Неизвестно

Сергеев Виктор. Луна за облаком

ВИКТОР СЕРГЕЕВ

ЛУНА ЗА ОБЛАКОМ

Глава первая

Для Чимиты песня песков возникла из неслыханного ею никогда ранее шуршащего колеблющего звука. Песчаные струи долго шуршали и шелестели, но вот они родили тонкий переливчатый скрип — и тотчас всюду зазвенело, запело, заиграло. От песков поплыли чистые и мелодичные звуки. Лишь порой, когда ветер сдвигал гребни дюн, прорывалось что-то резкое и скрипучее.

Чимита шла по песку, увязая в нем, а он —странное дело — поскрипывал под ногами, как снег в ночную стынь.

Не ветер ли нашептывал эти звуки? Тонко и грустно, будто жалуясь кому-то. Неведомый музыкант выстанывал флейтой, пугая и настораживая. И сердце Чимиты холодело и замирало... Была в этих звуках своя таинственная прелесть и зовущая нежность, и хотелось пойти по мягким и податливым гребням песка и искать, и выслушивать поющие песчинки, найти их, осторожно рассыпать на ладони и так нести тихо и долго это голосистое диво. И все слушать, и все тревожиться, и чего-то ждать... Ждать, когда за этим чудом свершится еще что-то необъяснимое и неповторимое.

Чимита прошла квартал и огляделась. Здесь когда-то заслоняли небо ракетовидные сосны. Она помнила, что они огибали поляну, заросшую лопухами. Через лопухи наискось от улицы змеилась тропка. Эта поляна в городе так и называлась — Косая тропка.

Теперь тут дыбились дома.

Она знала, что ей надо добраться до железнодорожного переезда и там свернуть. Но где этот переезд?

Тучи, навиваясь на башенные краны, пригасили свет рождающегося утра. Глухо, неразборчиво ворчало что-то за углом. Темень выстилалась перед ней, как пропасть. Не видно дальше воробьиного носика.

Колкие свей песка с шуршанием скатывались на мостовую. Все больше песчинок роилось в воздухе, они набивались в складки одежды и волосы.

Улица кончилась, а переезда так и не было, и она уже шла, не

разбирая пути. Надо вновь найти железнодорожную линию. Где-то она здесь, недалеко... Скоро прошумит поезд. Должен же он прошуметь когда-то.

Ветер угонисто цеплялся за нее, мешая идти, а песок остро покалывал лицо и хрустел на зубах. Она пожалела, что не осталась нa вокзальчике.

Неожиданно перед ней вычернилось что-то бесформенное, непонятное и пугающее. Оно выкатывалось прямо на нее. Звякнула подкова о камень... Она поняла, что едут люди на лошадях. Похоже, что вот-вот она выберется из этих песков.

Всадники подъехали к ней, она разглядела в них милиционеров и успокоилась. Ей показалось, что пески утихли и холод отпустил ее. От лошадей исходил тот кисловато-терпкий запах табуна, который она знала с детства.

Милиционеры с поднятыми воротниками полушубков смотрели на нее и молчали.

— Как пройти к переезду?— крикнула она.

Они не расслышали ее, и она подошла ближе, взяла за узду лошадь, приподнялась на носках и снова спросила о переезде.

— Пройдемте с нами!— разобрала она ответ.

Ей показали, куда надо идти, и она пошла, спотыкаясь и пряча лицо от песка. Над головой она слышала фырканье лошадей и какие- то слова, которыми обменивались между собой милиционеры.

В милиции у нее попросили документы. Дежурному показалось подозрительным, что в непогоду она разыскивала железнодорожный переезд, давно закрытый.

— Вы искали переезд? А зачем?

Чимита ответила.

— Цель приезда?

— Думаю здесь работать. Я инженер... строитель.

Она добавила, волнуясь и торопясь, что приехала по вызову управляющего строительного треста Шайдарона.

Дежурный рассмеялся:

— Чего ж вы так неосмотрительно ушли с вокзала? А если бы вас кто обидел?

Чимита по-смешному сморщила нос и пожала плечами: мол, не знаю, что было бы, если бы кто-то обидел.

Ей предложили посидеть в приемной, подождать, пока не утихнет ветер. А когда наступит утро, обещали известить Шайдарона о ее приезде. Она попросила разрешения сдвинуть несколько стульев, чтобы на них отдохнуть.

Управляющий трестом Шайдарон в ту ночь спал плохо. Навязчивые сновидения не покидали его до самого рассвета. За окном свистело и выло, кто-то выстукивал не то на крыше, не то во дворе, а ему думалось, что он блуждает в перлитовом цехе среди гудящих газов и столбов серой пыли. «Вытяжная вентиляция...»—проговорил кто-то. И тут же сильно зашумело, застучало в висках и на затылке. «Да, будет вентиляция, погодите...»—хотел он ответить, но только пошевелил губами. Слов не было. «Содержание пыли возле печи термоподготовки,— продолжал чей-то голос,— превышает норму, возле печи вспучивания перлита пыли еще больше... Угарного газа столько, что грозит отравлением...»—«Да погодите же, дайте хоть подумать»,— проговорил Шайдарон и опять но услышал своих слов.

И вдруг он провалился в какую-то жаркую и влажную тишину. Просвечивало откуда-то неясными, расплывчатыми очертаниями бледное женское лицо. «Опять она пришла,— устало подумал Шай- дарон. — Что вам угодно?» — «Я принесла вам акты. Санэпидстанция предписывает тресту закрыть перлитовый цех». — «Да вы хоть представляете, что означает закрытие такого цеха!— закричал он с возмущением. — Это все равно, что остановить строительство всего комбината. Перлит — это основной строительный материал!» — «Я приглашаю вас пройти в цех,— упрямо говорило из тумана бледное пятно. —Приступим к оформлению документов. Цех надо закрыть».— «Кто вы такая?»—«Я врач санэпидстанции. Разве вы забыли?.."— «Да, да. Как же... Это вы, разумеется. Почему я не узнал? Но как же цех? Его ни в коем случае нельзя останавливать ни на один день».

Всю ночь Шайдарон спорил с этой женщиной, а она будто бы не слушала его. И все хотела пройти через его кабинет, а он загораживал путь, не давая ей приблизиться к столу. Ему казалось, что как только она возьмет что-то у него со стола, так уж тогда цех прекратит вспучивание перлита и ничего поделать будет нельзя.

«Товарищи,— гремел откуда-то голос,— прошу освободить помещение. Цех закрывается до выполнения предписаний санэпидстанции».

Утром Шайдарон, еспомнив о навязчивых сновидениях и о том, что городская санэпидстанция уже не раз предупреждала его о том, что в перлитовом цехе нет условий для нормального производства, позвонил в приемную и отдал распоряжение вызвать старшего прораба Трубина для монтажа вентиляции.

Трубину хотелось лечь в постель.

Зачем он согласился на этот преферанс? Уже утро, а он еще и глаз не смыкал. Он плохо знал тех, с кем играл. Один — бухгалтер— после каждой «пульки» вынимал миниатюрный блокнотик и сверял прежние записи с новыми. При общем молчании называл свои суммы выигрышей и проигрышей. Он и Трубин «садились» по очереди. А в ударе был врач по уху-горлу-носу. Он никогда не «садился» и, казалось, видел сквозь колоду. Под утро, сдавая карты, врач ронял голову на вытянутые руки, словно у него уже не было сил. Но вот определялись играющий и вистующие, карты раскладывались по мастям, начинался обмен мнений, и тут «ухо-горло-нос» вскидывал осунувшееся лицо, на какое-то время глаза его впивались в карты и затем следовало лаконичное заключение. Григорий не помнил ни одного случая, чтобы тот в чем-то ошибся. Это удивляло Трубина, и он восхищался такой проницательностью. Но после того, как врач достал такой же, как у бухгалтера, миниатюрный блокнотик с записями и стал сверять расчеты с игроками, а потом подсчитал, на какую сумму съедено соленого омуля и выпито пива, и эту сумму занес в свой блокнотик и затем разделил ее на всех, Григорий понял, что все эти люди, с кем он сошелся нынче, не просто субботне-воскресные игроки, а живут‘этим...

Жена Софья открыла ему дверь и, не сказав ни слова, ушла в спальню.

Днем в прорабской спросили Трубина. Он вышел узнать — кто. Бледное помятое женское лицо, ломкий от волнения голос... «Дом у нее, наверное, сносят, вот и пришла»,— подумал он. Трубин уже собрался сказать, что все справки по сносу домов выдаются в тресте, но женщина не захотела его слушать, а сначала убедилась, нет ли еще здесь кого. Попросив разрешения присесть, она вздохнула и пошевелила узким, почти безгубым ртом.

С первых же ее слов гнетущая и вязкая тяжесть подступилаему к горлу и в голове шевельнулась боль, сначала вялая, тупая, потом все более острая, охватывающая лоб и виски. Надо бы встать и походить по прорабской, но Трубин не встал и старался не двигаться, чтобы никто не догадывался о его чувствах.

Женщина была в дорогом, но теперь уже немодном коверкотовом пальто и злым, ломким голосом рассказывала ему о том, что «мой муж сошелся с вашей женой» и что они «оба сговорились уехать из города», а у нее дети и «надо что-то делать, не оставлять же детей без отца». Она, эта женщина, которую он Еидел впервые, указывала свидетелей, называла, когда и где встречались «мой муж и ваша жена».

Она говорила с ним с постоянной, непроходящей злобой, словно обвиняла не только тех, из-за кого пришла сюда, но и его, Григория. И ему на какое-то время почувствовалось, что он тоже не лучше Софьи, раз допустил такое, что он вместе с ней, с женой, такой и сякой...

«Но причем тут я?— спросил сам себя Трубин. — Я-то тут причем?»

«А как же, как же?— спорил с ним внутренний голос. — Софья ведь твоя жена и, если она ведет себя дурно, то и ты в этом замешан».—«Ну уж нет, нет, увольте»,—возражал Трубин этому голосу.

Григорий смотрел на женщину и ничего не мог в ней запомнить — ни того, какие у нее глаза или губы, ни того, как она одета, какой у нее голос. Ничего не мог запомнить...

Он даже не мог запомнить, какие ответы ей давал.

Ему с самого начала разговора с ней очень хотелось, чтобы она знала поменьше всяких подробностей той «связи», чтобы были одни догадки и предположения и ничего конкретного, чтобы она поскорее оставила его одного. А когда она ушла, он опять подумал о том, что ничего в ней не запомнил и что если бы ему понадобилось сию же минуту выбежать за ней на улицу, то он не отыскал и не опознал бы ее в толпе. «A-а, что это со мной?—подумал Трубин.— Зачем мне запоминать ее внешность, зачем знать ее имя? Какая в том может быть цель? Надо рвать со всем этим, рвать!.. Рвать с женой! Из головы — прочь, из сердца — вон! Вот так. Только так».

Он сразу поверил этой женщине. Были причины — поверить. Да, да. Его жену словно подменили, ее стало не узнать. И то, что ее нельзя узнать, и то, что он тут услышал о ней,— все это не оставляло никаких сомнений.

Знобящая тяжесть окутывала тело. В мыслях все путалось и мешалось: «Как могло это случиться? Как? А могло бы быть иначе. И тогда не пришла бы эта женщина».

Да, кое в чем он виноват сам. Он сам кое-когда влиял на события так, что они невольно привели к разрыву. Он держался с женой слишком жестко, холодно, опираясь лишь на логику, которая казалась ему надежнее, чем чувства и эмоции.

Но разве он один виноват?

Ведь и Софья давно подводила себя и его к черте, за которой им уже невозможно оставаться вместе. Да, они не сразу подошли к той черте... Они пытались как-то все уладить. Долго и упорно пытались.

И вот Софья решила вернуть себе то, что было утрачено ею с ним, с Григорием, и не только вернуть утраченное, а и приобрести все то, без чего жизнь не назовешь жизнью.

Чимита приехала на вокзал взять вещи в камере хранения. Она шла по тротуару к стоянке такси. Навстречу ей бежала запыхавшаяся женщина. Спросила у нее, прошел ли «пекинский» на запад.

— На запад?—удивилась Чимита. Она сама вчера приехала этим «пекинским».— Может, вам на восток? На запад проходил вчера, а следующий пройдет только завтра. ·

— Как вчера?— оторопела женщина.— Вы, гражданка, что-то путаете. Извините...

Пока Чимита ждала такси, та женщина вернулась.

— Вы опоздали на поезд?— спросила ее Чимита.

Женщине было жарко, она распахнула полы коверкотового пальто и размахивала ими, как веером. ·

— Пустое... Никуда я не опоздала,— ответила она со вздохом.

Низкое, с рваными тучами, небо клонилось над вокзальной площадью. Из водосточной трубы с бульканьем, со скачущими гребешками пены выбегал мутный поток. Прижатые, приглаженные, вымоченные насквозь, лежали молчаливые пески.

Какой-то звук — тонкий, со вздохами — выбивался из шума дождевой воды. Небо колыхалось от неспокойных облаков и воздух, казалось, двигался, будто вся эта разноголосица вокзальных шумов влекла его куда-то.

Чимита обернулась. У женщины тряслись плечи, бледные дряблые щеки в прозрачных каплях.

— Что с вами? Вам плохо?

— Ах, что там! Чего уж плохо?

И снова звуки дождя отодвинули все от них. Всюду капало, плескалось, журчало. Ничего другого нельзя было услышать. И под это капанье и плесканье все словно бы приглаживалось, прижималось к земле, становилось чище и обнаженнее, но уже без прежнего цвета и запаха.

Женщина вдруг заговорила тихо, задумчиво и отрешенно:

— Все вокруг для него — эти созвездия распустившихся колокольчиков и фиалок, лилий и яблоневых лепестков... Больше он ничего не видит. — Она прошептала, подавленно всматриваясь:— У него глаза пчелы! Да, да. Для него элементарная маргаритка излучает ультрафиолетовый свет. Этакие, знаете, кольца багряных крапинок. Никто того не видит.

Чимита тактично промолчала.

— А вы верно подметили, что со мной плохо,— продолжала женщина. — Он меня обманул с поездом. Это я про мужа... Распустившиеся колокольчики, маргаритки с ультрафиолетовым излучением... Извините меня. Он двоих детей променял на одну... маргаритку... Или на фиалку, или...— Она заплакала, всхлипывая и сморкаясь. — Я уж с ним и по-хорошему, и всяко. Не могу найти адреса. Был бы адрес... Теперь встречай хоть каждый «пекинский»

Чимита смотрела вдоль шоссе, ожидая, когда из-за поворота покажется такси.

Приглаженные, прилизанные пески не издавали ни звука и, как думалось Чимите. они уже никогда не выйдут из этого молчания. Дождь заколдовал их тут навечно. Она вспомнила, как пески пели в ночь ее приезда, но думать про это мешал голос женщины:

— А можно бы по-товарищески разобраться... Надо бы по-товарищески... Право, лучше бы по-товарищески обсудить и решить...

Ей стало жалко эту женщину, у которой беда и, видать, большая беда, если она стоит тут под шумами дождя и жалуется и просит кого-то о чем-то.

Чимита подошла к ней и предложила отойти под карниз крыши, где не сеяла дождевая морось. Женщина покорно согласилась, и там, согреваясь под защитой камня и железа, они обе мало-помалу разговорились.

Узнав, что Чимита землячка Шайдарона, женщина смутилась и почему-то быстро стала застегивать пальто. Она замолчала, думая о чем-то своем, а Чимита не нарушала ее раздумий, потому что понимала состояние собеседницы. Та только что сказала ей, что от нее уходит муж...

— Вы извините меня, милая девушка,— снова заговорила женщина.— Может быть, это и унижение с моей стороны... Хотя, конечно, унижение. Чего уж там! В моем положении раздумывать и выбирать не приходится. У меня дети. Ради детей... Только ради детей! Дело в том, что... мой муж собирается уехать с женой одного инженера из треста. Я была у этого инженера. Думала найти у него поддержку. А, по-моему, он вовсе и не помышляет удерживать свою жену от ужасного шага. Может быть... Милая девушка, извините. Очень неудобно... Так неудобно говорить вам. Нельзя ли как-то повлиять хотя бы на того инженера? Его фамилия Трубин.

— Но что я сделаю?— Чимита развела руками. — Разве я могу вам помочь?

— Поговорите с управляющим. Он вызовет Трубина. Убедит... Мужчина с мужчиной...

Женщина приложила платок к глазам.

— А вы сами сходите к управляющему. Почему бы вам не сходить?

— Неужели вам так трудно?

И вот уже нет для Чимиты никакого шума дождя. Остался в ушах только голос: «Неужели вам так трудно?» И жалости тоже нет. «Как она не понимает, разве можно просить, не зная, за кого?»

Чимита облегченно вздохнула: из-за поворота вывернулось такси.

Внешне Софья, может быть, мало изменилась. Черные волосы с пробором спадали ей на плечи. Прямой, слегка удлиненный нос, мягкие припухшие губы, серые выразительные глаза. Вероятно, не часто бывают такие лица у женщин. Когда Трубин смотрел на нее сбоку, ему казалось в ней что-то мужское и, чтобы передать кому- либо из своих знакомых тот видимый ему образ жены, он не находил ничего более подходящего, как сказать: «У нее что-то гоголевское, да-да, в ее профиле... Этот характерный нос и эти волосы». Все находили, что Трубин, пожалуй, прав. И даже кто-то пошутил: «Есть же тургеневская женщина. Почему не быть гоголевской?»

Софья работала в производственном отделе инженером по финансированию. Строительные участки, субподрядные организации, Стройбанк... Одни подают сведения, другие — требуют. А Софья между ними. У нее два белых листочка и один синий. Синий —это акт приемки строительно-монтажных работ. Белые — это справка о стоимости строительных работ и акт приемки выполненных работ. После каждого месяца и после каждого квартала и года Софья оформляла эти акты и справку и отсылала их в Стройбанк для того, чтобы стройка финансировалась.

Три листка: два белых и синий. А в них было упрятано до сорока тысяч расценок. Из-за этих расценок у Софьи вспыхивали споры с начальниками участков и представителями субподрядных организаций. Приходилось шуметь до хрипоты, до болей в затылке, вытаскивать из шкафа толстые справочники... Пока отправишь эти три бумажки в Стройбанк с подписями заказчика, подрядчика и субподрядчика, на все наглядишься и всего наслушаешься.

Григорий учил ее, как проверять субподрядчиков и строительные участки. «Ты пойди туда-то и посмотри то-то,— твердил он. —

А то они опять тебе «клинья забивают». И она шла, находила ошибку, просчет или просто жульничанье и вносила поправки или в белую бумажку, или в синюю, не давая никому «забивать клинья».

Григорий для нее — первая любовь. Тут все первое... Все надо познать, испытать, прочувствовать. Его рука легла ей на плечо. Это первый раз... Осторожно, будто невзначай, пожал ей пальцы. Первый раз... Привлек к себе. Первый раз...

Она то тянется к нему, то убегает, рвет непрочные, а, может, наоборот, самые прочные нити первой любви. Когда он впервые обнял ее, она вспыхнула, наговорила резкостей и ушла домой. Что-то обиженное, оскорбленное поднялось в ней, защищая все легко ранимое и хрупкое. Может быть, вот так же цветок принимает на себя весной первое в его жизни солнце, закрывая себя от ожогов капельками росы.

Григорий провожал ее вечером. Она показала на каменный дом: «Вот здесь мы жили недавно, а теперь надо еще идти дворами и еще улицей». Григорий вздохнул: «Жаль, что переехали. Мне бы было ближе». Она остановилась и сказала зло: «Не ходи тогда!» И быстро пошла, почти побежала. Он тоже разозлился: «Подумаешь!» Повернул домой.

Они ссорились и мирились, и все это было только лишь для того, чтобы сильнее понравиться друг другу, а внешне они порой старались показать, что весьма легко могут прожить друг без друга.

Когда они были не одни, тогда она была совсем иной. Тогда ее выразительные глаза показывали и открывали многое, если не все из того, что скрывали в ее душе отчужденность и строгость, вынужденные теперь отступить перед приступом веселости. В такие часы она не давала ему никакого покоя. Не задумываясь, при всех дурачилась с ним, щипала и щекотала его. Он не выдерживал, убегал от нее, а она смеялась над ним. Смеялась она много и говорила много и смело. Но опять-таки только не наедине с ним.

Они сидели как-то компанией в саду на скамейке, ждали кино. Кто-то из девчонок про Трубина сказал, а Софья ответила: «Ты на него не очень-то заглядывайся. Я никому его не отдам». И было непохоже, что шутила.

Григорий провожал ее после кино. Ободренный словами «никому его не отдам», поцеловал ее, как она ни вырывалась. Неожиданно для него она заплакала.

— Ну, что ты! Перестань!—просил он, не зная, как ее успокоить. — Да перестань! Вот выдумала!

А она плакала с такой горькой безысходностью, что Григорий в лихорадочных поисках успокоительных слов не нашел ничего лучшего, как сказать:

— Ну, что ты на меня^. Что ты обижаешься? Пусть я такой и такой... Но ведь и Сталин кого-то когда-то целовал!

Через несколько минут они оба хохотали.

Этот первый поцелуй для нее многое значил. Дикарство ее медленно, но неотвратно подходило к концу. Его вытесняла любовь. Первая и, может, самая сильная любовь.

С чего у них началась любовь?

В один из вечеров Софья дежурила в тресте. Звонков ни откуда не было, и она уже собиралась уходить, как в приемную заглянул Григорий Трубин.

— Что-нибудь с бетоном?— спросила она.

— Да нет. Просто так зашел. Ничего нового нет? Никаких происшествий?— Он покрутил пальцами и усмехнулся. — Ну нет, так нет. И Шайдарон не звонил?

— Нет. Хоть бы позвонил... Я что-то сомневаюсь...

— А что такое?

— Да опять с этим «Гидроспецфундаментстроем». На острове Долгом они ведут берегоукрепительные работы. Пятьдесят тысяч рублей взяли... А камень возят негабаритный, откосы не подготовлены. В документах показывают четыре тысячи кубометров камня, а вывезли на самом деле тысячу. Врут прямо...

— Проверьте по путевым листам у шоферов. Если все свалят на геодезистов, не верьте... Путевой лист для вас закон.

Он постоял в нерешительности, не зная, то ли остаться, то ли уйти. Соня поддерживала разговор с ним, и он не мог так вот взять и сразу уйти, не дав ей выговориться. Незаметно для себя он втянулся в рааговор о старых кинокартинах, которые когда-то они смотрели, о книгах, когда-то прочитанных и ныне полузабытых. Поговорили об общих знакомых, о погоде... И вдруг оба почувствовали пока еще непонятную для них важность состоявшегося разговора.

Вот после того и началось у них сближение.

Как все это было понять, осмыслить? Что же это такое —взаимная симпатия, обыкновенное увлечение? А если любовь? Но почему чуть ли не год ничего не было между ними, а тут сразу?.. Почему много-много раз видел Трубин эти черные со смоляным накрапом волосы, этот «гоголевский профиль», слышал ее голос, встречал ее веселой, сердитой, задумчивой, и никогда не думал о ней больше, чем о других, никогда не выделял ее среди других? Но достаточно было одного разговора о берегоукрепительных работах на острове Долгом — и все сместилось со своих прежних понятий и представлений. все сдвинулось, произошла смена всего. Что же зрело у них в душах весь этот год? Что же им довелось выстрадать? И какие первоначальные силы пришли в движение? И какая нашлась еще сила — откуда она?— что привела в движение те первоначальные силы?

Почему теперь вся она стала для него совершенно не такой, какой была еще недавно? Что случилось с ее губами, с ее глазами, с ее прической? Почему все это стало для него непонятно дорогим и волнует его?

Софья считала, что все решил случай. Если бы в тот вечер она не дежурила, не спросила его о «Гидроспецфундаментстрое»... Если бы ему не пришло в голову после кино зайти в контору... Наверное, она ошибалась. У нее не было времени подумать, как следует, да она и не искала объяснений невесть откуда взявшемуся чувству. До этого ли ей было? До поисков ли? Ее захватило таинство случившегося.

Потом же... Вышло как-то так... Ей казалось, что она любила его сильнее, чем он ее. У нее естественнее проявлялись чувства, она была менее сдержанна. Ее любовь можно увидеть в каком-нибудь пустяке, в малозначительном, ничтожном случае, во всем том, чему сам Григорий не придавал значения.

Она постоянно сталкивалась на строительных участках и в субподрядных организациях с мужчинами, которые на вешалке принимали от нее или подавали ей пальто, говорили приятные для нее слова о ее внешности и о том, как она одевалась. Всякий день вокруг нее звучал ручеек лести. А дома этот ручеек молчал...

