организационной структурой.

Комов вспомнил, как бежали маленькие фигурки вдали, преследуя еще одну такую же.

— Не понимаю, каким магнитом людей в эту мразь тянет! — в сердцах сказал он.

Князь нахмурился.

— Молодой человек! — назидательно сказал он. — На улицах австрийского города Вены стоят разноцветные контейнеры, и в каждый из них добропорядочные венцы бросают свой сорт мусора. Такое пробовали сделать и у нас. Но не получилось. Почему?

— Почему? — с искренним любопытством спросил Комов.

— Потому что ценное содержимое контейнеров моментально разворовывалось, — гордо сообщил князь.

Пока Алексей переваривал то, что нарассказывал ему князь, тот бодро повернулся, подозвал одного из икарийцев и услал в дыру. Почти сразу оттуда появился человек, похожий повадками на краба. Когда он подошел, осторожно перебирая ногами, князь спросил:

— Семеныч, отвечай: Петросорокин Иван Алексеевич, из ученых, есть у нас?

Человек-краб некоторое время молчал, преданно моргая глазами. Собирал в голове досье.

— Есть один такой. Читает всё этого… который неприлично звучит…

— Неприлично? Кого?

— Шпе… глера какого-то.

— Ну, не самое неприличное! — развеселился князь. — Где он у нас?

— На бумаге работает.

— Проводи. Посетитель к нему.

— Алексей Комов, — представился Комов.

Семеныч отшатнулся от протянутой руки, потом осторожно пожал пальцы, сказав вместо своего имени:

— Провожу.

— Счастливо добраться, — напутствовал князь.

— Постойте, — сказал Комов, задержав пухлую и теплую князеву руку в своей. — Может объясните на прощание, за какими талонами я приходил?

— Не берите в голову. Просто формальный повод. Во всяком случае — для вас.

— А для других?

— Вопрос жизни и смерти. Обратите как-нибудь внимание: когда мусоровоз перегораживает улицу, чтобы опорожнить баки, вся жизнь замирает, и даже иномарочники терпят. Потому что понимают: вывоз мусора и фекалий — главное в жизни!

— Разве не местный муниципалитет разрешения выдает? — удивился Комов.

— Конторщице выдает местный, а дальше выдаю я.

— Как так?

— А как же еще? — в свою очередь удивился князь. — Муниципалитет платит конторщице восемьсот рэ, а я — в три раза больше!

— Понятно…

Шагая вслед за Семенычем, следователь время от времени пытался размочить молчание.

— Значит, Иван Алексеевич — бригадный?

— Бумажного цеха, — подтвердил Семеныч.

— Хорошо там?

— Нормально, — не давал втянуть себя в беседу Семеныч.

— А на пушнине — лучше? — снова спросил Комов, припоминая расспросы, которым его подвергли на икарийской границе.

— Получше будет, — признался Семеныч.

— Это где старые шубы ищут? — продолжал допытываться, как ребенок, Комов.

— Нет, — сказал Семеныч после некоторого молчания, наполненного до краев презрением к такому невежеству. — Не шубы.

— А что?

— Стеклотару.

— Пушнина у вас — бутылки? — поразился Комов.

— Они.

Про масляный цех Комов сам догадался. Было только мучительно интересно: сколько нужно собрать пустых автоканистр, чтобы нацедить из оставшихся в них капель одну полную?

— И много у вас тут всего цехов?

— Хватает, — буркнул Семеныч.

— А что такое "Остров сокровищ"?

После этого вопроса Семеныч совершенно замкнулся и уже не откликался даже на самые невинные реплики.

— Вот они, бумажные, — показал он наконец на россыпь людей впереди. — Нужный — вон тот, костлявый, слева… — Семеныч всмотрелся и на прощание добавил:-Опять царапки у него, умника, поперли. Руками пашет…

По подсказанным приметам Комов легко определил искомого Петросорокина И.А., бывшего ученого, а ныне гражданина Икарии.

— Иван Алексеевич!

Спина в голубой рубашке с потными узорами замерла, медленно распрямилась; осторожный профиль одним глазом оглядел Комова.

— Вы к кому?

— К вам, Иван Алексеевич.

— На какой предмет?

По долгу службы Комов знал, какое парализующее действие оказывают на людей, даже самых образованных, слова "расследование", "милиция", "свидетель". Особенно — на образованных. А уж на образованных и не очень богатых — определенно. Конечно, скажу я вам, нехорошо, даже преступно, в положении Алексея было идти на обман, но можно его понять. Очень уж ему хотелось ограничить общение с Икарией этим единственным незабываемым днем. Короче, вместо того, чтобы честно представиться, следователь наврал:

— Я Алексей Комов из Госкомитета по науке.

Потом улыбнулся казенной резиновой улыбкой.

— Мы составляем картотеку ученых, представляющих ценность для нашей страны.

— Представляющих — что? — не понял Петросорокин.

— Ценность. Для нашей страны.

— Как вот эти газеты?

Комов из вежливости посмотрел на добычу у ног Петросорокина.

— Иван Алексеевич, неужели вам приятно во всем этом ковыряться? (чуть не добавил: "И царапки у вас поперли" — а он уже разглядел в руках у других икарийцев что-то вроде длиннозубых грабель, которыми они проворно разгребали мусор).

— С чего вы решили, что здесь так уж плохо? В отличие от науки, например, здесь всё, что заработано, сразу честно платят. За каждый бункер с бумагой — восемьдесят рэ. Куда выгоднее, чем на государство горбиться… У вас-то какая зарплата?

— Интересно знать, кто вам платит, — обошел Комов гнусный вопрос.

— Не знаю, — пожал плечами Петросорокин. — Заинтересованные люди. Приезжают на иномарке…

— Значит, не хотите участвовать в наших проектах?

— Не верю в будущее науки в этой стране.

Комову почему-то стало грустно и досадно от Петросорокинских слов, хотя их смысл позволял от чистого вранья перейти конкретно к делу.

— В любом случае, не могли бы вы нам помочь? Подскажите, кого из своих коллег вы считаете наиболее перспективными?

— Разве я на это имею моральное право, господин бюрократ? — величественно возмутился Петросорокин, но вот лицо его… лицо совсем не вязалось с этим протестом.

— Перестаньте, Иван Алексеевич, мы же знаем ваш уровень как специалиста! — заманивал Комовский тенорок.

— Ну… все они хорошие ученые…

— Вот из вашего отдела, например — кто?

— Калюжный неплохой специалист… Агаланов… Кловер… Хотя, я слышал, он уже за границей… Будошников…

— Будошников? — радостно воскликнул Комов. — У него машина бирюзового цвета? Я как-то заезжал в ваш институт, помогал ему толкнуть — что-то с аккумулятором случилось…

— У Будошникова никогда не было машины, — категорически пресек эти воспоминания Петросорокин.

— Не может быть! — запротестовал Комов. — Бирюзовая машина, я точно помню! Цвет такой, знаете ли, запоминающийся. Въелся в память.

Петросорокин переждал этот всплеск эмоций, после чего назидательно заметил:

— Бирюзовый "Москвич" был у профессора Цаплина.

— А! Значит, это был профессор Цаплин! — воскликнул легкомысленный молодой человек из Госкомитета, доставая блокнот. — Извините, я запишу, кого вы назвали.

"Если там, в госструктурах все такие, то понятно, почему наука развалилась", — подумал Петросорокин, наблюдая за этим клоуном.

— Кстати, этот профессор… над чем он работал?

— Не знаю, всё ли удастся припомнить… В последнее время он работал над информационной составляющей функционирования нуклеотидов — это точно.

— Что это?

— Ну, это будет трудно объяснить непосвященному.

— Хотя бы в двух словах, Иван Алексеевич! С вашим интеллектуальным багажом!.. Мне ведь начальству надо что-то докладывать!..

Петросорокин позволили Комову высказать все хорошие слова в свой адрес.

— Если вы так просите… Коротко говоря, белок НМДА, который способствует развитию памяти и мозговой деятельности… Нет, это слишком длинно. Надо еще короче. Дело в том, что человек часто умирает не от болезней, а от информации, поступающей в организм. Попробуйте каждый день говорить себе, что всё очень плохо, что вы идиот и устали от жизни, — через год наверняка заболеете раком и умрете. Цаплин исследовал именно эту область.

— Занятно! А опыты он какие-нибудь делал?.. Точнее, делал ли он опыты, которые я мог бы понять?

— Ну… например с червем. Он запускал в нервную систему червя — если конечно это можно назвать нервной системой — информационные импульсы, вызывающие стремление — неосознанное конечно — передвигаться быстрее.

— И что?

— Да так. Ничего особенного. У червя вырастали ножки.

— Ножки?

— Ну-да, ножки, ножки. Чтобы бегать.

Растопыренными грязными пальцами Иван Алексеевич изобразил каракатицу, бегущую по рубашке Комова.

Тот непроизвольно отшатнулся.

— А как он запускал эти импульсы? Как кодировал информацию? Может, аппаратура от него осталась?

— Не знаю… Кажется, всё куда-то пропало.

— Скажите, а, кроме червей, каких-нибудь еще подопытных животных он использовал?

— Обезьян.

— Больших?

Иван Алексеевич поднял брови, удивляясь очередному глупому вопросу.

— Не понял.

— Ну… по размерам.

— Какая разница?

— Интересно, — простодушно вздохнул Комов. — Больших, вроде шимпанзе?

— Какие еще шимпанзе! — раздраженно сказал Петросорокин. — Макак… Вот таких.

Его собеседник вздохнул.

— Вам обезьян жалко? — понимающе спросил Петросорокин.

— Да нет… То есть, конечно, жалко, но куда же в науке денешься без подопытного материала, верно?

Иван Алексеевич не успел ни подтвердить, ни опровергнуть эту мысль, как экзальтированный молодой человек уже щелкнул ручкой и закрыл блокнот.

— Значит, Калюжный, Агаланов, Цаплин и Будошников. Спасибо.

— Постойте! А про Калюжного не хотите послушать? — удивился Петросорокин.

— Поверьте, я бы с удовольствием, — проникновенно сказал Комов, размахивая перед его носом рукой с часами. — Но боюсь опоздать на электричку!.. Кстати, этот профессор Цаплин… вы уж извините… Никак не могу вспомнить: какой он?

— Да никакой, — сказал Петросорокин. — Как все ученые. Седоватый… Иногда носит очки.

— Он, вроде, выше меня?

— Наоборот, ниже. Но немного.

— Надо же! Совсем из памяти выпал. А вот машину его помню. Замечательный цвет!

Он протянул руку, торопясь проститься.

— Спасибо, Иван Алексеевич, за помощь.

— А… наш институт восстановят? — спросил Петросорокин.

— Не знаю, не уверен, — честно сказал Комов.

Отойдя на некоторое расстояние от Петросорокина, следователь заметил в укромной низине фигуру и быстренько спустился к ней.

— Послушай, мил-человек… — обратился он к икарийскому жителю, но осекся, когда вдруг обнаружил, что существо оказалось старухой с лицом индейского вождя.

— Бабуля, помоги, — проникновенно продолжил Комов, доставая из кармана портмоне, а из портмоне — две десятки.

— Да я… Хоссподи… — сказала та. — Да отчего же… Помогу.

Куриная лапа в продранной перчатке выхватила деньги так быстро, что Комов ощутил прощальный холодок между пальцами.

— Тебя как звать?

— Матвевна.

— Вот запомни, Матвевна. Там, наверху, — один из ваших, из газетного цеха, Иван Алексеевич… Запомнила?

— Алексеич, запомнила.

— Когда я уйду, сходишь — посмотришь на него. Узнаешь легко: в голубой рубашке, руками орудует, царапки у него поперли.

— Царапки поперли, Хоссп…

— Погоди, не охай!.. Поглядывай, кто к нему ходит. Если увидишь, что кто-то ходит, а еще лучше — если услышишь, о чем говорят, — звони, рассказывай… И внешность запомни, поняла?.. Дай руку.

Он сунул ей несколько телефонных жетонов и брезгливо отдернул пальцы.

— Держи крепче!

— Держу, держу… Хоссп!..

— Будешь делать всё, как надо, — еще денег дам.

Комов повернулся — уйти, но куриная лапа схватила его за одежду.

— А паспорт сделаешь?

— Твой-то где?

— Мошенники украли.

От ее слов за версту несло враньем.

— Сделаю, сделаю… И устрою… (стал соображать: кем? потом придумал) Уборщицей.

— На вокзале! — быстро сказала старуха.

— Ладно, на вокзале. Только смотри в оба. И сразу же звони.

— Да Хоссподи!..

16

— …А Нелька, которая выходит замуж… Дурак мужик, жалко его, такой хороший!.. Так вот, Нелька платье заказала от кутюр, но швырнула его им в лицо: ерунду сшили. Пойдет, завернувшись в кусок белого шелка. Я ей говорю: ты меня усмеяла!.. Ты меня слышишь? О чем ты думаешь?

"О чем ты думаешь?" Легко сказать! Ей не объяснишь, что порой, когда лежишь — уже после всего — то думаешь: а теперь, подруга, хорошо бы ты вдруг улетела на Луну! Ей не объяснишь, что сейчас как раз он о Луне не думает и наслаждается этим фактом.

Наверху, за потолком, завизжала дрель.

— Может, арестуешь его? — спросила Лиза.

— Кого? — удивился Комов.

— Соседа сверху.

— За что?

— Целыми днями сверлит и сверлит. Явный маньяк!

— Ничем помочь не могу. Обратись к участковому.

— Ну вот, опять одни разочарования, — притворно вздохнула она; ее волосы вились по постели, словно длинные темные стружки. — Живешь — только злишься.

— Что же ты меня не прогонишь? Ты же знаешь, с кем связалась. Между прочим, за мной очередь всегда кончается. Даже в аптеке. А в метро напротив меня всегда останавливается дыра между вагонами.

— А ты как думаешь: почему ты здесь?

— Не знаю. А ты сама-то знаешь?

— То ли все вокруг врут, то ли я чего-то не понимаю.

— Врут, успокойся.

— Молчи, дурак. Ты не понимаешь, как то и другое плохо…

Комов послушно замолчал.

— Лиза… — сказал он после некоторой паузы.

— Только не предлагай мне руку и сердце.

— Почему?

— Хочешь, чтобы обо мне потом говорили: она отдала ему всё, а он теперь ничего не хочет возвращать?

"Кроме детей, разумеется", — подумал Алексей.

— Кроме детей, — добавила она, криво усмехнувшись.

— Да нет, я не о том, — сказал Комов, глядя на лиловые ногти на Лизиных ногах. — Я думаю: надо же, как я угадал. Когда я тебя в первый раз увидел, то так и подумал: бьюсь об заклад, что ногти на ногах у нее лиловые.

— Какой ты умный! Шерлок Холмс рядом не лежал! Думаешь, если ногти на руках лиловые, то на ногах могут вдруг оказаться зеленые?

Комов устыдился слабому знанию законов дизайна женского тела.

— Знаешь, — сказал он, взяв ее тонкую мягкую руку в свои ладони и разглядывая чуть-чуть трепещущие пальцы. — Если бы я был писателем, я бы написал красивую книгу, которая называлась бы: "Женщина как произведение искусства".

Лиза хмыкнула.

— Я вижу, ты плохо знаком с женщинами.

— Плохо, — согласился Комов. Например, только недавно начал догадываться, что девчонки, с которыми я еще чуть ли не в школе встречался, были не прочь переспать со мной.

— И ты об этом не жалеешь?

— Нет.

— Почему?

— Мне кажется, так, как у нас с ними получилось, было гораздо интересней.

— М-м…

— Ты так не считаешь?

— Я думаю, что ты был глупый и много упустил в жизни.

— Мы просто по-разному смотрим на вещи.

— Всё-таки я не понимаю, зачем ты из себя строил Белоснежку.

— Видишь ли, мне трудно объяснить… Может быть потому, что я ничего толком не умел.

— Ну и сказал бы: научи меня. Любая с удовольствием бы научила. Или учились бы вместе.

— Видишь ли, было такое ощущение, что это будет… м-м… неприличным, что ли…

— Неприличным?

— Да, мне кажется, что есть такое понятие… или когда-то было.

— А стрелять людей пачками было прилично?

— Это было совсем давно.

— Какая разница! А разводить всё это свинство, которое позже и сейчас — прилично?

— Видишь ли, мне кажется, ты смешиваешь…

— Видишь ли, видишь ли! Надоело твое "видишь ли"! И так всё понятно: ты просто трусил. Боялся, что из кровати потащат в ЗАГС.

— Ну, это с твоей женской колокольни!

— Ладно, — остыла она. — Пойду засуну что-нибудь в плиту.

Комов тоже был не против, чтобы в плиту что-нибудь засунули. Хотя и понимал, что ничего особенного там не окажется. Скорее всего какой-нибудь мороженно-размороженный лосось. Пора привыкнуть, что современные женщины не читают книг типа "Секреты сковородки".

Лиза спрыгнула на пол и, завернувшись в халат, отправилась на кухню. Там сразу раздался характерный свист включившегося телевизора, и чужой женский голос закричал с нечеловеческой мольбой:

— Ответь, Эрнанда, ты убила Дэна Дугласа? Ответь, пожалуйста!..

Комов вздохнул, обозревая мир, в котором он оказался. При взгляде на Лизино жилище утешало одно: если произойдет самое страшное, то по крайней мере не придется свои вещи раскладывать в унизительном порядке.

Почетное место в комнате занимал компьютер в окружении милых безделушек: маленького будильничка из золотой пластмассы, набитой песком разноцветной лягушечки…

— Я поставила пиццу, — сказала Лиза, снова появляясь в комнате. — Извини, из гастронома. Но иногда среди них неплохие попадаются… Да не волнуйся, ты еще возьмешь свое. У женщин романтический период начинается как раз тогда, когда у мужчин он кончается. Так что еще почувствуешь себя королем.

— Я не волнуюсь… Слушай, помнишь: ты спрашивала, не доставалось ли мне громких дел? Кажется, моя судьба снова проснулась. Давай поищем кое-что по компьютеру.

— Давай. Если пицца сгореть не успеет.

— Набери: Цаплин Арнольд Андреевич.

— Это кто?

— Человек, который будет править миром.

Всемирной компьютерной сети потребовалась всего пара минут, чтобы убедиться: этого имени она не знает.

— Такого нет.

— Ну и грош цена твоему виртуальному всезнайке! — потеряв интерес к компьютеру, Комов обнял Лизу. — Слушай, пойдем в театр!

— У меня такое впечатление, что женщины интересуют тебя меньше, чем театр.

— Не увиливай от ответа.

— У меня слуха нет.

— И у меня нет. Если начну петь "Подмосковные вечера", то получается мусульманская молитва… Вагнер тебе нравится?

— Нет.

— Не нравится или не слышала? И Моцарт не нравится?

— Нет.

— Это же лучший автор музыки для телефонных автоответчиков и заднего хода автомобилей! Что же — тебе никто не нравится?

— Не знаю… Хочется чего-то… Как тебе объяснить?.. Дай я тебя лучше поцелую…

— Ну, так пойдем в театр? — через несколько минут снова пристал Комов.

— Может лучше на концерт?

— Что? На какую-нибудь паршивую эстраду? Где одни обезьяны смотрят на других?!

— Ну ладно, ладно, если ты так хочешь — пойдем в театр… Кончай меня губами лапать, пицца, наверное, уже сгорела… и Мишка сейчас придет…

— Милый мальчик. Только отчаянный немного.

— Да, — вздохнула Лиза. — Не успеешь оглянуться, как станет дылдой с серьгой-колокольчиком в ухе. Так что надо мной висит рок.

— Я бы даже сказал: хард-рок, — заметил Комов, глядя на афишу Iron Maiden на стене.

— Иди на кухню, выключи плиту, а я здесь приберусь.

На кухне Комову сразу захотелось пить. Он нашел пакет сока и присел к столу. Скоро он услышал звонок и голоса: Лизин и Мишкин, привычно препирающиеся в прихожей.

Потом Мишка появился в кухне.

— Налей децл сочку, — попросил он Комова.

— Ну, что делал? — поинтересовался Алексей, наливая ему в чистый стакан.

— Щелкать учился.

— Это как?

— Ты что! Это супер-пупер! Вот так хвостом доски об землю — и прыгаешь! — изобразил он ладонью на столе. — Догоняешь?

— Догоняю… Слушай, ничего, что я к твоей маме хожу?

— Не ты первый.

— Хочешь, я буду последний?

— Вы все так говорите.

— Они похитили жену лейтенанта Кастилио. Не пропусти! Только на нашем канале! — прокричал телевизор.

17

Лев Птицын, инженер-технолог завода "Вымпел — Вперед!", не фигурирующего ни в одном официальном справочнике, привычно встал в очередь, сочащуюся сквозь турникет мимо надписи: "При подходе к кабинщице назовите номер пропуска и свою фамилию. Вступать в разговор с часовым запрещается". Набрав свой код, он взял выскочивший пропуск и сунул его в щель кабинщице Арсентьевне.

Веселая тетка Арсентьевна, пропуская заводской поток, успевала из своего аквариума со всеми почесать язык.

— А наврали, будто ты в командировке на юге был! Загару-то нет!

— Так ведь не на плантациях работаем! — в тон ей ответил Лев.

Продвигаясь затем по заводскому двору к своему корпусу, он не мог, конечно, не обратить внимание на необычную картину: из недр дизайн-студии "Лысый страус", арендовавшей бывшее помещение парткома, длинноволосые юноши выносили офисный скарб и грузили в грузовик. Юноши при этом выглядели удрученно. Поодаль главный дизайнер разговаривал с замдиректора завода Лопуховым, сильно помогая себе руками. Беседа шла на пониженных тонах, но явно под высоким давлением. Лопухов куксился и выглядел нелестно, но тоже изредка посверкивал в воздухе ладонями.

— Выселяют их, — пояснили сбоку от Птицына. — Всех коммерческих сразу. И тех, которые пинетки шьют, тоже. И даже артель инвалидов.

— Как же так? — удивился Лев. — Заводу от них прямой доход.

— Говорят, пришел циркуляр какой-то.

— За счет чего же мы новое изделие в серию запускать будем без госзаказа? Одна надежда на пинетки была!

— Говорят, инвалиды объявили голодовку, забаррикадировались и пишут письмо в международный суд…

— ОМОН им поможет долго не страдать без пищи, — рассудительно заметил кто-то. — Боюсь, им даже сегодняшним обедом пренебречь не удастся…

Едва Птицын добрался до рабочего места, включил компьютер и решил пойти покурить, как весь отдел сорвали на собрание. Сказали: срочное и важное. Разумеется! Кто же, собирая собрание, назовет его несрочным и ненужным!

В комнату, издевательски названную конференц-залом, нагнали тьму народа. За председательским столом лицом к собравшимся сидело руководство и секретчики. Сразу стало ясно, на чьей совести испорченное начало рабочего дня.

Генеральный директор, согнув безымянный палец, постучал обручальным кольцом о графин, требуя тишины и порядка.

— Товарищи! Руководство завода вынуждено еще раз заострить вопрос о бдительности и соблюдении режима предприятия…

— Говорят, у главного бухгалтера кейс с водкой поперли… — сообщили в рядах.

— Из восьмого цеха вынесли рулон полиэтилена и полтонны титановых труб, — приполз слух с другого края.

— Это дачники, — догадалось общество. — Их работа.

Но оказалось, что дачники с их трубами к собранию отношения не имеют. Обрисовав многогранную и благотворную деятельность дирекции, генеральный дошел до главного.

— Всем предприятиям отрасли разослан циркуляр, предписывающий принятие ряда мер по усилению режима секретности. Указание основано на оперативной информации компетентных органов о возросшем в последнее время интересе к закрытым предприятиям и военным объектам со стороны правозащитных и экологических организаций, в том числе сотрудничающих с Западом…

— Лучше бы сказали, когда кооператив сахар и крупу будет давать, — поделились между собой энтеэровцы.

Потом слово взяли те, кому специально деньги платят, чтобы комар носа не подточил.

— Учитывая, что действующие под разными правозащитными и экологическими крышами работники спецслужб прикрываются благородными целями… Изделие, которое мы осваиваем, вызывает повышенный интерес зарубежных разведок… Принципиально новые технологические решения и используемые материалы…

— Мы что — должны теперь за ту же зарплату еще и шпионов ловить? — тихо обиделись собравшиеся. — Ну прямо Чехов с Гоголем!..

— Сейчас бы покурить — и никакие спецслужбы не страшны! — сказал Лев Птицын соседу.

— …Система защиты компьютерных сетей нашего предприятия считается непреодолимой, но тем не менее…

— Да мы сами кого хочешь выпотрошим, — откомментировали в толпе.

Напоследок всем сообщили, что к вечеру каждый распишется под новой инструкцией, которую затем следует свято соблюдать.

Наконец всех отпустили. Птицын отправился покурить с коллегами. Вспомнили назидательную историю шпиона Олдрича Эймса, которого погубили следы стертых файлов на жестком диске. Заодно вспомнили, как Логофет забил киевлянам, когда проиграли 3:5 здесь и 2:3 там. Потом ходили смотреть, как инвалиды героически отбивались от ОМОНа, бросая в пластиковые щиты глиняные копилки и другую продукцию артели; как их потом по одному торжественно выносили под руки с территории завода.

Когда Птицын наконец вернулся к своему рабочему месту, его ждали гости: непосредственный начальник и человек из того отдела, который не хочется называть.

— Детский сад у нас с вами получается, Лев Павлович, а не режимный завод. Гуляете где-то, а компьютер включен, пароль введен. Копайся, кто хочет!

— Да что там в нем такого! — попытался отмазаться Птицын.

— Действительно, ничего особенного, — ледяным голосом сказал человек из неприятного отдела. — Только разве что компоненты нового сверхсеркретного ракетного топлива. Чепуха, верно?.. Кстати, личные письма печатать на казенной технике тоже не рекомендуется.

— Смотри, Лев! — довесил Птицынский прямой начальник. — После того, как новую инструкцию введут, тебе это с рук уже не сойдет!

У Птицына от неистребимого пионерского страха перед учительским наказанием ослабело тело, а в голове запел зуммер. Как только начальник со службистом отошли, он покорно опустился на стул перед бесстрастным рылом Молоха-компьютера и долго молча обижался на свою жизнь, на весь мир и на отсутствие в последнем божецкой справедливости.

Пережив унижение, он вставил в порт дискету и принялся перебирать бумажки, готовясь поработать. Внезапно его слух поразило хрюканье дисковода.

— Э! Э! Ты что это, приятель! — заметил он громко, так что несколько голов сослуживцев повернулись.

Приятель, разумеется, ничего не ответил. Мало того — продолжал что-то копировать на всунутую дискету, хотя Птицын его к этому не принуждал. "Сбрендил!" — догадался Лев. В наше время любой школьник знает, что искусственный интеллект точно так же не застрахован от глюков, как и природный.

— Отставить! — скомандовал Птицын.

Он нажал Esc. Потом нажал еще. Потом нажал аккорд Ctrl-Alt-Del. И еще нажал.

На экране между тем открывались файлы, сами собой архивировались и улетали на дискету. В том числе те самые, секретные, о которых предупреждал Птицына прозорливец-особист.

— Полундра-а! — завыл Лев Павлович; взвившись над рабочим местом, он вминал в клавиатуру страстные рихтеровские аккорды. — Грабят!

Необычный для режимного заведения крик привлек всеобщее внимание. Несколько человек подошли в надежде узнать подробности.

— Сам!.. Пишет!.. Что!.. Хочет!.. — в отчаянии выкрикивал Птицын.

В подтверждение криков он тыкал в кнопку выброса дискеты, не думая о здоровье дисковода, но никаких эксцессов не происходило: кнопка не реагировала, дискета не выскакивала. Дьявольская работа продолжалась.

Впрочем, внезапно она закончилась.

Тем временем прибежал руководитель отдела Василий Абрамович Шухман.

— Что случилось?!

— Кл… авиатура не реаги… рует, д… дикс… кскета не выле… зает, — объяснил Птицын, щелкая зубами.

— Да, было… что-то не то… — загалдели свидетели.

Нахмурив начальственные брови, Шухман нажал на кнопку — дискета послушно высунулась из прорези. Василий Абрамович осмотрел ее, поднеся к глазам.

— Наклейка, небось, задралась — и зацепилась. Хм… вроде не задралась…

— Ой! — изумился кто-то из собравшихся вокруг Птицынского стола. — А это что у тебя тут, Лев?

Пихаясь локтями, все полезли смотреть — и обомлели: сзади в Птицынском процессоре зияла дыра с неровными краями — словно прогрызенная мышами в куске сыра.

— Всё ясно! — сказал Шухман скачущим голосом, хотя ничего никому ясно не было. — Зовите из первого отдела!.. Где дискета?

— Какая?

— Которую я вынул.

— Н… не знаю.

— Я ее положил вот здесь! Минуту назад…

Бросились шарить вокруг, приподнимать бумажки, полезли под стол. Шухман между тем приложил руку к груди; начальственные черты исказила трагическая гримаса.

— Воды!.. Скорую!.. — загомонили вокруг.

Опустили ослабевшее тело Василия Абрамовича на стул и бросились — кто за водой, кто к телефону.

Никто не видел, как Птицынский компьютер снова ожил. Сами по себе закрылись все программы, а затем на потемневшем экране засветилась ерническая надпись:

ТЕПЕРЬ ПИТАНИЕ ВАШЕГО КОМПЬЮТЕРА МОЖНО ОТКЛЮЧИТЬ НАВСЕГДА

В течение двух недель похожие случаи произошли еще на дюжине предприятий и в ряде научных институтов, секретных и несекретных. Таинственным образом исчезали чертежи и дискеты с информацией, многие — технического свойства. Даже можно сказать — военно-технического.

Некоторые из этих происшествий попали в серьезные газеты, где о них прочитал Комов.

"Теперь у них есть всё!"

18

Алексей Комов пробежал глазами подготовленную специально для него очередную сводку случаев нетипичных-необычных, курьезных и просто дурацких. Обо всех их он просил его извещать. Даже о самых раздражающе-нелепых.

Нынешний список, как всегда, был коротким: инвалид избил костылем наряд милиции… не то… подросток украл у тетки 250 тысяч и раздал нищим… не то… в ритуальном бассейне синагоги евреи-ортодоксы чуть не утопили хасида… всё не то!

После разговора на свалке с гражданином Петросорокиным Комову постоянно мерещилось, как вырастает над миром мрачная невидимая тень профессора Цаплина. Все остальные происшествия казались теперь мизерными пустяками. Даже взбудоражившая управление новость об обнаруженных на рынке пельменях с человеческим мясом была им воспринята на фоне надвигающегося армагеддона просто как случай мелкого хулиганства.

Всё-таки Алексей выкроил полдня из жизни и отправился поддержать знакомство с той светленькой, которая сообщила о пожаре на АЗС. В любом деле человеческий фактор — главный, это доказали еще большевики. Недаром так серьезно и самозабвенно этим фактором занимались.

На рабочем месте Лидии Матвеевой не оказалось.

— Курит на лестнице, — сообщили ему.

"А вот Лиза не курит!" — гордо подумал Комов, будто в том была его заслуга.

На лестничной площадке возле ящика с надписью "На питание для Рекса" (о, милицейская бедность!) пускали дым ртами и носами четыре фигуры: три женские и одна мужская. Комов увидел светлые волосы и догадался, что это нужная ему Матвеева. И форма ей к лицу! — отметил он.

Представитель мужского племени бодро тараторил, возбужденный нехитрым процессом генерирования смеха у симпатичных сослуживиц. Впрочем, по молодости лет это увлечение ему можно было простить.

"Остряк гаремный!" — тем не менее неприязненно подумал Комов.

Одна из курильщиц отделилась от компании и через стеклянные двери вышла навстречу Алексею.

— Простите, это не Лидия Матвеева там стоит? — спросил он.

— Да. А вы кто?

— Следователь Комов, Алексей Петрович.

— Уже и покурить не дадут, совсем работой достали! — сказала милицейская девушка и пошла дальше, вовсю эксплуатируя узкий крой форменной юбки, а Комов вторгся на курительную территорию.

— …у них такая страсть — Бразилия отдыхает!.. — услышал он конец фразы, сказанной перед его появлением, и радостно воскликнул, глядя на светленькую:

— Иду мимо — гляжу: уж не Лидия ли здесь стоит?

— Да, я здесь стою, — подтвердила темненькая.

Комову показалось, что слова, которые он собирался произнести дальше, превратились в глину и законопатили ему горло.

— Вот я и говорю, — сказал он после секундной заминки, снова обращаясь к светленькой, — уж не Лидия ли это тут стоит? А это и впрямь она! — с радостным торжеством повернулся он к темненькой.

— А я подумала было, что вы меня не узнали, Алексей Петрович, — сказала та, оттаяв.

— У меня не такая большая картотека, чтобы вас не узнать, — галантно сказал Комов, и темненькая окончательно развеселилась, а светленькая кисло улыбнулась.

— Познакомьтесь: Алексей, лучший в мире сыщик после Шерлока Холмса, — представила Комова остальным Лидия Матвеева.

— Ну, вовсе даже не лучший… разве только на своем этаже, — стесняясь, сказал Комов.

— Вы случайно не философ? — неожиданно спросил остряк.

— К сожалению, нет, — растерялся Комов. — А что?

— Жаль. А то здесь у нас в основном прекрасный пол работает. Женщинам, знаете ли, всегда некогда, а философия требует созерцательности и обобщения. Поэтому нет великих женщин-философов… Но чем-то вы увлекаетесь? Кроме распутывания преступлений, разумеется. Рыбалкой, преферансом?

— Музыкой, — честно сказал Комов.

— О! Великолепно! Кстати, вы не находите, что если к знаку доллара прибавить еще одну струну, то получится лира?

— Не нахожу, — мрачно сказал Алексей, соображая, как бы отделаться от смертельно больного остроумием молодого человека. Лучше всего какое-нибудь волшебное заклинание, чтобы тот внезапно исчез: "пшшш!" — и только легкий дымок, пахнущий грязными носками.

— Значит, вы романтик?

— Романтик, — вызывающе подтвердил Комов.

Ключевое слово было произнесено, и остряк тут же снова включился:

— О! Я тут читал воспоминания одного старого сыщика. Пишет, какие были в его время романтики большой дороги. Один печатал фальшивые советские рубли, а вместо надписи о том, что подделка казначейских билетов преследуется по закону, ставил: "Кассирша, дура, деньги-то фальшивые!" А другой, вытащив из кармана кошелек, оставлял там в утешение горсть семечек или конфетку. Вот были люди, а?.. А в вашей практике, что-нибудь такое было? — спросил он Комова. — Расскажите, вы же у нас прожженный волк!

Алексей добросовестно подумал.

— Боюсь, что нет. Очевидно, время романтической шпаны прошло.

— А смешное что-нибудь случалось?

— Да вроде тоже нет, — признался Комов.

Он действительно не мог припомнить, чтобы прошедшие сквозь его судьбу грабежи и разбои когда-нибудь кого-нибудь развеселили.

— Да вы просто вспомнить не хотите! — не согласился бойкий мальчик. — Всегда что-то смешное случается. В газете "На посту" иногда такое напишут — обхохочешься! Вот, например… — экземпляр пресловутой газеты неожиданно оказался у него в кармане. — Из рубрики "Нарочно не придумаешь". Заявление в милицию гражданина Бобкина — и фамилия-то у него дурацкая. "Прошу обратить внимание на сторожа склада Михеева, который подсобное помещение незаконно сдал маленьким человечкам, которые ему деньги дают на водку, которую он пьет и не просыхает…" Явно завидует автор Михееву, вы не находите?.. "Поэтому сигнализируем нарушение и произвол, а также в коллективе большие сомнения насчет возможной руки ЦРУ…" Вы не чувствуете здесь снова зависть к удачливому Михееву? Не поделился с Бобкиным — и стал рукой ЦРУ!

— А человечки — зеленые небось? — предположила светленькая.

— Зеленые конечно! — радостно согласился любитель газет. — Поэтому об их цвете скромно умалчивается!

Радостным взором рассказчик обвел всех собравшихся, споткнулся о всё такую же мрачную физиономию Комова и наконец догадался, что время безудержно острить давно истекло.

— Пожалуй, мне пора. Ждет один знакомый… грузин в хорошем смысле слова.

Напоследок пошутив таким образом, веселый молодой человек походкой заводного страуса отправился по своим делам.

— Мило тут у вас, — заметил Комов.

Светленькая и Лидия весело захихикали, но почему-то сказали:

— Да что вы! Наоборот, скучно.

— А мне было очень занятно. Про человечков послушал…

Внезапно Комова обдало холодом догадки.

— Извините… — пробормотал он. — Этот юноша… который здесь стоял… откуда он?

Лидия Матвеева захлопала ресницами.

— С этого этажа, кажется…

— А как зовут?

— Не знаем…

— Минуту, — сказал Комов, в голове у которого застучали нетерпеливые молоточки. — Мне тут надо…

Чувствуя себя дурак-дураком, он затанцевал задом к стеклянной двери, сделал непонятный жест рукой и бросился со всех ног по коридору следом за юным остряком.

Он успел услышать, как светленькая хихикнула и сказала:

— Ну вот…

Он знал — что именно она скажет дальше. Что-нибудь вроде: "Все мужики такие: как чуть посмазливей, так глядишь — голубой". Но это уже не имело значения. Надо было срочно догнать остряка, отобрать у него дурацкую газету и добраться до первоисточника информации о маленьких человечках.

Вечером он сказал Марату:

— Теперь он попался.

— Кто?

— Белоснежка со своими гномиками.

19

— Алексей, зайди, там тебя Копалыч приглашает.

Полковник Яков Павлович Лялин был человеком старой несгибаемой школы, чего не скрывал и чем даже гордился. Разговаривать с подчиненными на "вы" категорически не мог. Начинал плохо себя чувствовать. Вновь появляющийся сотрудник слышал это редкое слово из уст Копалыча всего один раз — первый и последний — во время знакомства. Например:

— Ваше личное дело внимательно прочитал и считаю: ты нам подходишь. или:

— Вы мне напомните: какой ты там вуз-то закончил?

Вот такой интересный человек волею служебного расписания был начальником Алексея Комова.

— Садись.

Сам Копалыч, наоборот, встал и прошелся по кабинету, демонстрируя крутой зад в форменных брюках.

— Что это ты там какое-то дурацкое дело раскапываешь? Усердие зря переводишь. Профессор какой-то, бомжи на свалке… Важней у тебя дел нет?

— Это самое важное, Яков Павлович.

— Ну, ты мне мозги не засоряй! А фальшивый индус с фальшивым золотом? А прапорщик, который соседей взорвал?.. Такие дела — и стоят!

— Да вы вспомните хотя бы летательный аппарат из аэрозолей! Вы понимаете, что это значит?

— Ты эту детскую игрушку никому не показывай. Комедию развел!

— У меня свидетель.

— Жулик он, а не свидетель.

— Прыгунов? Жулик. Но и свидетель.

Начальник нахмурился.

— От твоей политики у меня холецистит разыгрался. Ты не лезь в политику!

— Это не политика вовсе.

— Самая что ни на есть политика! Смотри: с огнем играешь!

Этого высказывания начальства Комов не понял и со всё той же горячностью продолжил:

— Тут и без политики дело опасное. Вы материалы о происшествии у бензоколонки читали?

— Да это вообще фуфло какое-то! Сказки о Дюймовочке.

— Там вещдок приложен.

— Это вещдок по-твоему? Вещдок — это знаешь что?..

"Топор окровавленный, конверт с героином…"-успел Комов про себя предвосхитить мысль Копалыча, прежде чем тот сказал:

— Молоток со следами мозгов, спичечный коробок с алмазами…

Копалыч внушительно помолчал, а потом укорил:

— И вообще: что за малохольность, не можешь найти какого-то паршивого профессора!

— Он продал квартиру и выписался.

— Так найди, где прописался.

— Нигде не прописался.

— Может, ты еще скажешь, что он исчез?

— Для нас пока исчез. Снимает где-нибудь угол по-тихому…

— Квартира-то у него ничего была? — поинтересовался Копалыч.

— Ничего. На улице Фотиевой.