В ее жизни все меньше оставалось места для радости. Григорий как бы уходил от нее и забирал эту радость с собой.

Они жили без детей, и это тоже мешало обоим и отдаляло их друг от друга.

— Знаешь, я стала раздражительной,— сказала она как-то.— Был бы ребенок, было бы все иначе.

— А что «иначе»?— возразил он. — Было бы хуже.

Но сам он далеко не был уверен в своих словах.

— Вон посмотри у соседей... у этих самых... как их? Из пятого дома. Один сын в колонии, другой не учится нигде, третий...

— Это зависит от родителей,— уверенно отпарировала Софья

«Может, она и права»,— думал Григорий, не раз потом вспоминая тот разговор.

Вечера у Сони оставались ничем не заполненными. А днем она снова встречала тех мужчин, которые не жалели приятных для нее слов и не скупились на внимание.

Она сказала Григорию об этом, сравнивая его с теми:

— Это настоящие мужчины, не то, что ты.

Трубин не придал значения этим ее словам, лишь усмехнулся:

— С чужими женами они все такие.

Много времени Софья проводила с соседями. На окраинной затравевшей улице, в маленьких, покосившихся от времени, домиках кто только не жил. Во дворах собаки и огороды. У ворот скамеечки. Вечера Софья высиживала на этих скамеечках с соседками.

К ним подходил пьяненький дядя Костя, машинист копра, с таким же пьяненьким помощником машиниста Ванюшкой Цыки- ным.

— Где напились-то, дядя Костя?— спрашивала его крановщица Груша.

— А, не спрашивай! Пили под забором, напротив магазина. А потом надоело. Я ему и говорю: «Чего мы тут сидим? Пойдем ко мне на белую скатерть!»

Все хохочут. Отпускать дядю Костю никому не хочется. Без него скучно.

Крановщица увидела у него в кармане горлышко бутылки.

— Водки-то много с собой прихватили?

— А, не спрашивай! Бутылка наполовину не полная.

Ванюшка не согласен:

— Врешь, бутылка наполовину полная!

Они перепираются какое-то время, пока оба не забывают, о чем и из-за чего заспорили. Дядя Костя ведет Цыкина в старый дом с двумя окнами на улицу. Одно окно всегда закрыто ставнями, а другое всегда открыто и наличники у него покрашены в веселый голубой цвет.

На скамейку подсаживается мать бетонщика Славы Быховского.

— Мой-то вчера на бровях пришел. «Где ты шатался?»—спрашиваю.— «Блудил»,— говорит. «Как блудил?» — «Дом не мог долго найти».— «Как же это тебя, Славка, угораздило?» — «А как,— говорит,— не угораздит, если все дома у нас, как один. Открыю ворота. Шо такэ? Направо собака, налево забор. Где я? Выходит кто-то. Спрашиваю измененным голосом: «Где живет бетошцик Кыхов- ский?» Отвечают: «Рядом». Вот-так и шел домой. Во всех дворах говорят: «Рядом живет Быховский».

Соседки долго хохочут, переспрашивают старуху Быховскую, уточняя, что и как.

— Как его собаки не покусали,— говорит кто-то.

Разговор переходит на собак.

— А верно треплют, что маленькая собачка до старости щенок.

— И то.

— Я вот в огород выйду,— продолжает крановщица Груша,— а с той улицы лезет ко мне с лаем вот такусенькая лохматая собачонка. Свой двор весь облаяла и ко мне успевает.

— Два двора караулить хочет!

— Собаки, они ужасно понимающие. Вот у меня сын переехал с год как на новую квартиру и недавно пришел. Так что вы думаете? Наш Руслан увидел его и от радости прыгал-прыгал, перевернулся и — хлоп на спину. Прямо ошалел. А мы думали, что он забыл его.

Разговор о собаках неожиданно обрывается потому, что слышна ругань. На пыльную дорогу выбегает собутыльник дяди Кости, а за ним и сам хозяин.

— С кем пьет, того и бьет,— говорит равнодушно Груша.

Цыкин оказывается легким на ногу, и дяде Косте ничего не остается, как высказать свое заветное пожелание убегающему гостю:

— Видал бы я таких в белых тапочках в гробу!

— Вместе же работают... на одном копре. И скандалят.

— А ты думаешь, они помнят? Спроси завтра обоих — ничего не помнят. Еще скажут: не ври, баба.

Дядя Костя возвращается к женщинам и то ли от водки, то ли от посрамления Ванюшки Цыкина мягчеет и начинает жаловаться на жену.

— Работаешь, работаешь, а придешь домой, и не имеешь права обняться с женским телом.

Над забором видна голова его жены и через дорогу летит ее зычный голос:

— А ты забыл, что этому женскому телу в получку принес одну десятку?

— И по сто приносил,— бормочет дядя Костя,— а все равно...

Внезапно его охватывает чувство неудобства и смущения и он уныло идет домой спать.

Все эти люди, как видела Софья, были простые и отзывчивые, веселые, добрые и незлопамятные. И хотя то, чем они жили, было чуждо и 'непонятно Софье, она оправдывала их потому, что ей казалось, что во всех этих людях было что-то впитано в себя от этих серых домов и картофельных огородов, от цепных собак и осевших в землю скамеек, от дороги, заросшей травой и тополиной порослью, от всех тех обитателей этой окраины, которые давно умерли... Ей думалось, что достаточно снести все эти дома и заборы и тогда и дядя Костя, и крановщица Груша, и бетонщик Быховский с матерью будут какими-то не такими. Но пока дома оставались и заборы оставались... И Софья сидела на вросшей в землю скамейке и смотрела, как текла вокруг нее непонятная ей жизнь.

Она и сама впитывала в себя то, что впитали до нее эти люди от серых домов и огородов, от заборов с колючей проволокой. И чужое пьяное горе стало ей казаться порой смешным и забавным.

Слава Быховский, напившись, хвастался на всю улицу: «В моих кудрях немало запуталось женщин!» Софья хохотала вместе со всеми над пьяным и до нее не доходила простая мысль о том, что ведь здесь стоит жена Быховского с глазами, полными слез.

Софья хотела познакомить Трубина с улицей, но тот был холоден и равнодушен к улице. За несколько лет жизни здесь он ни с кем не был по-настоящему знаком. Трубин не знал и не помнил в лицо никого из тех людей, с которыми Софья проводила свободные вечера и воскресенья. Ни дядя Костя, ни Слава Быховский, ни Груша — никто здесь не задел его память, его воображение.

Софье все же удалось уговорить Трубина пойти к дяде Косте поиграть в карты. Дядя Костя и его жена оказались матерщинниками. Непечатные слова сыпались в таком изобилии, что Трубин на какое-то время опешил. Ему было неудобно перед женой за то, что она слышит эти слова, неудобно перед хозяевами за то, что они произносят их, неудобно перед самим собой... Но на непечатные выражения никто, кроме него, не обращал внимания.

Софье даже чем-то нравилась виртуозная матерщина дяди Кости, она много хохотала в тот вечер.

Григорию ничего не оставалось, как объясниться с женой. Он начал издалека, с намеков. Поначалу намеки будто бы не произвели на нее никакого впечатления. Но он сознавал: ее спокойствие не есть еще ее верность ему. Достаточно напомнить ей кое-какие подробности и она перестанет упорствовать. Григорий же медлил, теплилась все же какая-то надежда.

Соня заметно нервничала. Делая вид, что намеки мужа всего лишь пустяки, что она воспринимает их как неуместную шутку, она тем не менее выдавала себя: ходила бесцельно по комнате, то смотрясь в зеркало, то беря со стола ножницы, и при этом не видела себя в зеркале и не Инала, что ей делать с ножницами. Иногда она думала: «Может, и хорошо, что Григорий наконец-то обо всем узнал сам? Так легче. Все равно когда-то — раньше или позже — это должно случиться. Ну вот и случилось».

Последнее время она жила в полном смятении. Если ее замужество было ошибкой, то надо же искать какое-то решение. Любит ли она его, Трубина? Да, любит. А он ее? Пожалуй, нет. Какое там! Наверняка — нет! Она как-то уверила себя в том, что если в семье разлад, то надо уж поступать так, чтобы при новом замужестве ее любовь была слабее любви мужа. Тогда не будет зависимости от него, не будет ощущаться его власти. Как часто женщины говорят друг другу: «Ты держи своего в руках. Чтобы не ты была его половиной, а он был твоей половиной». Вот если у мужа любовь посильнее, а у тебя послабее, тогда все образуется.

Ей казалось, что она нашла такого. А что дальше^9 Он звал ее уехать, ничего не обещая. Она и сама понимала, что он не мог ей дать каких-то благ. Но он твердо обещал дать ей одно — любовь. И она верила ему. Он сам уходил от тяжелой жизни в поисках лучшей. Как тут не поверить?

И вот теперь Трубин все знает или обо всем догадывается. Его осторожные слова, одетые в оболочку тумана, не оставят ее в покое. Надеяться уже не на что.

— Ах, перестань! Ну чего ты об одном и том же?— сказала

она.

— Пойми, Соня. Я не такой, чтобы унижать тебя или себя. Давай без истерик. Если у нас с тобой жизнь не удалась, что же...

— У тебя все очень просто,— с раздражением ответила она.

Он почувствовал: она уже подготовила себя к тому, чтобы сказать правду. В окно он видел остановившиеся в небе облака, повисшие без движения листья. Даже воробей на коньке крыши, нахохлившись, сидел недвижимо.

«Все остановилось,— подумал он и удивился, что способен еще что-то подмечать из того, что происходило за окном.— Почему все остановилось? Хотя нет. Все это так, ненадолго. О чем я думаю? Надо ей сказать обо всем до конца».

И он стал сухим и бесстрастным тоном передавать ей то, что услышал о ее измене.

Она выслушала, ни разу не перебив его.

— Что ты на это скажешь?

— Ну, если уж она сама явилась к тебе...

Быстро взглянув на Софью, он заметил красные пятна у нее на лице.

— Ну, если уж так...— повторила она глухо.— Тогда знай... Да, мне кажется, что я люблю его. А то, что он меня любит, я не сомневаюсь ни на минуту. Поверь мне, он 'не из тех, о которых ты думаешь. Он такой же честный, как и ты. Такой же принципиальный. Ты не подумай, что наши с ним отношения зашли далеко.

— Ну, знаешь ли, меня не интересуют подобные уточнения.

— Все-таки надо объясниться и понять, что произошло между нами. Почему я разлюбила тебя и полюбила его?

— Что ты в нем нашла? Чем таким он тебя...— Трубин подыскивал слово.

— Вся разница между вами в том, что он меня любит, а ты... Ну, что тебе говорить? Мы уже обо всем переговорили.

— Да, обо всем,— согласился Григорий. — Тебе решать. Дальше так продолжаться не может. Если его любишь, то с ним тебе и жить.

— Он зовет меня. Он говорит, что уедем к его родителям, а потом видно будет.

— Ну вот и поезжай.

Она не ответила, смотрела, не отрываясь, в окно. Не то ждала, чего он еще скажет, не то своим молчанием выражала согласие на его последние слова. Все вокруг было зыбким и неустойчивым. Она уже разучилась определять и понимать, где для нее плохо, а где — хорошо. Приходила утрами в производственный отдел и все думала, перебирая синие и белые бланки, забывая о том, где она и что ей надо делать. С трудом сбрасывала с себя оцепенение и бралась за телефонную трубку: «Пора потребовать документы с «Дальсталь- конструкции». Но тут же наваливалось на нее такое безразличие ко всему, что она снова задумывалась, неподвижно глядя в одну точку. Вчера начальник отдела сделал ей замечание: напутала с расценками за бетонирование...

Григорий чувствовал всю серьезность происходящего, но в глубине души что-то его еще обнадеживало, будто где-то неприметная ниточка тянула за собой все то давнишнее, все то хорошее, что бы- .ло у них с Софьей.

Она вдруг закрыла лицо ладонями и заплакала. Григорий не сразу к ней подошел — у него не было жалости к жене. Но он все же переборол себя, налил ей воды и попросил, чтобы она успокоилась.

— Возможно, нам обоим будет лучше, если ты уедешь,— сказал он, как мог, более мягко.

— Послушай, Гриша. Можно все еще исправить. Все от тебя зависит.

— Нет уж. Я с ним... с этим твоим... поговорю завтра. Скажу, что с моей стороны вам помех не будет.

— Зачем ты так?— прошептала она.

На миг в груди Григория ворохнулась к ней жалость: «Может, забыть все? Жить, как жили. Ну, уступить ей, вести себя, как она хочет. Заботливей быть, что ли. А?» Но как подумал о ее встречах с ним... с тем самым... «Это она тут такая — ахи да вздохи, а с ним какая была? Кто ответит: какая с ним была? Что обо мне ему говорила?»

И — нет жалости. Одни подозрения. Они давят и выворачивают все наизнанку. Хочется что-то сломать или кому-то причинить боль. Кому? Ей, конечно.

«Не хватало еще, чтобы я ревновал ее. Надо взять себя в руки».

Но «взять себя в руки» было невозможно. Подозрения без труда брали верх над всеми остальными чувствами. В его смятенной ду- ще были повергнуты все принципы и устои, которые недавно еще руководили его поступками. Подозрения довлели над всем, что окружало его теперь. И эти подозрения не имели границ, они возникали и разрастались, как горная лавина — сначала один камень, за ним второй, еще... а там, глядь, уже их много, они грохочут и сверкают, ускоряя свое низвержение и сметая все, что попадается им на пути.

Разве могут устоять перед ними жалкие слова оправданий?

— У нас с ним ничего не было,— шептала Софья, глядя по- прежнему в окно. — Ничего особенного...

В ее голосе он уловил усталость. Посмотрел на жену пристально, изучающе, будто видел впервые.

«Почему многие обращают на нее внимание? Красивые руки. Ну, что руки? Выразительные, умные глаза. А что такое—выразительные глаза? Это, видимо, те глаза, в которых можно что-то увидеть и это «что-то» по преимуществу должно быть приятным для тебя или уж во всяком случае понятным. Говорят вот: «Пустые глаза». Раз пустые, то ничего в них и нет. Ну, а если тебе выпадет увидеть в этих самых выразительных глазах то, что они тебя обманули? Тогда как? Не беспокойся. Ничего ты там не увидишь. Выразительные глаза выражают лишь то, что им выгодно, то, что им на пользу. А пустые глаза, они лишены этого. Не узнал же ты по глазам жены, что она нашла себе другого, не узнал, пока не пришла та... Пустые глаза, выходит, лучше. Они хоть не лживые, просто никакие.

Да, но те, которые обращают на нее внимание, они так не рассуждают, как я. Они не мучаются, не ищут смысла, отгадок на терзающие душу сомнения. Выразительные глаза красивы. Вот и все. Больше ничего. В них, считают они, богатая, сложная и тонкая игра света. Да, да. У нее именно такие глаза. И это, говорят, имеет значение.

Но что руки, что глаза! У нее что-то еще есть, не менее существенное, не менее главное. Ну, умная. Это само собой. Это тоже главное. Но не всякая умная — любимая. Не на всякую умную обращают внимание, не из-за всякой умной бросают детей. Хотя детей бросают и не только поэтому... Но все это не то. Не про это надо... Что же у Софьи? Ведь и меня что-то влекло к ней когда-то, да и сейчас... Ах, что это? Что это такое?»

Григорий пытался убедить себя, что он теряет самое незаменимое, но сердце оставалось холодным. Его сердце не умело прощать. ·

Озен Очирович Шайдарон вызвал секретаршу и сказал, чтобы «подыскали стол новому инженеру». Та повела Чимиту по коридору и сказала, что сегодня освободился стол в производственном отделе: уволилась инженер Трубина.

— Удивительный случай,—сказала секретарша. —Она разводится с мужем, очень способным инженером. И выходит замуж. А у того двое детей. Не понимаю, как можно променять... Симпатичный, авторитетный, прилично зарабатывает, у него, знаете ли, каждый месяц премиальные. Не представляю, что еще нужно женщинам!

«Где-то я слышала эту фамилию,— подумала Чимита.— Где же? По какому случаю?»

— Вы пока сядете в производственном отделе. Это временно,— говорила секретарша.

«А-а,— догадалась Чимита,— та женщина в коверкотовом пальто на вокзале как раз возмущалась нерешительностью этого Трубина. Вот уж странно, куда ни пойдешь, везде Трубин, Трубин...»

Лебеди летели на Байкал. Они хотели гнездиться и выводить потомство там, где сухо шелестел камыш, где скалы склонялись над морем, бросая свое отражение на песчаное дно, где дул ласковый «баргузин», где когда-то их далекий предок — белая лебедь — преобразилась в бурятскую девушку и стала невестой богатыря Хо- ридоя.

Уж не от той ли лебеди повелись в улусах девушки с глазами, в которых можно увидеть то солнечный, расколовшийся на воде, луч, то бездонность неба, что манит и зовет неведомо куда^7

Птицы летели в холодном рассветном небе. Рядом с ними стыли невесомые и тихие облака. Огневой бубен солнца выкатился из- :ia горизонта и лучи его высветили степь и тайгу, а высоко в небе еще купались сумерки и белые тела птиц, похожие на самолеты со стреловидными крыльями, были красивы.

Внизу под ними прятался среди лесистых сопок город. Без огней, без гудков, без дыма. Спящий город, ощетинившийся башенными кранами.

Щемящие трубные звуки посылало небо.

— Ганг!—неслось сверху гортанно и грустно и тотчас же в этот звук вплетался еще более тонкий и печальный:

— Ганг-го!

Песня падала на застывшие стрелы башенных кранов и звенела, как хрусталь:

— Ганг!

— Ганг-го!

Если бы город не спал, то люди увидели бы, что лебедей было пять.

Две пары и один...

Но ведь лебедь не живет один. Кго об этом не знает? Этим птица утверждает, что без любви нет и жизни.

Бывает, что и люди поступают, как птицы. Если они остаются без любви.

Глава вторая

Утром, как обычно, у Григория Трубина закрутилась «прорабская карусель».

Пришел мастер Карымов и сказал, что на лесозаводе жульничают: участок платит за дранку метровой длины, а она короче да и в каждом пучке недосчитывается по тридцать дранок.

— Вот и получается,— говорил мастер.— Я тут прикинул. Мы штукатурим за год... Видите, Григорий Алексеич?—Он совал ему исписанные листки.— Так мы переплатим восемь тысяч. Куда это годится?

Надо или звонить, или ехать на лесозавод. Лучше ехать. По телефону отговорятся, наобещают. А ехать не хотелось. Нет настроения. Во всем вялость. Зарядиться бы настойчивостью, злостью и — тогда ехать.

— Ладно, разберусь,— пообещал он мастеру.

Едва дверь закрылась, звонок из треста:

— Куда вы столько гвоздей извели? Срочно представьте отчет по каждому объекту, а то прекратим выдачу. У вас, говорят, плотники бросают гвозди, куда хотят. И на подоконниках, и на полу валяются.

— Ну-ну,— сказал Трубин.

— Что «ну-ну»?—послышался недовольный голос

— Разберусь. Приму меры.

— Отчет срочно высылайте.

«Все требуют,— подумал он.—Подай то, добейся этого. И никто не знает, что у меня... Смешно. Выходит, расчувствовался! Все думают, что я хороший. На участке будто бы уважают. Не пью, не курю. Живу тихо-мирно. А то, что дома... В комнату вхожу боком, вечно в раздражении, сквозь зубы жене что-нибудь... Бывшей жене... Про это никто не знает».

Припомнилось, как после свадьбы дружки приходили:

— Гриша, пойдем!

И собирался, и уходил. А Софью уведомлял небрежно:

— Мы скоро вернемся. Надо же мне побыть в мужском обществе.

Почему он так вел себя? Только себе, только для себя. Жил в свое удовольствие. Может, не было любви к Софье? Настоящая-то любовь разве такая? Мать бы узнала... «Что,— сказала бы,— сынок, не нагляделся на мою жизнь, мало тебе было смотреть на мои мытарства, в своей семье то же устраиваешь?» .

Будто вошла к нему из глубины годов узкая — в одно окно — комната. Пьяный отчим. Его старинная песня под гитару: «В полдневный жар в долине Дагестана»... А когда бывала выпита вся бутылка, отчим скрежетал зубами, бросал гитару и требовал от матери: «Плесни в рюмашку!» Если водки ему не давали, он плакал, ругался, вспоминал свою «загубленную молодость» и кричал одни и те же слова, так и оставшиеся непонятными для Григория: «В рот тебе ситного пирога с горохом!»

Накричавшись и накуражившись, он засыпал на стуле за столом и всю ночь скрипел зубами, стонал, мычал и выкрикивал что-то.

Иногда он не ночевал дома, а утром приходил без пиджака и ботинок, без часов.

Григорий не мог понять, почему мать, страдая от такой жизни не меньше, чем он, ее сын, все же не прогоняла отчима, а жила с ним, все надеясь на что-то, хотя надеяться было не на что.

Мать всегда очень жалела, что потеряла первого мужа, отца Григория. Она любила вспоминать о той жизни, о первом муже. И. бывало, выпивая в гостях, рассказывала при отчиме, что «у Алексея, когда он определился в упродком, была лошадь Карагез и богатый казак из станицы Пресногорьковской давал за нее двадцать пудов хлеба». Еще она говорила, что «Алексей увел из-под носа отступавших колчаковцев пять тысяч баранов и пригнал их к красным».

Потом она рассказывала, как родственники гуляли ка вечеринке. «У Алеши был наган и его попросили показать оружие». Наганпереходил из рук в руки, а кончилось тем, что мамин брат неожиданно для всех нажал на курок. Грянул выстрел и пуля попала в ногу какой-то женщине. «Алексея уволили со службы, а при чистке партии он перестал быть коммунистом».

Жизнь надломила отца. Ему казалось, что он никому не нужен, что он лишний на свете. Пошли ссоры, взаимные обвинения. После одного из скандалов он оставил семью, а через несколько месяцев заболел тифом и умер.

Мать как-то говорила, что она виновата в его смерти. Почему она Еиновата?

...Григорий поднял тяжелую голову. У столика — бригадир монтажников Цыбен Чимитдоржиев. На скуластом, темном от загара лице — ожидание. От сапог натекли лужи. Мокрые волосы свисали Цыбену на лоб, с них стекали капли по щекам.

«Дождь, а я как ни в чем не бывало»,— подумал Григорий.

— Нам скобы нужны, Григорий Алексеич,— сказал бригадир.— Ребята ждут.

— Пойдем.

Пока шли до кладовой, Григорий смотрел на пузырившиеся лужи, слышал позади звучное шлепанье сапог и забыл, о чем просил бригадир.

— Ну так что?—повернулся он к Чимитдоржиеву.

— Так вот... ребята ждут.

— А-а. — Вспомнил, зачем ему в кладовую. — Сколько скоб Еозьмете?

Чимитдоржиев сказал. И попросил фанеры.

— Фанера плохая. Может, обойдешься? Вот-вот привезут получше. Обещали.

— Не обойдемся. Дождь этот ненадолго, а у нас все стоит. Линию подвесить надо.

— Ну-ну.

«Ты вот, брат, линию подвесить собрался, а от меня жена уходит и ты ничего про это не знаешь». Подумал и вздрогнул: «Еще чего доброго — вслух скажу. Взять надо себя в руки. Взять и точка».

Который раз он заставлял себя повиноваться своему голосу. Который раз...

После обеда проверил расход гвоздей. Бригадир плотников — Аким Твердохлебов — смирный, бледнолицый, с винозаты.чи глазами мужчина — разводил руками:

— Не хватат, Григорий Алексеич. Как хошь, а не хватат.

— В каждую доску по паре гвоздей?

— Ну.

— А может, по три?

— Ну, если один согнется. Бывает, что и третий вгонят.

— Вот тот-то и оно, что бывает!

— Ну, а как же, Григорий Алексеич!— оправдывался Твердохлебов.

Трубин осмотрел подоконники, углы. Брошенных гвоздей не увидел. «Успели убрать»,— подумал он. За стеной рокотал бульдозер. Григорий выглянул в окно. Несколько яблонь шелестели листовками. «И они тут уцелели?» Кривые серые стволы побелены. «Похоже, покойники, готовы к собственным похоронам».

— Ничо имя не содеется,— угадывая мысли старшего прораба, говорил Аким.

— А кто побелил?

— Наши, кто же еще.

«Ишь ты. Глаза виноватые, так и бегают, а человек, видать, добрый»,— решил Григорий и чувство раздражения постепенно стало уходить.

Опять вспомнилась мать, те ее довоенные рассказы об отце. «Быть бы мне сердцем помягче, понять состояние Алексея,— не раз говорила мать,— не ушел бы он от нас, тифом бы не заболел и не умер». Отчим равнодушно слушал ее. Ему, видимо, было все равно, что слушать, или он считал того Алексея почти нереальным. Глядя ка ее слезы, он пел под гитару что-нибудь «про ямщика». Пока на столе была водка, она вспоминала, а он пел вполголоса. Голос у него был. Желая удивить и поразить мать и Григория, он обычно вдруг ни с того ни с сего брал высокую ноту и тянул. Лицо его багровело, глаза закрывались, он весь дрожал, как натянутая струна, готовая вот-вот оборваться.

Кончалась водка и отчим уже не слушал никого. Начинались куражи...

Жить становилось невмоготу. Григорий подрастал и в маленькой комнате — в одно окно — зрела драма.

Обстановку разрядил неожиданный отъезд отчима. Он завербовался на Север. От него пришло несколько писем. Мать ему отвечала, но на Север не поехала. Потом письма перестали приходить, и мало-помалу Григорий забыл об отчиме.

А тут война...

...Трубин пробыл у плотников до обеда, гатем уехал на лесозавод, а к концу дня позвонил тому самому... обольстителю Софьиному.

Они шли, не торопясь. Тяжелые разговоры всегда ведутся не торопясь. И шли не по тротуару, а по мостовой. Улицы были окраинными с глубоко вросшими в землю домишками, с редкими прохожими. У одного домика дверь заколочена досками крест-накрест. Крыльцо осело, прогнило, его занесло песком и прикрыло репейником. Давно уже нет сюда входа... Григорию показалось вдруг, что весь город для него — та же забитая досками дверь. Идти некуда и незачем.

— Ну так вот,— сказал Григорий.— Если у вас к ней настоящее чувство, что же, поступайте, как сочтете. Как говорят французы: «Се ля ви» — «Такова жизнь».

— Да, чувство, конечно... Не без этого,— ответил тот.— Сами понимаете Оставляю детей.— Он был высоким, широким в плечах. Говорил ровным, глуховатым голосом. Лицо сфинкса — камелное, твердое.

«С Софьей он не такой,— усмехнулся Трубин,— а со мной под сфинкса». „

— Жена у меня для детей хорошая. Но этого мало. Вот и вся игра... Я не ночую дома, а она бегает на вокзал чуть ли не к отходу каждого поезда.

— Неудачно женились?

— Помните: «Откуда жены плохие берутся?» Так и у меня. Разошлись во взглядах. Как дальнозоркий видит удаленные предметы яснее, чем ближние, так и мы лучше понимаем и осмысливаем события, когда они удалены от нас временем.

Неподалеку прогрохотал поезд. Укорачивающийся хвост дыма издали казался черным треугольником, повисшим над городом. «Вот уж странно,— усмехнулся Трубин.— У нас тоже тут треуголь-ник: я, этот и Софья. И чего она нашла в этом сфинксе? Не надо было звонить ему. Зачем звонил’ Чего ждал от этой встречи?»

Он думал, что узнает что-то такое, о чем ему не сказала Софья, что после этой встречи все будет выглядеть в каком-то ином свете. А тут все обычно. «Разошлись во взглядах». Надо полагать, та приперла его к стенке — податься некуда. Ему теперь ни до чего.

— Я не хочу прятаться, скрываться,— продолжал тот.— Не хочу и не боюсь никого и ничего.

— А кого и чего бояться?—не понял Григорий.

— Ну, есть такие... Службу потерять боятся. За это самое строго взыскивают. Вот они и прячутся в переулках. Любовь... Представляете?

— Представляю довольно отчетливо.

— Я не о том, о чем вы думаете. Я не о себе, я вообще..

— Ну-ну.

— Вот они и стоят в переулках. Целуются и обещают верность друг другу. А что им еще делать? Если открыто объявить о любви, их раздавят, растопчут. Им ничего не остается, как прятать свою любовь. Так они и стоят в переулках вечер за вечером. Пока...

— Что — пока?

— Пока не попадутся. А может, любовь у них сама по себе иссякнет.

Черный треугольник дыма рассосался, и поезда уже не слышно, только голос сфинкса бился в ушах Григория. Он не понимал, о чем тот ему рассказывал. Снова — усталость, раздражение. Перед глазами — старая дверь с осевшим крыльцом и покачивающиеся лопухи репейника.

«Зачем звонил? Чего ждал от этой встречи?»

— Ну, так до чего мы договорились?—услышал Григорий.— С вашей стороны, как я понял, не будет никаких препятствий для Софьи. Она очень хотела, чтобы у вас с ней все обошлось, как надо... благоразумно.

— Да, я буду вести себя благоразумно.

«Как все это нелепо»,— подумал он, желая только поскорее остаться одному.

— Вот и хорошо,— снова услышал он голос.— А у меня будет скандал и обязательно неприятности по службе. Но я иду на все.

«Черт с ними, твоими неприятностями!»

— Надеюсь, вы поймете меня и ее?

«Зачем звонил? Зачем?»

Из кухни доносились голоса:

— В войну-то приходилось работать... Ой, как приходилось! Смену отдежуришь, до кровати кое-как доберешься, голову приклонишь... Спала не спала... А тут уже дежурный из депо: «Выходи, Ивановна, некого на инжектора поставить». Ну и идешь. Не проспав- шись-то.

— Будто и недавно все это было.

Григорий прислушивался к голосам тещи и жены, закрыл глаза, чтобы подремать, но голоса живучи.

— Вся жизнь так и прошла. Работа, работа, работа... Когда маленькая ты была, годика три, наверное... Запру тебя на замок, уйду, а сердце болит, уж до того болит, что мочи нет. Да-а. А однажды, помню, собралась я на работу, ты и просишь меня: «Мама, оставь мне твой пуховый платок».— «Зачем тебе платок?* Ты и говоришь: «А он такой же, как и ты — теплый и мягкий...» Проглотила я комок слез да и пошла. Вот как было.

Слышно, как Фаина Ивановна в своей комнате задвигала ящиками буфета: чего-то искала. Григорий представил себе буфет. Посредине лакированной кожи чемоданчик, на нем — двое настольных часов, одни из них не ходили со времен молодости хозяйки. На часах глиняные мальчики. Возле чемоданчика прислонено к стене зеркало, тут же — рисунок: японка в кимоно, с веером. А над всем этим висели на гвоздике наручные мужские часы. Остались после мужа.

Пока Григорий одевался, Фаина Ивановна ушла на базар. В кухне его ждал завтрак. Жена туда не заходила и он поел один. Эти дни они почти не разговаривали.

Он уже собрался уходить, как Софья остановила его.

— Подожди. Должна тебе сказать... Я уезжаю сегодня.

— Уезжаешь? Куда?

Григорий еще не полностью осознал то, что она говорила, но тягостное предчувствие уже охватило его.

— Ну как — куда’ Мы же с тобой решили...

Глаза ее смотрели грустно и растерянно. В руках она комкала платок. В голосе не было ничего наигранного. Она сообщала ему правду, и это давалось ей нелегко.

— А он где?

— Уехал вчера.

— Не понимаю. Как это... вчера?

— Он встретит меня в Иркутске, и оттуда вместе... к его родителям. Поживем, а потом — куда-нибудь. Возможно, в Красноярск.

— И ты уже уволилась?

— Долго ли. В производственном отделе обойдутся и без меня. Ругаться с начальниками участков... Ума много не надо.

Софья неотрывно смотрела на Григория, словно впитывая в себя все то, что оставалось еще в нем памятным для нее.

— Гриша, может быть, как-то можно... еще не поздно, что-то придумать?

— Что придумать?

— Ну... я бы осталась. И мы бы вместе... по-прежнему...— Голос ее перехватили спазмы и она поднесла платок ко рту.

В ее словах было столько искренности и надежды, что он качнулся к ней... и замер. «Нет, нет! Что я делаю? Пусть едет. Того, что случилось, нельзя ни простить, ни забыть. Для того, чтобы помириться, достаточно и одной минуты. А сколько этих минут будет лотом? И в каждой минуте незримое присутствие того... сфинкса. Не-ет, это невыносимо!»

— Что тебе сказать, Соня? Лучше поезжай.

— Боже, какой все-таки ты!

— Да уж какой есть.

Они помолчали. Но это было не то молчание, когда не о чем говорить, или надоело говорить, или некуда спешить с объяснениями. Это молчание было наполнено для них и словами, и чувствами, и звуками. Незабытые, не выветрившиеся из памяти картины совместно прожитых лет проходили перед их глазами в хаотическом беспорядке. Перед Григорием наслаивались, сталкивались и расходились видения того дня, когда он собрался расписываться с Софьей.

...Та узкая комната в одно окно. Мать, ни о чем не догадываясь, гладит единственный его шевиотовый костюм. Он сказал ей, что сегодня комсомольское собрание. Сказать про загс не хватило смелости. Мать расстроится.

...Скрипучее крыльцо. Ковер на полу. В кадке фикус с холодно поблескивающими тяжелыми листьями. Женщина в тумане. И голос: «У вас нет в паспорте штампа с места работы».

...Тополиный пух перекатывается по двору. Он идет на ватных ногах в дом родителей Софьи. Идет уже как зять.

Он заговорил снова:

— Если ты не уедешь, у нас будет плохая жизнь. Подумай сама. Каждый день думать обо всем этом. Нам вместе теперь нельзя.

— Может, ты и прав,— ответила Софья.— Я уже ничего-ничего не соображаю.

— Ну, а матери ты сказала?

— Не смогла.

— Напиши хоть с дороги.

— Я ей буду помогать. Не оставлю так...

— Ну-ну.

— Из комнатки ее не еысэлят?

— Кто ее станет выселять?—он развел руками и усмехнулся.

Он еще мог усмехаться. А она — нет, не могла. Они были в неравном положении. Софья не настраивала себя ни на что неискреннее. Ей было не до того. А он настраивал себя на иронический лад. Не ему предстояло уходить отсюда с чемоданами, а ей. И если что... всегда можно ее обвинить, а не себя. Не он же изменял семье, а она. И не он бросал мать.

— Неужели все так и кончится?—вздохнула Софья.

— Чего кончится? Какое там! У тебя, я полагаю, все только начинается.

— Да, да. «Только начинается». Я так и знала. Больше тебе и сказать нечего. Ты весь в этих словах. А я? Я сегодня куплю билет, сяду в вагон и, когда тронется поезд, открою окно. Провожать меня никто не придет, вокруг будут одни незнакомые лица... А потом я стану украдкой и со страхом смотреть на пассажиров, словно они уже знают, кто я и куда еду. Я слежу украдкой за ними. Зачем? Они читают, ужинают, переодеваются, укладываются спать. Все радуются — куда-то едут. А я вытираю слезы и думаю, и думаю. В производственном отделе кто-то чужой сядет за мой стол. За бывший мой стол... И будет звонить на участки и к субподрядчикам— требовать документы, уточнять расценки... Заполнит акты и справки на белых и синих бланках, отошлет в Стройбанк. Может быть, оттуда спросят: «А где ваша Трубина?»— «Она уволилась, уже не работает».— «А-а»,— протянут безразлично в трубке. И все. Больше никто не спросит, никто не вспомнит. А я буду думать... Как- то там моя старенькая мама? Как-то там мой Гриша живет без меня? А ночью я буду жаться в коридоре у окна и плакать. Ты же скажешь моей маме, убитой горем: «Софья добилась того, чего хотела. Поездит, пошатается по белому свету и вернется». Затем поужинаешь, пройдешь к себе в комнату, разложишь на столе свои... всякие там наряды и будешь думать о перерасходе гвоздей и олифы.

— Может быть, все так и будет,— сказал Григорий.— Видимо, так и будет. Мне пора.— Он показал на часы.

— Да-да. Тебе пора. Ты всегда спешил.

— Так я прощусь с тобой вечером.— Трубин пошел к выходу.

Ей показалось, что скрип дверей, затихающие шаги на лестнице— все это еще ничего не значило. Гриша, конечно, пошутил. Сейчас вот опять загремят его шаги, откроется дверь и он скажет: «Хватит дурачиться и глупить. Поговорим по-серьезному».

И Софья ждала, напрягая слух, и глаза ее торопливо и жадно обшаривали дверь, будто эта дверь мешала Григорию войти сюда и поговорить... чтобы ей не надо было собираться на вокзал и писать записку матери. Но лестница молчала и дверь молчала и все, что окружало ее, было немо и враждебно ей.

— Ну что же,— сказала она сама себе.— Раз так, то так.

Вечером Григорий застал Фаину Ивановну в слезах. Та ходила из комнаты в кухню и обратно, ее шатало и она натыкалась на. столы, на табуретки...

— Это как же так можно? А?— в который раз спрашивала она Григория и, не дослушав его ответ, хваталась за голову и принималась ходить и вздыхать.

— Вот видишь... письмецо оставила матери и подалась невесть куда. А тот-то, тот-то! Детей осиротил! Это куда же Софья глядела?

Она чувствовала себя виноватой перед Григорием и не знала, что сделать для него.

Мать Софьи не так давно ушла на пенсию. Работала в паровозном депо слесарем. Мужа ее репрессировали перед войной. Телеграмма Калинина о его освобождении опоздала... Был он кладовщиком на элеваторе — обвинили, что заразил зерно клещом.

Фаина Ивановна из последних сил тянулась, чтобы дать дочери образование. Сама ходила в мазутной телогрейке. Ее так на улице за глаза и звали — мазутница. Она была охочей и злой на работу, ни в каких бабьих сплетнях участия не принимала. Сказывалось, может быть, то, что долгие годы ее прошли в депо. У ней и голос был басовитый, и смеялась она не по-женски раскатисто, тромко.

Внезапный отъезд дочери был для нее тяжелым ударом. И как всякий тяжелый удар, сначала он лишь оглушил, привел в растерянность. Находясь в таком состоянии, она еще не успела подумать о тех последствиях отъезда дочери, которые могли вызвать пеое- мены в ее жизни, а первым делом подумала о своем собственном неудобстве перед Григорием.

И разговоры Фаины Ивановны с Трубиным в тот вечер были не совсем свойственны ее натуре и характеру.

Сокрушенно качая головой, она говорила:

— Ну и жены нынче! Ну и жены! Ты знаешь, вот напротив живут... Памяти-то у меня вовсе нет. Как ее и звать — забыла. Так она что? Мужика своего вокруг пальца обводит. Ей к полюбовнику надо, так она, змея, с тем умыслом на скандал к мужу напрашивается. Это чтоб из дому-то уйти. Расцапается — ну — вдрызг. И подалась! И хитрющая — не приведи бог! Утекет от законного мужа во всем старом да рваном: туфлишки-развалюшки, халат засаленный, телогрейка. А у самой все новехонькое, что ни на есть моднейшее, упрятано загодя у знакомой.

Вот ведь какая она. Муж-то к ней зачнет с подозрениями да упреками, а она ему: «Чудак ты! Простофиля! Ну, к кому я в такой наружности пойду, кому нужна? Ты что-нибудь своей головой понимаешь?»

Фаина Ивановна в растерянности умолкла. В глазах ее — испуг: «Это, мол, чего я тут ему наговорила? Еще подумает, что и моя дочь такая».

Старушка спохватилась:

— Ну Софья-то росла у меня в строгости. Боже упаси, если что... Без спросу — никуда. Такая была стеснительная и аккуратная, что глядишь на нее и душа не нарадуется. И что с ней случилось — не пойму. Я уж и так и эдак думаю. На картах пробовала гадать.

Григорий пожал плечами. То, что Софья уехала, и, может быть,навсегда, как-то не доходило до него. Многое казалось надуманным, нереальным. «Вполне вероятно, сидит моя жена у какой-нибудь подруги и выжидает: как-то, мол, там они без нее? Сильно убиваются или не очень?»

Он рассказал Фаине Ивановне о причинах разрыва с Софьей. У него выходило так, что больше виноват он, Григорий, что если бы он вел себя иначе, Софья никуда не поехала бы. Он добавил еще о том, что Софье необходимо «познать жизнь» и что «всякие там ухаживания за ней вскружили ей голову».

— Что ты мне мозги забиваешь?—- не выдержала Фаина Ивановна. — И то, и это. Тебя послушаешь, так оба вы с Софьей навроде как сговорились. Очень уж грамотные. Объяснят и разъяснят, чего хочешь. Одна вот такая же образованная трех кошек держала. Я ее спрашиваю: «Ну зачем вам столько кошек?» Так ты, что думаешь? Нашла для каждой свою причину. Один кот у нее на даче мышей поел — заслужил жительство. Другого ей еще котенком подбросили — грех прогнать. А третья... та привязалась к подкидышу, уж так привязалась! Жалко гнать, нельзя. Развелась на даче целая семья кошачья. И всему объяснение есть. А если вдуматься? Блажь одна. Только и всего. А ты говоришь мне: «Познать жизнь».

Тяжело было слушать Фаину Ивановну в трудный для ее жизни час. И то смешное, о дачных кошках, и то горькое, что вызвано отъездом дочери,— все как-то сплелось и спуталось у нее.

Через два дня Фаина Ивановна получила от Софьи телеграмму. Вскоре пришло и письмо. О письме она не сказала Григорию.

Глава третья

В выходной Григорий занимался с накладными, актами, фактурами и лимитными карточками. Осточертело. А куда денешься? Старший прораб — лицо материально-ответственное. И строительство веди, и снабжением занимайся. Раньше на участке служил хозяйственный десятник. Сократили. Не положено. А старшему прорабу, выходит, положено по уши увязнуть в снабжении?

Была бы с ним Софья, вот сию минуту была бы... Само собой, отвлекала бы от фактур и накладных. А так... никто не отвлекает, сиди, сколько душе угодно. И никто не ворчит. Никому нет никакого дела.

Вроде как осиротело все тут. Не только он, Трубин, осиротел, а и обстановка без Софьи, без хозяйки, тоже осиротела. И на все смотрится какими-то другими глазами, будто ты уж и не у себя в

комнате.

Нет ее... Нет ее, Софьи. Будто отовсюду — с потолка, со стен, с пола, от дверей и окон — кричат ему, предупреждают, напоминают о случившемся. Хоть на улицу выходи, иди, куда глаза глядят. Пусть тебя обдувает ветер, сечет дождь, обжигает солнце — лишь бы подальше от крика: «Нет ее... Нет ее!»

Отложил бумаги. Сидел, закинув руки за голову.

В дверь постучали.

— Да!

Оглянулся Григорий и встал удивленный. Бригадир Бабий! Видеть Бабия приходилось только на строительных лесах, в траншеях и никогда — здесь, у себя дома. Поэтому как-то непривычно.

— Привет хозяину!— сказал Бабий, втискиваясь в комнату.— Вы одни?

— Да вот ковыряюсь... с приемными актами.

— A-а. Помешал сильно?

— Не-ет. Я уж собирался кончать с этим. Присаживайтесь, Георгий Николаич.

— Присяду. Спасибо.

У Бабия покатые вислые плечи, крупные в ссадинах руки. Но голова маловата. Может, она и не маловата, а так казалось из-за того, что сам он уж очень высокий и плотный.

— А я со своими спичками, Григорий Алексеич! Не прогоните?

— Какими еще спичками?

— Туманно, значит?— гость ухмыльнулся.— А я такой уж. Люблю выражаться красиво. Прихожу в магазин: «Спички есть?»— «Нет, гражданин». Я еще: «Спички есть?»—«Сказали же вам — нет!» —«Ха,— говорю,— как же «нет». А это что?»

Бабий выставил на стол две бутылки «Столичной».

— Вот это спички и есть! Главный поджигатель нашей жизни! Во!

Григорий хотел было позвать Фаину Ивановну, чтобы помогла собрать на стол, но передумал. Как-никак, кто она ему теперь?

— Перешли на холостяцкую жизнь, Григорий Алексеич?

— Да вот получилось...

— Ничего. Бог не выдаст, свинья не съест. Я ведь чего зашел? Шайдарон говорит: «Зайди к нему, бригадир, посмотри». Ну, я и зашел.

— Спасибо.

— Давно мы с вами вот так... запросто не сиживали. А ведь фронтовые друзья-товарищи. Или я чего лишнего говорю? Вы уж прямо скажите...

— Не было времени сидеть-то,— неумело оправдывался Трубин.

— Э-э-э, не говорите про время! Не мы живем для него, а оно для нас. Нам что время? Мы сами — скорость!— Помолчал, оглядел Григория и от избытка чувств продолжил:— Живут еще наши однополчане, Григорий Алексеич. Живут! Я недавно Тим Тимыча встретил.

— Механика? Тимофея Тимофеевича?

— Его. Тимофея Тимофеевича — Тим Тимыча. По кружке пива выпили. Он про вас спрашивал. Как, мол, у Трубина с позвоночником.

...Самолет, на котором летел стрелок-радист Григорий Трубин, возвращался после воздушного боя с японцами у Хайлара. И вдруг вышел из строя мотор. Как потом выяснилось, сорвался главный шатун. Летчик дотянул кое-как до поляны. Чтобы сохранить машину, решили идти на безмоторную посадку, не выпуская шасси. Сели на «брюхо». Летчику своротило скулу, а Трубин от удара в позвоночник потерял сознание.

Они выпили по рюмке и вспомнили свою военную молодость, которая прошла у них в авиаполку на одном из монгольских аэродромов.

— Да-а, идут годы,— вздохнул Бабий.— Раньше от сапог дым шел, а теперь и снег не тает.

— Ты еще полетаешь.

— Куда там! Я теперь больше по общественно-профсоюзной части. Вчера вот коллективно картошку сажали,— продолжал Бабий.— После четырех. Смехота одна, да и только. Ну, какая же нам картошка? Разве нашему брату картошка покоя не дает? Не-ет. Вот эти спички... Вот эти, Григорий Алексеич! Прихожу я к сестре и говорю: «Едем сажать картоху. Где у тебя лавровый лист?»— «Зачем он тебе? Не суп ли там варить собрался?»—«Э-э,— говорю, не-ет. не суп. Для аромата во рту. Чтоб запаха не было».— «Какого запаха?»— «Спичечного, какого еще...»—«Жди,— говорит,— от вас, посадите вы». Да-а. Ну, а мы посадили. Всю, как есть. Отдохнули, покурили. Я говорю бригаде: «У кого сколько — клади». Вывернули карманы. Послали в магазин практиканта: купи, мол, на все общество. А он летит с одной-единственной бутылкой и тащит кольца — вот такие кольца — ливерки! Прогнали мы его снова в магазин: часть колбасы продавщице верни, а часть у жителей обменяй на огурцы. Да выкрой еще на бутылку. Ну, все, как есть, закончили, двинулись с ветерком в город. Мимо стройки вовсю дуем. Я говорю Васе: «Поворачивай на речку». Выехали на берег. Спрашиваю бригаду: «Ну, как вас прокатили?»—«Спасибо,— говорят,— Георгий Николаич! А куда вы нас везете?»—И сами смеются. Им там, в кузове, весело. «А куда везу — не ваше дело». И тут даю команду: «Раздевайся! Прыгай в воду!» Они команду исполняют, а я на берегу с часами, слежу, чтобы срок в воде отбыли. Один полез — я его назад. «Рано»,— говорю. Выдержал я, сколько положено, и командую: «Сигай на берег!». Оделись они, а я им: «Выворачивай карманы!» Собрали еще на бутылку, выпили и поехали. Вася довез м^ня до дому, а бригаде я велел ехать до гаража и оттуда тихо, по-одному расходиться.

Гршорий посмеялся, спросил: зачем, мол, всю бригаду везти в гараж, когда некоторые могли бы сойти и раньше, мимо своих домов проезжали? Бабий с удивлением посмотрел на него: -

— А как же? Для дисциплины. Чтоб порядок чувствовали. Бригада у меня такая... С этим народом иначе нельзя. Выпьем по одной?

— Да я непьющий.

— По одной можно. Мы тоже понимаем. Мы с вами уволенные в запас стрелки-радисты. «Нам сверху видно все — ты так и знай». Ну, а то, что это самое у вас случилось... Шайдарон говорит: «Сходи, поговори. Вы с ним в одном полку служили». Я и пошел.

— Обыкновенное происшествие. Сбежала жена,— сказал Трубин.

Бригадир выпил. Не закусывая, смотрел на Григория, хотел о чем-то спросить и колебался.

— Может, что подать?—спросил Григорий.