— Надо же! Уважали науку… Огреб он наверное за нее…

— Я думаю, он ее продал, чтобы иметь средства на эксперименты с… — Комов запнулся, но, служа истине, завершил:-со своими зверьками.

Копалыч снова нахмурился.

— Ты этими тварями всех затерроризировал! Уже из правительства запросы пишут…

— Значит, дело вправду серьезное, — рискнул предположить Комов, которому стало ясно, откуда в лексиконе начальника взялось слово "политика".

— Это еще выяснить надо: серьезное ли… — пробурчал Копалыч. — Прекращай розыск своего лауреата премии надкушенной булки и переключайся на прапорщика с индусом. А то не знаю, чего начальству докладывать. Не буду же я ему про зверьков излагать! Загонят кое-что… по самое "не хочу". Точнее, загонят мне, а я — тебе.

М-да, непросто порой уйти от начальника, не расплескав гордость.

— Яков Павлович! Дайте еще дней десять! Есть уже зацепки.

— Три дня, — отрезал тот.

— Так ведь завтра суббота!

— Хорошо. Начинай считать с понедельника. И помни мою доброту… На рубку "Спартака" с "Аланией" в воскресенье идешь?

Алексей Комов виновато потупился.

— Нет, Яков Павлович. В театр иду, на "Трубадура" Верди.

— М-да… Ты у нас известный звукоман. А у меня в балете всегда почему-то спина чешется.

— "Трубадур" — опера, Яков Павлович.

— Невелика разница… — Копалыч спохватился и поправился:-Театр — штука хорошая. Отдыхай. По выходным я тоже люблю немного распустить шнурки…

20

После знакомства с Икарией на Алексея иногда стало нападать странное состояние, когда в туалете он не мог оторвать взгляда от стремительного водоворота в чаше унитаза. Воображение помимо воли рисовало, как по тысячам труб в эту же минуту несется поток такого же крем-брюле, сливаясь в центнеры, затем в тонны. И он думал: куда они мчатся? и кто их поджидает там? И тогда Алексей чувствовал огромную благодарность к тому, кто их там поджидает, за то, что этот кто-то находится на своем посту и не позволяет Комову захлебнуться в этом всем…

21

Ничем не защищенные пространства Икарии с утра обдувал неласковый, без пяти минут осенний, ветер. Жестокая природа напоминала, что скоро бумажные сокровища надо будет добывать из-под снега.

Иван Алексеевич Петросорокин присел на аккуратно сложенную кипу отсыревших газет. Он только что обнаружил относительно свежий номер "Известий" и теперь осторожно расклеивал страницы.

Придерживая загибающуюся под ветром бумагу, он стал читать. Глава комитета по имуществу разбазарил имущество… лесничий вырубил лес… критики признали книгу "Мастурбация у древних греков" самым значительным произведением полугодия… Судя по всему, мир за пределами свалки не собирался меняться к лучшему.

Иван Алексеевич поежился от холодка, щекочущего его нежное тело бывшего интеллигента, укрытое лиловой кожаной курткой — вполне пристойной, но, к сожалению, женской. Аккуратно, словно свежевыстиранную наволочку, он сложил газетный лист несколько раз, поднялся с мокроватого сиденья — и вздрогнул так, как давно уже не вздрагивал.

Перед ним стоял человек в глухо застегнутом френче мышиного цвета, прямой и бессловесный.

Впрочем, Петросорокин тут же распознал седой ежик и другие знакомые черты профессора Цаплина.

— Ну ты меня и напугал, Арнольд! Вылитый Мефистофель!

Цаплин усмехнулся.

— Я и есть Мефистофель.

— Значит… тебе удалось? — то ли спросил, то ли констатировал Петросорокин, теребя себя за пальцы (видно, руки мерзли).

— Ого! Ты что-то слышал? В этой дыре? (Цаплин принюхался к пряным запахам помойки)

— Я тут рою газеты, некоторые даже читаю, представь себе. Пресса как всегда распускает слухи, толком, конечно, ничего не поймешь. Но мне почему-то показалось…

— Тебе правильно показалось.

— А как только я тебя увидел — сразу догадался. Как ты, кстати, меня нашел?

Цаплин снисходительно засмеялся.

— У меня везде есть глаза.

— Твои зверечки?

— Это уже не зверечки.

— Не зверечки?

— Послушай! — Цаплин ухватил его за лацкан и притянул к себе. — Не притворяйся, что ничего не понимаешь! Они совершеннее нас с тобой. Наша генетическая информационная система испорчена сладкими сказочками про справедливость и добро. Я не хочу работать с человеческим материалом. Создание человека стало нарушением законов природы. Бог или демиург не зря решил устроить потоп, но в последний момент пожалел экспериментальное животное, сделанное в нарушение законов природы, им же самим, кстати, устроенных, и оставил несколько экземпляров. Это была ошибка. Потом, опомнившись, одним примером хотел всех усовестить. То-то было смеху, когда этим именем зажигали костры инквизиции!.. Были и другие попытки, но никто не понимал, что они изначально обречены. Только у моих подопечных получится стройное прагматичное общество — а только прагматичное общество может быть счастливым. Я скрестил разум со здоровыми инстинктами грызуна. Я не оставил им такие саморазрушительные свойства, как способность к музыке, литературе, философии…

— Осторожней, куртка красится, — озабоченно сказал Петросорокин. — Хорошая куртка, турецкая, только мажется… Кстати, ты же всегда любил искусство, Арнольд. Всё напевал что-то из этой… извини, забыл.

— Причем здесь это? Речь не обо мне или тебе. Высокое искусство непостижимо для плебса, а низкое только развращает. Приказы и проповеди — вот основа порядка в этом мире.

— И зачем тебе всё это надо, Арнольд?

— Зачем? — по губам Цаплина змеей проползла улыбка. — Помнишь самодовольное быдло, погубившее наш институт? Это зло уже наказано, Иван. А тот, кто еще не наказан, скоро не спасется от возмездия даже в Антарктиде!..

— Ну и что? — без особых эмоций отозвался Петросорокин. — Что изменилось? Я на свалке, Кловер — то ли в Израиле, то ли в США, Кукин в гробу, ты — неведомо где…

— М-да, вижу. Остались самые сливки и выпали в осадок… Ничего, скоро всё будет, как надо. Построим Дворец Генетики. Прямо в Кремле. Я тут набросал!..

Цаплин похлопал себя по нагрудному карману. Только теперь Петросорокин заметил странный блеск в глазах приятеля и понемногу начал постигать смысл наглухо застегнутого серого френча. Старый приятель словно разгадал его мысли:

— Знаешь, Иван, я где-то читал, что Сталин мог так взглянуть, что люди падали в обморок от страха — такой он обладал магической силой, уж не знаю — от Бога или от Дьявола. А моя магическая сила — они! Ты, Иван, будешь главным конструктором белков — у тебя это в институте хорошо получалось. Будешь создавать затейливые спиральки и заставлять их вынюхивать молекулы тяжелых металлов… превращать железо в воду, а воду в жизнь… делать всё для величия нашей идеи. Такое даже Христу не снилось!

— Какой идеи? — недоуменно спросил Петросорокин, но Цаплин не ответил.

— Век потребления кончился, наступила эпоха самолюбования. Ты в этой помойке любуешься собой, своей ничтожностью. Я тоже был таким, как ты: любовался собой возле пробирок. Пока не понял, что Великий Конструктор создал меня совсем не для этого. Да и кто знает, что у него на самом деле на уме? Может, он просто балагур и шутник, а?

— Для чего же он тебя создал, Арнольд? У высшей силы нет разума, ты сам знаешь. Иначе она давно бы погубила мир.

Профессор Цаплин великодушно не заметил интеллигентского ерничанья.

— Хватит высекать мораль. Лучше подумай, — упер он длинный палец в турецкую куртку, — для чего ты все-таки послан в этот мир.

Иван Алексеевич Петросорокин вздохнул.

— Да мне, знаешь ли, и без раздумий хорошо тут. Спокойно… Заходил на-днях один, предлагал разные проекты — я отказался. Ты его, наверное, знаешь. Он тебе как-то машину помогал толкать… Молодой человек из комитета по науке.

Цаплин усмехнулся.

— Дурачок. Никакой молодой человек никогда не помогал мне толкать машину. Видно, твой знакомый из другого комитета… Жаль, Иван! С тобой мы бы быстрее навели порядок под солнцем.

— Жизнь, Арнольд, штука не всегда регламентированная. А порядок — он разный бывает.

— Да, — сказал Цаплин с непонятным для Ивана Алексеевича ожесточением. — Разный бывает порядок. Бывает такой порядок, что просто едешь в машине, никого не трогаешь… — он осекся, потом холодно завершил:-Впрочем, не буду тебя уговаривать. Российский интеллигент, как известно, — это человек, который требует от других быть более порядочными, чем он сам…

Петросорокин долго смотрел вслед негнущейся фигуре. Надо же, какие странные дела закручиваются! Не исключено, что Великий Конструктор на самом деле веселый каверзник и матершинник.

На следующий день свалку навестил Комов, чтобы повидаться со старухой-информатором.

— Ну как, бабушка, что не звонишь?

— Да Хоссподи! Жетоны-то покрали, как же звонить?

— Кто покрал?

— Злые люди.

Комов понял, что всегда будет узнавать одно и то же: что злые люди покрали жетоны. Он вздохнул.

— А приходил кто-нибудь к человеку, которого я показал?

— Да Хоссп!.. Уж такой приходил… важный!

— Седой?

— Седой.

— О чем они говорили-то?

— Уж не знаю я, далёко было, слышала плохо… Вроде как про искусство что-то.

— Про искусство? — удивился Комов.

— Ну да!

— Так. Понятно.

Хорошо, что не про футбол. Радуйся, Комов. Классного информатора нашел!

— И еще, — сказала старуха, заметив, что ее сообщение не произвело должного впечатления, — про божецкую справедливость. Уж наверно про нее все сейчас говорят.

— Уж наверно, — согласился Комов.

Упустил он профессора, упустил. Ну, ничего, он его еще подкараулит!

22

Предсмертный закатный огонь красиво умирал на гладких автотелах. Зады, зады, зады "Мерседесов", "Мицубиси" и "Лад"… Да, дорогие мои, "Модерн-опера" гремела в этом сезоне!

Брешь в бесконечной выставке машин нашлась лишь в двух кварталах от театра. Пришлось долго идти назад под сырыми и холодными порывами ветра, который вычесывал из редеющих древесных крон загрустившие от осеннего сплина листья и расстилал их по тротуару и автокапотам.

Огромное полотно царило над входом в театр — абсолютно белое, только в центре испорченное надписью:

Дж. Верди

"ТРУБАДУР"

опера премьера

Сдержанность дизайна напоминала о том, что бессмертная классика не нуждается в рекламе.

— Обидно! — вырвалось у Комова.

— Что? — не поняла Лиза.

— Обидно, что Моцарт всегда австрийский, а Бах всегда немецкий.

Публика втекала в двери и спускалась в гардероб, где, освободившись от плащей и накидок, мужчины обретали внешность строгих птиц, а дамы — экзотических насекомых.

Когда Алексей и Лиза вошли, фойе уже заполнилось телами. Неудивительно, что билетерши одна за одной несли в зал дополнительные служебные стулья, которыми в любимых народом театрах так любят заставлять проходы.

Под переливы звонка публика поплыла в зал. На затянутой черной марлей сцене лежал мотоцикл, похожий на железного кузнечика со сверкающими хромом конечностями; в глубине стоял бильярдный стол под низко висящей лампой-парашютом. Публика сдержанно жужжала, с затаенным нетерпением разглядывая многозначительный натюрморт, который должен был, судя по всему, изображать вестибюль дворца Альяферии. Глава театра Мякишев обещал принципиально новый, незашоренный взгляд на старика Верди. Газеты писали о постановке много и сочно, как всегда не заботясь о том, чтобы читатель что-нибудь понял.

Оркестр разминался, гоняя туда-сюда ноты; над ямой торчали макушки голов, акулий плавник арфы и рыбьи рты фаготов. Женский радиоголос на двух языках вежливо попросил отключить мобильные телефоны и пейджеры.

"Как это правильно, — подумал Комов. — Театр не должен иметь прямую связь с внешним миром. Пусть и во мне хоть на пару часов умрет следователь".

Он откинулся в мягком кресле и погрузился в сладкий сироп предвкушения.

Внезапно зал восхищенно вздрогнул: в яме стремительно возник одухотворенный силуэт Мякишева. Не обращая внимания на взлетевшую волну аплодисментов, идол повернулся спиной к обожателям и взмахнул руками в белых перчатках — еще один писк моды в этом сезоне.

Что-то вроде едва слышного стона прокатилось по залу; множество биноклей прижалось к глазам. Как хотите, а все-таки в наше время искусство вдруг стало так похоже на религию!

Свет стал меркнуть, зазвучала увертюра. Несколько граждан и гражданок, очевидно, специально ожидали этого момента, чтобы надрывно закашляться. Под музыку появились бритоголовые воины графской стражи в бандитском прикиде из черной кожи. Их начальник Феррандо щеголял в картузе ЛДПРовца с золотой цепью на шее. Сам граф ди Луна в вызывающе алом пиджаке и белых брюках мог вызвать у зала лишь заслуженное омерзение. Леонора то и дело небрежно зажигала сигарету. Когда цыганка Азучена, олицетворявшая притесняемое нацменьшинство, не прерывая арии "Пламя пылает!", предъявила стражам с дубинками паспорт, зал разразился рукоплесканиями. Манрико оказался в кожаных ковбойских штанах и в шляпе, которой он, когда надо по сюжету, прикрывал лицо вместо забрала. В конце второго действия, уложив графа ди Луна приемом джиу-джитсу, он спел "Будь же проклят!" и, посадив Леонору на мотоцикл, под треск и синие выхлопы укатил за кулисы. За эту придумку буржуазная пресса превозносила Мякишева как великого реформатора сцены, достойного похлопать по плечу Мейерхольда, а пресса патриотическая бешено ругала как спекулянта, допустившего принесение общечеловеческих ценностей в жертву хищному Молоху империалистического производства.

Первая часть спектакля закончилось, зажегся свет. Зрители вялой массой потекли из зала.

— Ну что, — сказал Комов, наклонясь к Лизе, насколько позволяли театральные приличия, — по пиву? Усилим один наркотик другим?

— Давай, — согласилась девушка.

— Как тебе опера?

— Фильм Дзефирелли лучше. Я прямо рыдала в конце.

— Я гляжу, ты легко рыдаешь в конце.

— Нет, милый мой, я не так-то уж легко рыдаю в конце.

— Ну так можешь не бояться, потому что это не "Травиата", а "Трубадур".

Лиза слегка покраснела.

— Извини, я кажется перепутала.

— Ничего. Просто первые две буквы очень похожи, верно?

Приблизился лукавый рай буфета за хрустальными стеклами. Войдя, они растерянно остановились перед густой толпой, пытавшейся изобразить очередь.

Лиза сделал вид, что нежно прижалась к Алексею, и шепнула ему:

— Вон интеллигентный седой гражданин, попроси его взять нам пива.

— Ты что! — возмутился Комов. — Хочешь заставить меня нарушить общественный порядок?

— Пока я вижу только общественный беспорядок.

— Все равно неудобно.

— Правда? А мне показалось, ты пригласил меня выпить пива. Сколько можно быть милиционером!

"Действительно, сколько можно быть милиционером? — подумал Комов. — Уж хотя бы в театре почему бы не…"

"…распустить шнурки!" — всплыл в памяти густой голос Копалыча.

Немного надменный седой человек с негнущейся спиной находился уже совсем недалеко от необъятного декольте буфетчицы, прикрытого гипюром.

— Честное слово, неудобно вас просить… не возьмете нам два пива без сдачи? — пробормотал Комов, прожигаемый насквозь взглядами стоящих сзади.

Лиза в подтверждение просьбы банально изобразила ослепительную улыбку милой девочки.

Седой человек усмехнулся, но (то ли наглость подкупила его, то ли Лизины старания) деньги принял. Сам он взял чай с лимоном и бутерброд с семгой. Кругом толкались, как в автобусе. Преисполненный благодарности Комов помог благодетелю проложить дорогу к ближней стойке, закиданной конфетными обертками и фисташковой шелухой. Они с Лизой примостились здесь же, отхлебывая пиво из бутылок.

— Как продвигается твое дело? — спросила девушка.

— Какое?

— О котором ты рассказывал. Икарийское.

— Я бы не сказал, что оно сильно продвигается. Иногда такое впечатление, будто смотришь спектакль сбоку с откидного места, и главные актеры время от времени исчезают из поля зрения… — он глотнул из бутылки и, не сдержавшись (ведь он задушил в себе на время милиционера), добавил:-Всё было бы совсем скверно, если бы не одно письмо… точнее, донос. Народ у нас завистливый, сама знаешь. И представляешь: в милицию поступает заявление. От людей не слишком трезвого поведения. Некий сторож Михеев стал пить не по средствам, при этом не дает никому заходить в одно из помещений товарного склада, который охраняет. А поит его — можешь себе вообразить — ЦРУ, которое прислало хвостатых гномиков!.. (Лиза засмеялась) Вот это и есть моя главная ниточка…

Очевидно сосед, несмотря на шум, плавающий в воздухе вместе с табачным дымом, расслышал какую-то часть Комовского рассказа. Прервав пережевывание бутерброда с семгой, он посмотрел на Алексея, приподняв брови.

— Извините, если мы вам мешаем нашей болтовней, — сказал Комов, понимая, что рассказы о стороже-алкоголике вряд ли радуют их благодетеля, чьи чувства настроены на возвышенную оперную волну. Чтобы не показаться совсем невоспитанным, он спросил:-Кстати, как вам спектакль?.. Позвольте представиться. Я Алексей, а это Лиза.

Седой человек кивнул.

— Мое имя вам ничего не скажет, — неожиданно сказал он (право, до чего экстравагантные люди попадаются среди отечественных интеллигентов!) — Зовите меня Михаил Эдуардович… Что касается сегодняшнего зрелища… гм… Все эти мотоциклы и прочее, на мой взгляд, показывают, что оперное искусство жаждет чего-то более современного.

— Хорошо, что на сцене нет компьютера с принтером и кофемолки, — пошутил Алексей.

— Еще будет! — пообещал Михаил Эдуардович, и все засмеялись.

— Извините, — сказал сосед, достав плоскую коробочку. — Когда-то сердце работало, как часы… а потом, видно, завод кончился, — пошутил он.

Веселый оказался гражданин, а выглядит сухарем.

— Вы читали, как пресса поносила Мякишева за то, что он оперу обстриг? — поддержал дальнейший разговор Комов.

— И правильно сделал. Опера, как и всё человеческое общество, вступила в кризис. Ну, переиграют все оперы по-новому — и что потом? Нужно обновление. Но беда человечества в том, что оно консервативно и тупо. Вспомните, как человечество оплевало и уморило Бизе, а потом спохватилось: ах, извините, ошибочка вышла, великий, оказывается, был композитор!.. А вспомним Шуберта, признанного при жизни только друзьями!.. Между тем, ведь наверняка где-то есть и в наши дни презираемый и гонимый гений, который вдохнет, наконец, современный дух в увядающее искусство оперы. Вы только представьте, как он задыхается по ночам от рождающейся внутри него музыки, словно от астмы! Лет через десять, очнувшись, все в один голос скажут: вот он, наш кумир! И будут потом еще двести лет его упорно слушать и возносить. Даже когда он, в свою очередь, устареет, а его музыка покроется мхом… А впрочем, зачем становиться великим композитором? Чтобы превратиться в позывные для мобильного телефона?..

— Вы композитор? — спросила Лиза.

— Я?.. Нет, я не композитор. Я… — Михаил Эдуардович отчего-то запнулся и докончил странными словами:- Я — другой.

— Поняла, вы — музыкальный критик.

— Я?.. Пожалуй, что критик, — сказал Михаил Эдуардович и усмехнулся. — Что-то у нас с вами прямо булгаковский какой-то разговор получается.

— Всё равно музыка — божественная, — вставил Алексей.

— Божественная. Но пульс ее уже не тот, — парировал седой. — Не нашего века.

— Но — звучит.

— Много песен-арий, потому и звучит. Хотя голос Леоноры слабоват. Не держит слушателя.

— Зато Манрико поет легко, как дышит.

— И хор, без сомнения, хорош.

— Хорош. Мне всегда было удивительно, как много совершенно разных людей объединяет и примиряет хор.

— Хор — это рабочий класс театра.

— Однако, неожиданные у вас порой суждения! — почти восхитился этой репликой Алексей.

— Каждый имеет право на свое категорически абсурдное суждение. Жизнь — штука не всегда регламентированная. Борьба стихий и идей — нормальное состояние. Например, просто едешь как-нибудь в машине…

Зазвенел звонок, и Алексей и Лиза так и не узнали, что бывает иногда, когда просто едешь в машине. Михаил Эдуардович запнулся, а потом сказал, проникновенно глядя Комову в глаза:

— Не мыслю себе жизни без оперы. Музыка — это тоска по богу.

Он наклонил голову, прощаясь, и тут же пропал в толпе, хлынувшей обратно в зал.

— Приятно, что еще есть такие интеллигентные люди, правда? — сказала Лиза. — Ой, смотри: он что-то забыл!

Комов взял уже виденную плоскую коробочку.

— Это его лекарство. Ладно, после спектакля найду его и отдам.

Размягченная буфетом и перекуром публика встретила второе появление Мякишева у дирижерского пульта чуть менее восторженно. А тот трудился во втором действии еще усерднее, то поднимая вверх узкий худой палец, то склоняясь к партитуре, чтобы разглядеть мушиные какашки стаккато.

Алексей, аккуратно вертя головой, внимательно просмотрел все седые головы в зале, но Михаила Эдуардовича среди них не обнаружил. Странно, неужели великий любитель оперы сбежал со второй части, отказавшись услышать великолепную арию "Пламенем адским, что всё сжигает"?.. В конце концов вкусная музыкальная фраза оторвала Алексея от нудных размышлений.

Впрочем, после окончательного занавеса и аплодисментов Михаила Эдуардовича в самом деле не оказалось в гардеробе. Интеллигент, который рассказывал, что жить без оперы не может, вдруг таинственным образом исчез.

— О чем ты всё думаешь? — спросила Лиза.

— Так, ни о чем, — соврал Комов.

Что-то не сходилось в его следовательской голове, которая вновь приступила к своим служебным обязанностям.

Народ хлыном хлынул из театра. Недавно прошел дождь. Беспорядочный узор луж с дробящимся в нем светом луны и фонарей напоминал о только что слышанной музыке, а воспоминание о музыке рассказывало, что для того, чтобы стать гением, нужно сначала сойти с ума и стать проклятым людьми.

Все сошлось в Комовской голове через день, когда группа захвата не обнаружила на складе тех, кого должна была обнаружить. Алкоголик-сторож Михеев не смог толком объяснить, куда вдруг подевались его друзья — хвостатые гномики, щедро дававшие на водку в обмен на аренду подсобного помещения "на мышиных правах". В самой подсобке обнаружились следы поспешной эвакуации. Что там творилось в то время, когда гномики находились под "крышей" сторожа Михеева, осталось тайной. А творилось, очевидно, нечто необычайное. Из пола торчали маленькие прямоугольники из бетона; кругом валялся крошечный технический мусор: проволочки, гаечки, колесики и устилала всё мелкая металлическая пыль. Наружу из помещения вели два туннеля, через каждый из которых пролезла бы разве что кошка.

Между тем дело, вызывающее аллергию у Комовского начальства, могло бы обогатиться еще одним замечательным документом: рапортом самого следователя Комова о том, как он, попивая дорогую "Балтику" № 5, обсуждал в театре с главным подозреваемым проблемы развития оперного искусства. Но Алексей, разумеется, оставил этот факт при себе. Небольшим утешением служило то, что теперь он твердо знал Михаила Эдуардовича (он же Арнольд Андреевич Цаплин) в лицо, а также знал, что тот любит музыку. Это было и много и мало. Во всяком случае, повышало шансы на поимку неуловимого профессора. Например, если посещать все музыкальные премьеры…

23

На следующий день — звонок от Пети Шаранды, знакомого из РУБОПа:

— Слушай, старик, ты говорят, странные истории коллекционируешь. Книгу, ходят слухи, пишешь?.. У меня тут сидит гражданин Окретин, жалуется на рэкет. Знаешь такого?

Комов на некоторое время лишился речи.

— Окретин? Кретя? На рэкет?

— Ну!

— Ты ничего не перепутал? Может, однофамилец?

— Что я его — не знаю? Два раза лично вязал. Но наш самый справедливый суд в мире его регулярно отпускает…

— На что он, говоришь, жалуется? Конкретно?

— Да если б можно было толком понять! На карликов каких-то… Представляешь: сам Кретя — и жалуется на вымогателей! Анекдот!.. Ты не слышал о такой ОПГ, где одни карлики?

— Как они выглядят? Он не сказал? — чуть не закричал в трубку Комов. — Пусть он тебе все подробно расскажет!

— Да он уже плачет. Говорит: всё знают, падлы. Два раза откупался, а теперь они последнее требуют отозвать из австрийских банков. Говорят, ты тоже что-то собираешь о чебурашках с хвостами. Рассказал бы… Ну вот, он опять плачет!..

— Что? Кретя плачет?

— А ты как думаешь? Если такой крутяк сам в РУБОП заявился, значит дело стремное.

Алексей уловил злорадство в телефонном голосе.

— Напрасно радуешься, Петя. Неизвестно, как они к РУБОПу относятся.

— Кто?

— Те, что на Кретю наехали.

— Да при чем здесь РУБОП!

— РУБОП, понятное дело, всегда ни при чем.

— Не понял, — сказал Шаранда с вызовом.

— Ты не подумал, что за Кретю взялись просто потому, что у него бабок больше, чем у тебя? И вообще, не нравится мне это всё.

— Интересный ты следователь! Забеспокоился, что бандит с награбленным распрощался.

— Забеспокоился, что нарушен обычный человеческий порядок. Кретю должен ловить ты, а судить суд.

— Мы ловим, а суд выпускает — вот тебе наш человеческий порядок. А тут — и суд и РУБОП в одном лице.

— Лицом бы я это не назвал.

— В общем, ты наверное прав, — примирительно согласился Шаранда, не полный же он все-таки был дурак. И — то ли сказал, то ли спросил:-Ну что, придется нам отреагировать на просьбу потерпевшего гражданина Окретина…

— То есть?

— Сгонять на очередную его "стрелку" — посмотреть на страшных карликов… Я думал, ты мне что-то интересное расскажешь… Ну ладно. Пока!

— Я поеду с вами!

— Поздно, старик, мы уже выезжаем.

— А где стрелка? Стрелка где? — почти истерически закричал Комов, но Шаранда трубку уже бросил, после чего его номер больше не отвечал. Давать оперативную информацию по телефону другие сотрудники РУБОПа отказались.

К вечеру Комов узнал: при оперативном задержании ранены трое РУБОПовцев и заявитель, гражданин Окретин. При этом нападавших никто не видел. Больше всех пострадал Шаранда, оказавшийся в реанимации.

— В грудь ему попало. Типа разрывной пули, — сообщили Комову.

— Что значит: "типа"? — резко удивился он беспомощной экспертной оценке.

— Это значит: никто пока такими не стрелял, — терпеливо разъяснил флегматичный голос в трубке, — Дело в том, что пуля была снабжена стабилизаторами. Как ракета.

24

В командировки Комов ездил с небольшим польским чемоданом. На службу иногда брал атташе-кейс. Пугать Смагина чемоданом он не хотел, а в кейс влезали только дежурные бумаги, книга и, при необходимости, бутылка вина. Тесновато для тапочек, полотенца, нессесера и, опять же, книги (на этот раз — "Музыкальная гамма и схема эволюции"). Не имея выбора, Комов с отвращением достал ободранную пикниковую сумку. Зато теперь было место для всего, даже для пистолета.

Откровенно говоря, особой привязанности к оружию Комов не испытывал, и даже свой "макаров" отыскал не сразу. Но, как верно говорил его дедушка, раз в сто лет каждая вещь пригождается.

— Алло! Игорь Матвеевич? Говорит Комов. Я сейчас к вам подъеду по срочному делу.

— Можете всё сказать по телефону, я прослушки не боюсь.

— Не могу, это важнее, чем просто разговор.

Смагин явно озадачился.

— Алексей Петрович, нельзя ли завтра?

— Никак нельзя.

— Да что за срочность такая? — начал раздражаться Смагин, но Комов не собирался уступать.

"Я тебе не Вовик!"

— Значит, есть причина, если я звоню.

— Вы меня поймали на пороге. Я как раз собирался отъехать. Давайте — часа через два… лучше через три!

— Нет.

— Не понимаю, что это за дурацкое срочное дело, которое не может подождать каких-нибудь три часа! — напряжение в голосе Смагина опять подскочило.

— Позвольте задать встречный аналогичный вопрос: что это у вас за такое дурацкое срочное дело, которое не может подождать три часа?

На другом конце телефонной линии возникло задумчивое молчание, потом — неожиданный смех.

— Убедили. Заезжайте.

— Ничего сейчас не говорите, — сказал Игорь Матвеевич, когда Комов вошел со своей плебейской сумкой. — Едем ко мне домой.

— Зачем?

— Затем, что я всё равно туда собирался.

— Вы же сказали, что у вас срочное дело! — уличающе сказал Комов.

— Я, конечно, понимаю, что срочное дело у такого человека, как я, может быть исключительно в банке или на корпоративном ужине в клубе, — усмехнулся Смагин.

— Вынужден признать вашу правоту. Вы могли, например, забыть выключить утюг.

— Утюг? Я? — переспросил Игорь Матвеевич и страшно развеселился. — Не обижайтесь, Алексей, все-таки у вас извращенные представления о жизни.

"О вашей зажравшейся жизни", — не без злобы подумал Комов.

— Что же, поехали, — сказал Смагин и ловко набрал номер на мобильнике, будто сыграл пассаж на фортепьяно. — Выходим! — многозначительно сообщил он в телефон.

Внизу Вовик распахнул перед ними заднюю дверь легкомысленно оранжевого "Мерседеса", который он арендовал на этот день; телохранитель сел впереди, вытеснив порядочно света и воздуха.

— Ну, не посрамим земли Русской! — сказал Вовик, вжимая в пол акселератор "Мерседеса".

Тот оранжевой птицей вылетел из тихого переулка в коварную уличную гущу.

— Что-нибудь ценное? — спросил Смагин, покосившись на странную сумку в объятиях у Комова.

— Разве не видно? — отшутился тот.

Отчего-то на протяжении всего путешествия в оранжевом "Мерседесе" Комова преследовало непонятное беспокойство.

"Архангел на нервы давит", — убеждал он себя, болезненно щурясь на широкую спину телохранителя.

Но зудящее ощущение чужого пристального внимания вцепилось и не отпускало.

"Черт возьми, неужели это и есть богатая жизнь — чувствовать себя живой мишенью?" — подумал он и вздрогнул, когда мимо окна пронеслась тень — вроде как от пролетевшей птицы.

Окружающая троица не разделяла нервное состояние следователя, и оранжевый "Мерс" летел, наполненный спокойным молчанием. Полет завершился у бело-салатового дома, новоиспеченного из бетона, но под благородную старину.

Телохранитель первым покинул авто, вошел в подъезд и через некоторое время вышел, продемонстрировав своим примером, что всё спокойно.

— Прошу! — пригласил Смагин.

Комов, прижав сумку к груди, словно ребенка, выбрался наружу.

— Это со мной, — сообщил Игорь Матвеевич мрачному консьержу; тот кивком выдал Комову пропуск и, как показалось Алексею, нажал где-то под своей стойкой невидимую кнопку.

— Круто у вас тут.

— Стараемся не доставлять вашей гильдии лишних хлопот. Всё на сигнализации, видеокамерах и спецоборудовании.

"Не поможет!" — хотел сказать Комов, но только хмыкнул — и получилось чуть ли не восторженно.

В зеркальной коробке лифта Комовская сумка смотрелась совершенно отвратительно. Да и с отражением самого себя он старался не встречаться глазами.

Когда они вошли в прихожую с аркой и фонтаном, следователь поспешил поскорее стряхнуть сумку в самый неприметный угол.

— Проходите, Алексей Петрович. В эту дверь с желтыми стеклами.

За желтыми стеклами оказалось что-то вроде кабинета. Впрочем, для чистопородного кабинета здесь было слишком много всего: пианино, какие-то надменные вазы и даже горка с хрусталем и стеклом под разное настроение и любые напитки. Комову особенно понравилась молочно-белая ваза, покоящаяся в изощренном чугунном плетении.

— Нравится? — интимно спросил Смагин у него за спиной.

— Да нет. Гляжу: не вылезет ли из-под какой-нибудь цацки тень Института генетики.

Даже кожей можно было ощутить, что Игорь Матвеевич оскорбился. Но, как галантный хозяин, заставил себя промолчать.

— Выпьете что-нибудь? Виски, коньяк… или — пивка? — добавил он с каплей яда, вспомнив о полуплебейском положении гостя.

Ах, с каким сладостным удовольствием выпил бы Комов какого-нибудь вкусного пива из запасов наглого капиталиста. Но теперь пришлось буркнуть:

— Виски.

— Поддерживаю ваш выбор. Присаживайтесь, — пригласил Смагин опуститься в кресло сдобной формы, а на широком и низком деревянном столе стали появляться современные атрибуты гостеприимства: ваза со льдом, два кряжистых стакана с изображением далекого Лондона и бутылка с шагающим человечком.

— За наших лучших пинкертонов!

Под эту то ли насмешку, то ли лесть Комов глотнул плотную жаркую жидкость, цветом издевательски похожую на желанное пиво.

— Теперь я вас слушаю, Алексей.

— Обстановка изменилась, Игорь Матвеевич.

— Улучшилась или ухудшилась?

Комов еще раз приложился к напитку.

— Помните ту штуковину, что вы нашли в машине? Это уже позавчерашний день. Прогресс у этих существ идет очень быстро. У людей между топором и паровозом прошли тысячи лет, а им потребовалась всего лишь пара недель.

— Они построили железную дорогу? — заинтересовался Смагин и тоже хлебнул из стакана.

— Хуже.

— То есть?

— Хуже — значит, хуже, — сказал Комов, раздражаясь от законного, в общем-то, Смагинского любопытства.

— Странный ответ на вполне конкретный вопрос, — сказал, тоже раздражаясь, Игорь Матвеевич.

— Если бы я знал точно, я бы вам рассказал.

— Так расскажите, что знаете.

— Это только догадки и предположения.

— Получается — вы оторвали меня от всех дел…

— Срочных, — подсказал Комов.

— Срочных. И важных, — подтвердил Смагин. — Исключительно чтобы сообщить о том, что у вас имеются некие неясные подозрения, которые вы не в состоянии открыть?

— Не совсем так. Я хочу сообщить, что должен по крайней мере несколько дней быть неотлучно с вами.

Смагин на некоторое время потерял дар речи; глаза сузились и посмотрели на Комова с насмешливой брезгливостью — как при первом знакомстве.

— Я держал вас за более серьезного человека.

— Я серьезен, — сказал Комов с драматизмом, достойным лучших театров этой страны. — Поверьте, я безумно серьезен!

— Значит, в этой вашей сумке… — начал догадываться Смагин.

— Тапочки, зубная щетка и все прочее, — подсказал Комов, умолчав, однако, о пистолете.

— Потрясающе! — воскликнул Смагин. — Какой основательный подход к делу! А нужно ли это?

— Во-первых, я отвечаю за вашу жизнь, поскольку знаю, что вы в опасности. Если вас ухлопают, буду чувствовать себя виноватым.

— И не спать ночами, — хмыкнул Игорь Матвеевич. — Я легко освобожу вас от этой заботы. У меня есть друзья в лучших охранных структурах. У меня, в конце концов, телохранитель на лестнице…

— Никакие охранные гении не имеют представления, от чего вас надо защищать. А доходчиво растолковать им я не берусь. Может — вы сами?

Смагин добросовестно подумал.

— В принципе я с вами согласен. А во-вторых?

— А во-вторых, — сказал Комов с гораздо меньшим пафосом, — я уверен, что вас… за вами… — он запнулся, но решил всё же играть в открытую, — Короче, у меня есть основания полагать, что охота за вами идет уже на другом уровне. И когда-нибудь вы с охотниками всё равно встретитесь.

— Если не уеду куда-нибудь подальше.

— Вот до тех пор я с вами и побуду. И, когда произойдет встреча, я хотел бы быть рядом.

— Значит, на живца ловите? — ожесточился Смагин.

— На мне расследование, — объяснил Комов. — А я привык каждым расследованием заниматься серьезно.

— Да уж куда серьезней! — усмехнулся Игорь Матвеевич. — Может у вас и манок какой имеется, а?

— Манка нет, — сознался следователь. — Да его и не нужно. С вами во всяком случае.

Смагин хотел еще что-то добавить, но после этих слов ограничился тем, что вылил себе в рот всё, что оставалось в стакане.

В этот момент в кармане у него заиграл Моцарт. Игорь Матвеевич выудил мобильный телефон и загробным голосом сказал:

— Слушаю.

— Да нет, все нормально, — сказал он, немного погодя (очевидно, отвечая на удивленные расспросы).-Просто удручен положением в Экваториальной Африке.

"Извините", — шепнул он Комову, давая понять, что разговор затянется.

Чтобы показать воспитанность, следователь вылез из кресла и отошел к шкафу, где за стеклом заманчиво построились корешки книг. Впрочем, Комова давно подмывало это сделать.

Ничего вопиюще интересного он, как и подозревал, не увидел. Сверкала тут золотом "Тысяча и одна ночь", Достоевский неприязненно отворачивался от Майн Рида. Всё, разумеется, стерильное, не читанное. Среди альбомов живописи в черных фраках затесалось "Пиво Российской империи" в коричневом армяке — единственная книга для души (видно было — не раз открытая).

— Все поросята пришли в стойло, кроме двух, — говорил между тем Смагин в телефон. — Не знаю. Значит, где-то заблудились. Вот и разберись с ними…

Комов вздохнул, открыл шкаф и, достав "Словарь антиквара", сделал вид, что увлекся иллюстрациями.

Он вздрогнул, когда по изображению серебряного набора для варенья и по его лицу порхнула тень. Вроде как от птицы.

"Нервы совсем что-то…"

Комов посмотрел в окно — и снова там мелькнуло что-то. Светлое и юркое.

На мгновение позже, чем хотелось бы, следователь догадался, что это могло быть. Но все же успел проорать:

— Ложись!..

Ошарашенный этим криком, Смагин подпрыгнул, словно ужаленный, за полсекунды до того, как из окна хлынул стеклянный водопад, и вторая ракета (первая высадила окно) прошла мимо и разнесла одно из желтых стекол, украшавших дверь в кабинет.

— На пол! Живо! — закричал Комов, но Игорь Матвеевич, похоже, его не слышал.

Вместе со свежим воздухом в комнату ворвался летательный аппарат, похожий на смешной детский самолетик. Оттаяв наконец, Смагин нырнул под стол, а над ним брызнула фейерверком вазочка со льдом.

Пилот не видел следователя Комова, который прилепился к шкафу сбоку от окна. Всё еще с книгой в руках, прошу заметить. Разумеется, не раздумывая, Алексей тут же метнул в налетчика "Словарь антиквара", который, распушив страницы, с шуршанием понесся в воздухе. Пилот легко ушел от столкновения, но новый заход на цель был испорчен. Вот вам польза от неуемной страсти к чтению! Не давая врагу опомниться, Комов схватил первый попавшийся под руку предмет и запустил им вслед за "Словарем". Предметом оказалась увесистая ваза. Алексей даже не успел понять, какого она была цвета: вроде желтая, а вроде синяя. Да и какая разница, если, долетев до стены, она все равно превратилась в облако осколков.

Слава богу, барахла кругом хватало. Подцепив что-то бронзовое и ветвистое, следователь метнул, надеясь на большую площадь поражения. Но оказалось, что бронза тяжеловата для прицельного зенитного огня. Не выполнив задачу, ветвистый предмет ухнул в горку с хрупким стеклом, кроша всё, что попалось, в мелкий бисер.

Эх, "макаров", тоскующий в сумке в прихожей!..