— Не-ет.

— Я думаю, вы что-то хотите попросить.

— Спросить хочу. Как вы полагаете, что она делает сию минуту? Ну, эта ваша бывшая жена. Вот,— он показал на часы,— половина двенадцатого.

— Готовит завтрак или завтракает.

— А может, и позавтракали уже? Посуду моют.

— Зачем это вам? Зачем вам такие догадки?

— Любопытно. Мы вот выпиваем тут, а этот... ну, который с ней... вполне, может быть, бреется или лежит, скажем, на диване и в газету посматривает. И нет ему никакого дела до нас. Любопытно. Я, бывало, вот так время засеку и думаю... Про родственников или знакомых, а потом в письмах у них спрашиваю, что они делали в такой-то день и такой-то час.— Он вздохнул и мечтательно улыбнулся.— Может, люди когда изобретут... Хочешь, скажем, увидать, чем занята твоя тетушка, проживающая у синя-моря, нажал кнопку и — пожалуйста: на экране тетушкина хоромина и сама ее персона, как на ладони. Любопытно,— повторил он.

Они сидели, выпивали, и Григорий удивлялся, что хмель его не брал. Открыли вторую бутылку.

— Ну и народец у меня подобрался,— сказал Бабий. — С ними только в карты играть.

— А я бы пошел в бригаду,— неожиданно для себя заявил Григорий. Встретив удивленный взгляд бригадира, добавил:— Пошел бы. Ей-богу, хотите — верьте, хотите — нет.

— Зачем это вам? Нервы трепать?

— А прораб — что? Лучше? На прорабство времени не хватает, снабжение вяжет по рукам и ногам.

— Берите тогда мою бригаду!— Бабий посмотрел насмешливыми глазами на хозяина.— Берите! У меня ребятишши на подбор. Есть вот такой... Колька. Недавно подложил сменщику горящую папироску в карман. Тот потерял, конечно, карман, а Колька потерял ауб. Ну есть еще один из заключения. Ленчик. А как мы его нашли, так это целая история. Ехали монтажники из командировки. И в том же вагоне возвращались заключенные из колонии. Ну... освобожденные. У ихнего вожака украли деньги. Хранил он их в сапоге за голенищем. Подозрение пало на этого Ленчика. Вожак долго его избивал и все извинялся за это перед пассажирами. Потом велел парню написать письмо матери: я, мол, домой не вернусь, хочу пожить в городе. А ему сказал: «Тебя я сброшу с поезда». Дальше он велел Ленчику зашить порванную рубаху и указал место на полке, сказав, чтобы тот лежал и не шевелился. Парень и в самом деле не шевелился. Наши пожалели его и взяли с собой.

— А вожак?

— Срок только отсидел и снова нарываться? Он тоже не дурак. Я еще не обо всех сказал. Есть в бригаде Федька Сурай. Тянет все, что под руку попадет. Доска — так доска, гвозди — так гвозди, лист железа — так лист, болт — так болт. Превеликой жадности человек. Заработать деньгу любит, а где и как — не задумывается. Его у нас Крохом зовут.

— Это как понять?

— Ну, крохобор. Наши ребятишши экономию во всем любят. На слове и то экономят буквы. А то еще есть Мих. Ну, Мишка. Каменщик первой руки. Такого поискать. А ни во что не верит. Чего ему ни скажи, он свое: «Ну, ну, толкай телегу в мешок».

— Интересная бригада. Колоритная,— сказал Трубин.

— Колеру — да, многовато.— Бабий задумчиво смотрел перед собой. Потом оживился.— А верно, Григорий Алексеич, принимайте бригаду! Я бы на монтаж к Цыбену Чимитдоржиеву вернулся. Тянет меня туда. Старое не забывается.

— Вы из монтажников?

— Пока вы по госпиталям лечились после той аварии, пока институт заканчивали, я своей высоты не покидал. С самолета демобилизовали, так я на строительную верхотуру перебрался.

Мы с Чимитдоржиевым линию электропередач ставили и монтировали. По Байкалу... Цыбен — он знаешь, какой? Он не всякого инженера либо техника признает. Ему как-то показали техника-женщину. «Не надо»,— говорит. «Да возьми, у ней же знания!»—стали уговаривать его. «А что знания? Что образование? Надо еще горло иметь. А горло надо иметь луженое». Вот ведь как... Бывает же такое... Так и не взял того техника. «Куда,— говорит,— я ее поставлю рядом с моими горлопанами».

Григорий провожал домой бригадира. У калитки столкнулись с девушкой.

— A-а, Флора! Здравствуй!— обрадовался Бабий.— Ты у нас была?

— Заходила за выкройкой, а у вас замок.

Глаза у девушки крупные, чуть выпуклые. Она нет-нет да и поглядывала на Григория, словно желая его запомнить.

— Наши с утра уехали к бабушке,— говорил ей Бабий.— Пойдем с нами, я открою квартиру. Может быть, найдешь выкройку.

— Да нет уж, я потом.

— А чего «потом»? Это старший прораб. Григорий Алексеич Трубин. Между прочим, холостой. Фронтовой друг-товарищ.

Девушка пожала плечами. Бабий держал ее за руку, что-то объяснял. Григорий вдруг вспомнил, что недавно видел эту девушку в трамвае. Ее лицо тогда сразу понравилось, захотелось пойти за ней и узнать, что она за человек, как живет, какие у ней интересы, счастливая она или нет. Он подумал тогда: «Как много проходит в жизни людей мимо тебя, Трубин, людей незнакомых, но, может быть, очень интересных и ярких, они могли бы как-то влиять на твою жизнь, но они проходят мимо, оставляя в твоей душе досаду и неудовлетворенность». Девушка вышла из трамвая, он, разумеется, никуда не пошел, но какое-то время думал о ней. И вот она опять встретилась ему и теперь уже можно было что-то узнать о ней.

— Я видел вас в трамвае,— сказал он. Каких-то иных слов он не придумал, а надо было спешить. Флора могла вот-вот уйти.— Вы сошли на «Промплощадке». Около семи. На той неделе...

— Могло быть.— Она улыбнулась ему глазами.

И тогда он с пьяной решимостью рассказал, как он хотел за ней пойти и узнать о ней всякие подробности. Григорий ждал, что она рассмеется, скажет что-нибудь... ну, ничего не значащее, и с тем уйдет. А она почему-то смутилась, и стояла, не уходила.

«Надо ли мне так?— подумал Григорий.— Она сочтет меня бог знает за кого. Да и перед Бабием неудобно».

— С вами часто так бывало?—Она подумала и продолжила несколько иначе.— Вам часто приходилось испытывать подобные желания?

Григорий не ответил, боясь сказать что-нибудь не так. Заговорил Бабий:

— Э-э, Флорочка! Не будь к нему стг шком строга. Мужчин знаешь? Иногда такое отмочат, такое... Хоть стой, хоть падай! Вот я тебе скажу. Мой сосед шел домой, сильно выпивши. А жена его на лавочке. Он к ней подсел, жалуется. Кто-то его из знакомых встретил и давай обвинять, что, мол, ты зачем с моей Машкой любовь завел. Ну он, ясное дело, обиделся. Плачет перед женой и говорит: «Оля, зачем мне его Машка? У меня Лизка есть!»

Бабий захохотал, повторяя:

«Зачем мне его Машка?»

Они смеялись и медленно уходили от калитки. Прошли квартал, Бабий не то потерял их в толпе, не то нарочно отстал.

Григорий узнал, что Флора работает палатной сестрой в больнице, живет с родителями. И не было у нее вроде ничего интересного, о чем загодя думал Григорий.

И пока он провожал ее и пока они сидели на скамейке возле садика, заросшего желтой колючей акацией, он сравнивал ее с Софьей.У Флоры любимые словечки «жуть» и «колоссально». Когда она работала в «скорой помощи», то вот там-то настоящая «жуть».

— Страшнее, чем в больнице?—спросил Григорий.

— И не говорите. Вызовы, вызовы... Чаще ночью. Во дворах собаки. Номеров на домах не видно. В иную квартиру придешь, а там пьяная драка — кому-то разбили голову. Рану надо обработать, а пьяный кочевряжится, не дает. Да еще меня же ударить норовит. Вызвали как-то поздно вечером в дождь, на окраину. Поехали. Дождь так и льет. Грязь колоссальная. До места не доехали — с мотором что-то случилось. Пошла пешком. В туфлях, капроновых чулках. Кое-как дом разыскала. На колючую проволоку наткнулась, чулки порвала, ноги исцарапала. Иду и плачу. И что вы думаете? Зачем вызывали? Муж с женой поругались. Та, чтобы припугнуть его, симулировала обморок. Я к ним постучалась, а они чай пьют, помирились. Смотрят на меня, будто я с того света. А женщина еще с оскорблениями: «Шляются тут по темноте всякие!»

Григорий, не перебивая, слушал. Когда садился на скамейку под акациями, в мыслях было: «Попробую поухаживать». А теперь об этом и не думал. Он сидел близко от нее и чувствовал запах ее тела и запах духов и все время ощущал какую-то двойственность: ему нравилось ее лицо и он хотел как-то себя настроить, что-то разбудить, разжечь в себе, однако же, на душе было холодно и неуютно. И чем дольше она рассказывала ему о своей жизни, тем больше крепла в нем эта холодность.

«Ну зачем я выясняю про все это?»—подумал Григорий. И он вдруг подумал, что обкрадывает Флору, что она старается занять его чем-то, вспоминает для него различные истории, хотя ему ничего из этого знать в сущности не нужно. Да она и сама, наверное, видит, что все это так...

Странно... Он все же договорился с ней встретиться. Зачем? Ну, просто... Хотя бы потому, что у Софьи был некто он — сфинкс, а у него должна быть некто она. Пусть Флора.

Идя домой, Григорий снова думал о Софье.

...Ее нет. Ее нет! Ее нет!!! Она уехала, оставила тебя одного в полупустой комнате, наедине с вещами, которых совсем недавно касались ее руки. О, какую боль она причинила тебе своим бегством! Об этом кричат даже стены комнаты. И как же ты придешь домой и что станешь делать, если все, что там осталось и ждет тебя — все это осуждает твое поведение. Полупустая комната будет постоянно напоминать об отсутствии Софьи. Полупустой шкаф тоже напомнит... «Я набью его новыми вещами,— рассуждал сам с собой Трубин.— Добавлю в комнату мебели. Куплю кресло, а может быть, и диван. И еще ковер».

«Покупай, покупай,— твердил ему кто-то со стороны.— Сколько ни покупай, а все равно пустота останется. Вещами обложишься, а в сердце пусто. Для сердца-то чего купишь?»

«Найду и для сердца, найду... не может быть! Она меня обманула, а я что?— спорил Трубин.— Вот пойду к Флоре... Нет, не хочу, не желаю!»

А кто-то нашептывал:

«Сходи, чего там. Жена сбежала, а ты из себя кого корчишь?»

«Нельзя обманывать других только потому, что ты сам обманут»,— возражал Трубин.

Ночью ему снился монгольский аэродром. С гор спускались метель с ветром и снегом. «А как же самолеты?— подумал Трубин.— Почему нет сигнала тревоги? Э-э, да это не метель, это же японские самолеты!» Откуда-то появился Бабий, он смеялся и кричал: «Спички, спички!» — «Это не спички, это «И-О»,—сказал ему Трубин.— Видишь, какие у них длинные фюзеляжи». Лицо Бабия стало уменьшаться, но голос его был слышен: «Видимость одна четверть. две четверти, три четверти... Да это наши «Лa-5»! Они всегда были похожи на японские «И-О».— «Ну уж не скажи».— «Ты опять что-то напутал, Григорий Алексеич».— «Чего я напутал? Ничего. Смотри, как они удирают. Японцы!.. А почему нет команды на взлет?»

Бабия чуть видно, он ушел далеко-далеко. И вдруг его заслонил с грохотом проносящийся поезд. «Жена твоя там,— сказал Бабий. — Давай догоним поезд и скажем ей, чтобы возвращалась домой, нельзя же ссориться по пустяками.

«А и верно,— подумал Трубин,— почему бы не догнать поезд? Вот только ноги... Что у меня с ногами? Не было бы боли в позвоночнике... Соня, Соня! Ты извини меня, что я не могу тебя догнать. У меня опять этот позвоночник... Ты еще раз проезжай мимо, у меня пройдет боль и я догоню твой поезд и мы вместе пойдем домой, обрадуем Фаину Ивановну и перестанем терзать друг друга».

К нему на кровать вдруг села Софья и склонилась над ним. «Чудак ты какой»,— сказала она тихо. «Я так и знал, что ты никуда не уезжала, просто попугала нас с матерью. Твою хитрость я сразу раскусил».— Трубин засмеялся. «А чего ты смеешься?—спросила Софья.— Думаешь, снова я буду переносить твою черствость, сухость. бездушие?»—Она поднялась и ее лицо стало уменьшаться. «Подожди, мы еще не договорились с тобой»,— позвал ее Трубин и с ужасом понял, что она его не слышит, потому что он и самого себя не слышал. «Подожди!—крикнул он что есть силы.— Соня! Со- ня-я!» Но слов по-прежнему не было слышно, и он заплакал от отчаянья и безысходности.

Трубин проснулся. Серый рассвет сочился между штор. «Который час? Утро еще не скоро». Болела голова. Было тихо, холодно и неуютно. Надо бы выпить чего-нибудь. Аспирина хотя бы. Не хотелось спать. Не хотелось наступления утра.

«Да-а, теперь уж я, надо думать, Софью только во сне и буду видеть,— сказал он.— Только во сне».

Он поискал глазами на потолке какой-нибудь предмет, или что- нибудь заметное, нашел трещину в штукатурке и стал смотреть, не отрываясь, на эту трещину, чтобы утомить сознание и так заснуть.

«А с Флорой не надо,— слабо шевельнулась мысль в голове.— Совсем ни к чему. Трещина... Откуда она? Раньше не видел. Не надо»,— повторил он.

Трубин уснул и утром встал свежим и бодрым. Голова не болела. Да и настроение было совсем не то, что ночью. «Что-то я расчувствовался, распустил себя,— подумал он.— Ну, уехала, уехала... Что же теперь? Караул кричать? В петлю лезть?»

С удивлением почувствовал он в себе какое-то непонятное для него ощущение легкости и бездумности. «Что бы это значило? А ведь все это из-за Софьи. Я теперь свободен, как птица. Что хочу, то и делаю. Вечером могу пойти, куда душа пожелает. Никто не спросит, где был. Никто не возразит. Поступай, как хочешь. Все тебе дозволено. Как птица...»

И ему захотелось повидать Флору.

Весь день он нет-нет да и вспоминал о ней. И все более укреплялся в желании встретиться с ней. А уже вечером дома, перед уходом к ней, появилась стеснительность, чего не было утром. Как это он придет к ней? Ни с того- ни с сего. Они же, по сути дела, чужие друг другу. Ну вчера выпивши... ладно. А сегодня? Да еще в дом к ней. А там у нее отец, мать. Он то надевал пиджак, то снимал. Было очень зыбкое состояние. Неопределенность. То ему казалось, что надо пойти, что ничего особенного в этом нет. То он думал о том, как же пойдет, что о нем подумают она и ее родители.

Глава четвертая

Трубин написал заявление. В тресте недоумевали: «Из старших прорабов да в бригадиры^7» Обещали в какой-то мере освободить от снабжения — накладных, фактур, счетов. Пытались сыграть на самолю- любии: «Вы же растущий инженер. А в бригаде что? Растеряете талант». Григорий стоял на своем. И вдруг его поддержал сам управляющий Озен Очирович Шайдарон. Сказал: «Это ему полезно. Всякому положены свои «огни, воды и медные трубы». Ну вот и пусть узнает, что это такое — «огни и воды».

И на парткоме разговор был. Судили, рядили: как быть? Фронтовик, член партии, волевой, умный руководитель. Почему просится на понижение? Что это — прихоть? Обида какая-нибудь^7

Вызвали Трубина и спросили прямо: «Объясни, зачем идешь в бригаду?» Ответил, что с самого института не может выбраться из «строительных канцелярий», хотел бы «в самой рабочей гуще повариться».

Переглянулись члены парткома, промолчали. Про Софью спросили: почему уволилась, где она?

Трубин сказал. Неприятно говорить об этом, вроде как в.своей слабости расписывался.

— Нравоучений читать не будем,— сказал секретарь партийного комитета Иван Анисимович Каширихин. — Может, ее вина твою перетягивает. Да и поздно теперь. Что же... Иди в бригаду. Там с тебя эту черствость — ту самую, что Софья не вынесла, собьют. Помни, что беды хоть и мучат, да уму учат.

С Иваном Анисимовичем на стройке считались, хотя он и не был профессиональным строителем. Невысокий, коренастый, всегда по старой армейской привычке в сапогах, он как-то легко и быстро сходился с рабочими, техниками, мастерами, инженерами. Прост в обращении, прост и с виду... Над широким лбом — залысины, на виски спадали редкие рыжеватые волосы. Над выпуклыми надбровьями — спокойные карие глаза. Голос громкий и густой. Слышно его из приемной, когда Каширихин поднимается на крыльцо и здоровается со встречными.

Поначалу он обратил на себя внимание тем, что в часы приема, обозначенные на табличке у дверей его кабинета, был всегда на месте, что бы ни случилось. Если выпадало ему заболеть, прием посетителей вел кто-либо из членов парткома. Таблички о приеме посетителей были и у Шайдарона, и у главного инженера, и у председателя построй- кома, но только редко когда кто-либо из них придерживался указанных часов. Текучка заедала. То да се... На участок срочно надо, в райком партии вызывают, в райисполком, в обком союза... Мало ли куда. И получалось чаще всего так: надо тебе говорить с управляющим— лови, где хочешь, где сумеешь. В кабинете застанешь — твоя удача, в коридоре — тоже ничего, прямо на улице — будь и этим доволен А у Каширихина прием в понедельник, среду и пятницу. С шести до восьми вечера. Это для обычного посетителя. Для массового. Ну, если объявится какой-то срочный посетитель, конечно, табличка у дверей для него не преграда. А вообще строго: читай, что на табличке, и соблюдай.

Отличало его от остальных руководителей стройки и то, что он много внимания уделял жилью, торговле,, коммунальным делам. Может быть, Иван Анисимович с умыслом не спешил лезть в строительные проблемы самого комбината, которых было уйма. Зачем спешить в его положении? Лучше присмотреться, пообвыкнуть, поднатореть исподволь.

Шайдарон первое время снисходительно-выжидательно посматривал на секретаря парткома: потянет ли? Но шли дни, и управляющий нет-нет да и обнаружит где-нибудь неожиданно для себя «руку Каширихина».

При постройке склада приема угля и его разгрузки возникла необходимость в сооружении подземной галереи. И тут выяснилось, что прокладка галереи простым съемом грунта невозможна, потому что основание головного устройства галереи углублялось на шесть метров и попадало в грунтовую воду. А на площадке комбината были запрещены все работы по водоотливу и водопонижению, поскольку грунтовая вода могла унести мелкие частицы земли и возможно была бы просадка основания у ранее построенных зданий.

Проектный институт предложил применить опускной колодец. В практике Шайдарона впервые встретилась посадка огромного прямоугольного колодца. Проект долго рассматривался. И было получено заключение, что такой колодец в процессе посадки лопнет. Тогда в проект внесли кое-что новое, но опять возникли трудности, а время шло. Дальше на площадке уже не могли ждать. ТЭЦ должны были вот-вот сдавать заказчику, а без угольного хозяйства это невозможно. Тогда Каширихин собрал группу инженеров и поручил им подумать над возведением галереи без колодца.

Инженеры, выполняя волю парткома, исследовали характеристику грунтов в основании будущего сооружения, понаблюдали с месяц дебит воды и решили выполнить все работы зимой с помощью башенного крана и сжатого воздуха. Это позволило резко ускорить строительство склада.

«Рука Каширихина» обнаруживалась то там, то здесь.

Бывало так, что строители в тот или иной день не получали ни газет, ни писем. Жалоб на почту у Шайдарона было предостаточно, не раз он звонил начальнику почты, ругался с ним, тот обычно ссылался на то, что машина, занятая на перевозке почты, старая и потому ненадежная, что у них нет гаража и потому не найдешь опытного шофера.

На почте побывал Каширихин и по договоренности с завгаром треста «почтаря» поставили в теплый бокс и даже подремонтировали. Дело-то пустяковое, а ни у кого как-то руки не доходили до почты, а Каширихин тихо и незаметно все уладил и жалоб на почту теперь давно не слыхать.

Вот так исподволь входил и вживался в будни стройки Иван Анисимович Каширихин.

В бригаду Трубин пошел вместе с Бабием. Тот все пошучивал:

— Эй, цыплята! Принимайте нового бригадира!

Его «ребятишши», сдержанно посмеиваясь, спрашивали Трубина:

— С начальством не ужились?

— Какое там! С начальством чего не ужиться! С вами вот хочу ужиться.

Федька Сурай, худощавый, с длинными руками, недоверчиво протянул:

— Да его к нам вроде как за контролера. Чтобы не подхалтурил кто.

— Само собой, и за контролера,— согласился Григорий.

Из канализационной траншеи крикнули:

— Бригадир!

Федька отозвался за всех:

— У нас их двое. Тебе, Коля, которого?

Бабий шагнул к траншее:

— Чего там?

— Да вот стыки никак не сварим.

— Ну?

— Вот тебе и «ну». Труба худо лежит. Вода еще... Измучились.

Григорий подошел. Глянул. На дне траншеи возле трубы со сварочным агрегатом лежал на боку рыжеволосый. Надрывно урчал сак. Все смотрели и ждали. Сварщику не видно стыка, проходящего по низу трубы. Просвет между металлом и грунтом слишком узок.

— Что делать, бригадир?— спросил рыжеволосый.— Бьюсь, бьюсь — ни черта!— Он вытер пот со лба, выругался.

Бабий искоса посмотрел на Трубина, словно спрашивал: «Приходилось вот так варить?» Тот покачал головой: «Нет».

Бабий спустился в траншею.

— Дай-ка держак. Смотри и запоминай. Называется «операционный шов». Это когда сверху вырезается окно.

Он взял агрегат, повел по трубе электродом. Чуточку вперед, еще чуточку. Затем е сторону и назад. Незаметно продвигался электрод, еле-еле. Руки у Бабия окаменели.

— Готово!—закричал Сурай.

Бабий повернулся к сварщику:

— Уразумел? Через это окно просунешь сак и заваришь нижние стыки.

— Ну.

— То-то. А потом окно заваришь.

Бабий вылез из траншеи, сказал Григорию:

— Поглядим на бетонирование. Наряд там у нас. Как-никак, а ведем монолитное перекрытие.

С монолитным перекрытием, знал Григорий, хлопот не оберешься. Бетонировать надо без каких-либо перерывов. «На завтра» не отложишь. Иначе плита выйдет непрочной.

Они пришли в цех, когда подъехала машина с бетоном. Рабочие взялись за лопаты, но Григорий попросил подождать, а сам заговорил с шофером Павлом Патрахиным.

— Ну вот, так я и предполагал,— сказал он, оборачиваясь к бригаде.— Как же бетонировать? Нам всего одну машину дают. Вот эта,—он показал рукой,—первая сегодня и она же последняя.А плиту мы не можем портить. Как думаете, Георгий Николаич?

Трубин думал, что Бабий его поддержит. Но тот почему-то отвернулся, пробурчал — не разберешь чего.

Послышались голоса:

— Столько дней готовились!

— Так вовсе без бетона останемся!

— Опять загорать?

Григорий поднял арматурный прут, показал простыми схемами чертежа прямо на земле, что плита, бетонированная по частям, не выдержит проектной нагрузки.

Все молчали. Понимали, что новый бригадир прав.

— Ну так, как?—Трубин повернулся к Бабию.

— А я чего? Я ничего. Надо же ребятишшам что-то заробить,— ответил тот.

Григорий сказал шоферу:

— Поезжай, браток. Поезжай.

— Я на тебя управу найду,— загорячился Патрахин. — Мне эти ездки за так не по карману. Жаловаться буду.

Патрахиных на стройке было два брата. И оба шоферы. Старший — Павел, младший — Валерий. Были они удивительно схожи между собой. Белые-пребелые волосы, носы с горбинкой, глаза голубые. Многие различали их только по росту. Старший повыше, младший пониже.

Трубин слышал про них, что шоферы они приличные, машины знают и грузовые, и легковые. Но сейчас этот Павел ему не понравился.

— Жалуйся, куда хочешь.