Заслышав, что стрельба вроде как прекратилась, Смагин высунулся из-под стола и тоже попытался вступить в бой, запустив мобильником в самолет, который выписывал в воздухе кренделя, злобно взревывая двигателями. Мобильник прошил воздух и отскочил от Комовской головы. Следователь пошатнулся: снаряд был пущен с изрядным чувством ненависти. Возникла пауза, во время которой пилот сделал еще один залп. Однако устрашающий обстрел бытовыми предметами сыграл свою роль: существо, сидевшее в самолете, нервничало и всадило две ракеты в неповинный торшер, который упал, словно подрубленное дерево.

В этот момент Комов, оправившийся от контузии телефоном, сделал, наконец, решающий бросок очередной вазой. Сначала показалось, что следователь снова промазал. Но самолет вдруг затрепетал в воздухе, словно оторванный бурей от ветки листок. От него отделился темный комочек и улетел куда-то в сторону, а сама крылатая машина спикировала вниз и врезалась в широкую грудь пианино.

Стон струн слился с гулом взрыва; на миг взметнулся огненный язык, напомнивший о фокусах глотателей огня — и вверх поднялось черное облако, осевшее на потолке.

Хвост аппарата, отлетев, просвистел мимо Комова и напоследок размолотил стекло книжного шкафа.

Наступила тишина, если не считать тихого похрустывания в недрах пианино, по развороченному фасаду которого гуляли язычки огня. Впрочем, Комов, сорвав куртку, быстро забил их до смерти, и огоньки превратились в струйки ядовитого дыма. М-да, не индийскими благовониями приходилось заканчивать этот день.

— Надо бы еще водой залить, вдруг внутри что-то тлеет. Где у вас тут раковина? — спросил Алексей.

Игорь Матвеевич Смагин уже был на ногах и с интересом рассматривал, во что превратилось его жилище.

— Самая главная вещь вроде цела, — сказал Комов, показывая на вазу, понравившуюся ему больше всего.

— Эта как раз самая дешевая, — поморщился Игорь Матвеевич. — Мобильник мой не видели? — спросил он, блуждая глазами, и вдруг бросился на диван с криком: — Ловите! Уйдет!

— Кто? Что? — не понял Комов.

Но хозяин дома уже схватил стакан и с размаху что-то накрыл им.

— Постойте… неужели?.. — спросил следователь, отказываясь верить.

— Точно! — подтвердил Смагин. — Вот он, сучара!

Под стеклом стакана скорчился пилот. Видно было, что чувствует он себя после катапультирования не очень хорошо.

— Вы ему хвост прищемили, — сказал Комов.

— Да? — радостно удивился Игорь Матвеевич и еще сильнее нажал на стакан. — Жалко, что на мягком попался, сволочь.

Страдания существа явно усилились.

Алексей ощутил легкий морозец, разглядев на маленькой голове настоящий летный шлем, хоть и размером с игрушечный. Маленькое тело пересекали лямки нераскрывшегося парашюта.

— Послушайте, — произнес Смагин, который тоже всё разглядел. — Это однако уже не ваша греко-микенская культура с паровозами!

— Я предупреждал вас, что процесс пошел!

— Даже можно сказать, полетел, — не очень весело пошутил Игорь Матвеевич.

Пилот между тем завалился набок, теребя лапками лямки на груди.

— Подыхает, — удовлетворенно констатировал Смагин.

— Задыхается, — сказал Комов. — Сделайте щелочку, пусть подышит.

— Еще чего! Пусть дохнет, падла.

— Этого я допустить не могу.

Смагин одарил следователя долгим понимающим взглядом.

— Добились своего, поймали рыбку на живца?

— Сначала ее… его… надо допросить, — сказал Комов, с беспокойством наблюдая, что пилот уже совсем плох. — А потом пусть его осудят и расстреляют. Согласны?

— Знаю я наш продажный суд, — пробурчал Игорь Матвеевич. — Раз я эту тварь прихлопнул, значит, ее судьба в моих руках.

— Я вам не позволю убить арестованного!

— Вы еще о моратории на вышку вспомните! Это же тварь!

— Не исключено, что эта тварь сообразительнее нас с вами.

— Ладно, — уступил Смагин. — Забирайте. Пусть она… оно… поможет вашему благородному делу. Засуньте ему паяльник в задницу.

— У нас другие методы… Пустая трехлитровая банка найдется?

— Извините, я огурцы не консервирую.

В конце концов решили посадить пойманную тварь в стеклянный кувшин.

— Посудину я вам лично верну, — пообещал Комов.

— После того, что вы накрушили, лить слезы по какому-то кувшину было бы просто смешно!

Передвинув стакан к краю дивана, они сбросили обмякшее тело пилота в подставленный кувшин. На горло кувшина надели дуршлаг и примотали его скотчем.

— Прямо Бутырка! — удовлетворенно сказал Смагин. — Чем я вас отблагодарю? (это уже Комову).

— Простите?

— Вы мне все-таки жизнь спасли… И куртку свою, вон, испачкали.

— Не волнуйтесь, обо мне позаботятся.

— Кто? Государство? Сколько вам платят, я знаю.

— То есть? — оскорбился Комов.

— Ниже пупка.

В памяти у Алексея всплыли сначала столики "Пикадилли", потом голос Марата, и пришлось сделать над собой довольно неприятное усилие, чтобы сказать:

— С моим пупком я сам разберусь.

— Что ж, спасибо за всё. А я, наверное, теперь все-таки очень скоро съеду. Отправлюсь подальше, куда эти твари не скоро доберутся. Они ведь не водоплавающие?

— Не тешьте себя надеждой.

— Отнюдь не надеждой. Просто я всегда верил в чудеса.

Комов чуть не поперхнулся.

— Вы?!

— Не волнуйтесь, я полный циник, как вы правильно обо мне думаете. То, что я сказал — это обычный прагматический расчет: когда надеяться не на что, надо надеяться на чудо… Ну, так что я могу для вас сделать?

— Не сейчас, — сказал Комов, уже не отбиваясь изо всех сил.

— Когда же?

— Потом… когда свершится чудо… или… позже, ближе к пенсии.

— Договорились. Надеюсь, что мы оба доживем до вашей пенсии.

— Если доживем до конца года.

— Фу! Почему так печально?

— Не знаю. Наверное, потому, что я не циник и, следовательно, не верю в чудеса.

Смагин засмеялся. Потом посмотрел на часы и замялся.

— Я отъеду часика на два, а?

— Куда? — остолбенел Комов.

— К… одной знакомой.

— Ладно. И я с вами.

Теперь остолбенел Игорь Матвеевич.

— Вы что — не в себе?

— Вот, значит, оно, ваше срочное дело!

— Видите ли… что тут делать? Семью-то я отослал за границу, как и обещал вам…

— Не надо меня втягивать в ваши личные проблемы! Надеюсь, вы понимаете, что без меня ваши передвижения пока исключены? А я к вашей… этой… знакомой не поеду.

— Тогда — может пригласим ее сюда?

Комов не нашел сил, чтобы возразить заискивающему коммерсанту, а Смагин догадался тут же быстро набрать номер.

— Пупс? Ты извини, я приехать не могу… Да, круто изменились обстоятельства. Дня через два я улетаю… Да, далеко… Нет, очень надеюсь, что не навсегда… Ну, не расстраивайся. Заезжай — попрощаемся… Нет, не один, с ангелом-хранителем. Ты его не знаешь. Некто вроде вновь обретенного родственника… Проведем вечерок чинно, по-семейному, чаю попьем…

25

Уже на следующий день после пленения маленький серый пилот был в надежных руках. В недрах одного из громоздких зданий на площади Лубянка он — уже без шлема и парашюта — лежал на канцелярском столе на специально изготовленном по его росту станке; все четыре лапы и хвост были аккуратно зажаты в нехитрые приспособления.

Кроме него, в тихой просторной комнате, обитой деревянными панелями, находились два человека в серых костюмах и один в темно-зеленом. Все трое курили; пилот, разумеется, нет.

Дверь открылась, впустив еще одного человека — в темно-синем костюме в полоску. Курившие дружно встали, безропотно раздавив окурки в громоздкой казенной пепельнице.

— Как он? — спросил вошедший.

— Оклемался, товарищ генерал, — ответил человек в темно-зеленом.

Тот, кого назвали генералом, подошел к столу и некоторое время разглядывал распятое существо с бесстрастным лицом хорошо владеющего собой человека.

— Ишь, гусь! — произнес он наконец.

Сдержанные улыбки подчиненных дали понять, что они оценили юмор начальства. Увидев, что прикрученный пошевелился и приоткрыл глаза, человек в синем костюме наклонился над ним и сказал раздельно и четко, как говорят иностранцам:

— Я генерал Яблоков. Ваше упрямство оказывает вам плохую услугу. Советую сотрудничать со следствием. Тогда я обещаю вам хорошие условия заключения… и улучшенное питание, — добавил он, прикинув, что бюджету его ведомства это обойдется недорого.

"Лично буду носить крошки со своего стола", — хотел добавить он, но профессиональное чутье безошибочно подсказало, что такая фамильярность в данном случае будет излишней.

— …В противном случае с вами будут обращаться как с опасным преступником… со всеми вытекающими последствиями.

При этих словах один из серых костюмов подсоединил к стоящему тут же, на столе (на газетке), автомобильному аккумулятору снятую клемму, а другой серый взял два электрода — две хищные стальные иглы на пластмассовых ручках — и проверил, есть ли искра. Искра была.

Распятое существо беспокойно зашевелилось.

— Мы гуманная организация, — продолжил генерал Яблоков. — Поэтому советую вам подумать. Если…

В этот момент генерал уловил слабый писк и поднял кверху палец. Электроды легли обратно на стол.

— Освободите ему руку… тьфу!.. лапу, — велел генерал.

Один из серых наклонился и осторожно отвинтил винт. Освобожденная лапка бессильно повисла, словно увядший стебелек.

Человек в темно-зеленом (судя по всему — из аналитиков), послюнив палец, поймал на блюдце тонкий карандашный грифель, взял один из мелко нарезанных клочков бумаги и вопросительно посмотрел на генерала. Уловив кивок, темно-зеленый вложил грифель в судорожно сжавшие его травинки пальцев и поднес бумажный клочок.

Грифель стал выводить дрожащие каракули. Потом лапка снова упала, грифель выпал.

Аналитик взял огромную лупу и, отойдя к настольной лампе, принялся изучать документ.

— Тут два слова и вопросительный знак, товарищ генерал, — сказал он, разобрав каракули. — "Где гарантии?"

— Смотри-ка, такая тля, а гарантий требует! — удивился генерал.

И снова его веселье волшебным образом передалось подчиненным.

Генерал наклонился над допрашиваемым.

— Гарантией будет мое генеральское слово.

Пилот не отреагировал на эти слова и лежал, полузакрыв глаза.

— Предлагаю вам подумать, — продолжил генерал. — Я верю, что вы разумное существо, — присутствующим показалось, что генеральский голос дрогнул. — Было бы крайне неприятно снова применить к вам сильные методы.

Генеральский палец опять поднялся, и сотрудник в сером еще раз продемонстрировал искру.

Пилот задрожал, как будто электричество уже терзало его маленькое тело.

— Я сейчас уйду, — сказал генерал. — Когда за мной закроется дверь, никто вам уже не поможет. Гарантию здесь даю только я.

Пилот задергался; освобожденная лапка делала отчаянные бессмысленные жесты. Было видно, что бедное создание испытывает душевные мучения — не менее острые, чем пытка аккумуляторным током.

— Карту! — негромко скомандовал генерал.

Перед существом появилась карта Москвы размером с сигаретную коробку. Дрожащая лапка поднялась, заколебалась, потом слабо ткнула в картинку. Карту тут же выхватили, обвели место фломастером.

— Сектор Б-4!

— Есть сектор Б-4!

Принтер зажужжал, выполз лист. Отхватив ножницами лишнее, маленькому существу показали очередной квадратик.

— Сегмент К-9!

— Есть сегмент К-9!..

Скоро генерал держал в руке кусочек Москвы с обведенным кружком контуром здания, находящегося в отдаленном народном районе.

— Что там? — спросил он. — Квартира? Подвал? Чердак?

Пилот нацарапал на бумажке и генералу прочитали: "Старая котельная".

— Так. Срочно! — повернулся генерал Яблоков к подчиненным. — Начинаем операцию "Навуходоносор"… — генерал окончил исторический вуз и обожал историю. — Нет, это слишком длинно. Операцию "Цезарь". Срочно посылайте группу захвата.

Один из серых поспешно вышел из комнаты.

— Что ж, спасибо за сотрудничество со следствием, — сказал генерал, снова обращаясь к узнику. — Если выяснится, что… — внезапно наступило молчание, а потом совершенно иной голос — повелительный и строгий, но тоже принадлежащий генералу, спросил:-Что это с ним?

Двое оставшихся бросились к столу, чтобы увидеть мордочку с остекленевшими глазами.

— Скончался, товарищ генерал!

— Ясно. Сердце не выдержало предательства, — сказал тот. — Что ж, в истории были прецеденты… Составьте медицинское заключение. О результатах операции информируйте меня немедленно.

Через сорок минут в кабинете генерала Яблокова забулькал один из телефонов.

— Всё в порядке! Цезаря взяли. Тепленьким.

26

Юрий Семенович Верхуша, лицо без определенного места жительства, был в этот вечер в хорошем настроении. В мусорном контейнере он нашел книгу "Жизнь Ленина" с картинками, и хотя точно пока не знал, как ее пустить в дело, понимал, что кто-то сильно ошибся, выбросив такое сокровище.

С книгой и с раздувшейся пластиковой авоськой он шел в примеченный накануне заброшенный дом, где надеялся оборудовать завидное лежбище.

Его сопровождала собака, такая же бездомная, как и он, по кличке Нерон, которая была приучена лаять на прохожих с целью вымогания денег. Последние полтора часа жизни Верхуша провел в клеенчатом шатре-пивной (в просторечии — пузыре), вследствие чего алкоголь поразил его центры, управляющие равновесием, что было, надо признаться, заметно.

Присмотренный дом был хороший, на отшибе, за забором. Со стороны могло показаться, что он шибко охраняется. На самом деле никакой охраны не было. Спокойное место для достойного человека и его собаки. Верхуша накануне нашел в заборе слабое звено, пригодное для несанкционированного проникновения на огороженную территорию. Он принадлежал к тому племени, которое, словно пыль, просачивается всюду, где створки оказываются прикрыты неплотно.

Очутившись в нужном месте, Юрий Семенович отодвинул полосу гофрированной жести и протиснулся в узкую дыру.

— Давай, залезай! — скомандовал он Нерону, который трусил и поскуливал.

Тот повиновался.

— Смотри! А то будешь ночевать, как какая-нибудь бездомная тварь! — погрозил Верхуша ему пальцем, и Нерон виновато замахал хвостом.

— Ну, ладно, пошли скорей, а то я замерз, как негр на катке!

Управляя непокорными ногами, бомж добрел до стены с рядами окон, забитых досками.

— Ищи, Нерон, где-нибудь должна быть для нас лазеечка.

Его зоркий, как у вороны, глаз разглядел плохо прибитый край горбыля на подвальном окне. Подув на пальцы, Верхуша без особого труда оторвал горбыль, а потом принялся за другие доски, приговаривая несвежим голосом:

— Эх, горе-работнички!

После того, как четыре деревяшки либо были оторваны, либо беспомощно повисли на одном гвозде, дело было сделано.

— Вот мы и дома, Нероша.

Пес хвостом выразил согласие и одобрение. Юрий Семенович протиснулся внутрь и очутился среди гулкого эха и воздуха, насыщенного напоминаниями о плесневых грибках и застоявшейся канализации. Пошарив в целлофановой утробе пакета, Верхуша достал свечку и чиркнул спичкой.

— Смотри, Нерон, прямо дворец!

Из того же пакета он вынул стопку газет и расстелил на полу. Потом накрыл это ложе снятой с себя верхней деталью одежды, которую было бы трудно квалифицировать каким-либо определенным образом. Завтра он принесет сюда еще газет, старое одеяло (припрятанное на прошлой неделе), а со двора магазина "Олимп" уведет добротную картонную тару — и будет у него настоящая фазенда, куда не зазорно привести какое-нибудь существо, более приятное для общения, чем Нерон.

Он пнул пса, который с наслаждением лизал себе причинные места.

— Ты совершенно опустившаяся, невоспитанная тварь! На кой черт, скажи, ты сегодня так злобно и гнусно облаял мусоровоз?

Выговаривая собаке, Верхуша достал всё из того же вместилища сваренное вкрутую яичко, батон и бутылку с иностранной этикеткой, надпись на которой уже давно не совпадала с содержимым.

— Какой наш девиз? Правильно! Наш девиз: пятьдесят грамм и конфетку!

Но вместо того, чтобы поддержать этот приятный разговор, Нерон вдруг забеспокоился. Он пытался то поднять свои плебейские уши, то, наоборот, прижать их поближе к голове. Потом стал поскуливать. В конце концов он повел себя совсем странно: начал кружить по комнате, поджав хвост — и неожиданно вообще выскочил сквозь дыру в окне наружу и пропал. Ну и бог с ним, псом! Его собачий бог с ним! Совершенно опустившаяся тварь! Может, его просто понос прохватил.

Верхуша снял ботинки и вытянул ноги, пахнущие старыми макаронами. Потом хлебнул из бутылки и начал лупить яичко. Но организм уже не хотел повиноваться ему и заявлял, что можно обойтись без яичка и батона. Рука опустилась, голова повисла, тело обмякло. Через минуту Верхуша лежал на своем экзотическом ложе в безмятежной позе человека, не обремененного ни житейскими проблемами, ни укорами совести.

К нему уже как будто пришел сон, но сквозь сумеречные дебри дремы мерещился какой-то шепот, постанывания и постукивания. Поэтому очень скоро Юрий Семенович снова очнулся и позвал:

— Нерон!..

На это отозвался только гулкий воздух под потолком.

— Совершенно опустившаяся тварь! — пробормотал Верхуша.

Он проверил, хорошо ли держится свеча в подсвечнике (которым служила пепельница с головой Нефертити и надписью "Hotel Aladdin"). Свеча стояла уверенно, огонь горел ровно. Но как только Верхуша опять прилег, повторилось прежнее наваждение. В привидения Юрий Семенович, как бывший советский человек, не верил. Кроме того, будучи бомжом, он сам то и дело обитал в местах, где полагалось водиться привидениям, но ни одного из них так и не встретил, в отличие от себе подобных. Короче, там, где заводятся бомжи, для привидений места уже не остается.

Понемногу Верхуша догадался, что звук идет по полу откуда-то издалека. Сжав пальцами голову Нефертити, он поднялся и отправился туда, где темнела дверь, хрустя при этом мусором, который уже успел наплодить вокруг себя. Ничего не поделаешь, к такому уж сорту людей он принадлежал. От попугаев, к примеру, тоже много мусора. Такой сорт птиц.

За дверью была другая комната, такая же пустая. Из нее Верхуша перешел в следующую, потом еще в одну. Так он блуждал, пока не оказался в месте, где посапывающий и постукивающий шум был слышен совершенно отчетливо. На полу блестел тонкий волосок света. Свеча высветила контуры давно не открывавшегося люка.

"Погребок был у хозяев", — догадался бомж. Он поставил Нефертити на пол и встал на четвереньки. Безо всякого сомнения, загадочный шум доносился оттуда же, откуда сочился свет.

Верхуша пошарил: нет ли кольца какого-нибудь или скобы? Ничего не было. Тогда он корявыми пальцами ухватился за чуть выступающий край и потянул. Дверка в полу подалась на незаметное для глаза, но ощутимое для пальцев крошечное расстояние. Верхуша понял, что ее просто законопатили время и мусор. Ползая на четвереньках, он стал выдувать труху из щелей, и в сказочном мареве свечи в воздух взвились пыльные джинны.

Потом снова потянул дверку — и та с хрустом приоткрылась. Верхуша заглянул внутрь — и ахнул. В залитом электрическим светом помещении он увидел совершенно необычайную картину. Там, внизу, кипела жизнь целого завода. Но завода очень маленького, почти игрушечного. Шумели длинные ряды станков; по проходам между ними бегали тележки; надо всем пейзажем величественно плыл мостовой кран. Но самым замечательным был даже не этот мостовой кран, а то, что им, как и другими станками, управляли маленькие серые человечки, и человечки эти были почему-то с хвостами. У Верхуши от умиления нижняя губа свесилась, как у старой лошади.

— Зверечки… — пробормотал он, радостно ухмыляясь.

Картинка была такая живая и веселая, напоминающая о золотом детстве, что у бродяги сама собой протянулась рука — погладить зверечков. Те запищали и начали разбегаться, а Верхушина рука наткнулась на какие-то нитки. Посыпались искры, раздалось шипение. Кожу на концах пальцев обожгло, словно Юрий Семенович наткнулся на горящую сигарету.

Внизу уже царила настоящая паника. Верхуша радостно засмеялся, наблюдая за мечущимися фигурками. Он вспомнил, что у него в кармане должен быть подобранный чинарик, выудил его, закурил, пыхнул дымом в зверечков и, выставив палец, сделал вид, будто понарошку стреляет:

— Пу-пу!

В стреляющий палец неожиданно впилась заноза. Осмотрев переднюю фалангу, Верхуша в изумлении и растерянности обнаружил небольшую ранку, напомнившую ему о тех временах, когда он еще наведывался в поликлинику и сдавал анализы крови.

Тут же несколько иголок впились в лицо. Верхуша пощупал уцелевшими пальцами свой нос, мягкий, как гнилой лимон, и тоже увидел следы крови. Он понял, что теперь стреляют в него, но уже не из пальца и не понарошку!

Юрий Семенович ощутил в желудке биение пульса. Многолетний опыт бомжа подсказал, что надо поскорее сматываться. Верхуша захлопнул крышку опасного подвала и побежал, временами плутая в темных помещениях. От испуга пол словно прилипал к ногам. Несколько раз беглец громко позвал Нерона, но совершенно опустившаяся умная тварь была давным-давно далеко.

Забрав котомку, бомж вылез наружу из опасного дома — и остановился, прошитый дрожью от лопаток до кобчика. По пустырю между заколоченным домом и забором ползли фонарики. Много фонариков. И как только появился Верхуша, их лучи тут же притянулись к нему.

Загородив глаза ладонью, бомж разглядел в отраженном свете тела маленьких броневиков, похожих на кастрюли, и услышал рычание маленьких моторов. Лицо повело наискось от страха; в животе лопнула струна и из штанов раздался унизительный жалобный звук. В отчаянной надежде испугать врага, Верхуша выхватил из котомки самое дорогое, что имел: красивую импортную бутылку — и взмахнул ей над головой с нешуточной угрозой:

— Отвали!

В ответ вспыхнуло, хлопнуло — и беднягу обдало осколками стекла и остатками недопитого накануне спиртного. Обезумев от желания спастись, Верхуша бросился вперед, ударил ногой броневик, оказавшийся тяжелым, словно бабушкин чугунный утюг, и перед тем, как следующий снаряд ударил ему в грудь, успел крикнуть нечеловечески громким и отчаянным голосом, чтобы выпустить страх:

— Неро-он!..

Из проезжавшей мимо патрульной машины заметили странные блуждающие огоньки на территории, огороженной строительным забором. Остановившись, патрульные услышали дикий крик. Понимая, что пустующее крупное здание — слишком сложный объект для двух милиционеров, патрульные сообщили по рации о происходящем, заняли наблюдательную позицию и стали ждать подкрепление.

27

Копалыч не вызвал Комова в обещанный срок. Такое, впрочем, с ним случалось после того, как он где-то прочитал, что у всех идиотов хорошая память. Неудивительно поэтому, что встреча состоялась не через обещанные три дня (плюс выходные), а через неделю.

— Совсем ты у меня из головы выпал, Комов, — сказал Копалыч. — Садись.

Сам Копалыч, вопреки обыкновению, тоже остался сидеть, что заставляло ожидать серьезного разговора.

— Ну что, поймал своего профессора?

Алексей почувствовал, что рискует покраснеть. "Голос Леоноры слабоват, зато Манрико поет легко…"

— Да ведь сами знаете, Яков Павлович, на хвосте у него висим, — поспешно сказал он. — Жалко, что пилота, который к Смагину влетел, отдали ФСБ. Не было у меня еще таких подследственных, которые в кувшин помещались.

Лялин слушал эти Комовские рассуждения задумчиво.

— Так вот, могу тебе сообщить, что твоего профессора поймали.

Алексей сразу не понял. Или не захотел понять.

— Что вы имеете в виду?

— То имею в виду, что эфэсбэшники раскололи твоего пилота.

Тут до Комова наконец дошло, что именно случилось.

— Взяли Цаплина? Где?!

— Где, где! В Хургаде! Сейчас отдыхает у них на одной известной тебе фазенде. Что молчишь? Неприятно такую новость слышать? Я тоже, знаешь ли, чувствую себя, будто в церкви получил кадилом по мордасам…

Стало понятно, откуда такие изломы в настроении у начальника.

— Было нечестно забирать от нас подследственного!

— Честно, нечестно… им там видней. А твой профессор, я гляжу, человек с большим сюжетом. Так что начальство правильно сделало.

— Правильно?!

— Даже если неправильно, всё равно правильно. Ты молодой еще. Не видел, как следователей повышали за то, что придумали, как дело закрыть?.. Ладно, это к слову. А тебя я вот зачем собственно пригласил…

— Слушаю, Яков Павлович, — сказал Комов мрачным голосом.

— Вот, — сказал Лялин, убирая руки с бумаги, которая всё это время лежала перед ним на столе. — В связи с изменившимися обстоятельствами… То есть — в связи с тем, что дело приняло уже общегосударственное значение, тебя приказано от расследования отстранить.

— То есть… как — отстранить? После того, как я… После всего?..

— Ты что — генералу будешь возражать? — удивился Копалыч.

Эх, напомнить бы ему, что генеральское звание благородства не прибавляет. Но — субординация держит за язык.

— Вот — приказ. Русским по белому написано: "отстранить"…

Даже не будучи самым чувствительным в мире механизмом, Лялин понял, что его подчиненный не в своей тарелке после обрушившихся на него новостей, и счел своим долгом заметить:

— Только не надо воображать себя этаким Христом. Всех Христов, знаешь ли, давно распяли… Дадим тебе премию в размере одного оклада — и займешься наконец фальшивым индусом и прапорщиком… Индус который месяц уже буксует. У меня восемь жалоб от адвоката скопилось. Или для тебя российских законов не существует?..

Алексей Комов плохо слышал эти начальнические рассуждения. Дело, острый дразнящий запах которого он почувствовал раньше других, дело, ставшее его вдохновенной следовательской поэмой, у него отбирали так грубо и несправедливо! От обиды и досады воротник сжал вспотевшую шею. Алексей расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, придавленную галстучным узлом, и полез в карман пиджака на платком. Вместе с платком пальцы схватили что-то твердое, гладкое и легкое. Алексей вынул плоскую коробочку и с недоумением посмотрел на нее. "Предуктал"… Ах, да. Лекарство, забытое зловещим профессором в театре, ведь пиджак-то — пасхальный, для оперы и начальства. Внезапно он разглядел то, чего не заметил раньше: с трудом нацарапанный на гладкой поверхности шариковой ручкой еле видный телефонный номер. Этим утром Комовские мозги соображали медленнее, чем обычно. Обиды и огорчения, знаете ли, даже профессионала могут выбить из колеи.

Наконец он сообразил.

— Яков Павлович, можно вместо премии отпуск?

Лялин взял из Комовских пальцев таблетки, прочитал настораживающе непонятное название и вернул с сочувствующей физиономией.

— М-да, нельзя так себя загонять! Насчет отпуска не возражаю, пиши заявление… Премию тоже оставим — заслужил. Совсем избегался, как лезвие ножа стал… — Копалыч решил, что это слишком нежно, не по-милицейски, и добавил:-Кривое такое лезвие…

Выйдя от начальника, Комов внимательно рассмотрел коробочку. От семи цифр номера сохранились лишь четыре, остальные безнадежно стерлись. Ну, ничего, за отпуск можно успеть проверить все варианты. Расследование продолжается. Алексей Комов еще не выбыл из игры!

28

Все телепередачи, даже самые любимые народом, были прерваны прямым репортажем с заседания Совета безопасности. Особую значимость событию придавало то, что рядом с секретарем Совбеза сидел сам президент. К этому моменту по столице уже вовсю ползали слухи о том, что глава государства обнаружил у себя в кабинете непонятно как попавший туда листок с ультиматумом от некоей альтернативной подпольной политической силы, а спикеру нижней палаты что-то вроде такого же ультиматума упало с потолка прямо на голову во время заседания Госдумы. В бумаге содержалось требование освободить арестованного накануне человека, чье имя было совершенно не известно и доселе не звучало в серьезных разговорах: не то Цетлин, не то Саблин… Короче, было совершенно ясно: речь шла об обычном неуклюжем предлоге для каких-то политических игр. Журналисты разузнали и наперебой цитировали несколько фраз из таинственного документа, но это, впрочем, не проливало света на происходящее. Левая пресса в этот день вышла с обличениями "наглого наскока олигархов", а правая обрушилась на "неуклюжую интригу левых". Ни у кого при этом не вызывало удивления, что цитируемые отрывки из таинственных документов звучат с неуловимым нерусским акцентом, вызванным как бы воздействием законов логики какого-то чужого языка.

Открытое заседание Совбеза, собравшегося в расширенном составе, было призвано обрисовать ситуацию и проинформировать взбудораженную общественность.

— Уважаемые сограждане! — начал секретарь. — Руководство страны считает своим долгом пресечь слухи, распространившиеся в средствах массовой информации и в умах россиян. С этой целью компетентные органы хотели бы проинформировать о накопленной на сегодняшний день информации о неких силах, проявляющих в последнее время агрессивно-террористические устремления. А также — продемонстрировать некоторые вещественные доказательства.

Камеры всех каналов крупным планом показали непонятные небольшие предметы, лежащие на столе перед говорящим. Секретарь Совбеза взял один из них в руку и продемонстрировал собравшимся.

— Прицел артиллерийского орудия, — сообщил он. — Точная копия, уменьшенная в двенадцать раз. Сто пятьдесят таких изделий обнаружены на складе секретного завода, оборудованного в подвале заброшенного дома. А это, — поднял он с более заметным усилием нечто более простое и прямоугольное, — трак танковой гусеницы. Партия из пяти тысяч штук была изготовлена фирмой "Металл-Инвест-Альянс" по спецзаказу, сделка аннулирована усилиями компетентных органов…

— Да кому нужны эти цацки-то? — не выдержав, спросил один из присутствующих.

— Судя по всему, за организацией производства и размещением заказов стоят некие существа совсем небольшого размера, но по развитию мозговой деятельности не уступающие человеку.

— Позвольте! Каких же масштабов, судя по предметам, должны быть эти существа? — спросил все тот же голос, и секретарь Совбеза терпеливо разъяснил:

— Вроде мышей.

Возник непродолжительный шум. Когда он улегся, прозвучал еще один, вполне законный, вопрос: удалось ли взять заказчиков необычных изделий у "Металл-Инвест-Альянса"? При этом все головы повернулись к министру внутренних дел, который стал усердно протирать очки, а вместо него ответил секретарь Совета:

— Разумеется, была устроена засада. Но как вы думаете: кто кого раньше заметит: РУБОПовец мыша или наоборот?

На этот раз шум держался дольше и носил ярко выраженный недоумевающий оттенок. Министр внутренних дел кончил протирать очки и стал разглядывать ноготь на большом пальце. Стало ясно, что его, словно негра, нельзя вогнать в краску.

— А что скажет ФСБ? — поинтересовался президент.

Глава ведомства потрогал себя за узел галстука, что всегда помогало ему сохранять хладнокровие.

— К сожалению, не все ведомства склонны делиться с нами оперативной информацией. Однако у нас есть секретная съемка, показывающая, куда тянутся нити происков против нашей страны.

Свет погас, и на экране замелькали неясные фигуры и контуры военной техники.

— Последние маневры НАТО в одной из стран Западной Европы, — пояснил голос главы ФСБ.

Промелькнул вертолет, похожий на дельфина, и снова объектив вернулся к земным пейзажам.

— Обратите внимание: знак на нашивке одного из военнослужащих удивительно напоминает голову мыши.

Запись кончилась, зажегся свет.

— А что армия? — поинтересовался президент.

— На всех атомоходах поставлены мышеловки, — тут же отрапортовал командующий Северным флотом.

— Что ж, — одобрил президент, — мысль простая, но дельная.

Присутствующие ощутили, что шансы адмирала стать главой ВМФ резко пошли вверх.

Начальник штаба вооруженных сил счел своим долгом осторожно заметить, что, на его взгляд, проблема пока не совсем ясна, и что материал, представленный ФСБ, проливает не слишком много света на происходящее. Представитель ФСБ тут же поинтересовался, знает ли начальник штаба, какова стоимость джипа "Паджеро", недавно приобретенного его помощником, и как он соотносит такую покупку с реальным окладом упомянутого подчиненного. Начальник штаба ответил, что он в курсе вопроса, и что автомашина была ввезена в страну из Арабских Эмиратов работником МЧС, получившим за долгую беспорочную службу в горячих точках планеты освобождение от таможенной пошлины. Помощник приобрел именно эту машину, поэтому он, начальник штаба, отсылает всех с вопросами к упомянутому работнику МЧС. "Он уже дал нам свои показания, уже дал", — сообщил представитель ФСБ, поглаживая ладонью тонкую папочку, лежащую перед ним.

Тут президент раздраженно предложил закончить обсуждать посторонние предметы и вернуться к основной теме. С чем все присутствующие согласились.

Между тем один из генералов разглядывал траки мышиных танков и что-то рассчитывал на бумажке.

— Значит так, — подвел он итог, — судя по тракам, вес всего танка — 93 килограмма. Мы их раздавим нашими-то — как улиток! Против наших они — всё равно что вошь против слона… А самолеты ихние сачками переловим!

— Что там думать! Давить, как в Чечне! — зашумели остальные военные. — Быстро порядок наведем!

— Как же, знаю: с вами чуть зазеваешься — глядь, порядка стало еще больше, — заметил на это президент.

Тут среди присутствующих тел мелькнуло что-то серое. Послышался сдавленный вскрик — и загомонили голоса:

— Безобразие! Кто принес мышь на заседание?..

— Требую оградить от провокаций!..

Среди всех прочих звучал и хорошо узнаваемый голос президента:

— Давно надо было кота завести. Пушистого такого кота, понимаешь!

— Да это я просто платок… Платок я вынул… — оправдывался запунцовевший представитель одной из республик.

Секретарь Совбеза сделал куда-то вбок красноречивый знак рукой — и трансляция заседания оборвалась.

29

Как предупреждали философы, плод долго созревает, но быстро падает. Порой его падение на голову позволяет сделать гениальное открытие. Если при этом не убивает до смерти.

На следующий день после заседания Совбеза в Москве начались необъяснимые и неприятные события. А именно — сошла с ума телефонная сеть. Причем, не вся сразу, а именно та ее часть, которая обслуживала наиболее значимых в обществе и государстве лиц, что включало в себя, разумеется, и верхушку уголовного сословия. В эти дни у всех этих непростых людей, как обычно, звонили телефоны, но, подняв трубку, их владельцы с удивлением слышали разговоры посторонних лиц (и нередко голоса эти оказывались хорошо знакомыми). Причем темы разговоров как правило оказывались для поневоле подслушивающих весьма близкими и интригующими, поскольку касались их самих и их дел. Одни внезапно узнавали, что компаньон предательски готовится тайно уступить свои акции конкуренту, другие — о том, что незаметная ранее фирмочка специально создана серьезными людьми, чтобы нанести удар в спину. Видные чиновники внезапно оказались в курсе плетущихся вокруг них интриг, финансистам и политикам открылось много интересного, касающегося переброски средств и принадлежности счетов… Была, разумеется, и масса совсем банальных новостей: о том, кто кого и как собирается кинуть или убрать. При этом соблюдались некие правила игры: если, скажем, какая-то коммерческая структура узнавала, что компаньон собирается поменять ее на другого посредника, то упомянутого компаньона, в свою очередь, извещали, где и когда его будет поджидать киллер. Соответственной была и реакция тех, кто вдруг узнал столько интересного о своей будущей судьбе. А как прикажете реагировать, когда хорошо знакомый вам голос считает остроумным мило пошутить на ваш счет: "Кончен бал — и скрипки в печку"?

А потом вдобавок посыпались факсы и e-mail'ы всё на ту же тему человеческой нечистоплотности. Одним словом, образовалось чуть ли не то самое царство истины, о котором всегда мечтала человечья молва. Разумеется, через три дня в столице царила полная чехарда.

Работа правоохранительных органов была парализована, поскольку места предварительного содержания заключенных, и без того не пустовавшие, заполнились до отказа в течение двух дней. Кроме того, выяснилось немало увлекательных подробностей, касающихся деятельности самих надзирающих органов, после чего от их руководителей стали поступать совершенно противоречивые приказы, ставящие подчиненных в тупик. Видя, что досрочно наступает эпоха очередного великого передела, но всегда к этому готовые промышленно-финансовые группы и уголовные сообщества вывели на улицы свои вооруженные формирования. Наступил банальный террор.

Не удовлетворившись этим, невидимые злодеи подключили аппарат муфтия к телефонной линии патриархии во время одного из сугубо личных разговоров, когда первый высказал вполне законное предположение, что все беды являются карой Аллаха, ниспосланной неверным за прегрешения. На следующий день несколько консервативных газет вышли с заголовками, вроде: "На то и мусульмане в России, чтобы христианин не дремал!" Мусульмане ответили примерно в том же духе. Армия была вынуждена использовать значительную часть личного состава на то, чтобы окружить все церкви и мечети на территории страны с целью не допустить инцидентов на почве обиженного религиозного сознания.

Короче, стало ясно, что все катится туда, куда ему положено катиться: к концу света. На 666-м автобусе, курсирующем между Новыми Черемушками и проспектом Вернадского, теперь осмеливались ездить только отъявленные атеисты, кавказцы и буддисты с кришнаитами.

Вскоре поступил новый ультиматум: если профессора Цаплина не отпустят, то через несколько дней Кремль будет взят. В подтверждение угрозы невидимые силы вывели из строя правительственные и военные каналы связи, парализовав управление войсками. Возможностей армии хватало теперь лишь на то, чтобы охранять главные государственные учреждения и центр Москвы по периметру Бульварного кольца. Правительство и президент срочно перебрались на Соловецкие острова (временно, как было объявлено), подтвердив историческую репутацию надежной уединенности этого места. Дума осела в Торжке — ближе к народу.

Выступая сразу после отъезда руководителей перед толпой возбужденных журналистов на Васильевском спуске, командующий ВДВ жизнерадостно сообщил, что вылетает в элитные подразделения, прошедшие специальную подготовку для борьбы с маломерными террористами. Он призвал не поддаваться паническим слухам и противостоять наглому шантажу и заверил, что любое нападение будет отбито, а враг безжалостно уничтожен.

— Через две недели всё будет закончено!

Изобразив рукой уверенный римский жест, он под взглядами многочисленных телекамер направился к стоявшему позади вертолету. Лопасти дрогнули и завращались, разгоняясь всё быстрее. Когда они слились в сверкающий на солнце прозрачный круг, командующий уже был внутри и прощально помахал собравшимся сквозь стекло. Покачиваясь, вертолет оторвался от набережной и пошел вверх.

Внезапно первый пилот увидел, что на приборной доске вспыхивает странный голубоватый огонек, двигаясь по периметру круглой шкалы одного из приборов. Затем маленькие лапки отогнули вырезанный кусок, и вместо цифр со стрелкой под стеклом оказалось маленькое серое существо с красными нашивками, напоминающими ордена. Существо торжественно прокричало что-то неслышное, подняв сжатую в кулак лапу в жесте гибнущего партизана — и тут же двигатель вертолета подавился и заглох.

На глазах у всех винтокрылая машина беспомощной рыбой нырнула вниз. Сначала показалось, что она падает в реку. Но командующему не повезло: в последний момент стальное тело ударилось о Москворецкий мост — и горячий ветер взрыва долетел до закричавшей от ужаса толпы.

30

Если в семизначном телефонном номере отсутствует одна цифра, это значит, что у вас десять вариантов правильного ответа. Если не хватает двух знаков — то десять раз по десять. А если трех…

Не доверяя никому, Комов решил проверить все номера сам. Изнурительное это, доложу я вам, занятие — беседовать с нашими согражданами по телефону. Куда, скажите, делась та милая доперестроечная и перестроечная доверчивость и непосредственность? Впрочем, культурой телефонных разговоров мы с вами никогда не блистали. Откровенно говоря, я и сам вряд ли бы проникся симпатией к незнакомому голосу, допытывающемуся о неизвестном мне профессоре Цаплине. Знаем мы эти шуточки! Сначала весь день разные люди требуют какого-нибудь дурацкого профессора, а ближе к полуночи гаерский голос развязно поинтересуется: "Я профессор Цаплин, мне тут случайно не звонили?.."

В течение нескольких дней Комов существовал между раздражением, злобой и отчаянием (последнее — когда очередной номер не отвечал). Со временем он даже начал чувствовать предательское облегчение, когда попадал на фирму по продаже банковского оборудования или в ателье по пошиву детской одежды, к которым профессор никакого отношения иметь не мог. Из первых четырех сотен номеров Комов отметил для себя автосервис, прачечную и одного грубого гражданина, который на все расспросы упорно отвечал многозначительной (как показалось Алексею) фразой, что он профессора Цаплина видел в гробу.

Но на четыреста шестидесятом звонке отупевшие Комовские мозги словно прошило током от простеньких слов:

— Поликлиника слушает!

Ну конечно! Вот оно, золотое звено! Логический ряд сложился: лекарство — телефон — аптека при лечебном заведении. Да и возраст у профессора был уже вполне поликлинический. Можно было с самого начала предположить, что номер принадлежит аптеке или больнице.

Эх, Комов, Комов! — сказал он себе. — Срочно — в эту поликлинику! И без того несколько дней потеряно.

Неприветливо было на московских улицах в эту позднюю сентябрьскую пору. И вовсе не из-за погоды, которая, наоборот, радовала добрым тихим нравом. Когда Комов вышел из дома, солнце уже садилось в кратер то ли из облаков, то ли из дыма пожаров — всё время что-то горело теперь в столичном городе. И откуда, скажите, вылезают все эти невообразимые люди, когда стране становится плохо? Не иначе как в обычной жизни они ухитряются успешно притворяться добропорядочными гражданами.

На площади возле метро Алексею пришлось обойти большую толпу, слушающую оратора, вещающего с грузовика, украшенного транспарантом "Осиновый кол в вертлявый зад демократам!".

— Хватит отвлекать трудящихся сказками о снежном человеке и говорящих мышах! Скоро сами будем стрелять всякую мразь, паразитирующую на гуманизме нашего общества! — услышал он, прежде чем с другой стороны в самое ухо дохнули:

— Общество "Спасемся сами"! Обладает новым знанием! Вступительный взнос — всего пять долларов!

Комов отшатнулся, но со всех сторон уже дергали за одежду, зазывали:

— Откровение святых угодников правительству: в эпоху крылатых ракет на островах-валаамах не отсидитесь!..

— Магическое кольцо Топинош, способствует защите от врагов, заряжено пророком Хамаилом…

— Пентакль с секретным словом Вечного Заклятия, извлеченным из Герметического Розового Креста магистром Кроули…

— Благословение шейха Ахмед-хана Янгуларова с приложенным волосом из его бороды…

— Да, да, это конечно, сильная штука, не спорю, — пробормотал Комов, отцепляя наиболее прилипчивые пальцы.

Поодаль кривлялся клоун и кричал, гадко хихикая:

— Мыши сожрали тухлый сыр ваших истин! Человечество оказалось колоссом на глиняных ногах! Позолоченная голова не хотела верить, что ее брюхо набито гнилой соломой!

Что ж, когда весь мир сходит с ума, остается только хихикать в кулак.

— Пора расчехлить дубину народного гнева! — донеслось с грузовика.

Алексей вздрогнул и поскорее нырнул в метро.

Дверь в поликлинику была настежь распахнута, кругом — ни души.

Полный нехороших предчувствий Комов взлетел по замусоренным ступеням, чуть не столкнулся с бездушной колонной в холле и с облегчением увидел за стеклом регистратуры традиционную женщину в белом.

— Здравствуйте.

— Добрый день.

Комов посмотрел на ряды шкафов с медицинскими картами у нее за спиной и возбужденно спросил:

— Компьютер работает?

— Еще пока работает, — сказала женщина, околдованная магией его трепещущего голоса, но тут же спохватилась:-А вы кто? Сегодня принимают только вертеброневролог и фтизиатр!

— Вот кто я, — сказал Комов, прижав к стеклу удостоверение. — Мне срочно нужны данные на одного вашего пациента.

— Ничего не знаю, спрашивайте у главврача или у старшей медсестры! Это пусть они решают.

— Хорошо. Где главврач?

— Нету. Уехал.

— А сестра?

— В триста втором кабинете.

По этажам и коридорам лечебного заведения бродил призрак надвигающейся разрухи: сдвинутые и сломанные скамьи перегораживали проход; сквозняк выдувал бумажки из открытой двери кабинета… Перед нужным номером сидели несколько фигур. Комов предупредил:

— Я на минуту.

— Все на минуту.

— Я из милиции. По уголовному делу. Кому удостоверение показать?

Пациенты восприняли это предложение как угрозу. Шут с ним, с этим наглым типом, в наше нервное время с такими лучше не связываться.

Комов нажал на ручку. Заперто. Он вежливо постучал, нетерпеливо подождал, а потом повторил кулаком под шелест ехидных комментариев.

В конце концов последовала нормальная реакция. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась, выпустив наружу раздраженный голос:

— Кто здесь хочет остаться без приема?

— Я хочу! — сказал Комов и вдавился внутрь, отжимая плечом сдобную фигуру в белом халате.

— Вы что себе позволяете? — довольно пронзительно возмутилась та. — Давно в милиции не были? Сейчас людей позову!

— Я сам милиция, — сказал Комов, прикрывая дверь. После чего показал медицинской даме удостоверение. Сестра отреагировала на документ довольно неожиданным образом: попятилась назад, явно пытаясь закрыть что-то широким телом от вошедшего. Хотя в голове у следователя находился исключительно профессор Цаплин, рефлекс профессиональной ищейки тут же сработал. Легко заглянув хозяйке кабинета через плечо, Алексей увидел на стуле пластиковый пакет с раздувшимися боками.

— Так, — сказал он, огибая загородившее путь тело и завладев пакетом. — День Страшного суда не повод для того, чтобы хапнуть кассу, или я не прав?

— Это не касса! — взвизгнула сестра.

— Я фигурально. Шуток не понимаете, — сказал Комов, вываливая из пакета на стол разноцветную ярмарку лекарств. После чего снова сказал, уже многозначительно:-Та-ак…

— Что вы делаете? Я провожу инвентаризацию!

— Аспирин и касторку, как я вижу, ваша инвентаризация не затронула, — отозвался Комов, перебирая упаковки. — Какой хороший набор! Дорогие всё снадобья… наверняка и с наркотическими эффектом имеются, а?.. Ну точно! — заключил он, вытаскивая коричневый пузырек, украшенный самопальной надписью "Эфир".-Тараканов решили морить?

Однако дама уже опомнилась и закаменела лицом. Догадалась, что испугалась совершенно зря. Подумаешь, увидел мент лекарства в пакете. Вот если бы он ее с ними на улице зацапал!..

— Гражданин! Сейчас же выйдите из кабинета!

— Да ладно уж! — сказал Комов, который и сам прекрасно понимал как назначение пакета, так и неподсудность алчной бабы. — Я, собственно, к вам по другому вопросу.

— Ну?

Чтобы не ожесточать женщину, Комов начал складывать лекарства обратно, сожалея об их неизбежной судьбе.

— Мне нужно найти одного из пациентов вашей поликлиники.

— И вы за этим ко мне вломились? Обратитесь в регистратуру.

— Вот и будьте так добры позвонить туда и сказать, чтобы мне оказали содействие.

— Я вижу, вы и впрямь любитель дурацких шуток, — сказала сестра, поджав губы.

— Ага, — простодушно ответил Комов, подвигая ей телефон.

Пухлая рука сдернула трубку. Пока сердитые пальцы терзали диск, Комов запихнул всю аптеку обратно в пакет. Ан, нет, не всю. Он сам не мог бы объяснить, как так получилось, что пузырек с эфиром словно прилип к пальцам. Вкрадчивый голос настойчиво зашептал: "Возьми, пригодится!" Что-то подсказало Комову, что надо соглашаться. У каждого из нас есть такой полезный внутренний голос, надо только дать себе труд к нему прислушаться.

Сам не понимая, зачем, Алексей опустил пузырек в карман пиджака.

— Марья Семеновна, к вам сейчас подойдет гражданин из милиции, окажите ему услугу… Да, да, разрешаю… Довольны? — не удержалась сестра от злобного вопроса.

— Вполне.

Очень быстрым шагом, почти бегом, Алексей покинул кабинет (в коридоре ему вслед, разумеется, громко сказали: "А обещал на минуту!") и скатился на первый этаж, спотыкаясь на ступеньках.

Марья Семеновна уже ждала.

— Вот всё и утряслось. Говорите, кто нужен-то? Фамилию знаете?

— Цаплин Арнольд Андреевич.

— Батюшки! Это который профессор? Так бы и сказали сразу!.. А чего это вдруг его милиция ищет? Вроде гражданин солидный, серьезный…

— Заявление от него было, — сообщил Комов первое, что подвернулось на язык.

— Господи! Что это так?

— Не волнуйтесь, ничего страшного. В машину к нему залезли… год назад, — продолжал следователь сочинять по ходу пьесы. — Воров поймали, да адрес у него поменялся, а он не сообщил.

— Это верно, он у нас недавно прописался. Но ходит часто, всё к сердечному доктору.

"Да уж можно догадаться", — подумал Комов, вспомнив про "Предуктал".

— Так вы гляньте, Марья Семеновна, в компьютере-то.

"Осел! Как я сразу не сообразил прочесать поликлиники!"

— Сейчас, милок… я ведь тут одним пальцем тыкаю… Вот он, профессор Цаплин Арнольд Андреевич.

С колотящимся о ребра сердцем Комов тщательно записал драгоценный адрес.

— Спасибо, Марья Семеновна.

— Не за что, милок. Передавай привет профессору. Давненько он не заглядывал. Пусть сердце бережет, время-то нынче лихое!

— Всё передам, Марья Семеновна, всё передам!

От этого радостного голоса даже в простецкой душе у Марьи Семеновны зашевелились неясные сомнения. Она хотела на всякий случай еще раз повнимательнее рассмотреть странного милиционера, но тот уже исчез. Пропал, будто испарился.

31

Комов нажал на кнопку звонка в третий раз и держал ее столько, сколько требовалось, чтобы дать понять, что он человек решительный и уверенный в своей правоте. Если за дверью имеется кто-нибудь, и этот кто-нибудь не совсем покойник, он поймет, что ему все равно придется откликнуться.

Что и вышло.

— Кто там?

— Комов.

— Какой еще Комов?

— Все тот же. Открывай, Корявый!

Замки: плюм, плюм! Смотри-ка, как некоторые урки себя замуровали! Берегут добро, нажитое честным трудом.

Дверь приоткрылась на палец, обнаружив глаз и полщеки.

— Ну! Узнал?

— Ты один? — спросил загробный голос.

— Один.

— А там никого нет?

— Где?

— На этаже?

Комов добросовестно огляделся.

— Никого.

Дверь открылась достаточно для того, чтобы Алексей мог проскользнуть, но не слишком широко. И тут же закрылась.

В прихожей плавал тихий сумрак и царил неприятный и очень знакомый запах. Корявый мрачно молчал. Понятное дело, гость пожаловал не самый желанный.

— Ты что в конспирацию играешь? Свет в окне горит, а дверь не открываешь. Метадона наглотался? Или просто нервы?

— С чего ты взял?

— Брось! За километр видно.

— Да ты чё! Я спокоен, как лось в снегопад.

— Ну тогда приглашай в хату.

Корявый (он же Николай Корявин, домушник-виртуоз) затоптался.

— Неприбрано у меня.

— Ничего, потерплю.

— Ладно, проходи.

Комов шагнул — и тут же под ноги подвернулось что-то мягкое, раздался дикий рассерженный вой. От неожиданности Алексей подпрыгнул, а Корявый грозно цыкнул:

— Пшли вон, зверюги!

"Это же котами у него пахнет!" — понял Комов природу окружающего запаха.

Вслед за хозяином он вошел в замусоренную, неприбранную комнату. Два кота прыснули в разные стороны; еще одна отъевшаяся морда враждебно таращила круглые глаза со спинки дивана.

— Извини, я тут слегка заилился… Сейчас воздуху пустим.

Корявый отодвинул штору, и Комов с изумлением обнаружил, что все окно забрано мелкоячеистой сеткой.

С открытой форточкой дышать стало немного легче.

Хотя Корявый все время старался держаться к Комову правой стороной, следователь увидел, что левая щека и пол-уха у него залеплены пластырем и марлевым тампоном с проступившими рыжими пятнами. Стало ясно, почему хозяин квартиры не хотел выходить на свет из мрака прихожей.

— Это что у тебя, Коля?

— Так… старые дела.

Дела старые, а кровь свежая, опытным взглядом определил Комов.

— Они что, к тебе уже заходили?

— Заходили… Залетали…

Сразу стало понятно — и насчет сетки и насчет котов.

— Выпьешь? — спросил Корявый.

— Не откажусь.

Николай открыл бар и достал "Лимонную". Комов в очередной раз был сражен, увидев между бутылками мышеловку.

— Здорово они тебя напугали.

— Меня-то напугали, а вот Чуку Хорька вообще списали.

— Как? Чуку?

Корявый подтвердил:

— Покепали.

— За что?

— А за что кепают? За бабки. Прислали маляву, типа: "Отдай украденное у народа". А он заерепенился.

— А ты, как я понимаю, отдал?

Корявину словно прижгли нежное место утюгом — так страшно он выпучил глаза, сильно задышал и, приблизив свое лицо к Комовскому, выдавил:

— А вот об этом давай свистеть не будем!

— Что ж, не будем, так не будем, — согласился следователь, которого Корявинские сокровища в этот момент интересовали меньше всего.

— Ладно, не плачься. Олигархов вон обобрали, поп-звезд…

— Ну уж конечно! Эти ведь законно народ грабят, не то что мы!

Комов пропустил блатной сарказм мимо ушей.

— Давай выпьем наконец.

— Давай, — Корявин сделал это быстро и с желанием.

— Есть к тебе дело, — продолжил Алексей после того, как огляделся по сторонам и понял, что закуски не будет.

— Догадываюсь, что ты не в шахматы сыграть пришел!

Глазки Корявого, маленькие, словно у динозавра, смотрели холодно.

— Короче, Коля, надо войти в один адрес.

— То есть, хату гробануть? Говори уж нормальным языком, не ментовским.

— Брать там нечего. Это по другому делу.

— А ты потом мне всё припаяешь? Верно?

— Ты откроешь и уйдешь. А я тебя не видел.

— Это ты сейчас так звонишь, а потом будешь мной свою статистику улучшать. Я, между прочим, в последнее время закон не переступал.

— Верно, воровской закон ты не переступал… Ты ведь сам знаешь: если надо, арестуют и за ножичек для чистки ногтей на брелоке от ключей. А тут можешь своим преступным талантом послужить обществу. Сам видишь, что армагеддон грядет. Знаешь, что такое армагеддон?

— Магадан знаю, армагеддон — нет.

— Это именно то, что сейчас происходит.

— Постой, — начало светлеть в голове у блатаря. — Так ты по какому делу? По мышиному, что ли? — он трудно сглотнул. — Ты не темни! Если по мышиному, то не покатит! Ты меня лучше на двуногих науськивай.

— Если откажешься, грех на душу возьмешь. Будут тебе на том свете паяльник в ж… совать, электричество к я… прикладывать…

— Нету там этого!

— Всё там есть… Ну как?

— Японскую фирму "Накося" знаешь? — показал сложенные соответствующим образом пальцы Корявый.

— В тайниках у тебя с чьим профилем бумажки? — вдруг перевел стрелку разговора Комов.

Корявый не смог справиться с довольной ухмылкой.

— С разными.

— Так вот. Эти бумажки действуют, пока действует то, что на них нарисовано. А сами по себе они — просто цветная нарезанная бумага. Не те у тебя профили, Коля! Глядишь, другие морды скоро войдут в обращение.

— Не накаркай, начальник, я из-за них столько горбатился, с Уголовным кодексом в конфликт вступал…

— Значит, придется, Коля, снова начинать. Но следить за тобой буду уже не я, — вспомнив беседу с Петросорокиным, Комов сделал из пальцев бегущего по столу зверька.

Корявин отпрянул; испуганные его резким движением коты зашипели.

— Ты меня не пугай!

— Подумаешь, несколько клеток в мозгу умерли! Они тебе все равно не нужны.

— Ничего! У меня еще бацацирки есть!

— С бацацирками в магазин не пойдешь. Даже литр бензина на заправке не купишь. Так что не надейся, что будешь лопать без ложки салат с майонезом.

— Может сдернуть куда-нибудь? Где тепло, пальмы и девки…

— Проедаться? — усмехнулся Комов.

— Зачем? Жить!

— Что ты там будешь делать? Работать вышибалой в храме? Разве ты что-нибудь дельное умеешь? Хаты брать или головы пробивать? Там этот рынок давно поделен… Впрочем, я не против. Развлечешься, пока хвостатые туда не подвалят.

— Ты не мент! Ты волк злобный!

— Хочешь отвязаться от меня поскорее? Выполни мою нижайшую просьбу. Не для меня. Для человечества.

Корявый тяжело вздохнул. Трусил, не притворялся.

— Уговорил. Точнее, достал.

— Ладно, не трепещи. Как говорил киллер: "Знаешь, сынок, какой кровью денежки-то даются!" Завтра с утра за тобой заеду. Готовься.

32

Срок ультиматума истекал на следующий день. Москва к этому времени сильно опустела. Те, кто не имел родственников в провинции, перебрались на дачи; у кого не было дач, срочно искали жилье в глубинке: чем захолустней, тем лучше. Архангельская и Вологодская области очень быстро оказались по карману только обеспеченным людям. Самые богатые, разумеется, вывозили добро и родню за границу целыми самолетами. Цены на соль, спички, сахар, консервы и крупу взлетели. Рубль упал.

Китай благородно предложил в виде помощи ввести свои войска в Приморье и Хабаровский край. В сенате Соединенных Штатов начались дебаты по поводу возможного предоставления кредита русским мышам на реструктуризацию традиционного социального уклада. Госдеп подготовил неофициальное приглашение представителям шиитской оппозиции Ирака и делегации мышей посетить США.

Из европейских стран помощь прислала лишь Германия, главный экономический партнер и кредитор России (в Берлине вспомнили, что на немцев приходится сорок процентов всех российских долгов Парижскому клубу). Немецкий ограниченный воинский контингент был срочно переброшен на военный аэродром в Голицыно, еще находящийся под контролем армии, и в тот же день, совершив марш-бросок, оказался в центре Москвы.

Комиссия ПАСЕ объявила, что готовит заседание, посвященное обсуждению возможностей мирного урегулирования ситуации в России. Лорд Джадд должен был прибыть через несколько дней, чтобы изучить на месте, насколько на очеловеченных мышей могут распространяться стандарты Совета Европы по правам человека.

Между тем столица готовилась к неизбежному.

Сильный заслон находился в ущелье Тверской улицы возле Пушкинской площади. Тройная цепь из оливковых бронированных машин перегораживала улицу, а дальше гуськом выстроились большие трехосные грузовики с брезентовыми спинами. В Елисеевском гастрономе расположился один из командных пунктов с узлом связи.

Впрочем, все прочие улицы и переулки в центре Москвы тоже были обильно нашпигованы военными и их техникой.

В это серое осеннее утро нервы были напряжены; все ждали решающей атаки. И дождались.

Разведчики, рассеянные по крышам и подворотням и висящие над городом в вертолетах, один за другим стали сообщать о приближении врага. Поднялась военная суета; в воздухе смешались русские и немецкие команды.

Глаза усиленно всматривались в пустынный горизонт улицы. И вот наконец вдалеке обнаружилось движение, словно вдруг зашевелился асфальт. Потом стало ясно, что шевелится не асфальт, а льющийся по нему серый поток. В превосходную армейскую оптику были ясно видны серые солдаты, надвигающиеся бесконечно длинными шеренгами.

— К бою! — затрепетала команда в воздухе и в наушниках; захлопнулись люки оливковых чудищ.

— Сейчас будет фарш из мышатины! — злорадно сказал некий полковник, наблюдая со второго этажа над Елисеевским гастрономом за приближением противника. — Бейте огнеметами! — велел он в радио и заметил окружающим:-Думаю, после этого боя в округе не окажется даже одной гребаной разбитой витрины!

Серое воинство шло навстречу смерти, приближаясь к грозному ряду машин. Внезапно сплошная колонна разделилась на две, каждый поток повернул к своему краю тротуара, и две серые колышущиеся ленты, словно вода, стекающая с асфальта после дождя, нырнули в прямоугольные отверстия стоков, притаившиеся у границы мостовой, отмеченной бордюрным камнем. Густая мышиная масса продолжала наступать, но исчезала теперь в канализации, не достигнув роковой черты, за которой ее ждал фатальный приказ "Огонь!"

Видя, что противник ускользает, офицеры занервничали. Из люков высовывались их растерянные лица, а по невидимым радиоволнам понеслись неслышные голоса: "Что делать?.. Какой приказ?.." Наконец приказ был дан: "Огонь!" Тут же вдоль улицы упали огненные струи, и там, где они накрыли серые колонны, в воздухе заструился черный дымок.

Огнеметы успели дать только один залп: мышиная рать тут же рассеялась, ныряя в канализационные отверстия. Через минуту на улице остались лишь неподвижные трупики и дергающиеся в агонии обугленные тельца.

Глаза военных напряженно искали исчезнувшего противника. Наконец какой-то лейтенант, то есть представитель наиболее сообразительного — младшего — офицерского сословия, догадался:

— Заводите машины! Сейчас же отгоняйте машины! Следите за стоками!..

Но уже из других зарешеченных литым чугуном отверстий, находящихся в гуще войск, потекли обратно наружу ручьи серых тел, исчезая под брюхами танков и между колес у прочей техники. Захлопали выстрелы, но поздо, поздно! Внезапно резко запахло бензином, из-под капотов двух грузовиков пополз дым — и почти тут же вылетело с шумом яркое пламя. Вот загорелся еще один грузовик… Потом запылали бронетранспортеры… С криками побежали люди. С ревом стали заводиться и расползаться танки. Всё смешалось, как в испанском омлете.

Один танк дернулся и встал. Рядовой Ершов вылез из недр машины на броню и заглянул в решетку двигателя. Он сразу почувствовал острый запах хлещущей солярки. Тут же тоненький голос прокричал из темноты что-то торжественно-прощальное, сверкнул огонек — и выметнулось пламя, опалившее рядовому Ершову лицо. Он скатился с брони на асфальт. Минут через пять осторожно открыл глаза. Всё нормально, просто морду обожгло. Когда поднялся — вокруг горела техника, где-то рвались патроны и бензобаки. Ершов огляделся: куда бежать? Повсюду сновали мыши. Несколько зверьков остановились и в упор уставились на рядового. Ершов поднял руки:

— Сдаюсь!

Проворно по одежде на него тут же взобралось одно из существ и пропищало в ухо немного не по-русски:

— Вы пленный. Идите, следуя моим указаниям.

Ершов пошел в плен, а победитель стоял на его плече, держась за воротник.

33

Профессионал не имеет права рисковать добытой ценной информацией. Поэтому Комову, который действовал теперь в одиночку, был нужен для подстраховки помощник. Сомнений насчет того, кто им должен быть, у Алексея не было: конечно Марат! Получив обещанную Лялиным премию, Комов отдал другу половину долга, и мог теперь обращаться к нему с чистой душой.

Халиулин обрадовался Комовскому голосу.

— Как ты там? Вовремя ты смотался, у нас тут сумасшедший дом! Я думал, ты уже давно упаковал чемоданы, как все приличные люди.

— Ты будешь смеяться, но я об этом даже не думал. У меня тут свои… как бы тебе объяснить…

— Выкладывай, — велел Марат.

— Надо было разобраться кое в чем в деле профессора Цаплина. Вот я и выклянчил отпуск.

В чем конкретно он хотел разобраться в деле профессора Цаплина, Комов не смог бы объяснить даже под пытками. Просто было нечто сверхъестественное в этом расследовании, бросить которое было выше Комовских сил. От дела фальшивого индуса легко бы отказался, прапорщика-бомбиста забыл бы с радостью, как дурной сон. Профессора же Цаплина, даже отнятого начальством, не собирался уступать.

— Очень интересно, — сказал Марат. — Смотри только, чтобы тебе голову не оторвали!

— Тебе на самом деле интересно?

— Так, — констатировал Халиулин. — Поступило деловое предложение.

— Скорее, дружеское. Сгонять завтра со мной в одно место.

— В качестве доктора Ватсона или следственной бригады?

— Назови как хочешь.

На другом конце линии повисло молчание.

— Может, денька через два? — наконец спросил Марат.

— О чем ты! Какие два денька! Это очень срочно!

— Будь вместо меня кто-нибудь другой, он бы решил, что с ним говорит спаситель человечества.

— Значит, не можешь мне помочь?

Марат помолчал, потом сухо спросил:

— Ты читал, что они пишут?

— Кто?

Ах, да, понятно, кто. Марат ведь, так сказать, из этих, из народов, подверженных исламу.

— Извини, я не очень хорошо разбираюсь в религиозных тонкостях. Боюсь, что у всех нас бог скоро будет один. С хвостом.

Трубка снова замолчала. На сей раз оскорбленно.

Подождав, Комов сказал:

— Мне очень нужна твоя помощь, Марат.

— Не могу. Завтра у меня митинг.

— А послезавтра?

— Пикет у храма на Кропоткинской.

— Ты думаешь, это самое нужное сейчас?

— Извини, старик. Ничем помочь не могу, я уже обещал. Звони позже. Пока.

— Пока.

Удрученный Алексей опустил трубку, ощущая, как расползающиеся трещины рушащегося мира зазмеились у него прямо под ногами. От кого еще, кроме Марата, мог он ждать помощи? Обидно было еще и то, что Халиулин разговаривал с ним, как с психически нездоровым. Что ж, когда весь мир сходит с ума, самыми большими психами, значит, выглядят именно нормальные люди.

И что же теперь делать?

Откровенно говоря, Алексей даже растерялся. Он так надеялся на Марата.

Он стал перебирать приятелей и знакомых. Но ведь для того, что задумано, нужен человек очень близкий. Такой, с кем можно поделиться самым интимным, вроде наушников от плейера. Ведь делиться предстояло кое-чем еще более интимным: тайными намерениями.

В общем, нужен был кто-то такой же, как Марат. Или как…

Сначала Комов гнал от себя эту мысль. Но она снова возвращалась. Потому что другого варианта он не находил. Так сложилась жизнь. Он, конечно, не имеет права подвергать тех, кого любит, риску. Одно дело — Марат, он все-таки профессионал. И совсем другое… Но и терять время он не имеет право. Слишком важные вещи стоят на кону. Так сложилась жизнь…

В очередной раз всё доказав себе, Комов окончательно понял: так сложилась жизнь, и поднял трубку.

— Лиза, то, что я сейчас скажу — предложение, от которого ты вполне можешь отказаться.

— Необычное начало, — сказала она.

— Необычное. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что для того, чтобы вырос красивый хвост, нужна целая жизнь, а чтобы потерять его, достаточно одного неловкого движения.

— Ты хочешь предложить мне рискнуть моим большим красивым хвостом?

— Я не предлагаю. Я просто хочу кое-что изложить.

— Можешь не излагать. Я уже согласна.

— Ты хотя бы послушай!

— Зачем? Не хочу, чтобы ты потом говорил: от тебя, как от черешни — удовольствия много, а пользы никакой.

Комов вздохнул — кажется, тяжело, но со стороны могло показаться, что — облегченно.

Давай я все-таки расскажу. Это же не просто прогулка, а прогулка со взломом…

— Заходи.

Комов с омерзением зашел.

— Ты что — не готов?

— Готов. Щас вискаря в радиатор залью — и поедем.

Корявый согнал со стола кота и налил полстакана.

— За мать-удачу!

Он хотел налить еще, но Комов задержал наклонившуюся бутылку.

— Не переусердствуй, а то развезет. Нам по дороге еще в одно место надо заглянуть.

— Зачем?

— За сообщником.

— Круто стали жить менты! — с неподдельным уважением сказал Корявый. — Совсем закона не боятся.

— Давай, давай! Не упади, когда сообщника увидишь.

Корявый взял маленький чемоданчик, а следователю сунул моток проволоки.

— Неси.

— Замазать хочешь? — усмехнулся Комов. — Это что такое?

— Если случай тяжелый, будем к щиту подключаться и использовать последние достижения технической мысли… Поработай мальцом. Жалко, в форточку не пролезешь. Ну хоть на шухере стоять можешь?

Через полчаса они подъехали к Лизиному дому. Комов остановился у подъезда и погудел.

— Вор из тебя, начальник, хреновый, — заметил Корявый. — Ты что — не помнишь, как Ленин учил: в конспирации нет мелочей! На дело едешь, чего гудишь на всю улицу?.. Смотри, какая зайка! — сказал он, когда Лиза вышла из подъезда. — Произведение искусства!

Лиза впорхнула в Комовские "Жигули".

— Привет! — сказала она водителю.

И Корявину:

— Лиза.

— Николай, — жеманно отрекомендовался домушник.

И тут его пробило:

— Это что?.. Это она… с нами?

— Разве не хорошо для конспирации? — удивился Комов.

— Вы о чем, мальчики? — спросила Лиза.

— О тебе, о чем же еще!

— А я думал: увижу очередного Гамлета с пистолетом, — сообщил Николай Корявин.

Лиза засмеялась.

— Красиво шутите, Николай!

Комов оскорбился:

— Какой еще пистолет? Плохо ты меня знаешь. Я ведь без оружия хожу.

Тогда Корявый наклонился над рычагом коробки передач и успокоительно шепнул:

— Ничего, зато я захватил.

Подъезд, куда перебрался профессор Цаплин, напоминал вход в аттракцион "Пещера ужасов". Они поднялись на пятый этаж и остановились перед соответствующего вида дверью.

— Эта? — спросил Корявый, не скрывая презрительного удивления.

Комов показал ему: не шуми! — и надавил на кнопку звонка. Слышно было, как внутри разливается электрическая трель. Никто не отозвался, о чем и предупреждал Копалыч: профессор Цаплин был далеко отсюда, в надежных руках.

— Действуй, Коля, — шепнул Комов.

Корявый многозначительно хмыкнул, достал из чемоданчика две металлические палочки. Сначала вставил в щель для ключа одну, потом всунул другую и стал ей ковырять внутри — будто зубы лечил. Через полминуты он нежно повернул отмычки — и дверь, щелкнув, открылась. Лиза вздрогнула и побледнела.

— Тоже мне, задача! — брезгливо сказал Корявый. — Сам бы мог такую заколкой открыть! Отдавай провод.

— Спасибо, Николай, выручил.

— Баулы сам выносить будешь или помочь? — пошутил домушник и подмигнул Лизе, которая из белой сразу стала пунцовой.

— Сам буду, — оборвал Комов распоясавшегося урку. — А ты свободен. На такси дать?

— Обойдусь как-нибудь. Смотри, девушку не обижай. А вы, — велел Корявый Лизе, — если этот барбос плохо будет себя вести — сразу ко мне. Он теперь замазанный, мы его вмиг зашухерим своим же ментам!

Чтобы прекратить это безобразие, Комов взял Лизу за руку, втащил в квартиру профессора Цаплина и захлопнул дверь.

Внутри был плохой, застоявшийся воздух.

— Чувствую, давно здесь никого не было. Насчет поликлиники ребята из ФСБ тоже не догадались, — непонятно для Лизы прошептал Комов.

— Почему — тоже?

Вместо того, чтобы ответить на этот законный вопрос, Алексей принялся нащупывать выключатель, и когда в прихожей засияла наглая голая лампа, сказал уже нормальным голосом:

— Вот мы и в логове врага.

— Прямо удивительно, что Николай сумел так легко открыть дверь. Как он это сделал? — сказала Лиза, всё еще завороженная мастерством Корявого.

— Везде свои професссиональные секреты, — пояснил Комов. — В балете, например, танцовщик умеет прыгнуть так, чтобы приземлиться точно с окончанием музыкальной фразы.

С крюков убогой вешалки свисали оливковый плащ и брезентовая куртка; на полу под ними, словно брошенные дети, толпились резиновые сапоги, старческие тапочки в клетку и ботинки, которые вышли из моды так давно, что грозили вскоре снова стать модными.

— Не очень-то похоже на жилище повелителя мира, верно?

— А ты ничего не перепутал? — осторожно спросила Лиза. — Может это вовсе не он? Или квартира не та?

— Сейчас разберемся, — пробормотал Комов.

Внутренние покои убежища профессора Цаплина тоже не поражали роскошью. Даже наоборот. Главное место в единственной комнате занимал заваленный бумагами стол. Ни телевизор, ни кресло — ничто не отвлекало профессора в этом доме от его великой цели. Увидев этот стол и компьютер на нем, Алексей ощутил предвкушение великих открытий. Перед ним был бесценный архив человека, захотевшего перевернуть мир — и уже почти сделавшего это.

На железной коробке системного блока компьютера стоял фотопортрет в скромной рамке. Комов узнал седой ежик, виденный в театре. Лиза тоже узнала.

— Смотри-ка! Это на самом деле он!

Алексей подобрал толстую тетрадь и перелистал несколько страниц, исписанных нервным профессорским почерком.

— А ведь Николай был прав насчет баулов, — сказал он. — Куда всё это будем пихать?

В поисках сумки или, на худой конец, пластикового пакета, они заглянули в шкаф, под диван, в тумбочку для белья и даже в холодильник на кухне, который тут же в ужасе снова захлопнули.

— Ничего, возьмем занавеску из ванной, — сказал Комов. — Не из простыни же узел вязать!

В ванной занавески не оказалось. Собственно говоря, там вообще ничего не было, кроме куска мыла, куцего полотенца, зубной щетки и аккуратно выдавленного до половины тюбика зубной пасты, висящего на полочке вниз головой — признак педантичности и бережливости.

— Тогда придется забрать у профессора штору, — решил Комов.

Он подошел к окну и пощупал мрачное полотно невнятной расцветки, словно опасался, что оно рассыпется у него в пальцах.

И вдруг он отскочил от окна, словно обжегся о пыльную материю, больно схватил Лизу за руку и потащил за собой так стремительно, что она чуть не упала.

— Что такое? — пролепетала Лиза, чувствуя, как от вкрадчивого смрада профессорской квартиры и языческого страха перед какой-то необъяснимой жутью, происходящей вокруг, перестают слушаться ноги.

Обхватив девушку за талию, и увлекая в прихожую, Комов придушенным конспиративным голосом сипел ей в ухо пугающе непонятное:

— Они здесь! Скорее! Надо спрятаться!

Едва они выскочили из комнаты, добрались до выключателя в прихожей и погасили свет, как позади раздался хлопок, похожий на взрыв петарды, а затем неприятный звук осыпающихся стекол. Лиза схватилась за ручку входной двери, но Комов мягко удержал ее, зашептав:

— Подожди. Молчи и не двигайся.

Уже было слышно громкое стрекотание, словно исходящее от допотопной швейной машинки. Потом с этим стрекотанием слилось другое. И еще несколько.

— Это вертолеты… — почти беззвучно сказал Комов Лизе в ухо. — Интересно, зачем они прилетели?

Лизе было совсем не интересно, но она боялась раскрыть рот, чтобы рассказать об этом. Откровенно говоря, она боялась даже дышать.

Слава богу, что Корявого вовремя отправили обратно, а то бы он либо обделался от страха, либо — что еще хуже — заорал.

Между тем стрекотание стало одно за другим умолкать. В конце концов умолкли все стрекотания и наступила пауза, наполненная шуршанием ветра в бумагах. А потом полилась тихая музыка, какой ни Комов, ни тем более Лиза, никогда в жизни не слышали. Тихий скрип дверных петель; похрустывание сухарика; стон метели в щели под дверью; колокольчик горошины, скатившейся в недрах буфета по каскаду уютно сложенной посуды… Вот что чудилось в этой музыке. Если, конечно, догадаться, что это была именно музыка.

Увы, Комов догадался. Как он мог теперь уйти, в такой интересный момент? Никоим образом не мог он теперь уйти! Мало того — он совершил нечто крайне безрассудное: сделал несколько шагов (просто чудо, что паркет не крякнул! — но Комов об этом даже не подумал), передвинувшись в такое место, откуда ему было видно, что происходит в комнате.

А происходило там следующее. На столе с профессорскими бумагами уже находились несколько десятков мышей. К счастью для Комова все они смотрели совсем в другую сторону. Даже можно сказать — в противоположную, поскольку были обращены к прихожей хвостами. Носы же их были повернуты к железному ящику процессора, где несколько их собратьев возле уже известного нам портрета хозяина квартиры образовали как бы почетный президиум, возвышающийся над толпой. Короче, ни у кого не возникло бы сомнений в том, что на территории стола происходит важное и ответственное мероприятие.

"Совсем как у нас!" — не без некоторого удивления подумал Комов.

Присмотревшись, Алексей увидел торчащие в одном месте над головами завитки и трубочки неведомых ему музыкальных инструментов, а также взлетающую перед ними дирижерскую палочку — тоньше спички.

Один из тех мышей, что стояли возле портрета, поднял лапку — и музыка прекратилась. Тогда махнувший выступил вперед и начал говорить(:

Подняв над головой лапку, очевидно, сжатую в кулак (который из-за его малых размеров и расстояния различить было невозможно), оратор тоненько прокричал по-человечьи:

— Смерть!

Это слово вернуло Комова в страну здравого смысла. Хотя, как вы наверняка догадались, Алексей, кроме последнего слова, ничего не понял из произнесенной речи, ведь она слышалась ему всего лишь мышиным писком.

Он утопился обратно во тьму прихожей, на этот раз страдая от мысли, что под ногами у него вздорный разболтанный паркет, который может выдать его в любое мгновение.

Добравшись до Лизы и нащупав ее запястье, он шепнул:

— Потихонечку отваливаем!

Но едва они сделали первый осторожный шаг к входной двери…

Нет-нет, паркет даже не пискнул. Произошло гораздо более ужасное. Внезапно в прихожей вспыхнул свет. Сама собой включилась лампа. Лиза вскрикнула и хотела было упасть, но Комов не позволил ей этого, хотя у него самого сердце подпрыгнуло и ударилось о ребра. Когда зеленоватый туман в ослепших глазах растаял и сквозь него проступил пейзаж прихожей, Алексей увидел на полу и на полочке возле зеркала маленьких зверьков. От устремленных на него пристальных глаз по спине у следователя забегали неприятные тараканы.

Стремительным движением Комов переместил свое и Лизино тела на оставшийся шаг и нажал на латунную ручку, открывающую путь к свободе… Дудки! Незапертая дверь не поддалась, несмотря на энергичные усилия.

Из-под вешалки, где сгрудились сапоги и ботинки, усиленный мегафоном голос сказал с небольшим иностранным налетом:

— Дверь блокирована. Пути бегства вам невозможны.

Чтобы упредить любые неприятные последствия в сложившейся безвыходной ситуации, Комов тут же поднял руки (немного пришедшая в себя Лиза тоже) и сказал громким и четким голосом:

— Передайте вашему командованию, что у меня для него есть важное предложение.

34

— Положите руки на голову и сядьте на пол! — велел тот же голос.

— Выполняем, — сказал Комов Лизе.

— Они нас убьют? — тихим несчастным голосом спросила деушка.

— Что ты! С какой стати? — горячо и убедительно шепнул в ответ следователь.