Шофер и, верно, пожаловался. Из треста приехал техник. Трубин доказал ему, что бетонировать нельзя.

— Бетона дадим завтра сколько угодно,— пообещал техник.

— А сегодня? Простой, что ли?—раздались голоса.

Техник развел руками: у вас, мол, бригадир, с него и спрашивайте. Сел в машину и с тем отбыл.

Григорий обвел взглядом помещение:

— Кто кирпичи сбил?

— А это монтажники носили плиты, а пол не закреплен как следует. Ну и сбили несколько рядов.

— Монтажники из нашей бригады?

— Ну.

Бабий отвернулся. Опять, будто не его дело.

— Георгий Николаич, что предлагаете?

Тот посмотрел на Трубина недоумевающе: чего, мол, цепляешься ко мне, когда ты сам бригадир?

— Так как же^7

— Я говорил: присыпьте погуще песком.

Трубин сказал твердо:

— Брак наш, нам и исправлять. Этим и займетесь. Вместо бетонирования.

У входа в цех из кирпичной пыли вылез, видать, недавно куст белой полынки. Григорий смотрел: Федор Сурай повернулся, скрипнул сапогами. «Наступит или мимо пройдет?» Почему-то ждал напряженно. «Наступил-таки». Раздавленный куст чуть шевелил стебельками на слабеющем у самой земли ветре.

Григорий сказал Бабию:

— Считай, что бригаду я принял.

Бабий глядел на облака, будто его там что-то привлекало. Трубин пожал плечами, улыбнулся. Ведь и Георгия Николаевича понять можно. Сваливал изо всех сил бригаду на плечи Трубина, а когда до дела дошло, засвербило в душе, будто от родного тела отрывали...

«Черствость-то здесь собьют»,— вспомнил Трубин слова секрета ря парткома.

В комнате у Флоры лампа в красном абажуре. От лампы растекался приглушенный красный свет. По стенам, потолку, по самой хозяйке блуждали не то зарницы, не то языки костров. Григорию казалось, что перед ним не Флора, а некто из сказки. У себя в комнате девушка выглядела красивее, чем на улице.

Он побывал у нее уже несколько раз. Торопливо проходил через кухню, здоровался с ее родителями, которых так и не разглядел толком. Те поспешно ему отвечали и, как казалось Григорию, побаивались его или стеснялись. Он заходил в комнату Флоры и во всем доме устанавливалась тишина: родители или коротали время на кухне, или уходили куда-то. Никто никогда не постучал в комнату, где властвовал красный абажур.

Григорию все время чудилось, что в доме за ним отовсюду следили. Кто следил? Зачем? Он смотрел на стол, скрытый скатертью чуть ли не до пола, и ему представлялось, что стол наблюдал за ним сквозь вырезы в скатерти. И еще думалось, что до прихода его сюда стол был каким-то другим. Григорий осторожно присаживался на диван и в поскрипывании пружин и кожи опять-таки чувствовалось, что диван, как и стол, тоже следил за ним и только того и ждал, когда Григорий на него сядет.

В этом доме все люди, будто бы чего-то ждали от Григория. Дзже те, которых он не слышал и не видел, все равно, как ему казалось, чего-то ждали от него. Григорий это чувствовал. Минуя кухню и поворачиваясь спиной к родителям Флоры, он ощущал их настороженные и любопытствующие взгляды.

Нынче он долго засиделся у нее. Она расспрашивала, почему он ушел в бригаду и как чувствует себя на новом месте. Потом она спросила о Софье. Никогда раньше не спрашивала, а вот спросила.

— Вам о ней сказала жена Бабия?

— Нет. У вас в тресте есть инженер...

— Кто?

— Чимита Догдомэ. Мы когда-то учились с ней. Она недавно в тресте и вы ее не видели. Сама она случайно узнала. Не го ей кто-то на вокзале сказал, не то в тресте. Вы извините, Гриша, я не хотела напоминать вам...

— Да ну, что вы! То, что эта Догдомэ говорила вам, все это так и есть. Раньше или позже следовало бы все равно сказать вам.

— Я, оказывается, знала вашу жену,— сказала Флора. — Мы не были знакомы, а так.. Встречались у косметички. Эта косметичка говорила о Софье что-то неуважительное, а что — я теперь уже не помню.

Григорию не понравилось, что Флора вот так осуждающе заговорила о Софье.

— Поговорим, пожалуй, о чем-либо ином, более подходящем,— произнесла Флора и улыбнулась уголками губ, давая знать, что ей понятно состояние Григория и она вполне сочувствует ему. — Спросите меня... Что бы вы хотели обо мне знать?

— О вас. А что, и спрошу. Ну вот хотя бы... Вы любили кого- нибудь?

Она рассмеялась коротко и, не задумываясь, ответила:

— Ну нет, такого со мной не случалось.

— Отчего же?

— Надо полагать, не нашлось кого полюбить.

— Разве у медиков это трудно?

— У медиков?— переспросила она и снова рассмеялась. — Вы не знаете их — это просто жуть. Одна моя подруга дружила с таким... эскулапом. Ну, уж смехота... Он объяснился ей в своих чувствах, обнял ее... А потом вдруг привычным профессиональным движением пальцев стал ощупывать ее горло. «Ты что это’»—спросила она испуганно. «Проверяю щитовидку»,— ответил он вполне деловито.

— Скорее всего, он пошутил.

Флора не смеялась и как-то странно смотрела на Григория.

«Поздно. Третий час. Надо уходить»,— решил он и поднялся. Она не удерживала его, и они прошли через кухню, никого не встретив.

Сероватый, неяркий свет пробивался сквозь листья, робко тесня ночные сумерки. Стояла вязкая и чуткая тишина. Даже боязно шагать по мостовой и стучать каблуками.

Флора поправляла волосы. Он протянул руку. Она обернулась и зажмурилась. Все ее лицо было в мелких рыжих пятнышках, и оно уже не казалось красивым, как прежде. «Так вот почему у нее в комнате красный свет!»

Несколько дней Григорий не мог освободиться от того чувства, которое он испытал тогда на крыльце у Флоры. Он хотел понять себя. Ну, пускай у нее веснушки. Ну, что в этом такого? Она вовсе не дурная. Мало ли что ему показалось.

Вот так он переубеждал себя. И немного переубедил.

Глава пятая

Флора познакомила Трубина с Чимитой Догдомэ. Чимита после института работала в Хабаровском крае, где строила элеваторы. Сюда приехала по вызову Шайдарона.

У Чимиты продолговатое светлое лицо. Вслосы короткие. Как у мальчишки. Жесткие, с легкой курчавинкой. Глаза серо-зеленые. По- бурятски узкие. Глаза все время живут: удивляются, смеются, радуются, недоумевают. Иногда глаза вроде как зеленеют и тогда в лице у Чимиты проявляется что-то властное. Твердые линии рта и подбородка как бы подчеркивают эту властность.

Флора ушла в магазин, и они сидели вдвоем в ее комнате. Горела лампа в красном абажуре, и Чимита, как представлялось Григорию, была похожа на упрямого и неуравновешенного мальчишку.

Они играли в шахматы. Трубин легко шел к победе и время от времени спрашивал ее:

— Заявление о капитуляции поступит устно или письменно?

Она быстро вскидывала голову и по лицу ее скользила тень от

руки, поднятой над доской. Вот-вот сметет фигуры.

— Никогда! Ни письменно, ни устно.

У них все было на колкостях.

— Может быть, выбросите белый платок? У вас, случаем, косынка не белая? Можно и косынку...

— Никогда! Слышите?

Она не доиграла, смешала фигуры, сказав, что не может сосредоточиться, когда «острят под руку».

— Вам не приходилось ходить в начальстве?— спросил ее Трубин

— Нет. А что?

— Вам бы ото подошло.

— Почему?

— Вы здорово подражаете Шайдарону. У вас столько власти на лице...

— Не острите. Вам это не идет.

— А что мне идет?

— Быть самим собой.

Приход Флоры ничего не изменил. Трубин и Догдомэ продолжали обмениваться колкостями.

«Он переживает уход жены,— думала Чимита. — И очень верно тгро него говорили, что он сух и довольно упрям».

«Да-а,— размышлял Григорий. — Эта себе цену знает. Что ни скажи, все не так, все не нравится. Но посмотрим, как ты на стройке себя покажешь».

«Он все же чем-то любопытен,— рассуждала Чимита. — Чем? Не знаю. Почему-то хочется встретиться с его бывшей женой и узнать у нее все подробности о нем. Вечно мне блажь какая-то в голову лезет».

«Как обманчива внешность,— думал Трубин. — Вот эта Догдомэ. В ней что-то есть. Вот хотя бы властность в глазах, чего не часто встретишь у таких молодых. А ведь в сущности... Это просто зазнавшаяся... Ну. считает, что ей все можно. Первый раз играет со мной в шахматы. Взяла и смешала фигуры».

Флора смеялась:

— Ну что вы такие мрачные? Прямо буки. Чимитка, съешь хоть пирожное!

— Я не люблю, Флора, сладкое.

— А я в магазин из-за тебя ходила.

Вмешался Трубин:

— Я готов взять ее долю.

— Нет уж,— сказала Догдомэ.

Флора совсем развеселилась. Завела патефон. Пела песни.

Стройке пока рано подниматься ввысь. Траншеями и котлованами она уходила под землю, прячась в трубах и кабелях.

Но вот обозначена площадка главного корпуса. Здесь будут картонная фабрика с уникальными машинами, целлюлозный завод, цех обжига извести, цех каустизации, цех готовой продукции...

Рабочие торопятся закончить разметку площадки. Техники определяют, где и как ляжет свайная сетка. Там, где стоять свае, временно забивают металлические штыри.

Дело небывалое для сибиряков. Только на площадке главного корпуса предстоит забить около двадцати тысяч свай. Их забивают из-за высокой сейсмичности.

Забивка свай для стройки — это нынче самое-самое... У всех на уме сваи и только сваи. Пока не забьют двадцать тысяч свай, нельзя вести бетонирование плиты ростЕерка, нельзя ставить фундаменты... Ничего нельзя.

И никто из специалистов Шайдарона с такой массированной забивкой свай не встречался. Ну приходилось где-то, когда-то поставить несколько свай. А это что? Тысячи^1 Одна к другой... Целый лес железобетонных свай.

Поднимать на сваи всех, кто свободен, кто что-то умеет, кто сможет научиться этому делу в сжатые до предела сроки — вот какие мысли сидели в мозгу Шайдарона С этим он и пришел в партийный комитет к Ивану Анисимовичу Каширихину. Угольный склад, почта, политучеба, агитаторы — это хорошо, Иван Анисимович. А теперь давай будем... забивать сваи.

А Каширихин до этого ни одной сваи в глаза не видел. Как говорится, с чем их едят, не знал. Ему объяснили, где их делают и из чего. Про землетрясение он понял сразу — что к чему. И запомнил вес свай и их длину. Еще запомнил, что возят сваи на трайлерах, ведомых тягачами.

Каширихин собрал партийный комитет. На повестке вопрос «О забивке свай». Слово получил Озен Очирович. Из его сообщения члены парткома узнали, что трест располагает пятью копрами, но два копра не укомплектованы экипажами и поэтому требуются два машиниста с помощниками и закоперщиками. Самый опытный машинист копра — это дядя Костя.

— Который этот дядя Костя?— спросил бригадир монтажников Чимитдоржиев.— Уж не Рябогин ли?

— Ну да. Константин Касьянович Рябогин.

— Да он же нам те сваи пропьет!

За столом — смешок. Прокатился смешок и снова тихо.

— Этого дядю Костю беру на себя,— сказал Каширихин и обвел членов парткома спокойными, глубоко посаженными глазами.— Не возражаете?

Кто же будет возражать? Дядя Костя, он такой, с ним беседо- Еать — одно удовольствие, высоко о себе не возомнит, во всем согласится, любое обещание даст. Но только после беседы дядя Костя может совершенно неожиданно даже для себя напиться «до положения риз». И помощник у него Ванюшка Цыкин. До сорока лет дожил, а все — Ванюшка. А закоперщиком у Константина Касьяныча паренек безответный из гэпэтэу.

— Завод железобетонных изделий может давать нам в сутки до двадцати пяти свай,— продолжал Шайдарон.

— А какова сменная норма у дяди Кости?— спросил шутливо Цыбен Чимитдоржиев.

— Не густо. Четыре сваи, ну... пять.

— Эдак мы провозимся до зимы.

— Партком ставит задачу — выпускать за сутки сто свай. Трудно. Очень трудно. Учтите, что в заводских условиях пойдут лишь семиметровые сваи, а опытное бурение грунта показало, что нужны и десятиметровые сваи, кое-где даже трипадцатиметровые.

Каширихин поднял голову от бумаг:

— Где же выход?

— Выход есть. Будем делать нестандартные сваи на временных полигонах. Нужны плотники, бетонщики, вибраторщики, шофера... Людей снять отовсюду, где только можно. Я уже дал задание. Желательно, чтобы коммунисты...

— Я позвоню всем секретарям партийных организаций стройучастков,— вставил Каширихин. — Отберем лучших, самых преданных стройке.

— Преданных?— переспросил кто-то.

— Да, именно. Преданных. Помните случай с Клочко?

— Да он же у нас лучшим бригадиром был. Как не помнить. Бригада него какая замечательная! А почему он уволился?

Каширихин усмехнулся:

— Перехвалили. Обычная кстория. Возымел о себе мнение, что ему море по колено. Закуражился: поеду на юг, там климат не тот, там фрукты... И уехал. Бросил бригаду. А потом звать стал сбоих дружков: жмите, дескать, на юг — к морю и пальмам. Пятерых сманил... Те сдуру-то снялись и поехали, но Клочко уже на юге не застали. Потолкались там, поштукатурили куроротные павильончики, плюнули и разбрелись кто куда. Трое к нам вернулись вскоре, а остальные так и запропали. Вроде бы и конец той истории, но надо же было случиться — вернулся к нам и сам Клочко. Ну из его бывшей бригады узнали, что приехал... Утром звонок из отдела кадров. Так и так, мол, товарищ Каширихин, недоразумение получается. «Какое недоразумение?»— спрашиваю. «Да человека одного к нам не пропускают. Вы бы,— говорят,— пришли и на месте разобрались». Пришел я туда. А у крыльца рабочие — человек десять. И с ними один такойпредставительный, в костюме и при велюровой шляпе. Спрашиваю: «В чем дело, товарищи? На вас жалуется отдел кадров». А тот человек в шляпе пожимает плечами и руками эдак разводит. Сам злой, раскраснелся. Я и говорю: «Вы, гражданин, пройдите на второй этаж, третья комната слева с вывеской «партком», там меня обождите. А вы, товарищи, если не возражаете, давайте присядем тут».

Ну тот ушел, а мы присели и потолковали. Я на них нажимаю:

«Вы что же тут, ребята, пикеты выставляете у входа в контору? Пришли бы к управляющему, в постройком, ко мне или к начальнику отдела кадров. А вы шумите и народ привлекаете к себе. Разве это дело?» Оки отвечают, что, конечно, не дело толкать плечом гражданина Клочко, но пока будешь искать управляющего или еще кого, Клочко запросто могут оформить в отделе кадров. А мы с ним не то, о работать, одним воздухом дышать не желаем. Я их успокаиваю: Да бросьте вы, каким воздухом! Мы его проведем через все кабинеты, повоспитываем маленько, да определим куда-нибудь подальше вас». —«Э-э,— говорят,— так не годится. Нам обидно будет».— «Пойму обидно?»— «А как же! Он нас предал и продал. Можно сказать, аплевал на нас. А теперь, как ни в чем не бывало, заявился. Он заем семейных монтажников с пути сбил. Двое и по сей день неведомо где околачиваются. Выходит, что же? Предал и продал... И приехал. И с нами же тут... А где его климат, а где его пальмы? Мы тут мерзли в воде, в грязи, на ветру... А он? Приехал... Хорош субъект! «Или лочко,— говорят,— или мы. Примете Клочко, уйдем всей бригадой, акую стройку ставить надо чистыми руками... Пусть идет в разно- бочие».— «Да у чего среднетехническое образование». Молчат. «По кону, по форме, что ли, мы не имеем оснований отказать ему в риеме на работу».— «Вот так,— говорят,— как хотите. Или он, или ы».

Ну, чго скажешь? Разве это не преданные стройке люди? А?— ирихин оглядел собравшихся.— Поспорили мы маленько с Озеном Очировичем из-за этого Клочко.

— A-а, черт с ним!—отмахнулся управляющий.—Жалко, что ригадир был когда-то расторопный, исполнительный. Такого не вдруг

йдешь. И вот — на тебе...

— А вы-то. Иван Анисимович, разговаривали с Клочко?— поинресовался Чимитдоржиев.

— Да нет. Поднялся я к себе, а он, оказывается, не заходя в паром. задними дверями да во двор...

Все засмеялись.

Управляющий раскрыл блокнот, полистал страницы.

— Трайлеров, боюсь, не хватит. Надо продумать, как возить сваи на автомашинах.

— Неужели «КРАЗ» не потянет?— удивился Каширихин.

— Потянуть-то потянет... Но в пути могут быть поломки свай От тряски. Там такие концы висеть будут... — Шайдарон развел руки, показывая, какие концы вылезут из кузова и где ожидаются трещины в железобетоне.

Заседание партийного комитета затянулось. Пока обсуждали, что надо делать в первую очередь для быстрой и бесперебойной забивки свай, пока размышляли о нынешних и будущих трудностях, повсюду Ц'уже в домах зажглись огни.

Бетонирование перекрытия в древесно-подготовительном цехе р бригада Трубина заканчивала. Бетон все подвозили, и люди не вышли из цеха, пока не уложили последние кубометры. Только закончили— подошел бульдозер. Мастер Карымов закричал:

— Уходите отсюда! Освобождайте территорию! Планировку срочно надо делать.

А вдоль стены цеха — леса и еще эстакада. Григорий попросил мастера, чтобы обождали: нужно время для уборки лесов и эстакады. Убирать следует аккуратно: доски потом пригодятся.

— Некогда!—опять закричал Карымов.—Что там доски?!—обернулся к бульдозеристу: — Давай! Пошел, милок! Наяривай!

Взревел мотор, никто и глазом моргнуть не успел, как заскрипели леса и рухнули стойки. Всплеснулось облако серой пыли.

— Эт-то... как понимать?—Григорий хватал мастера за рукав, тот пятился, норовил проскочить вслед за бульдозером. — К-кому нужна т-такая р-работа!

— Но-но!— огрызался Карымов. — Рукам воли не давай. А то смотри-и! .

В серой пыли измятое лицо мастера еле видно. И вдруг оно совсем исчезло. А в ушах короткий вскрик:

— А-а-а!

Григорий шагнул, вглядываясь. Маленький, круглобокий Карымов поднимался с земли, держась за голову. Поднимался он легко и плавно, как ванька-встанька. А, поднявшись, покачался и застегнул пуговицы на тужурке.

— Ответишь!—прохрипел он.— Так и знай!

Повернулся и пошел селезнем, смешно прыгая через доски и кирпичи.

Григорий вернулся к рабочим.

— Чего это с ним? Не пойму.

Все отводили глаза. Будто ничего и не было. Только Выл ков Колька, тот, который когда-то лишился зуба за прожженный карман, сказал:

— Так это же он споткнулся. Шишку заробил.

Наутро, проходя мимо сбитых бульдозером лесов, Григорий заметил, что ни одной поломанной доски здесь уже не осталось. Спросил у бригады:

— Кто взял?

И опять у всех глаза — по сторонам.

— Кто взял доски?

— А мы в сторожа не нанимались. Пускай милиция ищет.

Это сказал Ленчик. Из бывших воров. Глаза у Ленчика в прищуре, а в глазах — презрение. И в гибкой его фигуре, и в том, как он держал кончиками пальцев папиросу — тоже презрение.

— Ну, что же... раз «мы в сторожа не нанимались...»—тихо проговорил Трубин. — Я заплачу... за доски.

— Так без ничего останешься, бригадир,— сказал Ленчик.— Кусать, что будешь?

— Я-то найду что. А вот как бы кое-кому хуже не вышло.

— На меня целишь?—Ленчик смял папиросу.

— На тебя? Много ты в досках понимаешь...

Кто-то хохотнул и сразу все облегченно рассмеялись.

Когда Григорий уходил, слышал, как Федька Сурай говорил вполголоса:

— И чего он взъелся? Были бы доски, а то так... топливо.

Стройка подбиралась к сосновому лесу, вгрызалась в сухую песчаную землю—и почерневшие, покосившиеся домишки, повизгивали скрежеща проржавевшим железом, разбирались на доски и бревна, распространяя далеко окрест не умерший еще жилой дымный дух оголенных печей и смолистые запахи прогретого солнцем дерева.

По затравевшим улочкам сновали тупорылые бульдозеры, ковыряли древние курганы. Ковши экскаваторов, гремя цепями, бухались о землю и выкусывали этакие рвищи, что не подходи...

Для бригадной канцелярии Григорий сохранил хату-развалюху, поставил туда стол, две табуретки. Теперь он сам замерял кубатуру, выписывал наряды, получал материал. Облегчение от этого вышло мастеру Карымову. Тому бы благодарить бригадира, а он обиделся: порешил, что ему не доверяют. Вот и налетел, как бешеный, с бульдозером...

Григорий ждал, что его вызовет Шайдарон. Но Шайдарон не вызывал. Карымов не пожаловался. Не захотел. А может, просто не успел. Скорее — не успел.

У Карымова каждый шаг рассчитан наперед, каждое слово произносится обдуманно, всякая строка на бумаге жевана-пережевана. А если что напишет, по его мнению, лишнего, то зачеркивать не будет — вырежет бритвой. В его бумагах почти на каждой странице там и тут по строчкам аккуратные продольные прорези. Чего он там вырезал, про то никто никогда не мог узнать.

Трубин присел за стол, разложил наряды. Тягостно как-то. И знал из-за кого. Из-за Софьи. Вот уже месяцы прошли, как уехала, а все тягостно. Человек уходит от тебя потому, что встречает другого, более нужного ему, более достойного, чем ты, и любимее, чем ты. Как это трудно — знать, что есть кто-то лучше тебя для того человека, которому ты еще недавно был самым лучшим. Это — как падение с обрыва. Или нет. Это — сознание собственной неполноценности, полный упадок. 'Историки пишут: «Государство пришло в упадок». Вот и у него вроде так...

В тяжелой голове — тихие, будто бы женские голоса. Мешают думать. Что за голоса? И вдруг отчетливо: «Можно^7»

Повернулся. Слова уже прямо в лицо, в тяжелую голову:

— Можно к вам?

Девчонка с узелком в руке. Тоненькая. Поверх ситцевого платья пиджак с чужого плеча. Глаза пугливые, вытаращенные. Как птенец-галчонок. И зовут, наверное, Галка.

— Вам кого?

— Мне бы начальника.

— Гм... Начальника?—Трубин подумал: «Для такой, что ни поп, тот и батька».— Ну, я начальник. Чего тебе?

— Работницы вам нужны?

— А что ты умеешь?

— Н-не знаю.— Сказала тихо и опустила голову.

— Работала где-нибудь?

— По хозяйству.

— Документы с собой?

— Нету документов.— Голоеэ еще ниже.

— Как это «нету»? Сколько тебе лет?

— Семнадцать. Паспорт отчим пожег. Это я верно говорю. Он не пускал меня в город. А я решилась.

Трубин подошел к ней, усадил на табуретку.

— Что у тебя за отчим? Мать есть? Рассказывай. Да ты успокойся. Почему у тебя паспорт сожгли?

Девчонка вытерла слезы, всхлипнула. Григорий погладил ее по волосам, как ребенка. Приподнял голову. Увидел глаза, полные слез.

— Ну-ну. Ничего. Рассказывай.

— С чего и начинать — не придумаю..

— Выпей воды.

Она покачала головой.

— Я сейчас... Я про все по порядку скажу. Ну вот. Черемуха у нас росла под окном. Из-за черемухи все и началось. Мать как-то в подполье полезла за капустой и увидела там корни черемухи.

— Ты откуда сама-то?

— Из Онохоя.

— Ну, а дальше что было?