Они опустились на пол в требуемых позах. Впереди сразу выстроилась шеренга бойцов с чем-то вроде гранатометов, нацеленных черными дырочками дул прямо в глаза. Неприятное, скажу я вам, положение.

Другие зверьки столпились несколько поодаль, о чем-то попискивая между собой. Потом двое отделились от остальных и направились в комнату.

Наступила пауза, во время которой оставшиеся мыши разглядывали Алексея и Лизу, негромко делясь своими мышиными соображениями, а один из них (сразу было видно — самый большой начальник среди присутствующих), не смешиваясь с толпой, прохаживался между шеренгой гранатометчиков и прочими.

— Они такие маленькие… и забавные! — шепнула Лиза.

— Зато удаленькие, — пробормотал Комов, видевший, что умеют эти забавники.

Из комнаты послышалось стрекотание моторов, потом замолкло, и наконец оттуда выбежал посыльный. Добежав до своих, он что-то коротко сообщил. Мыши заволновались, тоненько загомонили. Один из них поднял мегафон.

— Вам надо осторожно вставать и идти за нами. Попытки неожиданных действий будут строго пресекаться!

Лиза прыснула, но более умудренный Комов не находил в происходящем ничего смешного.

Они поднялись и медленно направились из прихожей в комнату, стараясь не наступить на семенящий вокруг конвой.

В комнате весело гулял ветерок, залетающий в медузообразную дыру в оконном стекле, вокруг которой разбежались ниточки трещин. Два вертолета стояли на шкафу и один на тумбочке для белья, имея возможность с этих направлений простреливать всё помещение. На столе, на профессорских папках, находились несколько мышей, осанка которых не позволяла сомневаться в их праве принимать решения.

Вместо портрета профессора Цаплина зияла пустая рамочка. Не исключено, что святыню уже отправили с одним из вертолетов.

— Садитесь на диван!

Алексей и Лиза сели, а на полу перед ними снова выстроились маленькие фигурки, словно живые шахматы. Допрос (а как иначе прикажете называть происходящее?) начался.

— Мы желаем знать, кто вы?

— Я друг профессора Цаплина, — сказал Комов, кожей ощущая на себе изумленный Лизин взгляд. — Я пришел сюда, чтобы спасти его материалы.

— Вас побудила его просьба?

— Меня побудило то, что бесценные идеи могут пропасть.

— Как вы докажете, что ваш разговор — правда?

— Послушайте, — сказал Комов и даже позволили себе ораторский жест рукой в сторону тех, что находились на столе. — Я сказал вашим людям, что у меня есть важное предложение. Может поговорим о нем? Тогда, глядишь, не надо будет задавать слишком много вопросов.

Хвостатый штаб посовещался.

— Ладно, — сообщил мегафонный голос переводчика. — Излагайте свое предложение.

Комов выдержал театральную паузу (посещение оперы, скажу я вам, ни для кого не проходит даром) и сообщил:

— Я знаю, где находится ваш профессор.

— Правда? — воскликнула Лиза, глядя на Алексея круглыми глазами.

Один из мышей на столе что-то произнес, и раздалось беспорядочное "пи-пи", в котором нетрудно было предположить веселый мышиный смех.

— Мы видим сомнение даже вашей девушки в ваших словах.

Лиза покраснела и сжала губы.

— Вполне естественно, что она не в курсе. Я не рассказываю своим девушкам служебные тайны… Вы знаете, что такое "служебные тайны"?

— Знаем, — коротко прозвучало в ответ. — Продолжайте.

— Так вот, сейчас я открываю вам служебную тайну. Профессор Цаплин находится на объекте "Нора мангуста".

— Возможно. Но нам это место неизвестно.

— Неудивительно, — усмехнулся Комов. — Объект все-таки секретный!

— Можем мы предполагать, что вы знаете его местонахождение?

— Именно.

— Вы там были?

— Да. Один раз.

Теперь мыши совещались довольно долго.

— Хорошо. Мы допускаем вашу правду. Что дальше?

— Я предлагаю заключить соглашение… а еще лучше — договор.

— Говорите конкретно.

— Я знаю, как освободить профессора, а вы за это обязуетесь не трогать людей.

— Даже тех, кто хочет нас убить?

— Это мы обсудим, — уклончиво ответил Комов.

— Когда люди узнают вас ближе, они и относиться будут к вам по-другому, — заверила Лиза. — Я, например, раньше думала. что боюсь мышей, а теперь вижу, что среди них есть очень милые.

Снова послышалось веселое "пи-пи", а старший отметил эти слова снисходительным кивком.

— Покажите нам объект, и мы сами освободим профессора, — услышал Комов.

Он покачал головой.

— Во-первых, объект укреплен, причем специально против вас. Там нет ни одной лишней щели, установлены специальные ловушки… системы для обнаружения маломерных целей и борьбы с ними… — продолжал врать Алексей. — Думаете, мы… то есть, люди, сидят, сложа руки? Там всё рассчитано именно на ваше нападение. Поэтому вытащить из такого места профессора сможет только именно человек.

— Изложите, пожалуйста, ваш план.

— Сначала договор, — сказал Комов, отметив про себя это "пожалуйста".

— Хорошо. Напишите.

На листе в клетку, вырванном из профессорской тетради, Комов стал писать:

"Мы, нижеподписавшиеся: Комов Алексей…"

— Лиза, — сказал он, прежде чем продолжить. — Я не уверен, вправе ли я… Конечно, речь идет о спасении человечества, но…

— Ничего не понимаю, — нахмурилась девушка. — Говори яснее.

— Видишь ли, твое участие в моем плане могло бы сильно увеличить шансы на успех…

— В чем же проблема? Я готова.

— Это может быть очень опасно. Хвостом теперь не отделаешься.

— Разве ты уже не помог мне влипнуть? Одним разом больше, одним меньше — какая разница? — с жестоким юмором отозвалась Лиза. — Давай уж, вербуй в наемники к твоим мышам. Тем более, если это нужно для спасения человечества.

— Ты хорошо подумала? А Мишка?

Вместо ответа она ласково взяла его за локоть, опустила и подняла ресницы.

— Пиши дальше. Мишка ведь тоже часть человечества.

— Логично. Подчиняюсь, — сказал Алекей, вписывая в договор ее имя, и продолжил сочинять:

"…и народ разумных мышей, генетически выведенных профессором Цаплиным, предположительно называющий себя "дю" (так послышалось Алексею, когда хвостатые сообщники пытались растолковать ему, как они называют сами себя), с другой, заключили настоящий договор о следующем:

Пункт 1. Алексей и Лиза обязуются принять участие в разработке и выполнении плана по освобождению профессора Цаплина из секретного объекта ФСБ, используя для этого все свои навыки и знания. В течение двух дней Алексей и Лиза подготовят подробную схему проникновения на объект и обучат взаимодействию выделенную группу помощников-коммандос.

Пункт 2. Народ разумных мышей профессора Цаплина, со своей стороны, обязуется, независимо от результата операции по освобождению профессора, отказаться от мести человечеству. Упомянутый народ участвует в совместной операции по освобождению профессора всеми необходимыми людскими… (последнее слово Комов, хмыкнув, зачеркнул) мышиными и материальными ресурсами.

Пункт 3. Алексею Комову безвозмездно передаются все материалы и архивы профессора Цаплина, включая жесткий диск компьютера.

Подписи: Алексей… Лиза…

За народ разумных мышей…"

После ознакомления с текстом договора у второй стороны возникло несколько воспросов. В частности: почему в договоре участвует Лиза и зачем все-таки Комову нужны материалы профессора? И то, и другое, объяснил Алексей, нужно для успешного проведения операции.

Кроме того, вторая сторона потребовала внести изменения и дополнения во второй пункт, а именно: было снято "независимо от результата операции" и заменено на "в случае успеха операции", а к словам "отказаться от мести человечеству" было приписано: "кроме тех особей, которые поднимут оружие на народ разумных мышей".

— Получается, что у нас не остается другого варианта, кроме как выиграть, — возразил Комов. — Я считаю, что наши старания в любом случае должны быть как-то вознаграждены. Вы такого не допускаете?

— Не допускаем, — был ответ. — Договор для нас есть только тогда, когда спасен профессор.

— Не так-то они оказывается милы… — пробормотала Лиза.

— Боюсь, что мы не сможем подписать такой несправедливый документ, — заявил Комов.

— Тогда мы видим основание считать, что вы просто хотели нас обмануть, — прозвучал угрожающий отклик.

— Давай согласимся, — сказала Лиза. — Мы выиграем!

— Ты говоришь так, потому что никогда не бывала в серьезной переделке.

— Ничего, — легкомысленно сказала девушка. — Новичкам везет.

— Это ты с рулеткой спутала.

— Тогда считай, что мы играем в рулетку.

— Значит, подписываем?

— Подписываем.

— Не страшно?

— Пока нет.

Комов набело воспроизвел текст договора на двух отдельных листках, и они с Лизой расписались.

— Как в кино, — вздохнула девушка. — Неужели от нас сейчас зависит, что будет дальше на Земле?

— Получается, что так, — сказал Комов.

Он встал с дивана (охранники на полу расступились) и положил листки на стол перед мышиным начальством. В лапе у одного из мышей появилась крохотная авторучка, и он поставил почти не заметную закорючку. Комов некоторое время с сомнением разглядывал получившийся документ.

— А печать есть у вас?

— Но у вас самих печати ведь нет, — напомнили ему.

Вздохнув, следователь сложил свой экземпляр договора и убрал его в карман.

— Теперь я готов всё рассказать.

35

Чем ближе к центру города, тем труднее было проехать из-за сожженных остовов военной техники. Там, где муниципальные власти приступили к расчистке, было еще хуже: улицы перегорожены пестрыми лентами, закупорены автокранами и тягачами. На пробки внимания не обращалось, поскольку мэрия получила строгий мышиный приказ привести город в порядок в течение трех дней. Сообщения об этом были расклеены всюду на стенах вместе с приказом мужскому населению, начиная от 14 лет, зарегистрироваться у военных комендантов. Это требование очень беспокоило москвичей (которые в том числе не могли взять в толк: почему не приказано регистрировать женщин?). Также беспокоили признаки того, что город начали перестраивать под новых хозяев. В центре появились экскаваторы, прокладывающие под мышиным надзором небольшие траншеи, в которые рабочие укладывали трубы — ну, точно: мышиные улицы. Подземные торговые ряды на Манежной площади закрыли и, согласно слухам, готовились соорудить там громадный мышатник на сто тысяч комфортабельных нор с большим зернохранилищем. Москвичи шепотом сообщали друг другу, что фонтан на нижнем этаже, предназначенном для зерна, уже начали демонтировать, а лифты переоборудовали для доставки сыпучих грузов. Несколько тысяч горожан на всякий случай поспешили подать заявки, претендуя на места тех, кто будет грузить и развозить корм по этажам для новой элиты (уж если суждено вместе со всем человечеством очутиться в рабстве у хвостатых — так хотя бы успеть обеспечить себе хлебное место!)…

Машина, в которой находились Алексей и Лиза, медленно двигалась в уличном салате.

Комов заехал за Лизой на милицейских "Жигулях". В принципе для человека, работающего следователем, в этом не было ничего необычного. Однако будь Лиза повнимательнее, она бы увидела, что ключей в замке зажигания у машины не было. Но в этот день она была просто неспособна замечать подобные мелочи.

В очередном месте, где половина проезжей части была огорожена и экскаватор упрямо копал узкую траншею, Лиза, не сдержавшись, раздраженно заметила:

— Весь город своими норами перерыли!

Комов хмыкнул и укоряюще задвигал бровями, указывая бровями куда-то вниз. Еще через некоторое время он сообщил:

— Подъезжаем, — и громко произнес, непонятно к кому обращаясь:

— Еще раз запомните: самая грязная кнопка у дежурного как правило та, что открывает дверь, потому что ею чаще всего пользуются.

В течение двух дней Алексей и Лиза отрабатывали вместе с мышами план будущих действий по вызволению профессора Цаплина с секретного объекта. Алексей чертил по памяти расположение помещений, рассказывал, как проще обнаружить и определить кабели сигнализации. Лиза училась быстро и точно накладывать на чужое лицо вату с эфиром… Да, да, с тем самым, который непонятная сила так вовремя засунула в карман Алексею. Как видим, непонятные силы порой поступают очень грамотно.

Милицейские "Жигули" въехали в неприметный переулок, застроенный потрепанными временем домами несовместимых эпох. За ближним углом Комов свернул и уперся в синие железные ворота, принадлежащие двухэтажному зданию, почтенному и коренастому.

— Машину оставим здесь, — сообщил Комов Лизе, а потом, снова непонятно к кому обращаясь, громко объявил:-Внимание! Начинаем операцию!

Лиза двигалась очень осторожно, словно у нее вместо ног были протезы, причем сделанные из легко ломающегося материала, вроде китайского фарфора. Нужно сказать, что для этого были свои основания: у девушки под юбкой находился отряд коммандос, набранный из элитных частей мышиного войска. Восемь отборных бойцов, показавших себя лучше всех во время обучения, висели в специальных петлях, прикрепленных к поясу для чулок, и Лиза кожей ощущала их маленькие горячие тела.

Алексей обогнул капот и помог девушке выбраться. Он был крайне галантен, как вы понимаете, чтобы до начала операции не случилось задавить ни одного бойца, каждый из которых был на счету.

В руке у Алексея был небольшой чемоданчик, в руках у Лизы — маленькая сумочка. Мимо закрашенных белой краской окон они подошли к хмурой двери, обещающей быть весьма крепкой.

— Какая страшная… — прошептала Лиза.

Комов сжал ей локоть, чтобы добавить мужества.

— Береги себя! Если мы погибнем, наш договор с мышами потеряет силу, и людям будет не на что надеяться.

— Я думала, ты беспокоишься обо мне по другой причине!

Маленькая инъекция негодования в кровь подбодрила Лизу, чего и добивался ее спутник.

— Смелее! — тихо сказал он и нажал на безымянную кнопку возле двери.

— Слушаю вас, — сказал голос тоном, не располагающим к длительным беседам.

— Следователь Комов. Я привез из управления материалы к делу Цаплина.

— Сейчас узнаю, — пообещал голос и пропал.

— Нам ничего не сообщали, — снова включился он через некоторое время.

— Разумеется, — сказал Комов в меру раздраженно. — Угадайте, можно ли сейчас доверять связи?

Голос опять пропал, а потом вместо него щелкнуло и зажужжал зуммер. Комов потянул тяжелую створку, и они с Лизой вошли внутрь.

Небольшой вестибюль перегораживала будка дежурного; сам он виднелся за толстым стеклом зеленоватого цвета. Комов не без удовольствия отметил, что эта прочная преграда защищает не только человека за стеклом от них, но и их от него.

В воздухе щелкнуло, губы дежурного зашевелились, и уже знакомый голос в динамике сказал:

— Покажите удостоверение.

Комов положил удостоверение в лоток. Страж изучил его и записал в журнал.

— А вы?

— Это специалист по компьютерам, — объяснил Алексей. — У меня вот здесь, — он похлопал ладонью по чемоданчику, — находится жесткий диск из компьютера профессора Цаплина. Эта дама занималась его предварительной обработкой, поэтому она должна пройти со мной. Я в электронных тонкостях не копенгаген. Только она сможет дать нужные пояснения.

— Давайте удостоверение, — прозвучал приказ.

Лиза подала.

— Почему частная фирма?

— Очевидно, потому что там классные специалисты, — терпеливо разъяснил Комов. — Подробнее можете узнать у начальства.

Дежурный выключил микрофон и неслышно сказал что-то в телефонную трубку.

— Подождите!

Он снова отключился, и слава богу, потому что как раз в этот момент Лиза тихонько взвизгнула: бойцы начали спускаться из-под юбки на пол по специально одетым для данной цели ажурным чулкам. Очутившись внизу, они шмыгнули вдоль плинтуса в глубь помещения.

Через некоторое время расположенная за "аквариумом" дверь открылась, и из-за нее появился молодой человек с отчужденным выражением на лице. Комов успел с удовлетворением заметить, как в щели под открывшейся створкой мелькнули несколько быстрых теней.

— Слушаю вас, — сказал строгий молодой человек, только что впустивший на секретный объект мышиный спецназ. Алексею пришлось всё повторить сначала, но на сей раз он добавил, не скрывая гордости:

— Кстати, это я начинал расследование истории профессора Цаплина. Можете посмотреть в его деле: там везде моя подпись.

Сероглазый работник беспристрастно выслушал Комовскую балладу и сказал всё тем же механическим голосом:

— Я должен вас досмотреть.

— Хорошо, — согласился Комов.

В недрах турникета щелкнуло, и на его металлической груди загорелась зеленая стрелка. Алексей и Лиза прошли на заповедную территорию, где молодой человек предложил Комову:

— Откройте чемоданчик.

Он мельком поворошил бумаги, заглянул по все отделения.

— А это что?

— С этим обращайтесь бережно! — предупредил Комов. — Это все-таки жесткий диск из компьютера профессора Цаплина!

Обыскивающий взял диск двумя пальцами, словно черепашку, осмотрел и положил обратно.

— Оружие есть?

Комов послушно растопырил локти, а у молодого человека в руках оказался жужжащий приборчик, которым он ловко обшарил следовательское тело. Два раза приборчик противно заныл.

— Что это у вас?

— Очевидно, ключи и портмоне, — догадался Комов, достал и продемонстрировал упомянутые предметы.

Наступила очередь Лизы, вокруг которой тоже полетал приборчик.

— Разрешите вашу сумочку.

Наткнувшись на пачку женских прокладок, проверяющий отдернул пальцы. И между прочим, зря, поскольку среди прокладок несколько были пропитаны эфиром, а одна — нашатырным спиртом, после чего снова запаяны горячим утюгом в целлофан.

— Проходите.

Он сделал знак дежурному, и очередной щелчок дал понять, что путь в загадочный лабиринт открыт.

Про кишке коридора, миновав по дороге два поста, они добрались до приемной советского дизайна, где сопровождающий сдал гостей помощнику начальника.

— Товарищ полковник, они здесь, — сообщил тот, нажав кнопку на столе.

— Пусть войдут, — ответил селектор.

— Прошу!

Помощник в лучших традициях штабной культуры распахнул перед Алексеем и Лизой двойные двери.

Хозяин кабинета встретил их стоя, покинув кресло-гнездо, обложенное со всех сторон телефонными аппаратами и прочими устройствами. Короткая стрижка и правильные черты делали его лицо неуловимо знакомым, так что уже через минуту начинало казаться, что вы с ним где-то встречались. Полковничья форма подошла бы этому лицу больше, чем невзрачный темно-синий костюм, подумал Комов, и Лизе, думаю, такая мысль тоже пришла в голову.

— Сергей Петрович, — представился законспирированный полковник и продемонстрировал вошедшим (разумеется, исключая помощника, который тут же тихо исчез) свое энергичное рукопожатие. — Рассказывайте.

Комов аккуратно положил чемоданчик на длинный стол для совещаний.

— Должен вам сообщить, — сказал он, — что я вел дело профессора Цаплина первые три месяца.

— Да помню, помню, везде ваша фамилия так и мелькает. Но добраться-то вы до него не смогли!

— Точно так же, как вы не смогли добраться до профессорского архива, — уколол в ответ Комов, откидывая крышку.

Полковник жадно заглянул в нутро чемоданчика.

— Ого! — и тут же усомнился:-Это что, действительно всё-всё — его?

— Действительно, — подтвердил Комов. — Его.

— Ай-яй-яй! И где же вы всё это раскопали?

— В его собственной квартире.

— Вот даже как! — снова воскликнул Сергей Петрович, между тем как его пальцы потянулись к чемоданчику.

Он вытащил одну тетрадь, потом другую. Многолетний опыт безошибочно подсказал ему, что всё в них написано хорошо знакомой преступной рукой.

— Потрясающе! — выпалил он, возбужденно листая бумаги и пробегая их глазами, словно изображенные там формулы и схемы говорили ему больше, чем египетские иероглифы. — М-да, теперь он у нас в руках! Вот только хватило бы времени!.. Эти материалы могут здорово помочь нам. Я вам открою один секрет: этот гребаный профессор… — продолжил он, но спохватился. — Извините, Елизавета, мы тут все на нервах!.. Так вот, этот замечательный профессор — наша последняя надежда. Мы подозреваем, что у него есть способ покончить с гадостью, которой он нас осчастливил.

— Он сам вам об этом рассказал?

— Ну что вы! Силовых методов мы к нему пока не применяли. Всё гораздо проще. Выяснилось, что этот ученый-моченый разговаривает во сне. Мы записали, как он однажды сказал: "Осторожно, это их убьет". К сожалению, ему слишком поздно начали подливать в компот кое-какие препараты. Надеялись на его сознательность. Сегодня как только заснет, зададим ему несколько вопросов — посмотрим, что ответит.

— А снотворное давать не пробовали? — спросил Комов почти не дрогнувшим голосом. — Чтобы побыстрее заснул.

— Ни в коем случае! Искусственный сон может оказаться слишком крепким.

— Это верно. Это вы здорово всё просчитали, — с облегчением одобрил Алексей.

"Боюсь, у вас уже не осталось времени, чтобы расколоть профессора, — подумал он. — Либо его украду я, либо уже скоро хвостатые сюда доберутся".

Сергей Петрович между тем походил взад-вперед, потирая в возбуждении руки.

— Точно! Есть у него управа на своих гномиков! Наверняка! Не полный же он дурак!

— Ну, это не факт, — усомнился Комов.

— А я вам говорю: секрет есть, и мы его размотаем.

— Сергей Петрович, — сказал Комов. — Прошу извинить, не найдется ли у вас стакана чаю? Всю ночь работали.

— Ах, да! — спохватился полковник. — Как это я забыл! Вы принесли такие прекрасные новости, что у меня из головы всё тут же выпало.

Ему пришлось оторваться от содержимого чемоданчика и переместиться к селектору.

— Слушаю, Сергей Петрович! — послышался голос помощника.

— А чай кто будет нам подавать? Пушкин? — поинтересовался хозяин кабинета. — И лимон не забудь!

Комов между тем выложил содержимое чемоданчика на стол.

— Забирайте документы, а Елизавета готова продемонстрировать вашим специалистам, что ей удалось раскопать на диске.

— Нет уж! — возразил Сергей Петрович клекочущим голосом офицера-джентльмена. — Сначала будем пить чай!

— Не возражаю, — согласился Комов.

Словно угадав момент, тут же появился помощник с подносом, на котором находились три белые чашки, сахарок и блюдце с колесами лимона.

Алексей и Лиза взяли по чашке.

— Что-то вы в самом деле бледноваты, — сказал полковник, разглядывая их. — М-да, тяжело без отдыха работать, самому не раз доводилось.

"Надо же, как я вовремя насчет ночи брякнул", — подумал Комов, обеспокоенный проницательностью полковника в штатском.

— Мне поставь здесь, — сказал тот, присаживаясь рядом с Лизой. — Всегда преклонялся перед людьми, умеющими повелевать компьютерами, — признался он.

— Не скромничайте, — сказала Лиза. — Заниматься людьми, как это приходтся вам, куда как сложней.

— С людьми — да… с людьми тяжело, — согласился полковник. — А теперь приходится еще и с этими греб… нехорошими мышами. А еще отчетность, доклады, срочные донесения…

— Вы, кстати, не были случайно знакомы с генералом Фединым? — спросил Комов.

— С Фединым? — напрягся Сергей Петрович. — Не припомню.

— С Андреем Платоновичем. Он все бумаги первым делом аккуратно клал в стол. Когда же подчиненные говорили ему: "Товарищ генерал, это же срочный документ!", он отвечал: "Ничего! Полежит — еще срочнее будет".

Какой же полковник не любит шуток про генералов! Пока Комов балагурил, Сергей Петрович не заметил, как Лиза слазила в сумочку — и внезапно в воздухе разлился острый запах.

— Что это? — встрепенулся полковник, принюхиваясь. — Какой-то запах… вроде — аммиак?

С хорошо отрепетированным ужасом Алексей и Лиза вскочили со своих мест. Комов стал быстро шарить по карманам, вытащил носовой платок и с досадой бросил его на пол.

— Скорей посмотри, нет ли у тебя чего-нибудь! — почти истерически велел он Лизе, которая начала лихорадочно рыться в сумочке.

Сергей Петрович с изумлением смотрел на эту панику (Комов даже постарался опрокинуть чашку).

— Живее, что ты копаешься! — закричал Комов на Лизу. — Это они! Это не аммиак! — срывающимся голосом сообщил он полковнику. — Это их новое психотропное средство, влияющее на человеческий мозг!..

Лиза между тем достала пачку прокладок, развернула одну и сунула Комову, который тут же прижал ее к носу. Другую прокладку девушка таким же образом приложила к себе.

— Товарищ полковник! Срочно! — продудел Комов из-под своего лоскута. — Лиза! Позаботься о Сергее Петровиче!

Полковника бросило в краску, он замахал руками, словно отбиваясь от наваждения:

— Нет-нет! Я лучше платком! Сейчас прикажу… противогазы…

Он попытался вскочить, но Комов, подскочив, выдернул платок у него из руки и повис на полковничьих плечах:

— Вы что! Дорога каждая секунда! У нас так погибли два лучших работника! Или хотите сделаться идиотом?

И тут же Лиза, сорвав маникюром полиэтилен, ловко прижала пропитанную эфиром прокладку к носу Сергея Петровича.

— Мне что-то… того, — сообщил тот; в его глазах появилась лунатическая задумчивость.

— Эх, товарищ полковник! Вас же предупреждали, что надо поторопиться! — крикнул Комов вслед ускользающему сознанию Сергея Петровича, помогая Лизе в две руки удержать позорный предмет на мужественном лице начальника секретного объекта.

Скоро они остались наедине с бесчувственным телом, которое бережно уложили на пол.

— Неужели получилось? — прошептала Лиза. — Я так боялась!..

Комов уже было открыл рот, чтобы дать высокую режиссерскую оценку мужественной актрисе, но его опередил истошный вой сирены. Они с Лизой застыли, чувствуя, как их обволакивает морозом.

— Что это? — полным отчаяния голосом спросила Лиза.

— Боюсь, что нашим бойцам не удалось справиться с сигнализацией, — угрюмо отозвался Комов.

Тут же ожил селектор, и голос помощника обеспокоенно сказал:

— Тревога, Сергей Петрович!

Лиза вскрикнула, но к счастью ее вскрик смешался с сиреной, а Комов глубоко вздохнул, чтобы поставить на место подпрыгнувшее сердце, и рявкнул на весь кабинет:

— Порядок! Проверка. Сейчас замолчит.

Селектор помедлил, потом осторожно спросил:

— Это вы, Сергей Петрович?

— Нет, Пушкин! — ответил Комов.

— Виноват! — бодрым, избавимшимся от сомнений голосом сказал помощник и отключился.

Тут же оборвался и собачий вой сирены. Хотя этому обстоятельству впору было радоваться, Алексея и Лизу почему-то пробило холодным потом. Наконец Комов велел:

— Действуем дальше!

Затем он начал делать удивительные вещи, а именно: взъерошил себе волосы, растрепал воротник рубашки и даже повалялся по полу. Лиза тоже зачем-то испортила прическу и внешний вид блузки, правда, валяться по казенному полу все-таки побрезговала.

После этого они снова принялись за несчастного Сергея Петровича, на сей раз брызгая ему в лицо остатками чая, шлепая по щекам и при этом цинично приговаривая:

— Товарищ полковник! Очнитесь! Вы в порядке?

Довольно скоро крепкий организм Сергея Петровича ожил. Глаза его приоткрылись, и, хотя они всё еще плавали в дурмане, голос вполне осмысленно произнес:

— Тревога! Враг уже здесь!

— Так точно, — согласился Комов, не уточняя, что к упомянутым врагам прежде всего нужно было бы отнести его и Лизу. — К сожалению, ваш объект скорее всего подвергся нападению. Думаю, что цель врага — освободить профессора.

— Тревога! — снова сказал полковник, для которого это слово имело, очевидно, спасительный смысл.

Алексей и Лиза помогли Сергею Петровичу подняться, он увидел раскиданные по полу прокладки и окончательно всё вспомнил.

— Да… — сказал он, почему-то ощупывая голову, — Вот уж не думал, что такими нестандартными… гм… подручными, так сказать, средствами… Вы меня, кажется, спасли? Здорово меня прихватило… А сами-то вы как? — спросил он, заметив встрепанный вид своих спасителей.

— Да мы ничего, — сказал Комов. — Правда, тоже успели слегка надышаться, но поменьше, чем вы.

Сергей Петрович попытался отряхнуть костяшками пальцев полы пиджака, но понял, что это бесполезно, и, пошатываясь, бросился к своим кнопкам.

— Внимание! — закричал он. — Всем, кто меня слушает!.. — потом защелкал переключателями, перейдя на общегражданское "Алло!.. Алло!..", и наконец сообщил:

— Связь не работает!

— Я бы скорее удивился, если бы она работала, — заметил Комов.

— И что нам теперь делать? — спросил полковник, признав этим, что видит в Алексее более опытного специалиста по проискам хвостатых мерзавцев.

— На мой взгляд, лучше всего срочно вывезти профессора, чтобы они потеряли его след.

— Куда же мы его вывезем? — живо поинтересовался Сергей Петрович.

— Это мы решим. Придумаем! — заверил его Комов. — Главное — срочно утащить профессора у них из-под носа.

— Утащить из-под носа… — повторил полковник; его душа работника спецслужб отреагировала на эти слова с полным пониманием. Он выдвинул ящик и вытащил зловеще блеснувшие наручники; Лиза от волнения икнула.

— Пошли!

Сергей Петрович решительно распахнул дверь и тут же накинулся на подскочившего помощника:

— Почему не в противогазе? Не видишь, что происходит? Живо проследи за обеспечением всего состава средствами индивидуальной защиты! Прежде всего — нас!.. И пусть срочно приготовят машину. Попрочнее и помощнее. И предупреди дежурного, что мы скоро выйдем!..

Ошалевший помощник еле успевал кивать после каждого указания.

— А вы — быстро за мной! — скомандовал полковник Алексею и Лизе.

Вслед за Сергеем Петровичем они устремились в коридор, где навстречу уже бежали сотрудники объекта, и тут же устремлялись следом за начальником.

Полковник шел летящим шагом, принимая со всех сторон донесения:

— Ничего не работает!.. Вся система безопасности отключилась!..

На это он только отмахивался:

— Да знаю, знаю!..

Достигнув стальной решетки, перегораживающей проход, он скомандовал:

— Открывай!

— Посторонние, товарищ полковник, — робко заметил часовой, косясь на следователя и его спутницу.

— Посторонние у тебя под носом орудуют! — сообщил полковник. — Делай, что приказано!

Часовой сделал, что приказано, и Алексей с Лизой прошли внутрь вслед за полковником. Чтобы не затягивать рассказ, сразу сообщу, что камеры, где содержался профессор Цаплин, они достигли беспрепятственно.

— Заключенный, встать! — приказал Сергей Петрович, входя.

Несмотря на то, что состояние нервной системы Алексея и без того было напряженным, он не смог помешать ей еще больше возбудиться от нетерпения в ожидании этой встречи. Сколько он ждал мгновения, когда сможет произнести: "Гражданин Цаплин, вы арестованы!" (пару раз, как мы знаем, был даже очень близок к тому, чтобы иметь возможность это сделать). А сейчас он, наоборот, пришел вырвать эту седую голову из лап правосудия.

За время, проведенное в этих лапах, профессор несколько оброс, ежик теперь висел белыми прядками, на щеках приютилась дымчатая щетина изрядной запущенности. Странная одежда напоминала то ли народовольца, то ли рок-певца. Тем не менее, Комов сразу узнал профессора, и тот узнал следователя тоже.

— Какой сюрприз! А я, признаться, с удовольствием вспоминал нашу беседу в театре.

— В театре?.. В каком еще театре? В деле я такого эпизода не видел! — сказал полковник, с подозрением глядя на Комова.

— Был один эпизод, — сказал Алексей, — когда гражданин Цаплин оказался у меня в руках, а я не понял, что это он.

— Разумеется! — едко сказал Цаплин. — Разве можно представить, что такое ничтожество, жалкий любитель музыки, которому любой ублюдок может раздавить очки, вдруг окажется силой, приложенной в точке равновесия мира? Но потом вы быстро догадались, верно? Впрочем, это было нетрудно после того, как вашим ищейкам не удалось накрыть наш объект, — профессор захихикал. — Немножко не успели, а?

— Теперь всё ясно, — заметил полковник. — Должен вас предупредить, — с офицерской прямотой сообщил он Комову, — что вынужден буду сообщить вашему руководству о сокрытии вами информации.

— Искуплю вину героическими действиями, — пообещал Алексей.

— Заключенный, идите с нами, — приказал полковник.

Он достал наручники и одну баранку защелкнул на запястье профессора.

— Можете пристегнуть его ко мне, — опрометчиво предложил Комов.

Сергей Петрович тут же возмутился:

— Что у нас — людей нет? Сейчас капитана покрепче заарканим!..

К счастью, он тут же опомнился и решил никому не отдавать важного узника.

— Вот так, — сказал он, сцепив с профессором Цаплиным самого себя. — Теперь я спокоен за течение истории! — в отличие от Комова, который всё еще опасался альтернативных вариантов этого течения.

Возле стальной решетки ожидал помощник, тиская резиновые морды противогазов.

— Ваши указания выполнены, машина готова!

— Берите противогазы! — приказал полковник Алексею и Лизе; сам он взял два — для себя и для профессора.

Они двинулись дальше, а помощник прицепился следом. Постепенно процессия обрастала всё более многочисленной свитой, и каждый вновь присоединившийся сообщал страшные новости:

— Центральный компьютер завис, ничего не можем сделать!..

— Сектор Б обесточен, сотрудники оказались заблокированными!..

— Потом! Потом! — отмахивался полковник, увлекая за собой неуклюжее тело профессора. — А как входная дверь? Тоже заблокирована?

— Пока работает.

— Разумеется, — с облегчением сказал полковник Цаплину. — Не в окно же вашим зверюгам вас вытаскивать!

— Отправьте ваших людей куда-нибудь! — прошипел Комов; его отчаяние было совершенно искренним. — Эта толпа нас выдаст!

Ах, если бы Сергей Петрович знал подлинную причину этих опасений! Но он, разумеется, не знал.

— Живо по местам! — рявкнул он на подчиненных. — Займитесь прямыми обязанностями! — а когда все разошлись, велел помощнику:

— Давай сюда свой пистолет и иди на пост. Если связь заработает, рапортуй, что я лично вывез заключенного в надежное место… И опиши, как мы тут… героизм и прочее. Понял?

За следующим поворотом коридора Комов исподтишка огляделся. Никого не было, только таращились мертвые видеокамеры. Он выразительно посмотрел на Лизу, и та незаметно сунула руку в сумочку.

Сделав еще несколько шагов, Комов внезапно остановился и сказал страшным шепотом:

— Тсс!.. Слышите?

Полковник тоже остановился, а следом за ним и Цаплин.

— Что еще такое? — спросил Сергей Петрович, прислушиваясь и на всякий случай принюхиваясь.

— Мне кажется… — проговорил Комов медленно, как мог, чтобы Лиза успела примериться к полковничьему носу.

— Что? Что кажется?

— Кажется, что… — промямлил Комов, — что…

Хлоп! — белый лоскут с крылышками во второй раз за этот день упал на лицо Сергея Петровича. Чтобы не дать полковнику выразить возмущение таким обращением, Алексей схватил его одной рукой за короткую прическу, а другой — за руку, свободную от профессора.

Вторая рука полковника, как мы помним, была пристегнута к Цаплину, который, поняв, что присутствует при совершении преступления, стал рваться с привязи и требовать:

— Прекратите сейчас же! Отпустите этого человека! — вследствие чего своим необузданным поведением лишь помешал полковнику оказать сопротивление.

Надо сказать, что профессор даже попытался оттащить Комова от Сергея Петровича, но следователь легко отлягнул его ногой.

После непродолжительной борьбы и громкого мычания тело в темно-синем костюме снова обмякло, как тогда, в кабинете. Его аккуратно положили на пол, отчего прикованному к нему Цаплину пришлось присесть рядом на корточки, повторяя:

— Ну и нравы!

— Послушайте, Арнольд Андреевич, — сказал Комов. — Напоминаю, что меня зовут Алексей, а это — Лиза. Мы пришли освободить вас по просьбе ваших друзей.

— Каких еще друзей? — заерепенился Цаплин. — Это провокация! Я не поддамся на провокацию! У нас с вами не может быть общих друзей!

— Ошибаетесь, может. Генерал Тиуи, например.

— Это провокация! — снова повторил Цаплин, но уже без прежней горячности.

— У нас нет времени на разговоры! — сказал Комов довольно резко. — Сейчас я постараюсь снять с вас наручники, и, если это удастся, у нас всех будет шанс отсюда выбраться. Нижайшая просьба не мешать моим действиям.

— Честное слово, профессор! — сказала Лиза; она впервые за последние полчаса подала голос, если не считать повизгиваний во время борьбы с полковником. — Я вам даю свое слово.

Цаплин засопел.

— Вы говорите так, будто женщина не умеет обманывать!

— А вы полагаете, что я умею? — спросила Лиза, приблизив свои выразительные глаза к профессорским.

— Я не знаю, — сварливо сказал тот.

— Это уже лучше, — заметила Лиза, поощрив профессора улыбкой. — Умный человек всегда сомневается.

Под напором женского обаяния Цаплин сдался.

— Ладно, будем считать, что я вам верю.

— Тогда скорее к делу, — сказал Комов, нервничая, потому что где-то недалеко уже слышались голоса. — От вас требуется лишь одно: продолжайте играть роль узника — несчастного, обиженного, ненавидящего всех сразу… — он с профессиональной ловкостью принялся обшаривать одежду полковника Сергея Петровича. — Но при этом — никаких лишних движений и слов! Вам придется слушаться меня, словно роботу. А действовать еще расторопней, чем робот… Есть! — встрепенулся он, выудив связку блестящих ключиков, и пошутил:-А то пришлось бы либо вам, либо полковнику руку отпиливать.

Пока Лиза не очень умело возилась с наручниками, Комов изъял у бесчувственного Сергея Петровича еще и пистолет и передернул затвор. Пистолет он сунул за спину под брючный ремень.

Наконец браслет раскрылся и соскользнул с полковничьей руки.

— Позвольте! Почему вы сняли его не с меня, а с него? — возмутился Цаплин.

— Потому что вы пока еще заключенный, — напомнил Комов, ухватив стальную гроздь, свисающую с профессорского запястья. Он потащил Цаплина за собой не хуже, чем это недавно делал Сергей Петрович.

Впереди показалась дверь, через которую Алексей и Лиза не так давно вошли.

— Внимание! — прошептал Комов.

Он нажал кнопку. Дверь запищала, выпуская их наружу.

Дежурный ястребиным взглядом смотрел из своей стеклянной будки, потом микрофонный голос спросил:

— А где товарищ полковник?

— Сейчас выйдет, — сказал Комов. — Машина готова?

Он подтащил профессора к турникету, и Цаплин так натурально заартачился, что дежурный после секундного колебания открыл заслонку. Между тремя обманщиками и свободой теперь оставалась последняя преграда — внешняя дверь, не напрасно испугавшая Лизу своей солидностью.

Было видно, как дежурный за стеклом шевелит губами, пытаясь что-то выяснить по отсутствующей связи. Потом опять возник его голос, спросивший уже с некоторой угрозой:

— Где же товарищ полковник?

— Дает указания помощнику, сейчас будет, — продолжал бодро врать Комов, понемногу двигаясь к двери (профессор и Лиза, разумеется, послушно перемещались вместе с ним) и удивляясь, что до сих пор не слышит характерного звука, извещающего о том, что электронный замок открыт.

Ни Алексей, ни Лиза, ни даже командир отряда мышиных коммандос лейтенант Ипиа не знали, что боец, который должен был в нужный момент замкнуть цепь и открыть входную дверь, действовал неосторожно и погиб от удара током. Наконец лейтенант Ипиа понял, что создалась нештатная ситуация, и что вся операция под угрозой. Сам лейтенант, руководствуясь разработанным планом, уже давно находился в будке дежурного, куда он проник, когда дежурному принесли чай. Не думая об опасности, он выскочил на пульт и бросился к кнопке — самой грязной, как инструктировал Комов. Он принялся приплясывать возле нее, скалить крохротные, но острые зубы и громко обзывать дежурного последними мышиными словами, которых тот, правда, понять не мог, но их писклявая фонетика имела целью раззадорить врага и заставить его действовать опрометчиво. Он так отвратительно кривлялся, этот мерзкий зверек, так вызывающе вел себя, что его хитрость удалась. Дежурный на какое-то время позабыл обо всем, кроме ненависти к хвостатому наглецу.

— Ах ты, гад!..

Брезгуя прикончить мерзкое существо голыми руками, дежурный схватил тяжелый журнал для записи поступающих телефонных звонков и со всей силы обрушил ее туда, откуда ему сигналил лейтенант. Ипиа, получившего сотрясение мозга, повреждение внутренних органов и несколько переломов, теперь ожидала мучительная смерть, но его героизм был не напрасен: кнопка сработала, и электрическое жужжание сообщило, что путь наружу открыт.

Комов рванул за собой профессора, за профессора уцепилась Лиза; они выскочили наружу и захлопнули дверь. Потом, домчавшись до машины, Алексей пинком помог Цаплину занять заднее сиденье; Лиза упала на переднее, и Комов, вскочив за руль, бросил "Жигули" вперед. Но перед этим он не забыл включить и выбросить в окно маленький передатчик, издающий громкий мышиный писк на запредельных, не слышных человеческому уху частотах. Это был сигнал завершения операции. Уловив его, боец из отряда лейтенанта Ипиа, обгрызший к этому времени изоляцию на жилах главного входящего кабеля, пропищал:

(- и выдернул последний кусочек черной резины, не позволявший до сих пор жилам соприкоснуться. Тут же в темноте с грохотом лопнул ослепительно яркий шарик, а сам отважный камикадзе, весь опаленный, упал ничком рядом.

Работа всех механизмов на спецобекте прекратилась; лампы погасли. Аварийные генераторы не включились: об этом тоже вовремя позаботились мышиные бойцы.

36

— Кажется, мы смылись, — сказала Лиза после того, как "Жигули" на полной скорости свернули за угол.

Даже непрофессионал возразил бы на это в том смысле, что, мол, рассуждать о безопасности в угнанном авто, только что отъехавшем от места преступления, по меньшей мере наивно. Однако зачем было лишний раз пугать профессора и Лизу? Тем более, что Алексей был тронут героическим поведением своей сообщницы. М-да, никто не знает силу воды подо льдом…

Поэтому следователь притворно согласился:

— Вроде смылись… Прошли по лезвию ножа, не замочив ног.

Он скорее почувствовал кожей, чем увидел подозрительный автомобиль сбоку. Синий "Форд" старался подобраться поближе к "Жигулям" в потоке машин; сидевший возле водителя человек пристально смотрел на Комова.

— Куда мы едем? — спросил Цаплин с заднего сиденья.

— Ах, да! — вспомнил Комов, резко нажав на акселератор и пытаясь оторваться от "Форда".-Генерал Тиуи сказал, что об этом вы сообщите нам сами. Куда ехать?

— На Кутузовский проспект.

— Может быть сразу на Красную площадь? Чтобы нас совсем хорошо видно было?

— Понятно. Тогда сначала езжайте к Шмитовскому проезду, а после моста — сразу налево.

"Легко сказать!" — подумал Комов.

— Ладно, — пообещал он вслух. — Это уже лучше. Сейчас разберемся.

Он крутанул руль так, что на некоторое время у седоков пропала охота разговаривать. "Жигули" метнулись в сторону, и "Форд" вроде как пропал. Но Комов знал, что это не надолго.

— Что-нибудь не так? — начала догадываться Лиза.

— Да ездят тут некоторые… кое-как, — пробормотал Алексей.

Вдали снова мелькнула синяя крыша.

— Мне кажется, мы не туда едем, — строго сказал профессор, разглядывая окрестности за окном.

"Форд" вынырнул ближе.

— Да мы совсем не туда едем! — возмутился Цаплин. — Куда вы меня везете?

— Сейчас свернем, — пообещал Комов.

Он попробовал оторваться от "Форда", проскочив по правому краю и вырваться в дамки, но из ближнего переулка перед самым носом наперерез всем без сигнала выполз придурок на "Волге" и поехал, дико дымя глушаком (а что еще ожидать от такого козла?). Тогда, рыча на всех клаксоном, Алексей бросился в другую сторону, вывернул колеса и раздавил педаль акселератора. Машина перескочила через бордюр; от удара передача в коробке скоростей соскочила и мотор взвыл, как бешеный слон. Вылетев на встречную полосу, "Жигули" развернулись (руль дико завертелся сам собой, свистя под ладонями у Комова) и помчались в направлении противоположном тому, по которому только что ехали.

— А можно без подобных плебейских трюков? — раздраженно поинтересовался Цаплин, когда в голове у него перестало булькать от тряски.

— Я просто поменял направление по вашей просьбе.

— Вы сказали, что хотите меня спасти, а теперь делаете всё, чтобы угробить!

— Постараюсь вас больше не огорчать, — сквозь зубы сказал Комов.

— Да уж, пожалуйста, не надо этого бандитского шика. Поезжайте как нормальные люди.

— Михаил Эдуардович прав, — поддержала Цаплина Лиза.

— Не Михаил Эдуардович, а Арнольд Андреевич, — поправил ее Комов. — Мы уже не в театре.

— Всё равно. Не нужно лихачить.

— Да ладно вам! — не выдержал Комов. — Неужели не понятно, что всё это не просто так? Нам сели на хвост.

— Кто?

— Не знаю. Синий "Форд".

— Я его заметил, — неожиданно для Комова признался ученый фрукт. — Там впереди сидел неприятный человек.

— Думаю, они там все не очень приятные.

— Что ж, вам лучше знать ваших коллег, — заметил Цаплин, после чего беседа сама собой прервалась.

— Вот ваш Шмитовский проезд, — наконец мрачно сказал Комов. — Куда теперь?

— Прямо через мост, а потом я покажу.

Когда "Жигули" съезжали с моста, Алексею показалось, что вдали опять мелькнула синяя крыша.

— Теперь налево, — сказал Цаплин.

— А здесь направо, — сказал он через некоторое время.

— Это хорошо, — одобрил Комов.

— Противолодочным зигзагом, как вы хотели, — ехидно отозвался Цаплин.

Быстрый проезд по длинной узкой улице, на которой они очутились, был невозможен из-за автомашин, припаркованных всюду с традиционной ненавистью к порядку. Пока доехали до следующего перекрестка, Комов весь извелся.

— Теперь еще раз налево, — невозмутимо сказал Цаплин.

На повороте Алексей скосил вбок глаза и сквозь зубы сообщил:

— Невеселые дела.

— Ничего, уже почти приехали, — успокоил его Арнольд Андреевич.

— Почти приехали, — повторил Комов, вкладывая в эти слова совсем иной смысл. — У нас те же ребята опять на хвосте.

— Вы правы, — согласился Цаплин, оглянувшись. — Это действительно они.

Пистолет Сергея Петровича, полковника, давно и больно натирал кобчик. Алексей выдернул его из-за ремня и стал вслепую совать назад — Цаплину.

— Держите! Только осторожно: он на взводе.

— Зачем это?

— Отстреливаться.

— Не буду! — отверг Цаплин неожиданное предложение.

— Это приказ! — заорал Комов. — Выполняйте!

Он наугад бросил пистолет и услышал, как профессор хрюкнул, когда сгусток смертоносной стали ударил его в живот.

— Как же я буду стрелять? Я испорчу стекло!

— "Винни-Пуха" читали? Если вы не выстрелите, то испортимся мы.

— Хорошо, — согласился Цаплин, который читал "Винни-Пуха".-А когда стрелять?

— Когда кто-нибудь высунется из "Форда" — тогда сразу стреляйте.

— Мне надо его убить? — деловито спросил Цаплин.

— Желательно, чтобы этого не случилось.

— А если случайно убью?

— А вы цельтесь в него получше, тогда не попадете.

Организовав оборону, Комов смог сосредоточиться на дороге. "Жигули" понеслись птицей, но где им на прямой уйти от "Форда"! Комов услышал Цаплинский крик: "Высунулся!" и следом — тугой удар выстрела и звон отлетевшей гильзы.

— Обратно он не залез, всё еще торчит, — с некоторым удивлением сообщил Цаплин, заглянув в дыру с причудливыми краями, образовавшуюся в стекле, которое вмиг стало непрозрачным.

— Шпарьте еще!

— Зачем?

— Я вам говорю: шпарьте! — заорал Комов, увидев маленький бенгальский огонь, который прилетевшая сзади пуля высекла на железном борте идущего впереди грузовика.

Профессор выстрелил еще два раза, а потом предупредил:

— Нам опять налево, — и посоветовал:-Отвяжитесь от них как-нибудь!

Комов сжал зубы, обнаружив впереди очередь из машин у светофора, бросил "Жигули" по встречной полосе, увернулся от пытающегося врезаться им в бок автобуса и увидел надвигающиеся увядающие осенние кущи, за которыми вылезал полукруглый задний фасад Бородинской панорамы. Он помчался вдоль стены кустов, а когда она закончилась, нагло влетел в лабиринт густо засаженного сквера. Следом влетел "Форд". Здесь было, где погонять, уворачиваясь от пенсионеров с собаками, стволов, скамеек, урн и прочих архитектурных излишеств.

— Если вы обогнете вон ту купу, — сказал сзади Цаплин, неожиданно выставив вперед указующую руку справа от Комовской головы, так что Алексей от неожиданности бросил машину в противоположную от этой руки сторону, — если вы обогнете вон ту купу, то мы от них оторвемся.

Комов обогнул красивую багроволистую купу так, что закорючки веток заскрипели на стеклах. "Форд" совершил этот маневр столь же резво.

— Странно! — возбужденно сказал профессор. — Физические параметры их машины не должны были им позволить это.

— Если бы я не знал вас так хорошо как ученого, то принял бы за пустого теоретика, — сквозь зубы сообщил Комов. — Заладили: параметры! параметры!.. Вообще-то, — через секунду сказал он изменившимся голосом, — спасибо за подсказку, — и направил "Жигули" на длинный ряд деревьев, целясь в самый узкий просвет между двумя крепкими стволами.

— Э, постойте! — забеспокоился Цаплин. — Я не успеваю рассчитать параметры!

Лизин отчаянный визг подтвердил, что рассчитать параметры действительно уже не удастся. "Жигули" проскочили между деревьями, зацепив одно задним бампером, отчего никелированная железка, громко крякнув, отскочила.

— Теперь проверим чужие параметры, — не в силах разжать стиснутые зубы, пробормотал Комов.

Впрочем, сразу можно было заметить, что "Форд" отстал. В этом не было ничего удивительного, поскольку, как правильно предположил Алексей, автомобиль этой модели оказался несколько шире "Жигулей". Хотя водителя "Форда" посетило то же предположение, но в азарте погони он не успел затормозить и влетел в проем, который и впрямь оказался тесноват. Понуждаемый таинственными физическими силами, природу которых, возможно, мог бы объяснить профессор Цаплин, "Форд" подпрыгнул вверх и замер, повиснув в полуметре над землей, зажатый между двумя кленовыми стволами. Три двери из четырех заклинило, а сидевший рядом с водителем неприятный пассажир врезался головой в лобовое стекло, отчего сознание из его тела тут же катапультировалось.

"Жигули" между тем продолжали двигаться и вскоре оказались довольно далеко. Ехавшие в них напряженно молчали, не в силах поверить, что погоня прекратилась. Первым нарушил паузу Цаплин, сообщивший:

— Пистолет, кажется, сломался. У него всё съехало.

— Просто кончились патроны. Бросьте его и показывайте дорогу.

Очень скоро, следуя Цаплинским указаниям, они подъехали к дому капитальной постройки 50-х годов.

— Нам сюда. Остановите.

— Надо убрать машину подальше, — сказал Комов. — Нас же по ней тут же вычислят! Мы теперь вроде как в компьютерной игре, где надо скрываться от выскакивающих отовсюду голубых параллелепипедов, желтых пирамидок и очень многого другого.

— Думаю, что это не обязательно.

Цаплин первым вылез из машины и стоял прямой, словно флагшток. Его странноватый наряд напоминал виденные в детстве фильмы о гражданской войне.

— Я все-таки отгоню машину, — заявил Комов.

Цаплин усмехнулся.

— Здесь один из входов на территорию, которую человечество уже не контролирует. А завтра вы будете не таясь гулять по Красной площади.

Эти слова напомнили Алексею и Лизе, с кем они имеют дело. Мир снова перевернулся. Теперь не профессор был при них, а они при нем.

У двери ближайшего подъезда Цаплин набрал на домофоне код и распахнул дверь.

— Прошу!

Внутри было, как водится, сумрачно. У нас и в лучшие-то времена никто не удосуживался менять в подобных местах сгоревшие лампочки, а уж накануне конца света — тем более.

— Не понимаю, как я не догадался захватить фонарь! — отругал себя Комов.

— Не беспокойтесь, сейчас зажжем огонек, — отозвался Цаплин. — У меня тут припрятано…

Действительно, раздался шершавый звук, и возникло маленькое пламя.

— Люблю запах спичек, — мечтательно сказал Цаплин. — Они пахнут детством… пионерским костром… Правда?

От спичечного огня загорелась маленькая свечка. Словно зачарованные, ощущая себя в детской сказке, Алексей и Лиза стали спускаться вслед за профессором по крутой лестнице, ведущей в подвал. Тени бесшумно качались и отступали, и в конце концов в круге желтоватого света оказалась еще одна дверь, преградившая им путь. Движением пианиста Цаплин набрал код на клавишах с цифрами. За этой дверью тьма была совсем густая, но как только щелкнул замок, Цаплин повернул известный ему рычажок на стене — и приглушенные зеленоватые огоньки скорее не осветили, а обозначили бесконечный коридор туннеля.

Комов хмыкнул. Лиза ахнула и добавила:

— Как в кино!

— Вот и всё, — сказал Цаплин. — Теперь мы дома.

— Арнольд Андреевич, я должен вам сказать…

— После, после, — прервал Цаплин Комова. — Сначала давайте проследуем на мой командный пункт.

— Он ведь засвечен!

— Нет-нет, меня схватили в совершенно другом месте, на второстепенном объекте. Слава богу, в Москве столько подземелий и заброшенных бомбоубежищ, что спрятать не только мои малогабаритные войска, но и настоящий человеческий бункер, не представляет трудности… А знаете, — вдруг оживился Цаплин, — вообще-то даже хорошо, что всё так получилось. А то что бы у меня было в жизни? Еще пяток лет у пробирок — а там и песнь пенсией. А теперь я знаком с тремя генералами ФСБ!..

— Все-таки я хочу вам сказать, — не сдавался Комов, — пока здесь нет ваших подопечных…

— Что вы имеете в виду? — нахмурился Цаплин.

— Я имею в виду договор, который мы с ними заключили.

— Если договор есть, мне о нем доложат.

— Что ж, я очень рад, что у вас так поставлено. Откровенно говоря, больше всего я опасался, что ваша смерть окажется на руку кому-нибудь из мышиного руководства.

Профессор Цаплин снисходительно рассмеялся.

— Вы меряете всё аршином извращенной человеческой психологии, — сказал он и нажал на что-то невидимое. Тяжелая заслонка в стене туннеля откатилась.

— Вы должны знать, — продолжил Цаплин после того, как все трое вошли в открывшийся проход, и заслонка вновь встала на место, — что в этих существах генетически заложено почитание творца, демиурга… то есть — меня… Нам сюда, в лифт.

— Я помнил об ошибке, которая была допущена при создании человека, — снова заговорил он, когда кабина начала спускаться. — Никаких эмоций! Иначе начнутся философия, искусство, богоискательство… а там рукой подать до политики и преступности! Вот так, друзья мои! — он меленько засмеялся, довольный тем, что новый бог в его лице оказался мудрее старого.

— Странно. А мне кажется, я слышал музыку, — сказал Комов.

— Какую музыку? Где? — не понял профессор.

— У ваших подопечных. Даже видел музыкальные инструменты.

— Этого не может быть! — отрезал Цаплин.

Лифт остановился, они вышли в очередной коридор. Здесь было уже довольно прохладно, очевидно, сказывалась порядочная глубина.

— Грядет новая эпоха жестокого беспредела, — снова заговорил профессор. — Разве не так? Алчность и беспринципность правящих групп опять ведут мир в тупик несправедливостей и ошибок, грозящих войнами, итог которых будет ужасен. Только организация безупречных, преданных бойцов способна спасти положение!.. Сначала я хотел убрать только сгнившее, но гнилым оказалось всё! Все эти громкие дела, разоблачения — лишь дымовая завеса. Кто будет преследовать самого себя?.. Мои мыши просмотрели документы, записали разговоры… Можно укрыться от кого угодно, но не от них! И я стал готовиться к тотальной войне со злом!..

— А хорошо ли это? — спросил Комов. — В принципе и без того всем примерно понятно, кто есть что. Мой начальник, к примеру, догадывается, что я о нем думаю, а я примерно представляю, что он думает обо мне. Но если я буду обращаться к нему: "Ну ты, задница в лампасах!" — разве это спасет мир?

Цаплин нахмурился.

— Вы исказили мою идею!

— Всегда найдется кто-нибудь, кто исказит самую лучшую идею, — примирительно сказал Комов.

Некоторое время шаги трех пар ног одиноко и гулко раздавались в окруженной со всех сторон бетоном тишине. Потом Цаплин снова не выдержал:

— В России всё хорошее делалось указанием сверху, разве не так? Инициатива снизу всегда была воровская или бандитская. Поэтому если в верхах нет стремления к улучшению, то ничего не выйдет.

— А не лучше ли…

— Лучший вариант — это я! — перебил Цаплин. — И они! Нас нельзя подкупить или развратить. Люди недостойны управлять своим собственным обществом. Теперь всё будет стройно и логично, как у организованных грызунов и в соответствии с законами природы… Хватит этих бесполезных попыток улучшить так называемую общественную мораль! Чем, интересно было бы знать, вам помогут ваш Маркс, Иисус или Кастанеда, когда придут приватизировать вашу лабораторию, чтобы сделать из нее ресторан, или когда бандиты станут вытаскивать вас из машины?..

Комов был готов продолжить дискуссию, но Лиза дернула его сзади за рубашку. К тому же они подошли к очередной двери, открыв которую, Цаплин не без гордости сказал:

— Вот и мой приют!

Повинуясь щелчкам выключателей, вокруг разлился электрический свет и Лиза с Алексеем увидели просторное помещение, заставленное столами, а на них — научные приборы, замысловатую стеклянную посуду и банки с таинственными порошками ярких карамельных цветов.

— Одни приватизировали заводы, а я — пробирки и осциллографы, — весело сообщил Цаплин.

Пропела трель, и профессор снял трубку телефона.

— Да, — сказал он. — Благодарю. Очень тронут. Разрешаю.

— Генерал Тиуи и другие хотят меня поздравить с освобождением, — сообщил он. — Если вы не против, мы им позволим это сделать.

— Генерал очень милый, — заметила Лиза. — Такой учтивый!

— Браво! — воскликнул Цаплин. — Как приятно это слышать! Вы, кажется… Лиза? (девушка кивнула) Почему же вы раньше всё время молчали?.. Алексей! — повернулся он к Комову. — Что же это у нас получается? Прямо как на Востоке: дама бежит за повозкой! А вы, — он снова повернулся к Лизе, — тоже работаете где-нибудь в компетентных органах?

— Нет, — сказала девушка и слегка зарделась; ей, конечно, льстило внимание человека, который был без пяти минут повелителем мира. — Я…

— Нет-нет, молчите! — не позволил ей продолжить Цаплин. — Не обращайте внимания на вопрос, это просто пришлось к слову. Мне совершенно всё равно, кто вы и чем занимаетесь. За нашими разговорами я совершенно забыл об элементарном гостеприимстве! Это непростительно! Ну, ничего. Сейчас немного пообщаемся с генералами, а потом эту ошибку исправим… Я слышу, что они уже недалеко.

Действительно, послышался приближающийся гул моторов, и очень скоро появились несколько маленьких открытых джипов, которые, промчавшись по специальной эстакаде, затормозили на одном из длинных столов. Из них высадилась группа мышей, впереди которых, очевидно, шествовал сам Тиуи, но ни Лиза, ни Алексей так и не научились отличать его от других коллег.

Тот, что находился впереди всех (а это действительно был генерал Тиуи) заговорил (переводчик переводил). Остальные сдержанными жестами подтверждали свое согласие со сказанным:

— Великий ти! Разрешите приветствовать и поздравить вас с вызволением из плена! Мы чрезвычайно благодарны судьбе за то, что она сделала это возможным. Мы все готовы были отдать свои жизни за ваше освобождение, что и сделал без колебаний и сомнений отряд героев, отправившийся в логово врага вместе с вашими друзьями, которым мы выражаем искреннюю благодарность и признательность…

Генерал продолжал еще некоторое время говорить в том же духе, после чего собравшиеся издали ликующий писк. Неподдельное счастье было написано на их мордочках; Алексей и Лиза заметили, что некоторые тайком утирали бусинки слез.

— Друзья мои, я очень тронут, — сказал Цаплин, подняв руки, чтобы успокоить страсти. — Мы снова вместе. Наше великое дело продолжается!.. А теперь, — добавил он будничным тоном, — мне хотелось бы поговорить с генералом Тиуи о текущих делах.

Генерал с переводчиком и профессор отошли к дальнему краю стола. Цаплин присел на стул, наклонил голову к собеседникам, и конфиденциальная беседа началась.

Второго переводчика не было, поэтому оставшийся генералитет ограничился тем, что с в меру возбужденным писком принялся пожимать протянутый Лизой указательный палец. Алексей, в душе которого клубились противоречивые чувства (в том числе — извечно сопровождающая человечество брезгливость к мирским захребетникам), тоже в конце концов протянул свой палец и даже вылепил на лице выражение, достойное национального героя.

— Да ты только посмотри, какие они милые, какие симпатичные! — радостно говорила Лиза. — Мне кажется, что я их всё больше люблю! А хвостики! А ушки!.. Жаль, нет Мишки, он бы обалдел!

Комов кривился, делая вид, что улыбается.

— Мишка не девочка, с чего ему от хвостов балдеть?

— Да ты что! Представляешь: фотография на память с генералом Тиуи, сидящим в джипе! Вот была бы фишка, как он говорит!

— Не фишка, а крутая шайба, — кисло поправил Алексей.

— Да ты что такой скучный? Ты же говорил, что мы всех спасем: всех людей Земли. Разве не так? — спросила Лиза, делая круглые глаза.

— Мы исполнили наш долг и сделали, что могли, — согласился Комов, почему-то не испытывая при этом особой радости.

— Вот видишь!..

Цаплин и генерал Тиуи вернулись обратно, и мышиное сборище тут же успокоилось и вновь наступила почтительная тишина.

— Я получил исчерпывающий отчет о том, что было сделано в мое отсутствие, — сказал Цаплин. — Благодарю за ваши умелые действия. Вижу, что, пока я был в плену, наше дело значительно продвинулось. Объявляю, что завтра я назначаю парад победителей, который состоится на Красной площади!

Комов вздрогнул.

— Вот тебе и фишка с шайбой! — негромко сказал он Лизе.

— Ну и что! — строптиво отозвалась та, — Там сейчас попсу поют и даже каток устраивают!

Генералы со всей серьезностью выслушали указание насчет парада и стали рассаживаться в джипы. Застрекотали моторы; маленькие машинки развернулись, постреливая сизым дымом, и умчались в свой таинственный мир.

Цаплин провел рукой по подбородку.

— Больше всего мечтаю побриться!.. Но — стоп! Присядьте, друзья мои. Нужно отметить сегодняшний день!

Наклонившись, он достал из ниши под столом бутылку и, разглядев на свету этикетку, объявил:

— "Токай Пино Гри" с холмов Эльзаса, — он вздохнул. — Ах, как скучаю иногда по винам моих студенческих лет! "Виноградники Ай-Даниля! "Саперави", "Токай", "Мускат"…", — процитировал он. — Это кажется, Ахмадулина, а?.. Постойте! — вдруг всполошился он. — Мы ведь с вами впервые встретились в опере, так разве можно забыть о музыке в такой возвышенный момент! Какую музыку вам поставить? — спросил он Лизу.

— Не знаю… — замялась девушка и посмотрела на Алексея.

— По гороскопу она Водолей, значит, в соответствии с космической схемой музыкальных октав, ее ключевая тональность — ля-мажор, — с готовностью подсказал Комов, находящийся под воздействием недавно прочитанной "Музыкальной гаммы и схемы эволюции".

— Значит, концерт Моцарта для кларнета с оркестром, — заключил Цаплин.

Он отошел к этажерке, густо заставленной дисками ("Мыши награбили", — желчно подумал Комов) и сноровисто отыскал нужную коробочку. Когда зазвучал Моцарт, он вернулся к бутылке.

Увидев в Цаплинских руках штопор, Комов вспомнил о слабом сердце ученого и спохватился:

— Арнольд Андреевич! Позвольте это сделать мне!

— Нет-нет! — отвел его ладонь Цаплин. — Я так давно не общался с людьми… с нормальными людьми, — фарисейски поправился он. — Давайте вести себя безо всяких условностей. Как будто… да! как будто в старые добрые студенческие годы… — сказал он и засмеялся квакающим смехом, от которого Лизе и Алексею стало неуютно, как бывает неуютно всем нам рядом с сумасшедшим. — А вот и закуска — под стать нашим, хе-хе, романтическим воспоминаниям, — пошарив в ящике стола, Цаплин вынул галеты и сыр.

Сыр, впрочем, был дорогой и такой вкусный на вид, что органы пищеварения Лизы и Алексея сразу напомнили хозяевам о своем существовании.

Хлопнула пробка, освободив эльзасское вино из заточения; расплавленный янтарь потек в три бокала: два приземистых и один на высокой ноге. Высокий, разумеется, отдали Лизе.

— Ну что же, — проговорил Цаплин, подняв свой бокал, словно факел в потемках. — Вспоминаю, как читал классиков… даже экзамены по ним сдавал. Все эти теории — от Платона до Маркса — имеют такое же отношение к жизни, как какие-нибудь компьютерные игры. Нет объективных законов бытия, как нет объективного выпадения дождей! Человечества как осмысленного понятия в наше время не существует. Бог перебрался в гения. Выпьем за нас, трех гениев, собравшихся в восхитительном уединении от человечества!

— Тогда — еще и за Мишку, — наивно предложила Лиза.

— Какого Мишку?

Лиза вынула из сумочки фотографию, где Мишка стоял в обнимку со своей доской на колесах, и показала Цаплину.

— Сын.

— А как он? — спросил Цаплин-В безопасности?

— Отправлен к дальним родственникам.

Цаплин еще раз посмотрел на фотографию.

— Хороший мальчик. Похож на меня в детстве… Но мы забыли про вино!

— Знаете, Арнольд Андреевич, — предложил Комов, — давайте не будем уличать нас с Лизой в гениальности, а выпьем исключительно за вас. Не забывайте, что, в соответствии с договором, который мы заключили, вы теперь дороже всех для человечества, хотя и стараетесь от него откреститься.

— Да, мне сообщил генерал Тиуи. Вы действовали логично. Хотя напрасно так волновались. Недооценили мои способности видеть всю шахматную доску… Что же, раз вы настаиваете, давайте выпьем за меня.

Все выпили. Цаплин распотрошил пачку галет и стал резать сыр, подпевая под нос Моцарту. Алексей понял, что надо пользоваться моментом, пока профессор находится под воздействием хорошего вина и не менее хорошего настроения. А то вдруг гарант сохранения человечества сильно расстроится — и сердце прихватит. К тому же, не исключено, что еще не закончилось действие препаратов, которыми его пичкали у полковника Сергея Петровича, что тоже на руку.

— Я хочу попросить у вас извинения, Арнольд Андреевич.

— За что? — удивился Цаплин, протягивая Комову кусок сыра.

— Дело в том, что нам нужен был предлог для проникновения на объект, где вы содержались, и пришлось с этой целью отдать архив, который находился у вас на квартире. Вместе с жестким диском компьютера впридачу.

— Ах это! Пустяки. Там ничего особо важного не было. Все мои главные материалы здесь, в полной сохранности и прекрасно систематизированы, в них даже малограмотный человек разберется… К тому же всю нужную информацию я снимаю как минимум на две дискеты и храню их в разных местах… причем одна дискета не знает, где лежит другая! — завершил он со смехом.

Комов достал из кармана "Предуктал" и положил на стол перед Цаплиным.

— Возьмите, вот лекарство, которое вы забыли в театре. Берегите себя. Если с вами что-то случится, то судьба человечества…

— Не волнуйтесь, — перебил Цаплин. — Ничего такого не произойдет.

— Вы что, пока сидели в камере, успели изобрести эликсир бессмертия?

— Нет, тут другое, другое… научно-аналитический подход, хе-хе… Я же сказал вам, что вижу всю шахматную доску… — в непонятном порыве Цаплин схватил бутылку и снова наполнил бокалы.

— Друзья мои! Вы мои единственные друзья! Вас ожидают великие дела и грандиозные посты!

Комов вздрогнул второй раз за последние сорок минут.

— А скажите… насчет парада — вы серьезно?

— Конечно! Генерал Тиуи сообщил мне, что мэр смещен, а новое правительство Москвы признало наше руководство. После парада я переселяюсь в Большой Кремлевский дворец, часть вещей я уже велел туда отнести. А потом мы поставим ультиматум президенту этой страны.

— Арнольд Андреевич, а может не надо всё вот так… переворачивать? — осторожно сказал Комов.

— Мы вас очень просим! — поддержала Лиза.

— Как это — не надо? — изумился Цаплин. — Я только начал!

— А что дальше?

— Дальше — справедливое общество. Никакого бандитского капитализма! Никто не посмеет обидеть человека в очках в "Москвиче"! Никто! Ясно?..

Алексею и Лизе больше всего было ясно, что профессор очень устал и возбужден.

— Извините, Арнольд Андреевич.

— Ничего, — махнул рукой Цаплин. — Вы просто устали. И немножко взвинченны, я понимаю. День был трудный… Надеюсь, мы еще вернемся к этой теме. Идемте, я покажу вам ваши апартаменты. Еще пару дней вам будет пока опасно появляться наверху.

Алексей и Лиза переглянулись. Цаплин понял это по-своему и успокоил:

— Не беспокойтесь, у вас будет всё необходимое. Я бы конечно мог иметь здесь сонмы слуг и прислужников. Но не хочу. Когда надо, они (он махнул рукой туда, куда умчались джипы) что-то как-то организуют. Тогда приходят какие-то люди, чинят, чистят, приносят, уносят… Я не интересуюсь. Один раз забыли положить мыло, очень извинялись… (хмыкнул) Как будто не знают, что я не обращаю внимания на такие мелочи!..

Цаплин поставил недопитый бокал, и Алексей и Лиза снова пошли следом за его странной фигурой.

— Я бы также мог побаловть себя и вас комфортом подземных городов, построенных спецслужбами, — продолжал Цаплин, выводя их в коридор. — Вас бы сильно развлекло это зрелище. Но мне больше по душе вот эти скромные пенаты. Тем более, что всё равно в конце концов придется перебираться в Кремль… (Алексей вздрогнул в третий раз) Кстати, кодовое слово для входа в ваши апартаменты — "Вебер".

— У вас, как я подозреваю, везде что-то оперно-музыкальное, — проявил Комов догадливость сыщика.

— Почему бы нет? — сказал Цаплин, оживившись. Зачем отказывать себе в маленьком удовольствии? Вот здесь у меня "Глиэр", — стал он показывать на двери, мимо которых они проходили, — тут — "Петрушка", тут "Болеро", а там дальше справа — "Малер"… А вот это ваше обиталище. Ну-с, попробуйте открыть.

Комов набрал: "Веббер". Дверь ответила возмущенным писком.

— Вы набрали через два "б", а надо через одно, — поправил Цаплин, наблюдавший за пальцами Алексея.

На этот раз дверь послушно открылась.

— Отдыхайте, — сказал Цаплин, — отсыпайтесь, приводите нервы в порядок… Кстати, вы спросили насчет парада. Приглашаю вас завтра с собой.

— Нет, — быстро сказал Комов. — Спасибо, очень тронуты. Но не хотим.

— Что ж, как скажете, — согласился Цаплин.

Войдя внутрь и закрыв закодированную немцем Карлом Мария фон Вебером дверь, Алексей и Лиза почувствовали себя как два шурупа, только что распростившиеся с большим магнитом — короче, ощутили облегчение.

— Ну и фрукт! — сказал Комов.

— Обычный полоумный профессор, как в книжках, — сказала Лиза. — Сдвинулся, а творческие навыки остались. Этого дара природы даже сумасшедших трудно лишить.

— Полоумный и озлобленный на весь мир. А ведь несчастья должны учить доброте, — сказал Комов, сам, впрочем, не очень веря сказанному.

— Я бы посмотрела парад, — вздохнула девушка.

— Хватит и того, что следователь Комов выпивал-закусывал с отъявленным преступником.

Лиза засмеялась.

— Какие громкие определения!

— Ты что, забыла? Этот тип сначала отправил на тот свет несколько обидевших его авторитетов, потом поднял вооруженный бунт, а сейчас готовит свержение власти в мировом масштабе. Видел я, между прочим, маньяков с добрыми лицами школьных учителей. Этот еще много крови пустит!

— Может, мы зря его из тюрьмы спасли?.. — задумчиво сказала Лиза.

— Ну уж об этом гадать не будем! — отрезал Комов. — Спасли — значит, так надо было. Что сделано — то сделано. Оперу на "бис" не повторяют.

Помещение, в котором они оказались, не отличалось особой роскошью, но и не уступало средней руки гостинице. Комов поманил Лизу в ванную, включил воду и под размывающий слова шум сказал ей в ухо:

— Ты не обратила внимание на некоторые странные фразы, которые сказал наш новый друг? Про шахматную доску например? (Лиза выпятила губу и покачала головой) Тут есть что-то недосказанное. И надо во всем этом разобраться…

— Как?

— Традиционными методами, — туманно сказал Комов. — Хорошо, что мы остались в его бункере. Здесь его архив. Не исключено, что нам удастся найти разгадку, как всё изменить.

37

— Мишка! Мишка-а!..

Пусть себе надрывается. Ключи надо было получше прятать.

Мишка захлопнул дверь и запрыгал вниз по лестнице в обнимку с доской. Конечно, потом будут и "паршивец", и "безотцовщина" и "мы тут чуть с ума не сошли". Все ведь догадаются, куда он помчался, потому что вчера он сдуру вздумал объявить: "Я нашел их аэродром!"

Толстенная тетка Софья и ее худющая сестра, тетка Ксения, сразу загомонили как две вороны: "Ты что, с ума сошел? Никогда туда больше не ходи! Что мы твоей матери скажем?" Ксенин муж, он же "дед" в Мишкином произношении (больной он, параличный, лежит, не встает) подкрикивал из своей комнаты тоже неодобрительное, вроде: "Допрыгаешься — будешь, как я, чурбаном лежать!"

Но дело в том, что он на самом деле нашел их аэродром: этих противных мышей, которые против всех людей. Вроде фашистов.

Утром тетка Софья поплюхала в очередь за хлебом, который теперь привозили редко и мало, а тетка Ксения помчалась в какую-то "петрушкину контору". Мишка, как всегда, прибыл на кухню последним, съел, что ему оставили на завтрак. А когда сунулся к двери, то она оказалась запертой на ключ. Фантазию теток он переоценил, поэтому сгоряча вытряхнул всю обувь и даже заглянул в стиральную машину. А ключ спокойненько лежал под салфеткой на пианино.

Теперь Мишка прыгал по ступеням уже далеко, где дедовых криков не было слышно. Он весь был полон смелой решимости, потому что спешил спасать человечество.

Примерно в это же время в Цаплинском подземелье Комов уже несколько часов пытался подобрать логический ключ к кодам, которыми профессор запирал двери в своем убежище. Некоторые из этих кодов Цаплин неосмотрительно выдал в эйфории вчерашнего вечера, но Алексея больше всего интересовали две нерасшифрованные двери: профессорского бункера и пути наружу. Написав на листе бумаги услышанные накануне магические слова "Вебер", "Глиэр", "Петрушка", "Болеро" и "Малер", Комов мучительно пытался понять, почему профессор выбрал именно их. Ясное дело, что какой-то логикой он должен был руководствоваться, пусть даже логикой сумасшедшего.

Сначала Алексей прикинул простейшие варианты — например, алфавитный. Он попробовал расположить известные ему коды друг за другом слева направо. Получилось, что после "Петрушки" идут Малер, Вебер и "Болеро". Расположил справа налево — после "Петрушки" получился Глиэр. А если попеременно — сначала одна дверь слева, потом одна справа — то всё дело портил влезший после "Петрушки" Малер. Тогда Алексей попробовал найти закономерность, исходя из времени создания перечисленных произведений и сроков жизни указанных композиторов… потом — стран, где происходило создание закодированной музыки… потом — музыкальных направлений… Больше всего следовательскую дедуктивную мысль смущало то, что безумный профессор смешал в своем салате музыкальные произведения вместе с именами композиторов. Почему бы было не поставить вместо "Петрушки" — "Стравинский", вместо "Болеро" — "Равель"?.. Значит, отчего-то нужно было, чтобы именно — "Болеро". Должна, должна быть какая-то система во всем этом, повторял себе Комов. Не мог Цаплин просто так напридумывать кучу названий, не связанных таинственным внутренним смыслом! С его извращенным умом — не мог!..

Комов еще довольно долго ломал голову. Ключ не давался в руки, пока Алексей наконец не догадался нарисовать на бумаге план расположения помещений.

Выскочив из подъезда, Мишка вскочил на доску и покатил. Добравшись до небольшого уединенного скверика, заваленного собачьим дерьмом, он остановился, чтобы проверить свое вооружение. Убедившись, что вокруг пустынно, он достал из-под куртки рогатку и проверил, крепко ли приделана к рогам резинка, не соскочит ли вдруг в разгар боя. Боеприпасы у него были классные: на свалке попался старый подшипник с уцелевшими шариками — не большими и не маленькими, а как раз какими нужно. Половину их Мишка потратил, пристреливая рогатку. Шарики летели ровно, с легкими шуршанием от трения о воздух — совсем так, как должны были в Мишкином представлении лететь настоящие снаряды.

Мишка взял подмышку доску и пошел вверх по узкой извилистой улице. По этой улице он стремительно помчится вниз после того, как нанесет удар по врагу. Он специально выбрал для отступления путь, где можно развить большую скорость, скрываться за поворотами и в конце концов исчезнуть в подворотне с воротами-решеткой. Главное, промчаться в самом низу, где уклона уже нет, и успеть домчаться до ворот, запертых на цепь. Там между створками щель как раз для Мишки. Он протиснется, схлопнет щель, потом засунет в цепь кривую железку — и враги за ним не пролетят.

Аэродром был спрятан хитро: в низеньком домике в запутанных дворах. Маленькие самолеты влетали и вылетали через окно на третьем этаже. Мишка сразу догадался: всепогодный аэродром! Целый день он слонялся мимо то туда, то сюда и наблюдал за работой пилотов. А в голове в это время зрел план. Если дождаться, пока два, а может даже три самолета улетят, а потом прилетят, и при их посадке в окно подбить первый, то остальным будет некуда садиться, и им тоже наступит хана. И аэродрому тоже наступит хана. Только подбить надо тогда, когда фашист будет уже почти в окне, чтобы упал прямо внутрь, на других фашистов.

Денек был мрачноватый: по небу организованно шли тучи. Но Мишка надеялся, что погода все-таки летная для мышиных аппаратов. Он шел вверх по улице, внимательно смотря на асфальт. Расплющенные жестяные банки, камешки и прочий мусор он старательно поднимал и бросал подальше в сторону или в мусорный бак, если тот оказывался поблизости. Куртку Мишка конечно надел другую, не вчерашнюю, в которой накануне весь день светился перед аэродромом.