— Дальше-то? От тех корней в подполье росточки поднялись. А у нас в избе молельня. Верующие и взялись за мать: «Выруби черемуху! Нехорошо, когда в избе дерево. Разгневается домовой». Мать заколебалась, а отчим — за топор ухватился. Я ему говорю: «Не тронь дерево!» Ну, у нас и пошло... «Если срубишь,— говорю,— уйду из дома». А он свое: «Никуда не уйдешь, помолвлена ты». Я ему прямо сказала: «Не нужен мне ваш жених, не люблю его». — «От бога,— говорит,— не отрекайся, сам бог тебе жениха указал». Мать на его стороне. Ночью отчим срубил черемуху, склал из ее веток костер и сжег, а пепел по ветру развеял. И в подполье росточки загубил. После того надумала я уходить, а он вызнал про это, охватил у меня паспорт и тоже... пожег.

— А ты все-таки ушла?

— Ушла.

Девчонка, положив узелок на пол, ломала пальцы. Хрустнет «'устав, она за другой палец берется.

— Зовут-то тебя как?

— Шигаева я. Рая Шигаева.

«Ошибся. Думал: Галка»,— вспомнил Трубин.

— Жить, конечно, негде?

— Ага, негде.

— Что же мне с тобой делать?— Григорий прикинул- «Фонд зарплаты может не выдержать. Ну да ничего. Как-нибудь». Отказать ей язык не поворачивался.— Возьмем ученицей. На штукатура хочешь?

— Хочу.

— Завтра поедем в милицию. Расскажешь, как было. Получишь паспорт — пропишут в общежитие. А ночевать... С кем-нибудь из из наших договоримся. Мир не без добрых людей. Деньги-то у тебя есть? Поди, нет?

— А? Чего?

— Утри нос, а то у нас в бригаде увидят, год будут помнить. Иди за мной.

Сдал Трубин девчонку бригаде, вернулся в свою развалюху, принялся за наряды, а тут пришла Чимита Догдомэ.

— Здравствуйте!

— Привет садовнику!

Чимита неудоменно пожала плечами:

— Почему «садовнику»?

— Да как сказать... Неужели не слыхали? Все, кто ведает техникой безопасности,— садовники.

— Что-то непонятно. Вы хоть бы сесть позволили.

— Садитесь, само собой. Извините. Не привык к этой хате. Забываю постоянно, где и какая мебель.

Чимита села на единственную свободную табуретку. Открыла портфель. Доставая бумаги, заметила:

— А вы так и не объяснили.

— A-а... Про садовников? Это, значит, такая должность у вас — яблоки в саду трясти.

— Ну, знаете?!

— Да что вы!—сказал Трубин, увидев, что она покраснела.—Я не собирался вас обидеть. Ей-богу. Да вы не обижайтесь! К вам эти «садовники» не относятся.

— Можно бы повежливей.

— Можно бы, конечно.

— Не представляю, как с вами и разговаривать.— Она вздохнула.— Все настроение испортили.

Сегодня она была похожа на симпатичного мальчишку, которого приучили быть вежливым со старшими. Ничего властного и злого не появлялось ни в глазах, ни в складках рта.

Трубин улыбнулся:

— Скоро вы мне настроение испортите и будем квиты. Давайте, что у вас? Акты?

— Почему акты? Вот у меня список вашей бригады. Не все прошли инструктаж по технике безопасности. Протасов, Гундорка- ев, Сурай, Копылков... Вот эти... И новенькие, наверное, есть?

— Есть и новенькие.

— А вы, Трубин, не улыбайтесь. В Хабаровске был один такой веселый бригадир. Его просили закрывать на ночь котлован, он не захотел возиться. А как раз дождь прошел. Ночью туда свалился человек и захлебнулся. Судили того бригадира.

— Бывает.

— Вот именно. «Бывает»... А как у вас с рационализацией?

— Это что? Довесок к технике безопасности?

Догдомэ улыбнулась:

— Нагрузили. Не хотят, чтобы я превратилась в того самого «садовника».

— С рационализацией и изобретательством пока не ясно. Я же в бригаде без году неделя. Надо подумать, посмотреть.

— Я побуду у вас в бригаде дня два. Не возражаете?

— Что вы! Пожалуйста.

Догдомэ смотрела на бригадира, не хотелось почему-то отводить взгляда. Она чувствовала, что давно пора опустить глаза или отвернуться к окну. Но истекли еще мгновения, прежде чем она, краснея и досадуя на себя, отвела взгляд.

Ей показалось, что он заметил все это и усмехнулся про себя.

Она поспешно встала и вышла.

В тресте провожали на пенсию старейших сотрудников. Чимита Авевыразимо скучала. Все торжество просидела с незнакомыми. Флора оказалась за соседним столом с Трубиным. Чимита обиделась, что единственная знакомая оставила ее.

Поднимали тост. Кто-то сказал: «Мы тут все люди свои. Родство профессии нас обязывает». Трубин поднялся и перебил не то со зла, не то в шутку: «Ну так и выпьем за родство, за семейственность». Все засмеялись. «Это он со зла, все еще переживает уход Жены»,— подумала Чимита.

Она невольно нет-нет да и посматривала на Трубина. Соседка доверительно спросила: «Что — нравится? Это Григорий Алексеич J Трубин. Я училась с ним в институте, на одном факультете. Мы его · авали тенью отца Гамлета».— «Почему?»—«Профессор очень ценил его».

Чимита перестала смотреть на Трубина. Но она нисколько не забыла о нем и думала: «Почему от него ушла жена? Что он такого ей сделал?»

Трубин был сегодня для Чимиты какой-то таинственный и непонятный. Она готова была сыграть с ним в шахматы и снова услышать от него слова о капитуляции. Пусть. Она бы с удовольствием даже разругалась с ним. Лишь бы видеть его близко и ощущать. как он раздражается от ее колкостей.

Он весь казался ей запретным, недоступным. «У него ничего не узнаешь, от него ничего не дождешься. Ну и пусть. Какое мне дело? Выбросить из головы и все. Пусть им занимается Флора. А кто она ему? Очередное увлечение Трубина? Почему этот Трубин ни разу не взглянул на меня? Он, что — забыл, как мы играли в шахматы?»

Ей пришло в голову пойти устраиваться на завод железобетонных изделий. Удобно ли? Ах... Ну и что? «Меня здесь никто не знает, но я все же специалист. Как-никак, а специалист. Я хоть не буду видеть этого Трубина. Странно... А ему, что до этого? Ах, все равно, пойду на завод».

Она уехала, так и не дождавшись, что Флора подойдет к ней. Дома Чимита записала в дневнике:

«К запретному стремимся больше, чем к заветному. К неизвестному стремимся так же, как к запретному». Появилась запись и о Трубине:

«Он для меня неизвестен. Но он, безусловно, незаурядный человек, и я сказала себе, что жизнь столкнет меня с ним, и я хочу этого».

Об уходе на завод она ничего не написала. От того первоначального желания остались у нее самые жалкие крохи...

Белобрысый парнишка закоперщик Васька, как очумелый, носится возле копра. Подбежит к направляющей стреле, если дядя Костя, высунув голову из кабины, крикнет:

— Залог!

Васька тогда смотрит на шкалу, закрепленную на стреле. Залог— значит сделано десять ударов. Свая после десяти ударов пятитонной бабы ушла в грунт на пять сантиметров.

— Еще залог!— орет Васька и, хотя у него на голове металлическая каска, проворно удирает за кабину копра или — реже — прячется за тело направляющей стрелы. Возле стрелы страшно. Над головой натужно ухает баба, бьет по оголовнику, прикрывающему верх сваи.

— У-у-х!

Под ногами вздрагивает и трясется земля, в коленях у Васьки дрожь. Рядом просвистел бетонный нашлепок — от удара бабы свая содрогнулась и кусочек бетона отлетел прочь. Этих нашлепков надо остерегаться. Особенно их много, когда дядя Костя бьет первый залог или когда он выпивши.

Еще залог, еще... Васька смотрит, прищурившись, протирает глаза и радостно кричит машинисту:

— Готова!

Это значит, что свая дала проектный отказ. В последнем залоге она вошла в грунт менее, чем на три сантиметра.

Васька машет руками крановщице Груше. Опускается якорь крана, на него цепляют сваю, и стрела крана медленно и величественно несет ее туда, где дядя Костя подготовил уже чалочный трос, чтобы поднять сваю, поставить ее точно в отметку, оставленную металлическим штырем. Свая поставлена, на нее опускают оголов- ник. Сейчас баба полетит вниз, и дрогнет далеко окрест земля и задребезжат стекла в домах. Со свистом во все стороны полетят бетонные нашлепки — берегись!

Залог, еще залог...

У дяди Кости настроение, по его собственному выражению «как у птицы». В груди приятная легкость и знакомое возбуждение от предчувствия чего-то хорошего. Он, конечно, знает, что все это означает. У него в кармане деньги, полученные за обучение экипажей, и он может распорядиться ими, как того пожелает душа, благо жене ничего про этот приработок не ведомо.

После шестой сваи дядя Костя вылезает из кабины, потирая ладони и радостно оглядываясь. Норма перекрыта на одну сваю. Смене конец. Пора и шабашить.

Из-за шума работающих неподалеку копров разговаривать с Ванюшкой Цыкиным бесполезно, и дядя Костя предается размышлениям. За всю жизнь ему еще не выпадало на долю такого внимания всяких начальников. В каких только кабинетах не побывал он в эти дни: и у Шайдарона, и в парткоме, и в постройкоме. и у главного механика, и у диспетчера! Всем нужен дядя Костя, все интересуются его самочувствием, расспрашивают о копре и просят постараться на забивке свай, показать пример всем экипажам копров, и, если понадобится, то откалымить две смены или полторы.

Сейчас он стоял возле своей заглохшей машины и силился вспомнить, чего он наобещал, на что дал согласие и кому дал.

От пристального и всеобщего внимания всевозможных начальников всю смену дядя Костя немного тревожился: не случилось бы чего... И хотя деньги уже в кармане, и настроение в общем-то, как у птицы, и знакомое зудящее предчувствие... Как пойдут они с Ванюшкой куда-нибудь и закажут сначала по паре пива...

И когда он приметил краем глаза подходившего к нему Ивана Анисимовича Каширихина, сердце у дяди Кости заколотилось и оборвалось куда-то вниз...

Спустя сколько-то минут дядя Костя, сутулясь, вышагивал рядом с секретарем парткома, то и дело оглядываясь, не видать ли Цыкина, его верного помощника. Но Цыкина нигде не было видно. И дядя Костя окончательно понял, что томился и тревожился он не случайно, что то, чего он не ясно и подсознательно опасался, все это свершилось вместе с приходом Каширихина.

— А могли бы вы, Константин Касьяныч, за смену забивать больше шести свай?— спрашивал Каширихин.

— Это смотря по общей картине... как нарисуется,— неопределенно отвечал дядя Костя, смущаясь мало знакомого ему человека и думая о том, как бы ненароком не вплести в разговор непечатное слово, обходиться без которого он не имел привычки.

— Ну, а все-таки?

— Это как грунт укажет,— продолжал стоять на своей неопределенности дядя Костя.

— Грунт вы уже знаете. На всей площадке главного корпуса залегание твердых пород ровное. Может, вам что-нибудь мешает?

— Да нет вроде бы... Свай маловато завозят. Нынче завезли двадцать свай всего. Я шесть вбил. Остается четырнадцать... на четыре машины. Это не работа. Скоро драться будем за каждую сваю. Куда годится? Елки-палки.

— У меня к вам просьба, Константин Касьяныч.— Каширихин остановился, видимо, не собираясь дальше провожать машиниста копра.— Такая просьба... Сваи вот-вот пойдут. Сваями мы вас завалим скоро. И к этому нам с вами надо быть готовым. Не смогли бы вы, вернувшись сейчас домой, продумать всю работу членов вашего экипажа от начала и до конца смены. Должны же быть какие-то неувязки, какой-то недогляд... Чего-то недоучли, про что-то забыли, на что-то не обращали внимания. Вы меня понимаете?Дядя Костя мотнул чубом, хотя он понимал весьма смутно из- за того, что ему никто ничего подобного никогда не говорил и смысл слов Каширихина стал доходить до него уже после того, как он дал знать, что ему все ясно, что ничего добавлять не нужно.

— Ну вот и ладненько, дорогой мой товарищ,—проговорил на прощанье Каширихин, крепко пожимая руку дяде Косте.— Так вы обмозгуйте все, что надо, и являйтесь ко мне со всем тем, что придет вам в голову. Надо бы поднять производительность копра до двадцати свай в смену. Ох, как надо!

— Это с шести-то до двадцати?—оторопело спросил дядя Костя.

— Поймите, голубчик, дорогой мой товарищ! Надо! На-до!

На лавочке под топольком сидели Ванюшка Цыкин и крановщица Груша, женщина с крупным, по-русски красивым лицом, с мускулатурой, которой Цыкин завидовал. Они явно поджидали дядю Костю, потому как при его появлении из-за угла оба заулыбались, подталкивая друг друга плечами.

— Ты никак трезвехонек, дядя Костя?— спросила Г руша, с недоверием разглядывая строгого и насупленного машиниста.— Не жена ли помешала?

— Она во вторую смену вышла,— буркнул дядя Костя.

Цыкин подмигнул дяде Косте, поскреб пальцем в затылке и выдохнул:

— Эх, кабы, кабы!

— Недурно бы!—подхватила, смеясь, Груша.

— Давай сбегаю!—решительно отрезал Ванюшка Цыкин и поднялся с лавочки.

Дяде Косте, можно сказать, с незапамятных времен была известна эта незамысловатая игра слов перед любой выпивкой. И Цыкин ожидал, что машинист сейчас многозначительно крякнет, потрогает усы и скажет вроде того, что: «Дуй — не стой! » Но дядя Костя даже не посмотрел на своего помощника.

— Садись. Дело есть,— сказал он, глядя поверх тополька.— Срочное, ядрена вошь.

— Не иначе, как сегодня у бога племянник родился,— проговорила Груша.

Дядя Костя присел между ними, достал сигарету и закурил.

— Пить нынче заказано,— глухо сказал он.— Видали, как после смены шел со мной Каширихин?

— Эка невидаль!— усмехнулась крановщица.— Захочу, так со мной пойдет.

— Не трепись. У меня дело.

— Какое такое дело?

— А вот слушай.

По улице катился тополиный пух, собираясь по ямкам в белые озерки. Сквозь доски забора проскакивали солнечные лучи и скользили по озеркам, отчего они были похожи на какие-то невиданные доселе елочные украшения.

— А чего же мы можем лридумать?— протянул Цыкин, выслушав дядю Костю.— Пусть инженера думают, на то их учили.

— «Учили»,— презрительно надул губы дядя Костя.— Раз Каширихин просил, выходит, он надеется. Он и без нас с тобой знает, что есть ученые инженера, а пришел почему-то ко мне. Понял, ядрена вошь?

— На сухую я что-то плохо соображаю.

Дядя Костя, сам не замечая, что подражает Каширихину, внимательно и спокойно оглядел Цыкина и сделал внушительное заключение:

— Не уразумею никак, Агриппина Прокофьевна, и чего я держу возле себя Ванюшку Цыкина. По-мо-ощник!.. Какой он помощник? Всю смену лясы точит с бабами. За маслом сбегает, горючее примет. Что еще?

— Или я за машиниста не сиживал?— обиделся Цыкин.

— Дак это ж...— дядя Костя поперхнулся дымом от сигареты.— Это ж... Когда я сам нахожусь без понятиев.

— То-то,— удовлетворенно подытожил Цыкин.

— А ежели я завсегда с понятием на копер приходить буду? Тогда как?— грозно спросил дядя Костя.

— Второй племянник у бога родился,— вздохнула Груша, подталкивая дядю Костю.

— Ты, Агриппина Прокофьевна, не подзуживай, я дело говорю. Вот Kate сваи пойдут с избытком, робить тебе, Ванюха, по новому графику.

— Это еще по какому-такому графику? Я как по инструкции велено... Я читал ее, меня знакомили при поступлении.

— А ты, Ванюха, мою инструкцию послушай. Днем тебе нечего возле копра околачиваться. Масло и горючее приму без тебя. Заставлю, чтоб привезли прямо к самой кабине. Ты ж выходи на площадку за час до меня. Подготовь машину: вскипяти воду, масло обязательно прогрей, если ночь холодная будет. Заправь сваю в ого- ловник. А я как приду ровненько в восемь, так и бить зачну. Никакой нигде задержки не будет. Верно я говорю?

— Что ж я, или по часу в смену всего? Что ж я заработаю?— спросил Цыкин.

— А ты не знаешь, садовая голова, что если забивать по двадцать свай за смену, то копру ремонт будет нужен. После смены на твоей шее ремонт и вся профилактика, хоть до утра валандайся, а чтоб к восьми первая свая стояла под оголовником. Понял, ядрена вошь?

— Черт его знает!— засокрушался Цыкин.— Ты тут столько наговорил, что и на ночь думать хватит. С этой твоей инструкцией всю жизнь мне поло.маешь!

Груша успокоила его:

— Дак ненадолго же, Ванюшка! Позабиваете сваи на глазном корпусе и опять заживете старой жизнью.

— Хоть бы уж выпить по такому случаю, что ли?—с надеждой вопросил Цыкин.— А то черт-те что! Инструкцию тбою, Константин Касьяныч, обмоем, а?

Дядя Костя рад, что завтра ему есть, о чем «докладать» Каши- рихину, и он сдается перед Ванюшкой. Поглаживая усы и широко улыбаясь, машинист лезет за пазуху и говорит привычно:

— Дуй — не стой!

И уже кричит вслед торопливо уходящему помощнику:

— Смотри у меня! Одну на троих...

— Да я-то не буду,— отмахивается Груша.— Пейте, мужики, вдвоем.

— А чего вдвоем?— миролюбиво спрашивает дядя Костя.— Лафитник пропусти.

Они оба смеются, довольные тем, что определена без особых трудов участь Цыкина, и что вот скоро Цыкин вернется и они обмозгуют, как ускорить забивку свай.

Утром на площадке к дяде Косте подошла Груша и спросила равнодушно, то и дело позевывая и поднося кулак ко рту:

— Ты когда к Каширихину думаешь^7

— Дак вот, пока свай нет, и пойду. А что?

— Может, и мне сходить, что ли?

— Это зачем?—опешил дядя Костя.

— А ты что, один у него советчик, что ли? Я, может, придумала кое-что.

— Ха!

— Вот тебе и «ха».

— А что же ты такого придумала?—осторожно спросил дядя Костя.— На крану ни черта не придумаешь.

— «На крану, на крану»... Вот видишь кладовщика?

— Ну.

— Вот он торчит тут у забора, здесь ему сваи будут сгружать, а он их оприходует документом. Отсюда сваи потянут трактором ко мне. А не лучше ли сразу сгружать сваи у копра?

— А клэдоещик?

— Ну, что кладовщик? Промнется по площадке, ничего ему не сделается, жирок лишний скинет.

Дядя Костя покрутил усами:

— Верно ты надумала!

— Ас краном я тогда маневрировать начну. То к одному копру, то к другому, чтобы никаких простоев. Свая забита и скоренько подается новая под оголовник.

— Верно!

Крановщица захохотала и, подбочекясь, смотрела на дядю Костю, Тот покосился на нее хмуро, пошевелил усами:

— Про тебя я в парткоме упомяну, а самой идти к Каширихину тебе негоже. Он тебя и не знает вовсе. Вот так, милая.

И дядя Костя удалился.

Глава шестая

«Познакомилась с бригадиром монтажников Цыбеном Чимитдоржиевым. Вот бывают такие люди... С одного взгляда видно, что горячий и боевой. Его избрали членом партийного комитета. До него бригадой руководил какой-то известный специалист по монтажу и дело вел хорошо, а потом зазнался, сбежал на юг, опомнился, но бригада его не приняла.

У меня такое убеждение, что Цыбен справляется со своими обязанностями. Вчера ему пришлось поломать голосу. Надо было поставить опору на самую вершину сопки. Высота метров пятьдесят, а в опоре двадцать тонн. Бригада выкурила пачку «Беломора», пока думала. Ребята наперебой высказывали советы, употребляя все свое красноречие. Чимитдоржиев молчал. У ребят блестели глаза, руки описывали в воздухе линии воображаемых чертежей. Цыбен. как типичный степняк, немногословен, произнес лишь одно слово, потом короткую фразу. В этой фразе содержалась интересная мысль.

Предложение Цыбена приняли. Опору подняли трактором. А ведь к сопке подходят железная дорога да еще и река. Все надо было точно рассчитать. И Цыбен рассчитал.

Все дружно хохотали над монтажником, предлагавшим поднять опору краном. Тот монтажник привел даже крановщицу тетю Грушу, а она посмотрела на сопку, улыбнулась, взяла парня за нос и спросила:

— Дуб или вяз?

— Дуб!

— Тяни до губ!

— Вяз!

— Тяни до глаз!

Ребята были так рады, что провод волокли на сопку уже на собственных плечах. А в каждом метре — килограмм. Ничего, тянули. Пот лился градом, а не отступили.

— Ну вот, справились и без Клочко!— крикнул кто-то.

— А что нам Клочко! Пусть он без нас попробует!

Этот Клочко, оказывается, и был у них бригадиром до Цыбена».

Утром Догдомэ пришла расстроенная к Трубину. В хате-развалюхе только что закончилось бригадное совещание. Дым сизыми волнами ходил под потолком. На полу песок, грязь, окурки.

— Ну и живете вы тут!—сказала Догдомэ.

«Мальчика» сегодня кто-то обидел»,— подумал Трубин.

— Что у вас?

— Я ничего не понимаю, товарищ Трубин,— сказала она возбужденно.— За сопкой идет траншея. Ее вела ваша бригада. Там должны быть по положению переходные мостики с перилами. И я отмечала в акте...

— Извините,— перебил ее Трубин,— вам надо обратиться к мастеру Карымову. Эту траншею мы уже сдали по наряду.

— Я с ним, Карымовым, имела удовольствие беседовать.

— И что же?

— Я составила акт, внесла туда нужные предписания и подала Карымову. Он прочитал и попросил у меня отложить подписание акта ка два-три часа. «За это время я кое-что сделаю,— сказал он.— Не будем портить отношений из-за ерунды». Я сказала, что никакой «ерунды» там нет, но два-три часа подождать согласна. В тот день я не смогла к нему зайти, а наутро он передает первый экземпляр акта со своей подписью. Сказал, что напрасно задержал меня с подписью, ничего выполнить по акту не сумел.

— Ну и что же?

— Оказывается, еще до того, как он вручил мне акт, там произошел несчастный случай. В траншею сорвался ребенок... Его увезли в тяжелом состоянии.

— Напишите докладную,— сказал Трубин.

— Я пришла с вами посоветоваться. Дело в том, что... Дело в том, что в акте не оказалось предписания об устройстве переходных мостиков с перилами. .

— Но вы вносили такое предписание?

— Хорошо помню, что вносила.

— А теперь его нет?

— Да, теперь его нет,— покорно сказала она.

«Это тебе не в шахматы играть»,— подумал он.

Трубин встал из-за стола, походил по комнате. Хотелось помочь Догдомэ. Шайдарон не прощает такого.

— Куда же делось ваше предписание?—спросил Трубин.— Извините, но... написано пером, не вырубишь и топором. Вы просто хотели записать про эти мостики и забыли в спешке.

— Нет, я ничего не забываю,— проговорила она.— Поверьте мне, я писала в акте...

— Куда же, черт побери, делась ваша запись?—не удержался он от крика.

— Оттого, что вы повышаете тон, ясности не прибавится. Я просто пришла к вам за советом. Вы давно здесь работаете, знаете людей. Думала, может быть, вы мне поможете.

— Дайте посмотреть.

Она достала из портфеля листки акта.

Он прочитал. Акт как акт. С подписями и датой проверки. Все есть, но нет «переходных мостиков*.

— Оставьте у меня, я схожу к мастеру и поговорю с ним.

Догдомэ ушла, а Григорий задумался. «Что бы это могло значить? Не похоже, чтобы она забыла внести запись. Что же тогда?»

Григорий внимательно просмотрел акт. Все по форме, как положено. И тут он увидел, что один лист короче. Он довольно долго смотрел, удивляясь, что листки не одинаковы. И вдруг вспомнил о манере мастера Карымова вырезать бритвочкой на документах слова, которые не хотел показывать. «Уж не вырезал ли он и тут чего- либо?»— подумал Трубин. Не одинаковый размер листков не давал ему покоя. «Да, этот листок снизу срезан,— размышлял он.— На этом вот листке фабричный срез, а тут... не-ет. Надо спросить Догдомэ, не помнит ли она, где у нее было написано о переносных мостиках».

Трубин позвонил в трест, и Догдомэ сказала, что о мостиках она писала в конце первой страницы. Он уточнил, не обрезала ли она листы перед тем, как писать акт. «Нет»,— ответила Догдомэ. И немного подумав, спросила: «Вы обнаружили подделку в документе?»