Зайдя в нужный двор, Мишка присел на чугунную оградку для лилипутов и прикинулся придурком, прогуливающим уроки из жалости к училкам. Прошло некоторое время, и он уже начал вживаться в образ, как вдруг послышались знакомое шипение и свист, и воздух одна за одной пронзили три стремительные птицы.

— Полетели, гады! — прошептал Мишка.

Надо же, вот повезло: сразу три, как и хотел!

— Отлетались, голубчики! — пообещал он.

К возвращению самолетов надо было выйти на боевую позицию. Он быстро пошел туда, где в трех его ростах над землей обрывалась железная лестница, поднимающаяся до самой крыши. На такую каракатицу только растелёпа не забросит крюк с веревкой. По специально навязанным на веревке узлам Мишка без особого труда долез до лестницы (доска болталась за спиной), потом с холодных перекладин переполз на крышу пристройки и затаился там, присев за углом. Опасаясь, что руки потеряют от холода меткость, он держал их в карманах, а боевые свойства рогатки сохранял, грея ее на груди.

— Вот, смотри, — сказал Комов Лизе, — я нарисовал все помещения, которые здесь имеются. Теперь напишем коды тех дверей, которые Цаплин нам сгоряча вчера назвал…

— Ну и что? — спросила Лиза. — Я ничего особенного не вижу.

— Это потому что ты не разбираешься в симфонической музыке, — сказал Комов, пылая торжеством. — Здешние помещения зашифрованы по принципу размещения групп инструментов в симфоническом оркестре!

— Всё равно не понимаю. Причем тогда "Петрушка" с этим… как его… Тогда было бы: "трубы", "скрипки"…

— Кое-что я уже понял, а в остальном сейчас попробуем разобраться. Например, вот эта комната "Глиэр" сбоку — здесь в оркестре обычно стоит арфа. Специально для нее писали не так-то уж много композиторов. У "Глиэра" как раз есть целый концерт для арфы с оркестром. Рядом — "Петрушка". Теперь понятно, почему профессор не стал называть эту дверь именем автора, то есть Стравинского. Усекаешь?

— Не усекаю, — сказала Лиза, покорно потакая Комовскому гонору.

— Потому что в первой партитуре его "Жар-птицы" — целых три арфы, и могла случиться путаница!

— С ума сойти! — сказала Лиза.

— А "Петрушка", — продолжал Комов, — это однозначно — валторны или кларнеты… Но валторны обычно сидят подальше… Как раз, где мы, то есть — там, где "Вебер"… Хм… Вполне может быть… Вебер… а мог быть и Скрябин, у него порой целых восемь валторн… да и Штраус любил увеличенное число труб и валторн… и Гайдн…

— С ума сойти! — снова сказала Лиза.

— Теперь разберемся с "Малером", — заявил Комов, заметно разгорячившись и ползая пальцем по листку. — В оркестре здесь сидит туба… или тромбоны. Можешь мне поверить: Малер в самом деле любил тромбоны. Вспомни "Траурный марш": в нем преобладающий тембр — тромбоны… Правда, Малер любил, кроме всего прочего, виртуозную арфу, но арфу мы, к счастью, уже разгадали.

— А "Болеро"? — спросила Лиза, невольно заинтересовавшись этим музыкальным ребусом. — Я это "Болеро" как-то слышала.

— Болеро… где оно у нас?.. А!.. В "Болеро" — флейта, кларнет, фагот. Кларнеты у нас — "Петрушка", значит, остаются флейты или фаготы… Проблема в том, что они слишком близко сидят… Но "Болеро" с флейтой у меня как-то не… — Алексей не донес до языка последнее слово, а вместо этого сказал:-Почему-то так и лезет в голову "Шутка".

— Какая еще шутка тебе лезет в голову? — удивилась Лиза. — Что-нибудь смешное про оркестр?

— Другая. Пьеса Баха для флейты… Вот прекрасный ключ!

— Как-то очень просто, — усомнилась Лиза. — "Шутка" какая-то… слово несерьезное.

— А "Болеро" — серьезное слово? — резонно возразил Комов.

Он посмотрел на часы.

— Сейчас около двенадцати. Я думаю, Арнольд Андреевич Цаплин уже отправился на свой парад… — Комов сорвался со стула и выскочил в коридор.

Когда он вернулся, глаза его сверкали алмазным блеском супермена. Он поманил Лизу пальцем и горячим шепотом сказал ей в ухо:

— Открылась! На "Шутку"! Сделали мы хитромудрого профессора!

— Давай разгадывать дальше! — предложила Лиза, тоже переходя на шепот.

— Главное — дверь наружу! — сказал Комов посвистывающим от волнения голосом, тыкая пальцем в нужное место, — и вот здесь… бункер, где он сам сидит… Теперь начнем думать. Внешняя дверь — в самом конце коридора…

— Ну! — нетерпеливо сказала Лиза.

— Не сбивай мысль!.. Это получается дальний левый край оркестра…

— Значит, там ставят что-то большое, — снова не выдержала Лиза. — Чтобы других не загораживать.

— В оркестре не загораживают, в оркестре заглушают! — возмутился Комов. — А то бы рояль дальше всех запихивали!.. Но сейчас ты отчасти права. Речь идет кое о чем крупном. Думаю, что это литавры.

— Для них тоже кто-то писал?

— Темнота! — усмехнулся Комов. — Литавры — это большие барабаны. Вроде котлов.

— И на какое слово эти котлы откроются?

— Как раз над этим я и думаю, — сказал Комов. — Литавры… — прошептал он, — Литавры!.. — и на какую-то секунду вдруг стал настолько похож на профессора Цаплина, что Лизе стало неуютно.

— Ага! — наконец произнес Комов с блудливой улыбочкой игрока, заглянувшего в чужие карты. — Ну, конечно! Как я мог раздумывать! Тум-тум, тум-тум! — продолжил он, размахивая руками, — Рихард Штраус! "Так говорил Заратустра"!

— Штраус, который сочинял вальсы?

— Вальсы, Лиза, сочинял Иоганн, и с литаврами у него слабовато. У Рихарда музыка более весомая… Остается догадаться, какое слово приложить к двери… Ты заметила: там, где название длинное, он предпочитает ставить автора? (Лиза с готовностью кивнула) Значит — "Штраус"? — сказал Комов и вопросительно посмотрел на девушку.

— Ага.

— Что ж, сейчас проверим.

Комов снова исчез за дверью. Вернулся он уже совсем счастливый и поднял кверху большой палец. Лиза засмеялась и захлопала в ладоши как девочка.

Мишка не понял, куда попал шарик. Но не в самолет, это точно.

— Гадство! — выругался он.

Фашист благополучно скрылся в окне, и почти тут же показался другой. Мишка заерзал, упираясь плечом в стену и напрягая руки, чтобы били метче. На этот раз он четко видел, как его снаряд отскочил от штукатурки, оставив на ней царапину, словно карандаш на бумаге. Мишка так расстроился, что даже не стал ругаться, а только засопел. Когда последний, третий, самолет, свистя форсажем, медленно подлетел к окну, Мишка выскочил из-за укрытия и, не скрываясь, стал пулять шарики — один за одним. Он мог дать честное слово, что видел, как фашист затрепыхался перед тем, как исчезнуть в окне. И его честное слово сбылось: из темных недр вдруг полыхнуло пламя маленького взрыва.

— У-у! — радостно завыл Мишка. — Хана гадам! Великая победа!

Тем же способом, как залез наверх, он быстро и ловко спустился обратно. Бросив доску на асфальт, он вскочил на нее и сделал классный разгон, помчавшись со двора. На выезде наперерез выскочила ничья собака. Можно было, конечно, заорать, чтобы зверюга шарахнулась в сторону. Но пусть так делают какие-нибудь лоховые доскеры, а не он, Мишка. Недаром он так упорно отрабатывал "щелчок". Хвост доски ударил по асфальту, Мишка взлетел над не успевшей испугаться собакой и приземлился уже в переулке. Заложив вираж, он помчался дальше вниз.

Проехав часть пути, он глянул назад — и сердце у него дернулось: следом из-за дома вылетели две серебряные птицы. Может их было даже больше, но Мишка не рисковал слишком много вертеть головой, а то запросто может получиться приемчик, когда ты в воздухе кверху ногами и без доски.

Впереди стремительно приближался угол, за которым поперек лежал другой переулок. Сзади не менее стремительно приближались вражеские самолеты. Мишка помчался по дуге, уходя за угол, а перед бордюрным камнем снова взлетел в воздух и сделал блант, то есть, приземлился на задние колеса и киктурном заставил доску завертеться, словно укрощал дикого мустанга. Погасив таким образом скорость, он соскочил с доски и выхватил из одного кармана рогатку, а из другого шарики.

— Заряжай! — скомандовал он сам себе, зарядил и растянул резину почти до уха.

Первый самолет вылетел прямо на Мишку и взмыл вверх. Другой вильнул в сторону, показав серебристое брюхо, и тут Мишка отпустил резину. По самолету словно ударили палкой. Он закувыркался, закувыркался… Мишка, разинув рот, проследил эти кувырки до самого конца, когда самолет исчез в мусорном баке, откуда рвануло пламя и повалил огромный дым.

Впрочем, грозное жужжание над головой тут же заставило Мишку опомниться. Он мигом снова оседлал доску и рванул дальше, к спасительным воротам.

Злобный свист висел над самой головой.

— Запарили, блин! — пробурчал Мишка.

Чтобы сбить врага с толку, он стал финтить: прыгал и отчаянно вертелся в воздухе, даже сделал бигспин, то есть крутанулся на полный оборот.

Уклон впереди кончался и начиналась ровная улица, а до спасительных ворот еще было далековато. "Эх, пропал!" — подумал Мишка.

В этот момент из-за угла впереди появилось что-то длинное и темное. Мишка знал, что на его пути нет ни камней, ни обломков досок, ни других вредных предметов, которые он лично старательно убрал. Но от глупых взрослых, как известно, не убережешься. Появившийся взрослый явно не понимал, что ему нужно срочно отпрыгнуть в сторону. Или в крайнем случае присесть — тогда бы Мишка влегкую перепрыгнул через него. Но дурацкий мужик растопырился на месте и таращился на всю ту суету, которая надвигалась на него со скоростью ветра.

— А-а!.. — заорал Мишка. "Ну и растелёпа!" — успел подумать он.

— Теперь самое главное! — сказал Алексей и прошелестел Лизе в ухо:-Логово злодея!

У девушки по спине побежали прохладные паучки. Комов некоторое время изучал набросанный на бумажке план, а потом сказал:

— Угадай, какую роль в этом оркестре Арнольд Андреевич выбрал для себя?

— Догадываюсь, что не самую последнюю. Какой инструмент в оркестре самый главный?

— Дирижер.

— Тогда я думаю, что он выбрал дирижера.

— Правильно, — сказал Комов и немного грустно почесал за ухом. — Боюсь, что здесь нам придется тяжело.

— Почему?

— Потому что дирижеров жутко много и я их помню не очень хорошо. Да и многие композиторы тоже выступали как дирижеры… Дорого я дал бы сейчас за энциклопедический словарь или учебник по истории музыки!.. — Комов начал бормотать:-Мозель, Рихтер, Ламурё… Одних корифеев советского времени три десятка наберется… Как понять, кто нашему гению больше по душе: Темирканов или Светланов?..

— Надо таких, с которыми связано что-то необычное.

— Таких нет, — уныло сказал Комов. — Хотя… Мозель впервые взял в руки палочку… а Вагнер первый встал к публике задом… Но это всё равно как-то мелко! Мелко!.. — он закрыл глаза, очевидно, вызывая в памяти образ профессора Цаплина. Когда он через несколько секунд открыл их, Лиза поняла: осенило!

— Большой состав современного симфонического оркестра начался с девятой симфонии — чьей?

— Чьей? — прошептала Лиза, округлив глаза и чувствуя, как сердце заколотилось сильнее, чем нужно.

— Бет-хо-ве-на! — драматическим голосом произнес Комов. — Вот это ложится на Цаплина: он — и Бетховен!

— Ложится, — согласилась Лиза. — Говорят, Бетховен тоже был псих.

Комов хмыкнул, но проглотил без комментариев эту цитату из Лизиной Бетховениады.

— Ну что, попробуем?

— А если он — там? — испугалась Лиза.

— Он должен быть на параде.

— А его мыши?

— Вряд ли он позволяет им рыться в своих вещах. Кроме того, мы, как его гости, сами сейчас под охраной хвостатой гвардии.

— Ты всё-таки поосторожней, — попросила Лиза. — Чуть что — поднимай руки. Обещаешь?

Комов пообещал. И снова вышел.

Прошло несколько томительных минут, во время которых Лиза вся испереживалась. Наконец Алексей появился снова.

— Дверь открылась. Всё тихо.

Лизу эти хорошие известия только испугали.

— Может не надо было туда лазить? Ушли бы просто домой через эти… барабаны.

— Если куда и надо лазить, то именно туда, — сказал Комов. — Я сейчас еще раз пойду, чтобы всё осмотреть, пока хозяина нет дома.

— А вдруг он забрал самое важное в Кремль?

— Разве ты не помнишь, как он сказал, что всю информацию хранит в нескольких местах? К тому же здесь у него пока еще самая надежная нора…

— А как же я?

— Тебе придется побыть одной. Ровно через час я снова буду здесь.

Мишка сделал отчаянный бэйл, то есть отбросил в полете доску, приземлился на ноги, пробежал два шага и с размаху влетел в живот глупому чуваку. Чувак скорчился, попятился, но не упал. Упал только Мишка. После чего длинные крепкие пальцы ухватили его за воротник, подняли — и Мишка наконец рассмотрел растелёпу: седого пожилого дядьку, одетого, как ему показалось, во что-то военное, но без погон и фуражки.

Из-за неожиданного столкновения Мишка на короткое время забыл про преследующие его самолеты, а когда вспомнил и завертел головой, то никаких самолетов не увидел. Испугались они этого дядьки, что ли? Мишка не знал, что фамилия дядьки была Цаплин. Арнольд Андреевич уже целый час гулял по улицам. С непривычки (после сидения по подвалам) его лицо горело от свежего ветра и немного кружилась голова.

Но еще больше поразился Мишка, когда, наклонившись поближе и хорошенько разглядев его, дядька покачал головой и сказал:

— Ай-яй-яй! Нехорошо, Миша!

При этих словах, скажу я вам, Мишка разинул глаза так широко, как уже давно этого не делал.

— Вы откуда знаете, как меня зовут?

Незнакомец ухватил Мишку за руку.

— Пойдешь со мной — узнаешь. Я покажу тебе много интересного.

"Ударю его доской, вырвусь и убегу!" — решил Мишка.

Но любопытство тут же вмешалось и отсоветовало так поступать.

"Ладно! Убежать всегда успею".

— Дай только скейт возьму, — сказал он странному человеку.

Он подхватил доску подмышку и снова завертел головой.

— Ты не видел тех, что за мной летели?

— То, что ты сделал — нехорошо, — сказал дядька и снова взял Мишку за руку, увлекая его за собой вдоль по улице. — Хулиганство, Миша, — это плебейство…

"Вот зануда! Всё-таки надо сбежать", — подумал Мишка.

— …Впрочем, ты сам всё поймешь после того, как увидишь то, что я хочу тебе показать.

"Ладно, посмотрим пока", — решил Мишка.

С одной улицы они вышли на другую, но ни людей ни машин на ней тоже не было.

— Знаешь, Миша, я люблю ходить пешком по этому городу, но долгое время мне этого не удавалось сделать.

— Болел, что ли? — догадался Мишка.

— Нет, не болел… Был занят, скажем так.

— Подумаешь! — сказал Мишка. — Я тоже занят, но на доске каждый день гоняю. Сегодня классно, машин нет, даже человечка — ни одного… кроме нас, — поправился он.

Послышалось легкое жужжание, и над крышами мелькнули опасные черные точки. Мишка громко задышал и дернулся, но спутник удержал его.

— Не надо бояться, Миша. Со мной ничего не бойся.

Он посмотрел на Мишку, а Мишка — на него и пошел дальше, чувствуя, как колотится сердце от предчувствия чего-то необыкновенного и грандиозного. Может быть даже более грандиозного, чем целый день в парке аттракционов с заходом в шатер "Мороженое".

— А куда мы идем?

— Вон, видишь звезды на башнях? Туда мы и идем. Кстати, меня зовут Арнольд Андреевич… впрочем, это для тебя очень сложно. Пусть будет просто — Андреевич.

Мишка понемногу начал понимать, куда делись самолеты, и почему так пусто на улице, по которой они шли, и на которой уж наверное обычно было людно и машинно.

— Ты главный что ли у них? — спросил он.

— А ты хочешь быть главным?

— С чего это? — удивился Мишка.

— Правильно, — одобрил профессор. — "Главный" — куцее наивное понятие, рожденное жалкими человеческими амбициями. Надо быть не главным — надо быть всем.

— Всем — кем?

— Просто: всем.

"Чего он глупости болтает? — подумал Мишка. — В школе, наверное, одни двойки сшибал".

Впереди уже открылись кремлевские зубцы с несколькими башнями.

— Хочешь, зайдем в Кремль? — предложил профессор Мишке.

— А чего я там не видел? — на всякий случай сказал тот.

— Отлично, Миша. Пойдем лучше по территории, не запачканной человеческой нечистоплотностью.

Мишка понял: в Кремле давно не убирали, и потому там очень грязно.

— А ты все-таки скажи, откуда знаешь, как меня зовут? — снова спросил он. Очень его интересовала эта загадка.

Странный дядька засмеялся, будто Мишка сказал что-то смешное.

— Я знаю даже как зовут твою маму: Елизаветой.

— Ну да, — сказал Мишка. — Лизой.

— А папу — Алексеем.

— Да он не папа мне.

— Не папа?

— Ну, вроде, — сказал Мишка. — Может когда-нибудь станет папой.

— А он тебе нравится?

— Ну да… — протянул Мишка. — Ничего так… — и задал вполне законный вопрос:-А ты знаешь, где они?

— Они у меня в гостях.

— И мы к ним идем?

— Нет. Сначала мы пойдем на Красную площадь.

— Зачем, Андреич?

Цаплин улыбнулся, услышав "Андреича". Он даже остановился, правда — всего лишь на секунду, и тут же они пошли дальше, пересекая широкое мощенное камнем пространство, на другом берегу которого за редкими осенними деревьями уже во весь размах высился багровый Кремль.

— Я о тебе думал, Миша. Я знал, что ты есть. И я хотел, чтобы мы с тобой вот так встретились и запросто поговорили.

— Давай поговорим, — согласился Мишка. — А о чем?

— Сейчас ты кое-что увидишь, — продолжал Цаплин, не отвечая на Мишкин вопрос, — и многое поймешь.

Они вышли на Красную площадь. Ничего такого на ней — обещанного супер-пупер необычного — не было. "Сколько еще идти-то, чтобы увидеть, что ты обещал?" — хотел спросить Мишка, но вдруг увидел, присвистнул и невольно прижался к Андреичу. Громадное пространство площади было покрыто слегка шевелящимся ковром. Тысячами… сотнями тысяч мышей. Не видно было ни глаз, ни хвостов — сплошное плюшевое покрывало. Только у тех, что находились совсем близко, можно было различить блестящие бусинки на мордах и, если приглядеться — мелькающие пятнышки носов.

— Ну и фашистов! А они на нас не нападут?

Профессор опять засмеялся — счастливо и загадочно.

— Увидишь.

Когда фигура Цаплина возникла над горизонтом площади, ковер заволновался и превратился в колеблемое ветром озеро. Мишка покрепче прижимал к себе доску и старался не отставать от Андреича. Они прошли мимо каменных трибун и блестящего гранитного бока Мавзолея и стали подниматься по зажатой между стен лестнице. На середине восхождения профессор остановился, чтобы сказать:

— Наступает важный момент для тебя, Миша. Ты должен понять, что поступил сегодня неправильно и постараться искупить свою вину.

Мишка насупился и промолчал.

Преодолев оставшиеся ступени, они очутились на длинной лоджии, как у тетки Софьи, но шире и больше, и Мишка понял, что это то самое место на Мавзолее, которое он видел в телевизоре. Важное место.

Как только они с Адреичем появились на важном месте (точнее, как только появился профессор, поскольку Мишкина голова едва торчала над парапетом), над расстилающейся перед Мавзолеем площадью возник звук — тонкий писк, постепенно растущий и в конце концов перешедший в пронзительную органную ноту.

Профессор поднял руку и некоторое время так стоял, приветствуя бесконечный писк, а Мишка с удивлением обнаружил, что мыши расположились на площади не кучей, как кому хочется, а ровными квадратами, будто нарезанный пирог.

Когда писк начал утихать, послышалось стрекотание, и Мишка — в который уже раз за этот день — опасливо напрягся: прямо на них с Андреичем неслись несколько мышиных вертолетов. Профессор, однако, никакого беспокойства не проявил, был невозмутим, как школьный завуч Иван Николаевич, и Мишка его зауважал.

Вертолеты облетели седой Цаплинский ежик и приземлились на гладкий гранит парапета. Стрекотание смолкло. Винты еще продолжали вращаться, когда из прилетевших машин выбрались несколько мышей — штук десять — и направились к профессору и Мишке. Вряд ли мы узнали бы среди них генерала Тиуи, хотя, разумеется, он тоже там был.

— Познакомься, Миша. Это командующие сегодняшним парадом. У них не очень благозвучные имена, поэтому я называю их по-своему: генерал Наполеон, генерал Бисмарк, генерал Сталин…

Гости отдавали честь и пищали что-то бодрое. Переводчики кричали в мегафоны перевод, но очумелый Мишка не мог уловить слов.

— Вот это крутая шайба! Значит, ты, Андреич, над ними действительно самый главный, да?

Профессор Цаплин погрозил ему пальцем:

— Ай-яй-яй! Опять это дрянное слово!

— А как же? — спросил Мишка, нахмурясь. — Ты ведь начальник?

— Начальники — они.

— Значит, ты — президент или король?

— Я выше всех президентов.

— Такого слова нет, — заявил Мишка.

— Возможно, Миша. Ну и пускай его нет, правда? Тогда мы его придумаем, а? — глаза Андреича засветились добрым сказочным светом и завороженный Мишка кивнул.

— Э, нет! — тут же сказал Цаплин, подмигнув. — Такое слово уже есть. Это талант! Гений! Будь гением — и покажи всем свиньям, которые презирают талант… Ты им покажешь?

— Покажу, — кивнул Мишка, чтобы не обижать Андреича.

Тот наклонился к мышам и что-то негромко сказал. Через минуту появился человек со стулом в руках, казавшийся удивительно лишним в этой обстановке. Впрочем, он тут же исчез, как только поставил стул.

Профессор наклонился, поднял Мишку и взгромоздил прямо с грязными ногами (вот бы тетки посмотрели!) на принесенный стул У Мишки захватило дыхание оттого, что площадь перед ним как будто раздвинулась. Маленькое сердце забилось чаще чем положено. Мишка почувствовал, будто отрывается от земли и пошатнулся, но рука Андреича держала его крепко.

На клеточках с буквами Комов набрал: Б-Е-Т-Х-О-В-Е-Н, открыл дверь и осторожной рыбой проскользнул внутрь Цаплинских апартаментов. Настороженная тишина и хмурая темнота встретили его неласково. Пошарив по стенам, он нашел выключатель. Со светом окружающий мир стал веселей. Желтоватый неон осветил знакомые длинные столы и колдовской пейзаж на них из таинственных приборов и разной научной химии. Методично, словно муравей, Комов принялся обшаривать логово профессора. Он делал то, что было его профессиональным занятием: искал информацию. Рабочие записи, интимные дневники, телефонные книжки, фотографии в коробке из-под печенья, магнитофонные кассеты, книги с пометками на полях, дискеты, обрывки газет с наспех записанными адресами, пожелтевшие от времени конверты и компакт-диски. Скоро он понял, что пришел в это таинственное обиталище не зря. Там и тут островками на столах и плотными слитками в выдвижных ящиках лежали исписанные неряшливым профессорским почерком тетради, бумаги, блокноты. Россыпь дискет и компакт-дисков дразнила Алексея и подговаривала аккуратно собрать их и унести прочь.

Следователь впал в азарт. Ему хотелось всё узнать о профессоре Цаплине. С самого начала. Держать секреты его жизни в ладонях. Прочитать его душу и найти сокровенные ниточки, которые управляют ее порывами. Короче, Комов хотел досконально знать всю ту историю, на орбите которой теперь вращались его и Лизина судьбы.

Он аккуратно перебрал тетради, пока не нашел ту, что искал — с "№ 1", написанным фломастером на обложке.

Комов открыл первую страницу и начал читать:

"Никогда не думал, что стану вести дневник. Это удел либо слабых, либо болезненно тщеславных людей. Но оказывается, существует третья категория: людей, не понятых эпохой, ушедших вперед дальше других. Тогда дневник — единственный способ сохранить знания для грядущих поколений… но — каких поколений?.."

Комов перевернул сразу несколько листов.

"…Он обозвал нас мышами. Думал, что оскорбляет. Но, как говорит один из героев Булгакова, "я лично не вижу ничего дурного в этом животном, чтобы обижаться на это слово". Правда, это относилось к собаке… А мыши… Как только он сказал это — сразу молния, озарение!.. Сначала мне показалось: отняли всё: наш Институт, лабораторию, возможность заниматься наукой, а, следовательно, — жить… Но потом я понял: не-ет! есть вещи, которые нельзя отнять! Никакая бритая пучеглазая шпана, никакой бюрократ с лягушачьей кровью не смогут задушить идею, отобрать и сунуть к себе в карман чужой талант! Не выйдет, господа плоские материалисты!.. Первые наброски великого озарения я сделал на файле idea директории raznoe на диске D".

"Уже теплее", — подумал Комов, пролистывая наугад дальше.

"Вчера умер великий артист К. Может и хорошо, потому что он остался в той моей жизни. Перед Домом Кино собралась огромная очередь живых к мертвому, над которой висело гнетущее молчание. Людей пришло больше, чем рассчитывали организаторы, поэтому впустили раньше. "Закрывай! Закрывай!" — волновались милиционеры за моей спиной.

Из динамиков лилась грустная музыка. Туда-сюда пробегали солдаты в парадной форме. У лестницы стояла бабушка и с ровной дикцией автомата повторяла: "Проходите, проходите, пожалуйста. Здесь очень узкая лестница. Здравствуйте, Степан Парфенович, здравствуйте, Мария Евдокимовна… Не задерживайтесь, проходите…"

Милиция была отменно вежлива. Вдруг послышался резкий треск рации: "124-й, ответьте!"

Кто-то нечаянно толкнул траурный портрет, и он начал падать. Хорошо, фотограф успел подхватить.

Стали произносить речи, щеголяя друг перед другом умением нагромоздить как можно больше банальностей. Потом пошли прощаться к гробу. Мир из траурной церемонии снова превратился в очередь. В конце концов в голове завертелась одна мысль: быстрее бы!.. О, человечество!.."

"Я был неправ. Идее чуть не дали по морде. Когда бандит открыл дверь моей машины, я понял, что чувствует килька, когда консервный нож взрезает банку. Они забрали документы и права. Ничего страшного, квартира всё равно уже продана. Теперь меня даже с милицией не найдешь. (Комов хмыкнул) Они также забрали моих мышей, ублюдки! Хорошо, что я успел перевезти все приборы, со мной были только пробирки и мензурки. Хорошо также, что другая клетка была слишком большая, и я решил возить зверьков в маленькой, по частям. Но всё равно обидно, поскольку захваченные зверьки уже делали большие успехи и среди них было несколько очень талантливых, которых я искренне полюбил. Обидно, если их просто утопят…

Признаюсь — я растерялся и не записал номер их машины, а то бы имена этих мерзавцев дополнили список других, которые будут наказаны. Разумеется, этот список возглавляет корыстолюбивый бюрократ, наш бывший директор Прыгунов и его друзья из бандитского истеблишмента, угробившие Институт…"

Комов посмотрел на дату и покачал головой. Та самая. Горький запах гари в обугленной квартире Мотни… книга Вагнера ночью в милицейских "Жигулях"… Первая тетрадь дневников профессора Цаплина закончилась. Алексей взял вторую и устроился поудобнее.

Самолеты уже пролетели. Сначала они мчались целой кучей, а потом несколько штук отделились от остальных и принялись выделывать такие фортели, что у Мишки вспотели ладони от волнения за маленьких пилотов.

Профессор посмотрел на его приоткрытый рот, а потом, наклонившись, негромко спросил:

— Нравится?

— От самолетиков этих реально прусь! — подтвердил Мишка.

— Значит, признаешь, что поступил неправильно? Не будешь больше так делать?

— Ладно, мне не в лом, — великодушно согласился Мишка, будучи в восторге от зрелища.

Накувыркавшись в воздухе, самолеты улетели. Мышиный ковер на площади зашевелился. В центре сложился замысловатый узор, там вдруг всё пришло в движение, взлетели звездочки ракет, захлопали взрывы, рождая клочья серого дыма. Генералы возбужденно запищали.

— Это что, Андреич?

— Разве ты не видел парадов? Это отряды особого назначения. Они показывают свое умение.

— Можно я сгоняю — поближе посмотрю? Отсюда не видать.

— Конечно можно.

С трибуны Мавзолея профессор Цаплин видел, как фигурка в мешковатой оранжевой курточке появилась внизу на площади, как перед ней расступалось серое поле, освобождая серую брусчатку. Дойдя до бойцов, понарошку изображающих бой, Мишка встал на четвереньки и долго разглядывал происходящее. Назад он вернулся счастливый.

— Супер-пупер, Андреич! Круче, чем любые мультики!

Он показал генералам большой палец и взобрался обратно на стул.

Внизу снова двинулись серые ряды. Профессор поднял сжатый кулак.

— Именем природы!

Площадь ответила возбужденным писком.

Тогда Мишка тоже поднял кулак — и крикнул:

— Именем природы!

И снова писклявое эхо взлетело над площадью и долго летало между обступившими ее стенами.

"…Серый вечер. Казалось, что сумерки глушат все звуки. Красная площадь словно вымерла. Редкие прохожие мелькали размытыми силуэтами на фоне ГУМа. Всё напоминало скверную, неумело нарисованную картинку.

Я пошел вдоль по Моховой. Падал редкий снег. Ломоносов собрался обедать и положил накрахмаленную салфетку на колени. Холодный пронзительный ветер дул навстречу, словно заставляя свернуть с пути. Страшно быть маленьким человечком, у которого нет защиты: ни денег, ни нужных знакомств, ни пистолета… Я бы сошел с ума, если бы не мои мыши.

Прогресс у них идет быстро, быстрее, чем я предполагал. Механические дамские часики со снятой крышкой привели их в такой же восторг, как ружье — дикарей в какой-нибудь Полинезии. Толкались, трогали колесики и пищали, пищали… Кажется, я пропустил момент, когда у них появились навыки речи…"

"…Судьба или человек — кто возьмет верх?"

"Теперь дело пойдет быстрее, скоро у меня будет всё!"

"Звонила Е.Н. Спрашивала, куда я пропал, и когда мы снова увидимся. Так и подмывало процитировать ей из писем Моцарта: "Бог дал мне талант не для того, чтобы я его убил на женщину".

"Без особого труда разместили заказы у того же племени, что уничтожило наш Институт. Никто будто бы не замечает довольно странную номенклатуру изделий и настораживающий характер чертежей. Лишь бы вовремя были заплачены деньги. О, продажный мир homo sapiens'ов!"

"Сегодня основана Академия. Я выбрал для ее размещения подвалы Университета (старого, на Моховой), это так символично!.. Трагически не хватает рабочих, инженеров и солдат. Пришлось создать команды по отлову диких мышат. Срочно разрабатываю новый тип белка, ускоряющий процессы преобразований в высшей нервной системе. Подробности в файле uskorenie в директории pobeda_geniya на диске C…"

"Развитие цивилизации всегда требовало жертв. Разве не было людей, которым на заре воздухоплавания на голову падал мешок с балластом?.."

Комов посмотрел на часы. Прошло уже пятьдесят минут. Жалко, что не удалось добраться до описания памятной встречи в "Модерн-опере"!..

Он быстро пролистал следующие тетради. Опять перечисления файлов-майлов… Без Лизы здесь будет трудновато разобраться… Точнее, весьма трудновато.

Комов вернулся через час, как и обещал.

— Ну как? Удачно?

— Даже слишком. Хорошо бы пожить здесь еще. Хотя, тут столько интересного, что и месяца будет мало. Кроме того, придется в следующий раз взять тебя с собой. Нужен твой светлый компьютерный ум.

— А я думала — на стреме стоять!

— Я держал его секреты в этих руках, — сказал Алексей, показывая руки, в которых он держал секреты. — Но самые большие сокровища зарыты в компьютерах. Там — всё!

— Что же нам теперь делать?

— Продержаться здесь до тех пор, пока не узнаем, что надо. Сначала разведаем, что происходит наверху. Пойду схожу на волю — куплю газету.

— Ты думаешь, там всё еще выходят газеты?

— Газеты, милая, выходят всегда.

— До свидания, господа генералы, — сказал Мишка; ему уже как-то забылось, что совсем недавно он называл их фашистами. — Классные у вас бойцы. Жалко, что мелковаты.

Господа генералы попискивали и, как показалось Мишке, радовались его словам.

От Красной площади они с Андреичем шли уже как заправские друзья. На этот раз идти оказалось недолго. Зайдя через подворотню в первый же двор на Тверской, они подошли к двери в подвальчик с надписью "Короба и мусор не сваливать!". Кроме того, на дверь был наклеен яркий ярлык "Охраняется милицией" и еще один — изображающий голубой земной шар, на котором алела буква Ц.

— Это здесь что ли они? — с сомнением спросил Мишка.

— Кто?

— Мама с Алексеем.

— Это вход в мир, где я был вынужден скрываться. Дальше мы отправимся под землей.

— А на доске там можно гонять?

— Боюсь, что нет, — сказал Цаплин. — Но это легко исправить. Выходи, когда захочешь, наружу и гоняй, где хочешь. Только запомни этот знак с земным шаром, Он обозначает места, где мое подземелье сообщается с поверхностью. Видишь кодовый замок? Нажми цифры 18–17 — и всюду войдешь внутрь. Запомнил? 18–17. Это номер моей машины. Однажды я ехал на ней… ехал себе спокойно… никому не мешал… Впрочем, об этом еще снимут кино и напишут романы… Пошли!

Мишка протянул ему руку. Цаплин открыл дверь, и они вошли внутрь. Точь-в-точь дед с внуком, решил бы любой, увидев их со стороны.

— Эй, браток! — окликнул Комова отсыревший голос.

Трое вдруг оказались совсем рядом. Вроде совсем разные: один высокий и худой как инопланетянин, у другого рожа сплющенная, словно в испорченном телевизоре, третий вообще страшный, с синевой вокруг глаз и вокруг губ. И в то же время все трое чем-то похожи, будто родственники. С первого взгляда ясно: слизь наркушная, копоть ядовитая. Родственнички по разбою.

— Сдергивай прикид, хорошим людям на косячок не хватает.

Алексей задним числом пожалел, что пистолет полковника Сергея Петровича остался в брошенных "Жигулях". Но, как говорят спортивные комментаторы, момент уже исчерпан.

Оттягивая время, он забормотал:

— Ну что вы, ребята! Вот деньги есть…

— Да кому сейчас нужны твои гребаные деньги!

— Может все-таки деньги возьмете?

Комов прикидывал, как удрать. Но уж больно тесно обступила его троица. И очень хотелось им поскорее замастырить.

Хек! — почувствовал он удар, от которого мир перекувырнулся в глазах. Ожидавший чего-то подобного Алексей всё же ухитрился остаться на ногах и с тоской понял, что следующий удар он, считай, уже пропустил, и этот-то его, уж точно, свалит. Но удара не было, а в ушах завибрировал свист, будто рядом плясала рассерженная змея. Когда Комов пришел в себя, он увидел, что разбойники уставились куда-то вверх. Потом их головы стали поворачиваться, словно локаторы, взгляды поехали вниз — и вдруг почти перед самым Комовским носом и их носами пролетела серебряная птица, сопровождаемая набором звуков хорошего пылесоса. Комов не успел догадаться, что происходит, как птица развернулась и стремительно пронеслась над головой придурка, который ударил — того, что с темными впадинами вместо глаз. Тонкий белый след, похожий на лохматую нитку, отделился от птицы и дотянулся до уха, слегка прикрытого занавеской из сальных волос. Владелец уха успел приоткрыть рот и произнести звук, который обычно сопутствует внезапно застрявшей в горле рыбьей кости. После этого раздался негромкий хлопок, как будто кто-то сказал: "Пффф!". Из ушей наркушки брызнули струйки непонятного цвета, а кожа на лбу лопнула, и из трещины на незакрывающийся глаз хлынула кровь.

Крик "Делай ноги, Клещ!" еще висел в воздухе, а оба соратника рухнувшего к ногам Комова придурка уже испарились. Птица пронеслась еще раз — теперь над Алексеем — и из нее выпорхнуло несколько маленьких бумажек, закувыркавшихся в воздухе. Алексей поймал одну и не без напряжения прочитал крохотные буквы, сообщившие со знакомым акцентом: "Вам гарантия закона и порядка с нами". Комов в задумчивости посмотрел на бесформенную кучу, только что пытавшуюся его ограбить, а не исключено, что и убить. Он испытывал очень разные чувства. С одной стороны, на его глазах произошел чистой воды самосуд (статья 105, пункт 2ж или 2л). А с другой, Алексей ощутил непонятную… да почему же, черт возьми, непонятную? вполне понятную симпатию к маленькому пилоту и к лапкам, которые собрали замечательный стремительный самолет.

Шут с ними, с газетами! Слегка пошатываясь он побрел обратно в Цаплинские подвалы.

— Хорошо, что мне засандалили не по лицу. А то как бы удалось объяснить Арнольду Андреевичу, откуда взялся фингал?

Комов пижонил, посмеиваясь над своим приключением, и поддразнивал Лизу, сокрушаясь, что не купил газету:

— Может, заодно тех двоих, что сбежали, нашел бы где-нибудь и накостылял…

— Какие вы все дураки! — в конце концов сказала Лиза.

— Кто — мы?

— Существа мужского рода. Если даже ты не можешь два шага по улице пройти без приключений, то за Мишку прямо страшно делается. Ты себе не представляешь, что он может отмочить! Тетки его не удержат!..

— Не волнуйся, некоторое время удержат! — попытался успокоить ее Алексей, сам, впрочем, не очень веривший в силы теток. — К тому же, я на своей шкуре убедился, что хвостатые следят за порядком.

— Это они тебя охраняли! Ты ведь у нас уже не следователь, а вроде как мышиный сенатор! — заявила Лиза.

Как всякая женщина, она умножала и делила, не задумываясь.

— Не помню, чтобы меня кто-нибудь выдвигал в сенаторы. Хотя и удивительно, что я не был застрелен при попытке бегства из Цаплинских подвалов! — отбивался Комов.

Надо сказать, что Алексей и сам беспокоился о Мишке. Поэтому он сказал:

— Как только Цаплин вернется, попрошу его доставить Мишку сюда.

— Правда? — спросила Лиза. — Ты правда этого хочешь?

Комов развел руками и уже открыл было рот, чтобы сказать самые убедительные слова, но его опередил стук в дверь, после чего сквозь толстый металл пробился бодрый голос Цаплина:

— Вот и мы! Открывайте!

— "Вот и мы, Арнольд Первый!" — вполголоса передразнил Комов, отрываясь от стула.

— Не забудь: ты хотел сказать ему про Мишку! — напомнила вслед Лиза.

Алексей распахнул тяжелую дверь и еще раз убедился в том, что этот мир в значительной степени сотворен для того, чтобы поиздеваться над следователями.

— Ну и подарочек! — сказал он с туповатым удивлением. — Ты откуда здесь, Мишка? Мы о тебе только что вспоминали!

— Мы с Михаилом только что с парада, — сказал Цаплин, входя. — Очень неплохое получилось мероприятие.

— Верно! Сто болтов! — подтвердил Мишка. — Любой цирк байда против этих чумриков!