— Пока ничего сказать не могу,— отозвался Трубин. — Надо поговорить с мастером.

Чимита сидела в отделе, закрыв горячее лицо руками. В мыслях было всякое: «Уйти с этой должности? Пойду к Шайдарону и скажу... Не могу — и все. Как хотите. Ну, что это за работа?»

Она вспомнила, как проходили у нее все эти дни.

Прорабы, мастера, бригадиры вежливо выслушивали Догдомэ, охотно обещали, иногда отшучивались. А ямы и колодцы не закрывались, мостики с перилами через траншеи заменялись одной-дву- мя досками, по которым и днем не всякий рисковал пройти. О сигнальных фонарях возле насыпей и говорить нечего...

«Пока гром не грянет, мужик не перекрестится»,— отвечали ей и тут же соглашались, что она права. Мастер Карымов обычно жаловался Догдомэ: «Ну разве мне до этих мостиков с перилами! Посудите сами — у меня на шее план. А вообще-то статью мне могут пришить. Это точно».

Чимита ходила к Шайдарону, просила помощи, подала ему докладную. В тресте издали приказ. Он повисел на доске сколько-то дней. Скоро одна кнопка отлетела, угол приказа свернулся трубочкой — не прочитаешь до конца. А тут его и совсем сняли: понадобилась площадь для свежих приказов.

«Может, уйти с этой должности? Никому я не нужна. Шофер лишнюю машину кирпича привезет — его встречают с радостью, обнять готовы. А меня? «Пока гром не грянет».

«Вот так помаленьку трачу свою жизнь. На переговоры, уговоры... А вдруг гром грянет? И с кем-то что-то случится. Ребенок же упал в траншею. Хорошо, что без увечья... А ведь «бог человеку запасных частей не оставил». Так, кажется, говорят, когда вспоминают о технике безопасности. И где этот Трубин? Он обещал помочь мне, но что-то давно уже не звонил, а скоро вернется из командировки Шайдарон и потребует объяснений. Сходить к Трубину? Но не могу же я ходить постоянно к нему в бригаду. У него с техникой безопасности благополучно, он-то учитывает, что «у бога нет запасных частей».

Телефонный звонок прервал ее мысли. Схватила трубку, узнала его голос и, не зная еще, что он скажет, уже обрадовалась.

— Вы еще у себя, товарищ Догдомэ?— услышала она глуховатый бас Трубина.

— У себя.

— Подождите нас, мы скоро... Алло! Алло!

— Да, да. Я поняла все.

— Никуда не уходите.

А куда же она уйдет? Чимита достала зеркало из сумки. «Лицо-то как раскраснелось! Попудрить надо. А то еще заметит, что переживала».

В отдел зашли Трубин и Карымов. Чимита выжидающе смотрела, что будет.

— Присаживайтесь, Виталий Иннокентьевич,— сказал Трубин мастеру.— Будьте, как дома.

Мастер что-то проворчал, сел за пустой стол, снял кепку и пригладил редкие волосы на лысеющей макушке.

— Чего шум поднимать?— сказал он, поворачиваясь к Трубину. — Ребенок, слава богу, жив и здоров. К мамаше этого ребенка я ходил. Чего еще надо? Вроде бы ничего и не было.

— Нет, было!— Трубин стукнул ладонью по столу. — Вы уж ей, товарищу Догдомэ, растолкуйте по порядку. Как и что.

Трубин вынул папиросу, закурил, хотел положить спичку в пепельницу, но вдруг махнул рукой и вышел из кабинета.

— Что произошло?— спросила Чимита мастера, когда шаги Трубина затихли в коридоре.

— Ну, что...— Карымов надел кепку и тут же поспешно сдернул ее.— Вы уж простите меня, товарищ Догдомэ. Семья... дети у меня... шесть душ. Думаю: «Ну, что ей? За нее Шайдарон постоит. А за меня некому. Пришьют статью». А так-то ведь ничего и не случилось. Ребенок жив-здоров. С мамашей я уладил. Вы бы только извинили, тогда у меня и душа бы на месте. А? Как вы посчитаете?

— Что вы сделали с актом? Вы обрезали первую страницу? Да?

Карымов молчал, трясущимися пальцами мял кепку.

— Что же вы не отвечаете?

— Семья... шесть душ.— По его крупному белому лицу ходили багровые пятна.— Bac-то бы -защитили, а меня некому.

— Идите-ка домой, товарищ Карымов.

— Домой? А дальше как?— он перестал мять кепку.

— Никто никакой статьи вам не пришьет.

— Как же не пришьет?!

— Даю два дня срока. Если предписания акта не будут выполнены, товарищ Карымов, вы пойдете под суд. Сами знаете — за что.

— А если будут выполнены?

— Если выполнены... тогда будем считать инцидент исчерпанным.

Карымов поднялся, потер лоб. Он не очень-то верил, что все так просто обошлось.

— Ну, спасибо, товарищ инженер,— проговорил он, глядя себе под ноги. — Благодарю. Урок на всю жизнь.

После ухода мастера Чимита засомневалась, правильно ли она поступила. «Может, не надо было спускать? Он-то бы меня не пожалел. Если бы не Трубин, кто знает, какой оборот приняло бы дело. Ну да теперь все равно. Обещала. Раз обещала — точка. А как же Трубин узнал обо всем? Узнал и привел сюда Карымова. И почему- то неожиданно исчез».

Григорий остановился у стены и смотрел, как цепкая лапа башенного крана легко оторвала от земли бадью с раствором и понесла. Колька и Мих вели кладку стены лестничной клетки. Увидели бадью, замахали руками: давай, мол!

А стена Григорию что-то не нравилась. И чем дольше он тут стоял, тем сильнее росло убеждение: «Проектировщики недосмотрели. Если так оставить, стена может рухнуть». Посмотрел на Кольку и Миха. «Неужели зря стараются? А может, мы сами виноваты?»

Григорий вернулся в бригадирскую, развернул чертежи. Прикидывал так и этак, проверял еще и еще. Окончательно решил кладку приостановить.

Пришел мастер Карымов. Еле протиснул в дверь свои округлые бока.

— Ты что это, Григорий Алексеич, прямо с утра от солнца прячешься?— спросил он весело.

«Выходит, она его простила»,— подумал Григорий.

— Спрячешься! Никак не могу понять, как этот проект составляли. Посмотри-ка, Виталий Иннокентич.

Мастер склонился над столом, водил карандашом по кальке.

— Нет, ты полюбуйся!— горячился Григорий.— Полюбуйся, что они сотворили! Это как же они хотят связать стену с основным каркасом?

Мастер положил карандаш, вздохнул:

— Черт-те что! Ну, а ты как? Что предлагаешь?

— Надо усилить связь... сделать обвязку и поставить монолитные консольные балки. Вот так... смотри.

Трубин взял карандаш, начал чертить.

— Э-э, так не пойдет,— покачал головой Карымов. — Этого делать нельзя.

— Почему?

— Тут статью пришить могут.

— Какую статью?

— Обыкновенную. Не знаешь уголовного кодекса.

— Я поговорю с проектировщиками.

— А кладка?

— Пока приостановим. У нас земляных работ сколько угодно.

— За неделю утрясешь с проектировщиками?

— Раньше сделаю.

— Ну-ну. А то возьмут за это место...— Мастер уцепил кончиками пальцев воротник собственной спецовки, выразительно подергал.— И статью пришить могут.

— Ты не из юристов ли?

— А что? Похоже?—прищурился Карымов.

— Уголовный кодекс, я вижу, из головы у тебя не выходит.

— Мало ли что... не выходит,— пробурчал мастер.— А ты смотри... Без проектировщиков ни одним пальцем... Ни-ни. А вот исправят чертежи, тогда валяй. А про акт этот... давай забудем, Григорий Алексеич. Мы с тобой оба строители. Мало ли что бывает. Она,эта Догдомэ, и то против меня ничего не имеет. «Выполни,— гово- 'рит,— к сроку предписания и инцидент исчерпан».

- Не одобряю я такие штучки,— сказал Трубин.— Ты меня знаешь. И давай не будем об этом... Раз она так решила... Ну, в общем...

— Ладно, ладно,— проговорил Карымов.— Так ты учти, проек- эовщиков я быстренько вызову.

Авторы проекта вскоре явились. Походили, посмотрели. Трубин юлчал. И те молчали. Их было двое. Оба молодые. Может быть, Первый год после института. И Трубин понимал, что им трудно. Все- таки они инженеры, а тут бригадир с замечаниями. Приятного мало.

Они отошли в сторонку от Трубина, переговаривались впол- юса.

— Пожалуй, выдержит.

— Нет, такая стена не годится. Он прав.

— Ну, это еще... рано говорить.

— Связь стены с каркасом надо обязательно усилить. Но у меня je новые сомнения появились.

— Что такое?

— Как он будет класть плиты перекрытия на внутреннюю сте- f? Ты посмотри, сколько там вентиляционных каналов.

— Да-a. Каналы ослабляют стену. Тут мы прошляпили. Не пой- jr, как получилось.

— А бригадир-то...

Проектировщики подошли к Трубину. Тот, который первым эизнал ошибки в проекте, заговорил:

- Да, в чертежах есть упущения. С вашими замечаниями мы эгласны. Может быть, у вас есть еше что-нибудь к нам?

— Вентиляционные каналы приняли во внимание? Проектировщики переглянулись:

— Мы подумаем.

— И сообщим вам завтра.

Трубин улыбнулся, достал папиросы, угостил инженеров.

— А чего завтра? Можно и сегодня. Надо вот что... Стену с вен- чяционными каналами усилить железобетонной «рубашкой».

— И с помощью стержней связать плиты?

— Да-а..

— Пройдемте к вам в бригадирскую. Посмотрим чертежи вмесите. Вы не возражаете?

Вечерами Трубин обычно бывал у Флоры.

Про красный свет он так ей и не сказал. Привык к красному эту. Если такое освещение скрывает веснушки, то что же, пускай, нее маленький обман, а тог что он ходит к ней — это обман побольше. Чего уж тут про свет...

Григорий как-то несколько вечеров не ходил к Флоре. А потом кошел. Из-за Софьи.

Надо было собрать белье в баню, а белье лежало в комоде у >аины Ивановны. Старушки дома не было, и Григорий прошел в ее эмнату, открыл верхний ящик комода. Там лежали наволочки, стыни. Он порылся и ничего не нашел для себя. Где находилось его белье, он не помнил, и стал подряд открывать ящик за ящиком. Среди белья, на самом дне одного из ящиков, он нащупал бумагу и гащил ее. И сразу жаром охватило... Он держал два надорван- конверта и знакомые — Софьины — буквы прыгали перед глаш. «Получила письма от дочери и молчит»,— подумал он о Фаи-

не Ивановне. Вынул из конверта одно из писем. Маленький хрустящий листочек. Колебался какие-то секунды. «Ну, что из того, если и прочитаю? Подумаешь! Не секреты же здесь какие... А может, не нужно? Намекну Фаине Ивановне, что понадобилось белье, случайно нашел... Она сама скажет, что в этих письмах. Нет, не скажет. Хотела бы, давно сказала. Читать чужие письма — непорядочно. А если это нужно? Если это пойдет на пользу не одному ему, а и Софье, и ее матери? Все может быть. Вдруг Фаина Ивановна не так поняла дочь, как надо было? Может, не сумела что-то разглядеть между строк? И такое могло быть. А я увижу, если есть что между строк...»

Сомнения теснились еще в голове, а глаза уже пробегали строку за строкой.

Григорий торопился и запомнил только общий смысл — то, что Софья переехала куда-то, что очень скучает по матери. Тон писем был бодрым. Но в эту бодрость как-то не верилось.

Ни о ее теперешнем муже, ни о Григории она не упоминала Как будто их и не существовало на свете, как будто она уехала от матери по каким-то причинам, не зависящим ни от Григория, ни от теперешнего ее мужа. И это больше всего настораживало Григория

Он положил письма на место. Из головы никак не выходил этот бодрый тон. И думал он уже по-всякому. То ему казалось, что Софья счастлива и всем довольна, то снова ее бодрость казалась ему не искренней, напускной. Просто ей надо было успокоить мать. Вот и написала. Очень скучает по матери? Может быть, и так. Что е этом удивительного? Но что-то чересчур много там про эту скуку. Не верилось в эту ее скуку, как и в ее бодрость.

«Ага, клюнул ее жареный петух!— подумал он, испытывая волнующее удовлетворение.— Ну. хорошо! Она получила то, чего искала и добивалась. А я что? Мне-то зачем в монахи записываться Она меня вычеркнула из своей жизни. Вот даже в письмах нтгчего.. Все-таки живу в одной квартире с ее матерью. Могла бы спросит!: обо мне. Как, мол, уживаетесь там оба? Кто пол моет, кто стирает Да мало ли о чем можно спросить. А тут на тебе — ни слова, ни полслова. Будто бы и нет Трубина».

И он стал размышлять о том, что зря не ходил эти дни к Флоре, что это его монашество никому не нужно. Никому! Уж Софье-тг во всяком случае.

У Флоры были гости.

В сенях она шепнула Трубину:

— Чимита пришла. Мы в кино хотели. А тут они неожиданно Не угадаешь — кто.

— И угадывать не собираюсь.

То, что здесь Чимита, это его почему-то обрадовало. «Да, но он? еще про кого-то говорила,— ворохнулась мысль.— Кто же еще пришел?» Он взял Флору за плечи и повернул к себе. Она поняла его

— Из твоей бригады.

— Кто? Бабий?

— Ленчик Чепезубов и с ним еще один.

— Ленчик?! Откуда такое знакомство?

— Потом узнаешь.

В комнате у Флоры настежь распахнуто окно. Ветер пузырил тюлевую штору. Красные блики шевелились по стенам. На диване сидели Ленчик и Колька Вылков. У стола стояла Догдомэ, листала журнал. Григорий уже привык видеть при желто-красном освещенииФлору и ей этот свет был к лицу, а эти трое выглядели, как загримированные?

— Какими судьбами?

— Да вот зашли случайно,— сказал Чепезубов. — Старый хлеб- соль не забывается.

— Ленчик у нас в больнице лежал,— пояснила Флора.

Она остановилась в дверях, не зная, чем занять гостей.

— Как же тебя угораздило обморозиться?— спросил Трубин. Чепезубов стал охотно рассказывать:

— Я тогда в школе учился. Мать собиралась на Байкал. Отпуск нее подошел. Ну, купила мешочек муки, а в муку затолкала полира, чтобы не разбить в дороге. А я подсмотрел... Эту бутылку

вдвоем с приятелем кончили. Домой я побоялся пойти, ночевал чердаке клуба. Вот потерял где-то, вот ногу и обморозил.

— Ну, а мать что?

— А что мать? Ничего. Взяла из моей копилки четыре рубля, сказала, что это я свои сбережения пропил. Как сейчас, помню... четыpe рубля мелочью. Я эти деньги копил на ласты и накомарник.

Хотел летом двинуть в турпоход. Да не вышло. В больнице провалялся. Чуть ногу не отрезали. Вот так...— Он полоснул ребром ладони выше лодыжки.

— У нас с обморожением часто лежат,— сказала Флора.— И все пьянке. У одного пальцы обеих рук отрезали. Прямо жуть. Мощой, а вот... .

— А у меня обошлось,— перебил ее Ленчик и засмеялся.

— Повезло тебе,— сказала Флора. — Но учти, раз — повезло, два — повезло, а на третий — не повезет.

— А мне все равно, лишь бы меня лечили красивые женщины! Григорий заметил: Флоре стало стыдно от этого Ленчикова комплимента. Она стояла растерянная.

— У меня есть знакомые,— вдруг заговорила Флора со странной решимостью.— Не так давно поженились. Как-то ее встречаю, ну, разговорились. Она мне про своего мужа... Смеется и рассказывает. Без конца смеется. Муж у нее просит: «Дай денег».— «Зачем !?» Оказывается, кто-то продает мотоцикл без колес, а где-то колeca продают. Так мужу пришло в голову все это купить, собрать с выгодой продать. Ну она ему, конечно, денег не дает. А он с новой идеей. «Покупаем,— говорит,— мотор на двоих с соседом, конструируем моторную лодку, едем ловить рыбу, продаем, а там, глядь, пол-«Волги» есть. Жена, конечно, против. А у него новая затея. «Поступлю,— говорит,— в институт, буду учиться на инженера. За год кончу три курса». Жена ему: «Ка-ак? За год?» Он свое: «А что я? Дурак, что ли?» Жена спускает его фантазию на тормозах «Валентин, три курса за год ты не кончишь, но два, видимо, кончишь».— «Не-ет, только три».— «А может, два?» Сам, конечно, ни в какой институт не идет. А ревнивый до чертиков. Прямо Жуть. Я ей говорю: «Лидка, как ты с ним живешь? Я бы не смогла. Это же колоссальный чудик!» И что вы думаете? «Он,— говорит,— у меня с причудами. Это верно. Но жить я с ним буду все равно Мне его жалко. Он обещал утопиться, если я уйду от него». Слушаю ее — мне ее жалко. Думаю, так жить—надоест быть женщиной. Вообще...

«Она все-таки завидует той Лидке,— подумал Григорий.— В чем- то ей завидует. Может быть, в том, что у Лидки есть Валентин. Колоссальный чудик, а все же...»

— Мало ли на свете забавного,— сказал Колька Вылков. — Вот у нас...

Но его перебила Догдомэ. Она спросила у Флоры:

— А чего тебе-то надоело быть женщиной? У тебя никакого Валентина пока нет.

— Все равно... что есть, что нет.

Флора передернула плечами и отвернулась к окну.

— Вот у нас,— снова заговорил Колька Вылков.— У нас тут... Один пил три дня, не ночевал дома. Пришел, да? Помириться надо, да? Ну и пишет записку дочери: «Доча моя...» В скобках ставит имя ее — Вика. «Твой папа...» В скобках ставит свое имя — Георг. Кик. Это сокращенно. Ну вот. «Твой папа Георг. Ник. ушел на работу не к четырем, как надо, а к двенадцати, так как мне нужно подготовить станки для выполнения нормы». И дальше: «Прочитай и передай маме. Твой папа». В скобках «Георг. Ник.»

— Это не ты ли такую ноту писал?—спросил Трубин.

— Ну, как я? Я еще холостой. А у нас в бригаде есть некоторые женатики.

Ленчик и Колька скоро ушли, сказали, что им пора, что у них «всякие дела».

— Что это они приходили?—спросил Трубин у Флоры

— Да этот Ленчик уже не первый раз,— ответила она.— Еще е больнице у меня адрес просил. Ну и парень!

— Он ведь из уголовников.

— Это уже после больницы... к ним, к ворам попал. А когда с ногой лежал, уголовников он еще не знал. Помучились мы с ним У нас в отделении есть коляска для неходячих. Так он из нее не вылезал, пока не сломал. Режим не соблюдал, никого не слушался. Кровь из вены надо брать, а он кричит: «Не умеешь, не подходи! Перед операцией ему нельзя ни ужинать, ни завтракать. А он криком изошелся. Подай еду и все.

— Взяли бы и выписали. Чего такого лечить?

— Хирург ему так и сказал. Дня на два присмирел, а потом опять за свое. То обругает санитарку, то сестру. У нас перед окнами хирургического растет тополь. Старый уже. И у него сук засохший, без листьев, без веток. Так этот Ленчик заберется с больной ногой по стволу и висит на суку вниз головой, как на турнике. Мы ему говорим, что он может полететь оттуда. И однажды сук затрещал. Ладно, что не сразу переломился, а то бы Чепезубов свернул себе шею.

— Но почему же он к тебе ходит?—удивилась Чимита.— Неужели у тебя с ним может быть что-то общее?

— Да ничего... Какое там! Только я замечала, что в мое дежурство он вел себя как-то не так. Не ругается, не слышала ни разу Но становился нервным. Чуть что — слезы. Когда я подходила к его койке, он вроде как... каменел, что ли. В такие минуты я напоминала ему о предписаниях врача. Он ни в чем не перечил. А однажды так напугал меня... схватил за руку и тащит к себе. Глаза беспамят ные, воспаленные. Не помню, как вырвалась. А ночью плакал. Перед выпиской из больницы он попросил у меня адрес.

Чимита хотела отпустить шутку по поводу длинного рассказа Флоры, но, перехватив взгляд Григория, передумала.

— Ну что же, мне пора,— сказала Чимита.

Трубин поднялся с дивана:

— И мне пора. Я провожу вас.

Глава седьмая

В трамвай вошли двое мужчин с девушками. Мужчины бросали быстрые, короткие взгляды по сторонам: по всей вероятности, опасались встретить знакомых. Но знакомых, видимо, не оказалось, и вошедшие стряхнули с себя скованность, начали громко разговаривать с хохочущими девушками.

Едва трамвай затормозил, как мужчины с девушками шумно покинули вагон.

У Григория возникло такое ощущение, будто веселая компания оставила ему некую ниточку, и трамвай, отсчитывая кварталы, разматывал ее...

— Нам выходить,— предупредила его Чимита.

Они пересекли улицу и свернули к белокаменному двухэтажному общежитию.

— Бы бы уж лучше не провожали меня.

— А что такое?

— Молчите всю дорогу, и мне с вами трудно. Не знаю, о чем и говорить. От этого я устаю.

— Да я из-за этой трамвайной компании...

— Ну, что они? Вы подумали, что мужчины обманывают своих жен? А что можно сказать о вас? Вы сидели, как бирюк. Если те девушки наблюдательны и склонны к анализу, они подумали, что вы мой муж. Не так ли?

Он не успел додумать над тем, что сказала Чимита. От слабо освещенного подъезда общежития доносился шум, слышались возбужденные голоса.

— Опять что-то там,— сказала, вздохнув, Чимита.

— Почему опять?

— Да местные геройчики. Напьются и — сюда. То стол ножом изрежут, то открутят плафоны от электролампочек, то еще что-нибудь. А бывает, тащат у девушек продукты.

— Сообщили бы в милицию.

— Сообщали.

Но на этот раз. оказалось, шум в общежитии подняли Колька Вылков и Ленчик Чепезубов. Они прошли в комнату, где жила Рая Шигаева, и стали к ней приставать. Комендантша хотела их выста- зить, а они привязали ее мокрыми полотенцами к стулу.

— С чего они к тебе пристали?—спросил Раю Трубин.

— А я знаю?

По ее лицу не заметно было, что она взволнована или расстроена.

Что-то не похоже, что ее обидели»,— подумал Трубин.

— Ну, а что они тебе говорили?— обратилась к ней Чимита.— Ведь не молчали же они.

— Ну, говорили... так себе... пустяки, глупости сочиняли.

— А чего ты тогда комендантше жаловалась?

— Дак он же лез ко мне.

— Кто? Ну, кто?

— Дак Колька же. Он говорит... Да всякую ерунду, даже вспоминать не хочется.— Она вдруг рассмеялась.— Это все из-за Бабия. «Ты,— говорит,— сделай так, чтобы он в тебя влюбился». Я отвечаю, что нечего надо мной смеяться. Если я не городская, так и смеетесь? А они тогда ЕСей бригадой в голос, что так, мол, задумано, стало быть, по-настоящему. Он... ну, Колька этот — прогульщик и нарушитель. И если я его завлеку, так он исправится. Это они так смеялись. Ну, я не стала с ними беседовать. Взрослые, а не понимают.

— Ясно.— Трубин потер ладонью лоб. — Ну, а он... Колька не обидел тебя?

Рая вскинула голову — губа от злости закушена.

— Еще чего не хватало? Я бы его...— Она обшарила глазами комнату, взяла с тумбочки чайник.— Я бы его этим... Кипятком бы ошпарила. Он бы и дорогу сюда позабыл.

— Так их же двое было!

— То-то и оно, что двое. Я потому и крикнула тетю Дуню.

— А чего ж ты за тетю Дуню не заступилась^7

— Дак я ж не видела, как они... Я думала, они ушли. А они вернулись, из умывальника стянули полотенца, намочили их...

Она хохотнула.

— Смех тут ни к чему,— стараясь быть строгим, проговорил Трубин.

— Дак я бы если над тетей Дуней смеялась... Они тете Дуне на стол конфет шоколадных высыпали и сказали: «После освобождения поделись с Шигаевой». И с тем ушли.

— Комендантша-то что говорит?— спросила Чимита.— Жаловаться будет?

— Собиралась жаловаться, а потом ничего. Девчонки узнали про конфеты и смеялись: «Нас бы так-то каждый вечер привязывали». Ну и тетя Дуня смеялась.