Услышав радостное Лизино кудахтанье, он упреждающе выставил вперед ладонь, чтобы не дать испортить такой замечательный день:

— Мам, не парься! Я сам разденусь и умоюсь!

— Ну, как отдохнули? — спросил Арнольд Андреевич, обращаясь исключительно к Комову, поскольку все Лизины чувства, кроме одного, были временно парализованы появлением Мишки. — Наслаждались покоем? Развлекались музыкальными воспоминаниями?

Комову показалось, что в Цаплинском вопросе затаилась непонятная усмешка.

— Какими еще музыкальными воспоминаниями?

— Я всегда считал, что вы знаток и ценитель музыки. Разве не так?

И снова Комову почудился недосказанный тайный смысл.

— Вы на что-то намекаете? — внутренне напрягшись, спросил он.

Цаплин развел руками.

— Разве только на то, что хочу пригласить всех вас пообедать со мной и послушать хорошую музыку!

38

"Миш-ша, Миш-ша!.."- звал странный шепелявый голосок.

Мишка разогнался на доске и взлетел с обрыва. Далеко-далеко внизу синело море, он летел так быстро, что захватывало дух. Но голос не отставал:

"Миш-ша!.."

Внезапно небо пропало, вместо него вокруг была темнота, только голос не исчез — он всё так же то ли пищал, то ли шипел:

"Миш-ша!.."

— Это кто тут? — напрягшись, спросил Мишка. Очень хотелось спать, сон такой был классный.

Но этот всё шипел:

— Миш-ша…

— Что? — спросил Мишка.

— Есть важный разговор, — ответил попискивающий голос.

— Вы что ли привидения?

Голос на некоторое время замолчал, потом сказал:

— Включи тихонечко свет.

Довольно жестокая просьба посреди ночи, не правда ли? При мысли о том, что придется высунуть хотя бы палец из-под одеяла, Мишка поежился. Но привидение настаивало:

— Включи!

Собрав сонную волю, Мишка выпростался из-под одеяла и, прыгая босыми ногами по холодному полу (противней этого, как известно, нет почти ничего на свете), добрался до выключателя и ослепил себя электрическим светом.

Когда глаза удалось открыть и в них перестали извиваться зеленые червячки, Мишка увидел на тумбочке возле кровати небольшую кодлушку мышей. Один из них поднял мегафон, и тот же голос, который был в темноте, сказал:

— Разговор, Миша.

— Какой еще разговор? — сказал Мишка, залезая обратно в постель.

Гости попищали между собой.

— Вчера из-за тебя погиб пилот Ипи, орденоносец, отец пятидесяти шести детей.

— Военные пилоты часто гибнут, — сказал Мишка, догадываясь, куда грозит свернуть разговор. — На то и война.

— Не очень так. Мы считаем, что ты виноват, и намерены тебя судить.

— Ну и судите. Он за мной гнался, а мне что делать? А если бы он в меня ракетой запулил?

— Запулил в него ты. Тебя можно судить по статьям за терроризм, убийство и порчу военного имущества.

— Да я сам вас буду судить! — в запальчивости сказал Мишка.

— Приговор может быть серьезным…

— Я сам вас к такому серьезному присужу, что не обрадуетесь!

— …вплоть до смертной казни.

— Вы… меня? — сказал Мишка. — Андреич с вами знаете, что сделает? Самое страшное, что умеет!

— Однако ты можешь искупить свою вину.

— Деньги отдать? — догадался Мишка. — Ишь, какие ловкие!

— Ты должен пойти к профессору и передать наш ультиматум. Генерала Тиуи необходимо сместить. Профессор должен знать, что генерал ведет себя в последнее время преступно, на вашем языке: он стал козлом.

— А сами почему Андреичу не скажете? — спросил Мишка.

— У нас нет возможности его увидеть. Нас не подпускают.

— Не подпускают? А вы — силой пробейтесь, — посоветовал Мишка.

— В случае отказа тебя будут судить по всей строгости, — вместо спасибо за этот дельный совет сказал писклявый голос.

— А что, у него… этого летчика правда пятьдесят шесть детей? — спросил Мишка.

— Правда.

Мишка вздохнул.

— Я им потом что-нибудь куплю вкусное. Что они любят-то?

— Мы ждем, пока ты ответишь.

— Ладно, скажу я Андреичу. Повторите, чего там надо?

— Мы пойдем прямо сейчас.

— Прямо сейчас? Что я — на голову стукнутый? — фыркнув, сказал Мишка. — Сейчас спать надо.

— Надо прямо сейчас. Нет времени.

— Да ладно! — сказал Мишка. — Ночь ведь. Говорю вам: я спать хочу.

— Сейчас. Это очень важно. Потом будет поздно в любой момент.

Почему поздно будет именно потом, Мишка не понял. По его разумению, поздно было именно сейчас, ведь ночь глухая. Но он почувствовал потребность сделать мышам что-нибудь хорошее. Всё-таки надо же — пятьдесят шесть детей, оказывается, было у сбитого летчика. Как он их только всех по именам помнил?

— Прямо сейчас пойдем? — на всякий случай еще раз спросил он.

— Да.

Мишка еще раз вздохнул и окончательно вылез из-под одеяла. Напялив на себя всё, что положено, он заявил:

— Надо записку написать, чтобы не грузились: где я? и чтобы не искали. Ручки нет?

Сразу несколько мышей протянули ему нечто почти невидимое.

— Да ну вас с вашими булавками! — сказал Мишка. — Я по-своему.

Из кармана, где у него было немало всего, он вытащил коробок спичек, зажег целый пучок, потом задул и получившимися обугленными палочками изобразил на наволочке большими буквами:

"Не дрейфте. Я ушол к Андреичю…"

— Куда я ушел? — спросил он.

— В Кремль.

"…в Кремль", — дописал Мишка. Потом взял доску.

— Вот теперь попелёхали.

— Сначала положи руку на тумбочку.

Мишка положил. Двое мышей взобрались к нему на плечи и уцепились за воротник.

— Выходи в коридор.

Мишка вышел в коридор.

— Теперь иди направо, прямо к двери.

— Я эту дверь отпирать не умею, — предупредил Мишка.

— Она уже отперта.

Пройдя долгими, приглушенно-интимно освещенными коридорами, они вышли к лифту; потом долго ехали на какой-то подземной вагонетке, управляемой хмурым мужиком; наконец поднялись на самый верх и вышли в узкий московский переулок, стынущий на холодном ветерке под предутренним стальным небом. Как только в этом неласковом пейзаже появился Мишка, тут же, перебивая друг друга, застрекотали моторы, и совсем рядом в воздух поднялись несколько вертолетов, расчерчивая воздух тонкими лучами прожекторов. Мишка на всякий случай застыл на месте, но один из сидевших у него на плече сказал ему в ухо:

— Это наши.

— Куда дальше теперь? — спросил Мишка. — Где Кремль-то?

— Иди прямо, а потом скажем.

Сопровождаемый двумя вертолетами спереди и двумя сзади, Мишка направился туда, куда ему указывали провожатые. Когда впереди показались кремлевские стены, он услышал:

— Здесь мы уйдем. А ты иди к профессору. Помнишь, что надо сказать?

— А чего там помнить? Не арифметика с алгеброй!

Возле освещенной прожекторами Кутафьи-башни толпились мужики-охранники.

— Ты куда? — удивился один, когда Мишка подошел. — Ну-ка брысь!

— К Андреичу, — сказал Мишка.

— К какому Андреичу? Я т-тебе… — начал было мужик, но тут Мишка увидел у него на плече упитанную мышь, и эта мышь бесцеремонно ухватилась за мочку нависающего над ней уха и что-то пропищала.

— Погодь тут, — более приличным голосом сказал охранник и куда-то пошел.

Вскоре он появился, неся на плечах уже троих мышей.

— Поди сюда.

Мишка подошел.

Охранник подставил грубую квадратную ладонь к своему плечу, на которую, как на трап, сошли двое мышей и на этом трапе переехали на плечо к Мишке.

— Валяй, они проводят, — сказал охранник.

В Троицкие ворота въезжал грузовик; внутрь входили и наружу выходили люди, и у каждого на плече сидел маленький сопровождающий. Те, что ехали на Мишке, знай попискивали в рации, и Мишка без задержки проследовал через все посты. Увидев после брусчатки ровный асфальт, он сказал:

— Можно на доске поеду?

Хвостатым особистам такое предложение даже вроде бы понравилось, и когда Мишка помчался, они возбужденно загомонили, обмениваясь впечатлениями.

Проезжая мимо царь-пушки, к которой он был неравнодушен, Мишка сбавил ход, но потом полетел дальше без задержки, пока не прикатил с мышами к большим дверям со ступенями. Он не знал, что это место именовалось крыльцом Большого Кремлевского дворца, но понял, что двери важные.

— Это здесь теперь Андреич живет? — спросил он, когда провожатые изъявили желание, чтобы он опустил их на асфальт.

— Сейчас придет, — ответили ему. — Он уже знает.

И вправду — не прошло и пяти минут, как из красивых дверей вышел Цаплин.

— Миша, как я рад, что ты пришел! Заходи!

— Тяжеленная небось? — заметил Мишка, входя и косясь на распахнутую створку.

— Солидная, — поправил Цаплин. — Вот видишь, — сказал он, обводя рукой гулкий вестибюль, — когда-то здесь жили цари, президенты… Как переменчиво время… Впрочем, не это главное. Иди сюда, посмотри!

Он схватил Мишку за руку, и тому пришлось поторопиться вслед за Цаплинскими шагами в соседнюю комнату. Там царил почти что хаос. Тяжелые стулья на кривых золоченых ножках были небрежно сдвинуты к стене; в углу ненужной кучей лежали огромные часы с завитушками и несколько разноцветных ваз. Посередине комнаты из распотрошенного нутра ящиков лезла мягкая стружка, а вынутые из ее объятий предметы беспорядочно стояли на большом полированном столе.

— Извини за беспорядок, не успел еще обустроиться, — сказал Цаплин Мишке (тот кивнул, извиняя).-Открою тебе секрет: скоро здесь разместится возрожденный Институт генетики. Представляешь: институт на весь Кремль! В Большом дворце, будет дирекция, а во Дворце съездов — лаборатории. Отныне здесь будет царство гения!.. Понимаешь?

— А люди где? — спросил Мишка.

— Будут сначала, конечно, какие-то люди, — сказал Цаплин. — Ровно столько, сколько нужно… Видишь, я уже начал расставлять свои приборы. Здорово?

— Разве хорошо, что всё пусто? Что весь Кремль пустой?

Цаплин наклонился, и его глаза придвинулись близко-близко к Мишкиным:

— Хорошо!

— Почему?

— От людей только страдания, Миша. Государство, общество, человечество… — он неприятно засмеялся. — Не верь, когда тебе будут говорить эти глупые слова. Все… все сволочи. Че-ло-ве-чес-тво — какое отвратительное слово! Они — человечество, а я — профессор Цаплин!

Он притянул Мишку еще ближе к себе.

— Главное — будь талантом и покажи всем свиньям, которые презирают талант… Ты им покажешь?

— Покажу, — кивнул Мишка, чтобы уважить хозяина.

— Я тебе оставлю всё… весь мир. Хочешь?

Мишка оглядел кремлевские пустоты.

— Ладно. Оставляй.

"Приглашу чуфанов, погоняем тут…"

Он вдруг увидел, что в стеклянной банке на столе шевелится что-то многоногое и противное странного медового цвета.

— Что это у тебя за гадость?

Цаплин многозначительно усмехнулся.

— Это мое новое изобретение. Ты не видел настоящего живого скорпиона? — спросил он, спокойно открыл банку и сунул в нее палец.

— Живого такого не видел, — сознался Мишка, на всякий случай отступив подальше.

— Это не простой скорпион, — сказал Цаплин, наблюдая, как чудовище карабкается по его руке. — Твой папа сказал…

— Какой папа?

— Ах, да, он ведь не папа… Впрочем, неважно. Он сказал, что слышал музыку у моих мышей. Возможно, он ошибся… Надеюсь, что ошибся. Музыка, Миша, это тоска по богу. Отсюда недалеко до философии, религии, политики… коррупции, — с каждым словом голос Андреича становился все жестче. — Если это так — тогда вот эти существа заменят прежних и наведут порядок… Вы хорошо будете себя вести, правда? — спросил он, поднося скорпиона к лицу, и тот стал возбужденно щупать профессорские губы клешнями — словно целовал их.

Цаплину эти прикосновения были явно приятны.

— Брр! Ну и гадость! — сказал Мишка.

— Не надо так говорить, это представитель идеального общества.

— Да он даже разговаривать не умеет! Не то, что мышки!

— Неважно! — сказал профессор строго, словно учитель математики Гелий Львович. — Ты еще ничего не понимаешь!.. Впрочем, в твои годы я тоже был глупым…

— А зачем обзываться-то? — сказал Мишка. — Я тебя не обзываю! А еще идеальное общество строить хочешь!

— Да, да, ты прав, — согласился Цаплин. — Извини.

— Так что же ты — всех мышек хочешь укокошить? — теперь пришел Мишкин черед строго говорить с Андреичем.

— Что ты! Я пока не собираюсь этого делать.

— А то смотри! Они тебя сами съедят! — предупредил Мишка, которому стало обидно за мышей.

— Они? — Андреич отчего-то развеселился. — Пойдем, покажу тебе еще что-то!

Он поманил Мишку за собой, прошел одну за другой несколько комнат, распахивая двери, и остановился возле железного ящика.

— Вот. Я уже говорил твоему папе… нет-нет, просто Алексею, что вижу всю шахматную доску… Здесь внутри находится вещество, в котором живет вирус. Стоит ему вырваться наружу и забраться в мышь, как он сразу набрасывается на ДНК. Ее пружиночки для него — вкуснейшая, нежнейшая еда. Вроде пирожного…

— Мороженого, — поправил Мишка.

— Мороженого, — послушно повторил Андреич. — Он так и выискивает: где бы еще это лакомство найти? Откусывает от ДНК целые куски — и те в панике дают клеткам мозга сигнал к саморазрушению… А вот здесь, — Андреич показал на свою руку возле запястья, — у меня вшит приборчик… индикатор, который посылает сообщения этому ящику. Если мой пульс вдруг остановится или если я сам нажму на приборчик, где надо и как надо, — ящик услышит и выпустит вирус. И тогда все мыши, Михаил, если они вдруг перестанут меня слушаться, будут крепко наказаны… А замена им уже есть, ты видел.

— И все-все мышки погибнут? — спросил Мишка.

— Нет. Только мои, умные. Я всё же не Господь Бог, чтобы иметь право уничтожить сразу целый вид млекопитающих!

"Пинь! Пинь!" — заиграли на улице музыку молоточки.

— Что это? — удивленно выпрямился Цаплин.

— Где?

— Ты слышишь? Стреляют!

"Вот эти молоточки?" — хотел спросить Мишка, и в этот момент тоненько запело стекло, в которое будто ветер бросил несколько дробинок.

— Вовсю стреляют!

Цаплин бросился обратно через пустынные комнаты. Мишка, вскочив на доску, погнал за ним.

39

Когда оба они выскочили наружу, Мишка убедился, что Андреич угадал: вокруг пуляли вовсю. Вдобавок прямо у них над головой, сверкнув в лучах раннего солнца, стаей промчались мышиные самолеты, пустили куда-то вдаль ракеты, развернулись и пропали над крышей дворца. И со всех сторон всё били и били молоточки: "Памм!" — "Думм!".

— Ничего не понимаю! — сказал Цаплин. — Кто приказал пустить в дело артиллерию? По кому они стреляют? И почему мне не докладывают?

Тут Мишка вспомнил.

— Андреич, ты пожалуйста извини, из головы выпало. Меня ведь к тебе мыши послали. Они сказали, что им один генерал не нравится. Еще сказали, что может получиться большая драка, а чтобы ее не было, им надо с тобой поговорить.

— Это они тебе так сказали? Мои мыши? — спросил Андреич, будто не поверил.

— Ты что — думаешь, я вру?

— Да нет, я верю, верю… — пробормотал Цаплин.

— Смотри, танки! — сказал Мишка.

На асфальте перед Оружейной палатой появились быстро ползущие к Боровицким воротам черепашки, замелькали огоньки выстрелов из их игрушечных пушек. В ответ тут же повсюду вокруг выросли кустики взрывов.

— Они стреляют друг в друга! — сказал Андреич задыхающимся голосом, словно долго бежал. — Что это там на них болтается?

Он имел в виду желтые лоскуты, развевающиеся над танками.

— Флаги, наверное, — предположил Мишка.

— Флаги… флаги… красные, зеленые, звездно-полосатые… — забормотал Цаплин.

Он потрогал себя зачем-то за лоб, потом за грудь.

— Ты что, Андреич? — спросил Мишка. — Заболел?

— Флаги — это очень плохо, — сказал Цаплин тусклым голосом. — Флаги это тщеславие, коварство, заговоры и обман…

От крутящихся в высоте самолетов отделился один и помчался к земле. Другой помчался за ним.

— Смотри, Андреич, они прямо сюда шпарят! — обеспокоенно сказал Мишка.

Послышалось таканье пулемета, и передний стал выделывать кренделя, спасаясь от обстрела.

Цаплин вдруг ожил. Подняв в воздух руки, он бросился навстречу гоняющимся друг за другом самолетам с отчаянным криком:

— Прекратить! Сейчас же! Я запрещаю!

Ариозо матери, сказал бы Комов, будь он здесь. Но Мишка, разумеется, таких слов не знал.

Самолеты пронеслись у Цаплина над головой, обдав горячим ветром. Мишка увидел, что Андреич застыл и с удивлением разглядывает свою руку. Он подошел и присвистнул: по профессорскому пальцу стекала струйка крови.

— В тебя пуля попала, да? У меня платок есть, давай перевяжу.

Мишка достал платок и встряхнул с целью дезинцфекции.

— Как они могли! — почти простонал Цаплин.

— Они же случайно, Андреич! Закон знаешь: двое дерутся — третий не лезь!.. Смотри, как тебя прострочило! — Мишка увидел прошитый очередью рукав и отодвинул ткань, обнажив скрывающееся под ней Цаплинское запястье. — Вон куда тебе еще запулило!

Увидев две маленькие ранки, Андреич совсем стал серый.

— Да ты не бойся, видишь: даже крови почти нет! — стал успокаивать его Мишка. — Меня такие пустяки даже не напрягают: грязь слизнул, чтобы не нарывало — и забыл!

— Там индикатор!.. — сказал Цаплин, дыша еще тяжелее, чем прежде. — О котором я тебе говорил… Теперь из того ящика… Через три минуты и одну секунду… Беги скорее, ты успеешь!..

— А ты?

— Со мной что-то не очень…

— Заболел, что ли?

— Да. Там на боку зеленая точка. Это сенсор… Нажми два раза, потом подожди — и еще раз. Останови его… Беги!..

— Ну, ладно, — сказал Мишка, видя, что Андреич свесил голову, словно увядшее растение. — Я помчал. Только ты под пули больше не лезь, иди в дом!

Мишка изо всех сил потянул за ручку тяжеленную дверь, протиснулся боком в щель. Не самое удобное место выбрал себе Андреич.

На длинных коврах доска вязла, как в болоте. Он схватил доску в охапку и добежал до чистого паркета.

"Зеленая точка… Сначала два раза, потом еще раз…"

Ящик стоял, где стоял. А может он всех микробов уже выплюнул?..

Мишка подобрался к ящикову боку и стал, сопя, искать точку. Вот зеленая, она. Мишка примерился пальцем, но засомневался. Там, на Красной площади, мыши были совсем другие. Дисциплинированные бойцы. А теперь отвязанная шпана, непонятно в кого стреляют.

Но Андреичу-то он обещал, значит, надо нажать.

А чего они дерутся? Драчливые какие! Андреича до крови прострелили! Вот пусть сам с ними и разбирается!..

Послышались неровные шаги профессора. Пусть сам и нажимает, если так любит своих мышей!

Мишка отстранился от ящика.

И тут ящик ожил.

Внутри у него сначала щелкнуло, потом засопело, потом завыла метель — и вдруг через невидимые дырочки наружу со зловредным шипением вырвались длинные голубые струйки. Когда Андреич появился в комнате, струйки уже превратились в прозрачный невесомый туман, заполнивший всё вокруг. От тумана ничем не пахло, не щипало в глазах и не хотелось чихать. Сквозняк легко понес голубые клубы мимо Цаплина в другие комнаты, а из ящика продолжало выдувать голубые струи.

Мишка, разинув рот, смотрел на эту картину. Он даже забыл про Андреича и вспомнил только тогда, когда услышал, как беспомощное тело стукнулось о паркет.

Мишка вскочил, будто выстреленный из пушки. Он подбежал к Цаплину, который лежал, завалившись набок, перевернул тело на спину, бережно взял руками голову Андреича и положил к себе на колени.

— Андреич, ты что? Ударился? Где у тебя болит?

Цаплин открыл глаза, некоторое время смотрел на Мишку, ничего не отвечая, а потом произнес очень тихо, так что Мишка едва расслышал, повернув к нему ухо:

— …одни под желтым флагом… другие… хоругви, я видел… на них лик… такой, похож… на Микки-Мауса…

Мишка понял, что Андреич сильно расстроен, и захотел сказать ему что-нибудь хорошее:

— Андреич, ты не бойся, что микробы выскочили. Двери и окна-то закрыты. Вдруг они никуда не улетят!

Цаплинские губы шевельнулись, и Мишка догадался, что они прошептали:

— Улетят…

— А разве ты дверь на улицу не закрыл? — спросил Мишка, но профессор не ответил и вроде как заснул.

Мишка осторожно положил его голову на пол, обошел несколько комнат, нашел скатерть и другое тряпье, чтобы подложить спящему вместо подушки. Когда он вернулся, то так и застыл: на лице у Андреича сидело противное насекомое с клешнями. Откуда взялось только? Видно, Андреич забыл обратно в банку сунуть. В кармане, что ли, оно у него всё время ехало?..

Мишка стал махать руками, прогоняя скорпиона, но тот враждебно шевелил клешнями и хвостом и не уходил.

— Ну, я тебе устрою! — пообещал Мишка.

Он сбегал в ближнюю комнату, высыпал из банки с крышкой какие-то синие горошины.

Скорпион сидел на лбу у Андреича, задрав хвост. Мишка подкрался сзади, надвинул на него банку, а спереди загреб крышкой — и чудище въехало в ловушку, как в гараж.

— Вот и сиди тут! — сказал Мишка, завинчивая крышку.

Он посмотрел на беснующееся страшилище, подумал — и на всякий случай сунул банку в карман куртки. Потом подсунул принесенные тряпки под голову Андреичу, сел рядом с ним и стал ждать, когда тот проснется.

40

Время шло, а Андреич всё не хотел просыпаться.

Шум мышиного боя на улице затих. После тишины стали появляться другие звуки. Откуда-то донеслись человеческие голоса: сначала осторожные, потом всё более громкие. Потом раздались тихие быстрые шаги, и в комнату заглянул суетливый человек. Стремительно обшарив всё вокруг взглядом, он кивнул на неподвижное тело:

— Это кто?

— Андреич, — пояснил Мишка.

— А что с ним?

— Не знаю. Может с сердцем что-то.

— Понятно. Не дожил до рака, умер от инфаркта, — сказал суетливый. — А ты что здесь делаешь?

— Стерегу, — ответил Мишка.

— Ну, стереги.

Суетливый исчез, долго гремел и звенел в соседних комнатах, потом потащил что-то к выходу.

— Андреич! — позвал Мишка.

Он подергал лежащего за плечо, потом потрогал за лицо. Лицо было холодным, как мороженое. Мишка понял, что Андреич не проснется.

Пора было уходить.

Он схватил Андреича за одежду и попытался тащить, но очень скоро понял, что для этого нужно сначала накопить раза в два больше мускулов.

— Пока, Андреич, — попрощался Мишка и медленно побрел сквозь череду комнат, то и дело останавливаясь и оглядываясь назад.

Снаружи было пустынно, только один безжизненный мышиный танк стоял у самых дверей.

Где-то слышались человеческие голоса. Они говорили всё чаще и громче, потом неприятно закричали, после чего хлопнул выстрел, а в ответ саданула целая очередь.

Мишка встал на доску и покатил обратно тем же путем, что прикатил сюда, к Андреичу. По дороге ему стали попадаться неподвижные серые комочки мышей. Микроб их съел, понял Мишка, вспомнив объяснения Андреича.

Послышался завывающий звук, и в газон впереди врезалось что-то не очень большое, стремительно упавшее с неба и родившее смесь огня и дыма. Мишка догадался, что кто-то из мышиных пилотов в отчаянии пытался улететь от невидимой смерти.

"Надо смотреть в оба, а то как даст по котлу!"

Скоро он увидел людей. Они были похожи на того, суетливого, куда-то спешили и что-то несли: коробки, ящики, мешки, скатанные в трубу ковры…

Ворота Троицкой башни были открыты. Старательно объезжая дохлых мышей, Мишка съехал вниз.

— Мальчик, погоди! — нехорошо крикнул вслед чей-то голос, но Мишка только прибавил хода.

Жидкая толпа зевак стояла перед Кремлем, глазела и осторожно переговаривалась.

— Мальчик, ты оттуда? Что ты видел? — подбежавший запыхавшийся дядька зачем-то достал блокнот и нацелился в него авторучкой.

Вместо ответа Мишка вдруг заплакал, махнул рукой и быстро покатил к к Тверской.

Но не идти же домой, в подземелье, таким зареванным? Он поднялся вверх по Тверской до самого красного дома, где протягивал руку железный дядька на коне, и скатился оттуда до самого низа. Потом поднялся опять и опять скатился. Хотел скатиться третий раз, но когда поднялся, заметил шатер с бутербродами, вспомнил, что не завтракал, и почувствовал страшный голод. Он купил длинный бутерброд и стал жевать жесткий хлеб.

Мимо рухнувших навесов и разломанных столов заброшенного кафе он спустился в скверик за молчащим фонтаном, где уже имелись каменный полированный лысый мужик, сосредоточенно сидящий на стуле, и еще один мужик — живой, с бутылкой пива, сразу видно: то ли пьяница, то ли алкоголик.

Лысый гранитный смотрел куда-то вниз и немножко — на Мишку.

— Жалко Андреича, правда? — сказал тот ему.

— Ты с кем это беседуешь? С Лукичом? — спросил веселый гражданин с бутылкой пива в руке.

— А кто это — Лукич?

— Да вот же он! Лукич, разглядывающий лягушку! — сказал веселый гражданин.

"Вырасту — Андреичу тоже памятник поставлю", — подумал Мишка.

Он внимательно посмотрел на лысого.

— Врешь ты всё. Это Ленин. Он Ильич, а не Лукич.

— Значит: Ильич, разглядывающий лягушку, — сказал веселый и протянул ему бутылку. — На, выпей. Говорят, мышиный царь салазки откинул. Выпей за свободу и за избавление от рабства. А то бы ишачил на хвостатых.

— А пошел ты! Сам бы ишачил! — сказал Мишка, вскочил на доску и поехал.

Под памятником мужику на коне стоял парень с газетами и кричал:

— Сенсационные новости! Гибель зловещего профессора! Конец мышиного царства!

Мишка уже почти проехал мимо, как вдруг увидел в чьих-то руках листок с большими портретами, а на портретах — лица мамы и Алексея. Мишка чуть не упал с доски, что с ним редко случалось. Он остановился, подождал, пока возле парня стало пусто и сказал:

— Слышь! Дай одну газету.

— Вали отсюда, баклан, — сказал газетчик.

Мишка не знал, сколько стоит газета. Он вынул последнюю десятку и протянул парню.

— Ну, ты баклан! — засмеялся тот. — Ты откуда упал? Газеты уже неделю назад меньше полтинника не стоили. А эта вообще экстренная.

Очередной покупатель протянул красную бумажку, взял газету, а от сдачи отказался.

— Видал? — сказал жадный парень. — А ты с десяткой лезешь! Что я — на голову стукнутый? Вали отсюда!

Расстроенный Мишка сунул десятку обратно в карман и наткнулся на банку.

— Ладно, не вытыкивайся! Давай тогда меняться. У меня тоже есть одна штука. Экстренная.

— Вали, я сказал.

Не обращая внимания на этот грубый совет, Мишка вытянул из кармана банку и повертел ею в воздухе, чтобы скорпион ожил.

— Это что за гадость? — спросил газетный парень, скривив губы.

— Ученый скорпион, — сказал Мишка. — Против мышей. Бьет их, как мух.

— Твои мыши уже подохли! Газеты читать надо!

— А если подохли, да не все?

Парень задумался, а Мишка еще выше поднял банку, соблазнительно поигрывая ей. В этот момент в прорехе между облаков появилось солнце, и пронизанный светом скорпион стал даже не медовый, а янтарный, почти прозрачный.

— Ладно, — сказал парень, представляя, какое впечатление произведет чудовище на знакомых девчонок. А может оно и впрямь пригодится. — Бери.

Мишка схватил газету и снова помчался вниз — к двери с маленьким голубым земным шаром.

41

— Кажется, стучат, — сказала Лиза.

Комов с сожалением оторвался от второй кружки кофе и прислушался.

— В этой преисподней что угодно можно услышать. Хорошо, что нам пока еще привидения не являются, — сказал он.

За минувшие сутки Алексей спал не больше четырех часов. Остальное время он потратил, разбирая Цаплинские материалы и понемногу осваивая профессорское наследие. Лиза тоже подключилась к этому занятию, но несколько позже, поэтому выглядела свежее и бодрее.

— Подумать только! — сказал Алексей, судорожно зевнув. — Некоторые насекомые живут на свете всего сто дней и при этом девяносто девять из них спят!..

— Слышишь? Снова стучат, — сказала Лиза.

Действительно, теперь сомнений уже не оставалось: не слишком далеко кто-то колотил твердым предметом по металлу.

— Вряд ли от этой музыки можно ожидать что-нибудь хорошее, — заметил Комов. — Я пойду гляну, а ты посиди здесь.

— Здесь я как раз умру от страха, — сказала Лиза. — Я пойду с тобой.

Комов поразмышлял.

— Ладно. Иди со мной, только осторожно и сильно позади.

Когда они вышли в коридор, то догадались, что стук идет с той стороны, где находится выход наружу.

— Это барабанят там, где твои барабаны, — сказала Лиза.

— Литавры, — автоматически поправил Комов.

— Скорее тамтамы.

Делая друг другу предостерегающие знаки, Алексей и Лиза осторожно подошли к двери, отзывающейся на имя Рихарда Штрауса, и прислушались.

Почти тут же металлическая плоть вновь загудела от очередной порции ударов.

— Кто там? — громко и строго спросил Комов.

— Открыва-ай! — донесся Мишкин голос.

Надо ли говорить, что стальная створка была распахнута мгновенно, словно картонная.

За дверью обнаружился Мишка с лицом то ли сердитым, то ли заплаканным.

— Колотил, колотил — чуть доску не сломал! — сообщил он.

В Лизе сразу проснулась мама-клуша. Она бросилась осматривать Мишку, ощупывать ему руки-ноги.

— Всё в порядке? Ты цел?

— А мы прочитали твою записку и думали, что ты в Кремле с профессором, — сказал Комов.

Едва справившись с горлом, полным слез, Мишка сказал:

— Нету Андреича. Помер.

Вряд ли какое-нибудь другое известие оказалось бы более неожиданным и оглушающим, чем это.

— Не может быть, Миша! Ты что-то спутал!

Не в силах продолжать дискуссию, Мишка насупился и замолчал, а по его в меру грязной щеке поехала одинокая слеза.

Взрослые наконец поняли, что некрасиво мучить ребенка глупыми разговорами и засуетились:

— Давай скорее в ванную, потом за стол! Да брось ты эту доску, наконец!..

Когда у двери в ванную с него сдергивали одежду, Мишка вспомнил и сказал:

— Там в кармане газета про вас. Сменял только что. Такую крутую шайбу отдал…

Затолкав наконец сына в ванную, Лиза вытащила из недр тряпья криво сложенный листок, развернула его и почувствовала, что ей не очень хорошо.

— Комов, у нас проблемы.

Газета, которую добыл Мишка, именовалась "Последний час", вид имела самый плебейский, а формат куцый. Но не это, конечно, ужаснуло бедную Лизу. С первой полосы похабного листка на нее смотрела она сама, а рядом был Алексей. Фотографии были взяты с удостоверений, оставшихся на секретном объекте. Толстые буквы сообщали:

КТО СПАС ЧЕЛОВЕЧЕСТВО?

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ АДСКОГО ПРОФЕССОРА И ЕГО

МЫШЕЙ

а пониже — как раз над портретами Комова и Лизы:

ОСТАЕТСЯ НАЙТИ, ГДЕ СКРЫВАЮТСЯ ГЛАВНЫЕ

ПРЕСТУПНИКИ

Лиза и Алексей склонились над гадким листком, чуть не столкнувшись головами.

"Сегодняшнее утро принесло совершенно неожиданные и ошеломляющие новости. Началось с того, что на улицах, прилегающих к Кремлю, появились агонизирующие трупы мышей профессора Цаплина. Некоторое время спустя редкие прохожие, находившиеся в этом районе, заметили странное оживление у всех кремлевских ворот: оттуда стали выходить люди из числа человеческого персонала, несущие разнообразные предметы, которые принято называть материальными ценностями. Эта суета живо напоминала грабеж тонущего корабля, чем и оказалась. Данную картину зафиксировал наш корреспондент Сергей Гуселетов, прибывший раньше других представителей прессы. Удивленный происходящим, он без труда вошел внутрь кремлевских стен, где к этому времени царила полная анархия. Всюду валялись трупы мышей, стояла их безжизненная техника. Уже начались и пожары, которыми неизбежно сопровождаются любые общественные эксцессы, а кое-где слышалась перестрелка.

Когда Гуселетов добрался до Большого Кремлевского дворца, где, по слухам, находилась главная лаборатория профессора-убийцы, то дальнейшее продвижение ему преградили несколько крепких мужчин в штатском, никак не назвавшихся, но давших понять, что представляют компетентные структуры — первый благостный признак того, что Российское государство вновь возрождается.

Что же произошло с мышами? Какая чума напала на них? И что произошло с профессором Цаплиным, который, по частично подтвержденным данным, мертв? Погиб ли он в результате несчастного случая во время своих преступных опытов? Покончил ли жизнь самоубийством, не в силах вынести давление совести? Или же пал жертвой собственноручно произведенных им на свет созданий? Остается надеяться, что скоро мы сможем это выяснить.

Подробный репортаж Сергея Гуселетова читайте в нашем следующем номере".

Дальше в привлекающей внимание рамке значилось:

"Когда верстался этот номер"

"Компетентные службы распространили в средства массовой информации обнаруженный в Кремле документ, который не может не вызвать у нормального человека иные чувства, кроме омерзения и гнева. Это договор с мышами профессора Цаплина, собственноручно составленный двумя представителями человечества, которых вы видите на этой странице. Вот текст обнаруженного документа, изобличающий чудовищный сговор, который, к тому же, был осуществлен на самом деле…"

Алексей и Лиза увидели знакомые строчки, сообщающие о том, что они обязуются принять участие в разработке и выполнении плана по освобождению профессора Цаплина из человечьего плена, используя для этого все свои навыки и знания; а также, что они в течение двух дней подготовят подробную схему проникновения на объект и обучат выделенную группу помощников-коммандос.

Далее в газете сообщалось об объявленной крупной награде (с учетом капризов инфляции) всем, кто сможет способствовать поимке опасных преступников, во второй раз отдавших человечество в руки маньяка-профессора, и высказывалась надежда, что в скором времени мир станет свидетелем еще одного назидательного процесса, подобного Нюренбергскому.

После прочтения последних слов ноги у Лизы подкосились, и она совершенно без сил опустилась на стул.

— Какой ужас! За что нас так? Разве мы преступники? Мы же их всех спасали!

Столько боли и отчаяния было в ее голосе, что у Комова перехватило горло. Ведь это он втянул Лизу в историю, обернувшуюся таким неожиданным образом.

— Они не напечатали второй пункт нашего договора, — сказал он перехваченным горлом, тыкая пальцем в газету. — Тот пункт, где мы ставим условием, что другая сторона отказывается от мести человечеству.

— Но это же просто газета так напечатала! В самом договоре всё есть!

— Уже нет, — обреченно сказал Комов. — Неужели ты не понимаешь, что прессе передали текст договора в том виде, в каком его должны видеть.

— Кто?

— Общественность. Че-ло-ве-чес-тво. Нужен враг — причина всех бед. Монстр. Выродок. А невиновное человечество — его жертва. Людям это просто и понятно.

— Значит, нам уже ничего не поможет?

Комов предпочел не отвечать на этот отчаянный вопрос.

Появившийся из ванной отмытый Мишка по-своему оценил расстроенные лица взрослых.

— Что это у вас такие щи невеселые? Андреича жалко?

— Ты сначала расскажи, что произошло.

Жуя бутерброды, которые ему наскоро сделала Лиза, Мишка поведал, как он оказался в Кремле, и что там случилось.

— …а потом там начали кричать и стрелять — я еле ушпондырял.

— Мышек жалко, — вздохнула Лиза. — Бедные… А ведь как жили спокойно, пока не попали к профессору! Знать не знали о политических распрях, о борьбе амбиций, о своих болезнях, наконец…

— М-да, не повезло Арнольду Андреевичу на пике триумфа, — заметил Комов. — Недаром говорят: альпинисты чаще всего разбиваются при спуске…

Значит, Мишка, он вроде как произвел тебя в наследники? А мы теперь вроде регентов.

— Что такое "вроде регентов"?

— Вроде родителей при правителе.

— Что это у тебя всё "вроде" да "вроде"! — сказал Мишка.

— Ты поел? — строго вмешалась Лиза.

— Ага, — сказал Мишка.

— Интересно, — вздохнув, сказала Лиза Алексею, — сколько у нас времени? Как ты думаешь, скоро нас обнаружат?

— Неделя может быть… В лучшем случае дней десять.

— Что же мы теперь будем делать? Может все-таки попробовать им объяснить?

— Ты прямо как девочка из мультфильма: все еще веришь в чудеса! — сказал Комов. — Хотя… один человек рассказал мне как-то нечто поучительное про роль чудес в нашей жизни…

Он на минуту задумался, а потом спросил Мишку:

— Как там, наверху, прежние деньги еще ходят?

— Ходят, но стали сильно дешевые.

Алексей вынул из кармана всё, что там было.

— Иди наверх, купи сыру, положи в клетку, привяжи к дверце веревочку и поймай нам пару диких мышей.

КОНЕЦ

Желаю успеха!

(Мы прибыли сюда, чтобы трепетно почтить память нашего великого ти (непереводимое слово, обозначающее одновременно значения: "вождь", "учитель", "хозяин", "отец"). Ни я, ни вы, пиу ("братья", "товарищи"), не можем выразить словами свою горячую благодарность ему за то, что он появился на этой планете. Воистину удивительно, что среди этих отвратительных ааи ("великанов", "громил", то есть людей) возник такой светлый гений с его щедрой душой! Его облик, словно бороздка на макаронной трубочке (идеоматическое выражение; очевидно, речь идет о каком-то сорте особо вкусных макарон), навсегда покоится в сердце каждого из нас. Кроме того, он глядит на нас с этого портрета, за которым мы прибыли сегодня сюда. Какая драгоценная память о нашем дорогом ти! Мы размножим его тысячекратно, чтобы этот светлый образ был не только в сердце, но и перед глазами каждого пиу. Вот что мы сделаем, чтобы никто не забыл нашего ти, который находится в руках злобных ааи! Теперь, когда его с нами нет, все табу будут сняты, и мы будем мстить! Они не удостоили ответом справедливое требование всего народа пиу. Ти до сих пор у них в неволе, и мы не уверены, что он еще жив. Теперь их всех ожидает смерть!

Прощайте!

Content

Дмитрий Стрешнев
Мыши

ОДИН САМЫЙ ОБЫЧНЫЙ ДЕНЬ ЗА ВОСЕМЬ МЕСЯЦЕВ ДО НАЧАЛА РОКОВЫХ СОБЫТИЙ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

КОНЕЦ