Колька Вылков и Ленчик сидели в прорабской.

— Некрасиво получается,— сказал Трубин.— Вроде бы хулиганы.

— Ну что вы. начальник!— Ленчик улыбнулся, растягивая губу, из-под которой вызывающе поблескивала золотая коронка.— Что вы! Какие хулиганы? Мы, начальник, от такой тяжелой трудовой жизни пару деньков позагорать хотим. Путевку бы в дом отдыха... Так откажут нам. Несоюзные мы с Колькой. Вот разве Флорочка нам бюллетенчики схлопочет. Как думаете...— хотел, видимо, сказать— «начальник», но передумал.— Как думаете, Григорий Алексеич?

«Играешь, Чепезубов? Актера из себя корчишь. А откуда в тебе актер?»—думал Трубин.

— Пора бы тебе, Чепезубов, знать, что бюллетени медицинская сестра не выписывает.

— А как же нам быть?

— Мы с утра голодные,— добавил Колька Вылков.— Надо бы опохмелиться.

Ленчик мечтательно чмокнул, закатил глаза:

— Пиво в ларьке тут. Как сметана! Как сметана!

Его поддержал Колька:

— Ах, прелесть! Ах, прелесть!

— Ну вот что,— прервал их куражи Трубин.— В дом отдыха вам не поддует. Это верно. С бюллетенчиками опять же безнадежно. А вот опохмелиться — это можно.— Он порылся в карманах. Те оторопело на него смотрели, не понимая, чего ждать от бригадира.

— Возьми,— проговорил Трубин и посмотрел, прищурившись, на Чепезубова.— Ну! В получку вернете.

В бригадирскую заглянул Гончиков.

— Можно, Григорий Алексеич?

— Проходи, садись. С этими вот закончу.— Бригадир кивнул на Вылкова и Чепезубова.— Ну так берете деньги, нет^7 Все равно от вас толку...

— Перевоспитываете?— спросил Гончиков.

— Как видишь.

— Кажется, по-русски говорят: толкай телегу в мешок?

— Ладно, ты не того, очкарик,— буркнул Чепезубов.— Сами с усами. А вы, начальник, не сомневайтесь. С получки вернем.

Ленчик и Колька вышли из бригадирской.

«Может, зря я так с ними?— засомневался Трубин.— Поставить бы на место, прикрикнуть... А то — мастеру доложить. Пускай разбирается».

— Ну, что у тебя? Давай ближе. Вот сюда. Выкладывай, как с кирпичом...

Гончиков вынул мятую бумажку, разгладил на столе.

— Кладка — дело такое,— вздохнул он.— Аккуратность требуется. А под расшивку если — две аккуратности! Тут каждый шов — смотри да смотри. Ну, горизонтальные швы — ладно. Взял оправку и веди его от конца до конца. Но вот вертикальные... Каждый шов — ширина кирпича. И с каждым возись. Да чтобы шов был ровный, полукруглый. Вот если бы все кирпичи ложить вдоль, сколько бы мы горизонтальных швов сократили! Я на бумаге прикинул, смотрите...

— В таком доме я бы жить не захотел,— улыбнулся Трубин.— Это же так себе... Небольшой толчок, и вся облицовка полетит.

— Я поэтому и пришел к вам,— сказал Гончиков, переворачивая бумажки.— А вот тут у меня... Смотрите. Это четырехрядная система. Три ряда — тожки и один ряд — тычки.

— Ну-ка,— потянулся к столу бригадир.— Как ты представляешь? Один ряд — тычки. Ну, а внутренняя часть стены ?

— Ее надо усилить, укрепить.

— Усилить? Да-а.— Трубин покачал головой.— Ученые ничего не могли придумать, а ты...

— Толкаю телегу в мешок?—спросил Гончиков.Из-под стекол очков мерцали его погрустневшие глаза. На широком добродушном лице — виноватая улыбка.

«Он, может быть, первый раз в жизни придумал,— шевельнулась мысль у Трубина,— а я ему сразу: «Ученые ничего не могли...» Надо бы как-то иначе. Он и так, говорят, маловер. А глаза какие у него! А ведь верно, что в глазах все можно увидеть: и огонь, и лед, и безмолвие, и что хочешь»...

— Знаешь, что? — Трубин опустил ему руку на плечо.— У тебя тут что-то есть дельное. Я дома посмотрю, почитаю, подумаю. А потом вместе обсудим. Хорошо? Между прочим, тебя все зовут как- то странно: Мих. Это что, родное имя у тебя, что ли?

Гончиков снял очки, стал протирать их платком.

— Видите ли, меня зовут по-бурятски Мунко. Но почему-то в бригаде прозвали Мих. Не знаю почему, но так зовут.— Гончиков сказал все это, как будто оправдывался.

Трубин взглянул на него и поразился. Без очков Гончиков не походил сам на себя. Глаза потускнели и — нет человека. Григорий не смотрел на Миха, пока тот не надел очки. А посмотрел и опять поразился. Из-под стекол светились умные глаза.

В воскресенье утром трестовские коллективно выехали на туристическую базу «Байкал».

Здание базы только что построено. Строительный мусор не убран. Вокруг — ни деревца, ни кустика, ни цветочка. Неподалеку сосновый бор, но гулять там не всякому захочется. Земля каменистая. Весь бор в больших и малых камнях, ступить некуда... И тут же битые бутылки и ржавые консервные банки.

Молодая трава на берегу озера пожелтела. Затоптанная, зашарканная, лежала она узорчатым пластиком, будто из-под утюга. А копнешь носком, и вся она хрустит, ломается и сходит с земли, оголяя ее, как короста оголяет зарубцевавшуюся рану.

Догдомэ сказала Григорию:

— Пойдемте на озеро.

Они шли по лугу мимо соснового бора. В застойном горячем воздухе гудели пауты. Хрустела и ломалась под ногами высохшая трава-типчак.

— Давайте уйдем подальше,— предложила Догдомэ.— Тут, в бору, очень уж шумно.

Где-то рядом наигрывала гармошка.

— Видите рощу? Вон там... А дальше камыши,— говорила Чимита.

— Пойдемте до камышей?

— Обязательно.

Пауты гудели вовсю. Они будто бы не хотели, чтобы Трубин и Догдомэ шли к озеру.

— Как бомбовозы.— рассмеялся Трубин.

— Мне говорили, что вы летали в войну на бомбардировщиках.

— Приходилось.

— Расскажите. Ну, что-нибудь. То, что запомнилось.

— Многое запомнилось.

— Самое страшное.

— Самое страшное?— Он подумал.— Зачем вам?

— Не знаю — зачем.

— Страшного тоже было много.

— Ну, что-нибудь,

— Что-нибудь? Можно... что-нибудь. Не верьте, что на войне не страшно. Никогда не знаешь, чего ждать и откуда ждать. Бывает, что никак не ожидаешь опасности, а она — тут как тут. Летели мы как-то на «У-2». Мотор слабый, скорость тихая. Мне надо было передать пакет... нашему десанту. Это в тылу у японцев. Смотрю: летчик машет рукой. Это у него сигнал — готовься к прыжку. Ну, вылез я на плоскость. Ветер рвет... Холодно. Летчик кричит: «Ерунда, не бойся!» И рукой эдак... отмахнулся. А мне показалось, что он сигналит: прыгай! Я шагнул... Слышу его голос: «Стой!» Ну, я обратно. И тут поскользнулся, упал на спину и съехал с плоскости... Парашют накрыл меня сверху. Хорошо, что я быстро взял себя в руки, потянул парашют... Не помню, как вытянул... У самой уже земли...

С озера тянуло холодом, пауты где-то отстали. Шум прибоя уже был хорошо слышен.

Берег круто обрывался в нескольких метрах от воды. Седые гребни волн накатывались на камни и, разбиваясь, с шумом кидались в озеро, а на смену им спешили новые, еще более грозные и шумливые. Все вокруг рокотало, гудело, плескалось. И кроме неба и этого рокочущего и гудящего озера, казалось, ничего на земле уже не осталось.

— Я давно хотела вас спросить,— сказала Чимита,— как это вам удалось разоблачить Карымова? Ведь никаких прямых доказательств не было.

— А просто надо знать психологию этих людей. Я когда пришел к нему, сразу попросил показать копию акта. Он, разумеется, отказал мне. Но вижу, что-то его встревожило. Это ж заметно. У него в железном ящике и лежали эти ваши предписания. Там у него настрижено много таких бумажек. Выстрижет и сохраняет. На всякий случай. Вдруг пригодится. У него какой-то необъяснимый страх перед бумагой. Даже ваше выстриженное предписание он побоялся уничтожить.

— А как вы добрались до содержимого этого ящика? Не предложил же он вам заглянуть туда?

— Пришлось взять ключ.

— Вы отобрали у него?

— Вроде того.

— Григорий Алексеич!

— У меня, товарищ инженер по технике безопасности, не было иного выхода.

Они стояли на берегу горной реки, впадающей в озеро. Широкое каменное ложе не было заполнено водой и наполовину. Зеленоватые пенистые струи бешено мчались среди камней. На том берегу небо подпирала горная цепь. Ближняя гора, напоминающая собой отдыхающего быка, была густо покрыта темным хвойным лесом.

— Гора Бык!— воскликнула Чимита.

Дальше к озеру лес становился светло-зеленым. Здесь уже не чувствовалось той угрюмости, как на горе Бык. А за молоденькими лиственницами и березами, взбирающимися по гребню, снова поднимался темный лес, но он уже не был густым — там и тут виднелись каменные россыпи, а по склону горы вытянулись, как щу- пальцы, серые расщелины, пробитые то ли тающими льдами, то ли камнепадами. А выше всего этого, у самых облаков, сверкал на солнце вечный снег — недоступный и таинственный.

Прыгая с камня на камень, они оказались на том берегу реки и пошли к заливу, где росли березы, а у самой воды простирались заросли камыша. Берегом, поросшим клюквой, зыбуном и болотным аиром, они подходили уже к заливу, как Трубин остановился и подозвал Чимиту рукой. Она подошла и стала смотреть, куда указывал Трубин.

На воде, в тени деревьев, плавали две крупные белые птицы.

— Лебеди!

Птицы поплыли от берега. Скоро они покинули затененную воду, и тут луч солнца упал в залив, и лебеди оказались в центре этого луча. Самец высоко поднял голову, выпрямился и, взмахивая крыльями, громко крикнул:

— Клу-у! Клэ-э! Клу-у!

С этой песней он поднялся в воздух, но так, что лапы его касались воды, и начал свой танец, делая большие круги вокруг самки и поднимая при этом каскады брызг. Каждый взмах белых крыльев сопровождался звучными хлопками черных лап по воде.

Постепенно сужая круги, лебедь сбавлял скорость бега и все ниже опускался на воду. Его лапы уже не хлопали по воде. Вот он сложил крылья и замер. Самка подплыла к нему и клювом поправила ему перья на голове и шее.

Они долго еще следили за птицами, которые медленно уплывали от берега. На серебристой воде их белое оперение с трудом было видно, а скоро и совсем ничего нельзя было разобрать.

Трубин и Догдомэ остановились на песчаной отмели, под старой березой, где протекал ручей.

— Я почему-то в лесу больше всего люблю березу,— говорила Чимита, срывая лист и жадно нюхая его.

Трубин, подняв голову, рассматривал кривые крапчатые сучья, свисавшие к земле.

— В степи как-то я наткнулся на берез. Они росли кучкой, а далеко окрест один ковыль. Стоял жаркий полдень, я устал, потому что шел издалека, и мне предстояло еще пройти немало. Деревья были молодые и давали очень небольшую тень. «Пожалуй, мне здесь не укрыться от солнца»,— подумал я с досадой и хотел уйти. И вдруг что-то случилось со мной. До сих пор не пойму. Или я много часов провел в степи, а одиночество всегда что-то навевает. Или еще какая причина... Не знаю. Только я почему-то остановился и стал смотреть на эти березы. Смотреть и слушать. По всей степи текло что-то веселое, светлое, чистое, просторное. Я торопливо ушел прочь, дав слово, что приду сюда, когда березы вырастут.

— И вы были потом там?— спросила Чимита.

— Нет. Рано. Они еще не подросли.

— Как жаль!

— Почему?

— Просто так.

На турбазу они возвратились вечером. В столовой возле сдвинутых столов танцевали отдыхающие. Играл районный джаз. Выделялся з джазе мужчина с бачками в белых брюках. Загудел барабан, и тот низким хрипловатым голосом запел по-английски, притаптывая в такт носком ботинка.

«Где я видел этого?— силился вспомнить Трубин.— И голос... Будто вчера слышал этот голос».

— Красиво поет,— сказала Чимита.— Вот тебе и районный джаз.

Трубин ничего ей не сказал, все пытался вспомнить, где он встречался с этим человеком.

После выезда на туристическую базу Чимита писала в дневнике:

«Воскресенье получилось просто великолепным. Но я все чаще ловлю себя на мысли, что если бы со мной не было Трубина, то не было бы и этого великолепия. Не будь Трубина, мою жизнь омрачил бы Карымов. Без Трубина я не увидела бы танец лебедя, и мне никто бы не рассказал так искренне и доверчиво о березах в степи.

В жизни много странностей. Давно ли Трубина огтавила жена? И у нее были, надо думать, веские причины на то, чтобы уехать. А я кажется... Я бы никогда не уехала от него. Что со мной?

Я даже не могу отвечать колкостями на его колкости. Или это очень серьезное... Или это опасное заблуждение. Все мои мысли заполняет он. Не без впечатлений об увиденном в его бригаде и не без неких чувств к нему я составила для него ребус-объяснение: «Хотела бы в тебе не ошибиться». Этот ребус я послала ему с Флорой, но она оставила записку у себя и сказала, что ни сейчас, ни потом не передаст ее. Я с ней согласилась. А то как бы выглядела, если бы он разгадал ребус?

Но как бы там ни было... А в ребусе все — правда. Одна правда. Моим всегдашним идеалом был некто умный, скромный, но не застенчивый, гордый, но без зазнайства, твердо уверенный в своих справедливых поступках. Все эти качества я нашла в нем. Время сыграло в его пользу.

Единственное, что было у меня под сомнением... Многие в тресте говорили о его сухости. Эти «многие» знали его больше, чем я. Не оправдались их предположения.

Я часто думаю о тех березах, которые он видел в степи. Как бы мне хотелось вместе с ним пойти туда! Мне иногда кажется, что давным-давно, в детстве, я видела те березы. Или не те самые... Но все равно крапчато-белые, тонкие, молчаливо-покорные, стыдливые от своей наготы, от того, что у них мало веток, а на ветках мало листьев».

«Я боюсь памятников, но меля тянет к ним. Не могу пройти мимо, не посмотрев, не постояв. Знакомые не верят, что я боюсь. Спрашивают: «И днем на людях боишься?»

А как им объяснить? Вот недавно шла через сквер, на аллеях много гуляющих. Передо мной памятник Доржи Банзарову. Холодный озноб охватил меня, ноги не слушаются, и я подхожу как под гипнозом. «Ведь это же не живая плоть, а камень»,— твержу я себе, а все равно кажется, что есть что-то и живое. И мне уже представляется. что автор «Черной веры» меня заметил. Я глубоко ощущаю свое ничтожество, страх и беспокойство охватывает все мое существо. Не помню, как ухожу.

Вышла из сквера и вспомнила о Трубине. Я, кажется, его боюсь. На уме все время вот эти стихи:

Я не достойна, может бить, твоей любви — не мне судить.

Но ты обманом наградил.

Мои надежды и мечты.

В моем воображении — это разговор с Трубиным. Хотя он, разумеется, никаким обманом меня не награждал. Но я как бы предвосхищаю будущее. Мне уже сейчас хочется его обвинять в том, чего он не совершал и, возможно, никогда не совершит».

«Это что-то серьезное. Это далеко не заблуждение!

Все эти дни из головы не выходят строки: «Я не достойна, может быть, твоей любви — не мне судить». Захотелось выучить все стихотворение. Рылась в поэтических сборниках — не нашла. Где я его читала — не помню.

Попытаюсь описать Трубина, каким я его вижу, каким он мне представляется. Боюсь, что ничего не выйдет... А все же попробую.

Глаза у него зеленоватые, брови обыкновенные, нет, пожалуй, густые. Уши, как уши. Разве правое чуточку толще, наверное, было когда-то обморожение. В губах угадывается одновременно что-то капризное и твердое. Твердость, может быть, от глаз или от подбородка, а капризность от губ. У него привычка кривить губы. Нос... Какой? Курносый? Скорее, да. Крылья носа широкие. Шея короткая или он умеет как-то втягивать ее в плечи.

Если все это прочтет тот, кто никогда не видел Трубина, он не представит его зримо. Я не умею писать портреты. У Трубина во внешности как будто бы в отдельности ничего нет такого, что бы привлекало. Черты его лица находятся в какой-то непередаваемой гармонии и каждая черта вносит свое: то ли ум, то ли пытливость, то ли чувственность... Все это вместе делает его лицо незаурядным. Бывают же такие лица... Про них не скажешь, что они красивы, нет-нет, но от таких людей всегда чего-то ждешь, какого-то необычного поступка, неожиданного поворота в мыслях. Не умею я высказать то, что вижу, то, что воображаю... Видимо, только такие лица и могут нравиться.

Но все-таки какой он? Какой?»

Я, кажется, превзошла самую себя. Судорожно ищу среди бумажек ту запись, которую я сделала на техсовете. Эта запись со слов Трубина. Вот она:

«Порой обидно за наших девушек. Посмотрели бы, как они выглядят в трамвае после работы. Да и до работы... Сидят, прижмутся к стенке и от окон голов не отрывают, стараются не то, что на пассажиров, а и друг на друга не смотреть. Стесняются своей одежды, своего вида. Кургузые штаны неопределенного цвета, полинявшие кофточки, майки... Они и косынки-то так надевают, чтобы липа не было видно, а то еще знакомый попадется.

А ведь они — строители! Это же надо понимать!»

Все это прочитываю его глазами, осознаю его сознанием, запоминаю его памятью.

Я видела как-то девчонок из его бригады. Это в выходной день, в том же скверике, где памятник Доржи Банзарову. Они были в нарядных платьях и с модными прическами. Они сидели на скамейке в очень веселом настроении. Я тогда подумала, что кто-то из прохожих, наверное, приветливо на них посмотрел, а, может, еще и без комплимента не обошлось. И вот вижу: подходят к ним курсанты военного училища. Явно хотят познакомиться. Ну, а наши девушки струсили, поднялись со скамейки. Курсанты смеются, шутят: «Девочки, посидите!» Райка обернулась: «Что вам нужно?»— Спросила строго, а сама покраснела. Курсанты вовсю смеются и мне смешно. А потом, когда осталась одна, грустно стало.

У той Райки, может быть, первый раз в жизни такой вот разговор, и она с подругами будет весь день вспоминать этих к}грсан- тов и по-прежнему у нее сохранится веселое настроение. У нее все впереди. А у меня?»

Глава восьмая

Иван Анисимович Каширихин с утра взял у диспетчера сводку о забивке свай. Вчера били пять копров, застукали семьдесят девять свай.

«Ну, что ж, пожалуй, лед тронулся,— подумал он.— Но все еще маловато. Надо бы сто, а то и сто двадцать. Шайдарон предлагает свести экипажи копров в две бригады: в одной два копра, в другой — три. Единый наряд на бригаду. Сократить до разумного ремонтное время. Хватит четырех часов. Бойка идет двадцать часов — каждая смена по десять. Шайдарон рассчитывает, что сведенные экипажи, имея единый наряд, будут как следует готовить сдачу и прием смены. Ему виднее. Да-да. Надо согласиться».

Он посмотрел на часы. Подошел к окну и тут почувствовал, как дрогнуло здание.

— У-ух! У-у-ух!— прокатился гул за окном.

«Все пять бьют,— сосчитал он удары, и довольный вернулся к столу.— Теперь «узкое место» подвозка свай».

Сваи возили на трайлерах. И хотя вместо семи свай по норме брали за рейс восемь свай, все равно машинисты копров простаивали. Каширихин собирал шоферов — надо было подключить к вывозке свай автомашины, но как это осуществить на деле, никто не :>нал.

Зазвонил телефон. Бригадир плотников Аким Твердохлебов жаловался на шоферов братьев Патрахиных, которые стащили «у него на глазах» три бруса, и, пойманные на месте преступления, «вступили в пререкания и скандалят», ссылаясь на какое-то разрешение от партийного комитета.

— Никакого разрешения я им не давал,— сказал Иван Анисимович.— Не понимаю, что это еще за безобразие!

— Они уверяют, что выполняют ваше задание.

— А ну пусть являются ко мне, да побыстрее!

Каширихин положил трубку и улыбнулся: «Вот черти полосатые! >

Позвонил Шайдарон. сказал, что пора начинать бетонирование в тех цехах главного корпуса, где сваи уже забиты, что он хотел бы посоветоваться с членами партийного комитета: бетонирование надо вести ускоренными темпами, важно, чтобы поменьше забот осталось на зиму, а проблем с бетоном хватит...

Договорились на неделе собрать заседание парткома с участием членов постройкома и ведущих инженеров.

Пока беседовал с Шайдароном, явились братья Патрахины. Расселись чинно на стульях, руки с кепками засунули между колен. Смотрели прямо перед собой на стену, не шелохнувшись.

Иван Анисимович даже усомнился: «Неужели эти могли стащить у плотников брусья?»

— Ну что, было дело?— спросил он строго.

Старший из братьев чуть повернул голову:

— Было.

Младший сидел, как и сидел.

— Почему без спросу брали и зачем?

Старший откашлялся, повел на брата горбатым носом и снова повернулся к Каширихину:

— Без спросу? Дак у кого спрашивать? Если идти в контору,той за день этих брусков не выпросишь. Замучают одними подписями. Тому неси подписать, этому — неси... И не пойму я, чего этот Аким взъелся? Подумаешь, ценность! У него и не то пропадает, а нам для дела.

— Для какого?

— Видите ли... тогда говорили, что возить сваи в обычном кузове нельзя. Ну это всякий шофер понимает. Пути разбиты тракторами, бульдозерами. И вот тут мы придумали...— Павел Патра- хин вынул из кармана бумажку, подошел к столу.— Вот тут наглядно все. Свая лежит в кузове... Эта ее часть вне кузова, она как бы повисает. В линии пересечения сваи с краем кузова создается опасность разрыва. Все-таки огромный вес, плохие дороги... А вот что мы предлагаем. Смотрите. Возле стенки, у кабины, кладем брус и такой же брус закрепляем вот здесь, по краю, у заднего борта. Свая теперь уже лежит на брусках. Что это дает? А то, что между брусками свая как бы провисает, и сила этого провисания, что ли, парализует в какой-то мере провисание той части сваи, что за кузовом.

— Эта сила... вот тут... она имеет тенденцию приподнимать вверх закузовую часть сваи и. само собой, давление вниз ослабевает,— заговорил Каширихин, удивленный, что все это так просто.—

— А вы проверяли? Достаточно ли будет этих брусьев?

— Проверяли.

Каширихин поднялся из-за стола, пристально рассмотрел пришедших к нему шоферов, подивился: до чего схожими выросли братья!

— А кто же из Еас придумал про эти брусья^0

— Оба помаленьку.

— Как это — оба? Так пожалуй, не бывает. Вот то, что эти... брусья, про это кто придумал?

— Про это Валерка придумал.

— Так-так.— улыбнулся Иван Анисимович.— Теперь уже видны кое-какие контуры изобретателя.— А что вы. Павел, придумали?

— Я? Да это ни к "ему...— нехотя отозвался старший Патра-

хин.

— А все-таки?

Павел вздохнул и покосился на брата. Тот сидел, как ни в чем не бывало, по-прежнему смотрел прямо перед собой и лишь изредка на Каширихина.

— А я придумал, у кого взять брусья,— тяжело Еыгозорил Павел и снова вздохнул.

— Ага. Ну вот. так бы и сказали сразу.

— Да чего я придумал,— ответил Павел быстро.— ничего я не придумал! Просто показал ему, где спрятаны брусья.

Валерка усмехнулся краешками губ, задвигался на стуле

— Разный у вас. братья, вклад в это дело, должен я вам заметить,— проговорил Каширихин.

— Ага, разный,— согласился Павел.

— И отметим в зависимости от заслуг.— Каширихин подошел к Валерке, пожал ему руку.

После ухода братьев позвонили с площадки главного корпуса.

В трубке растерянно и возбужденно кто-то частил, проглатывая слова и буквы:

— Невозмож бетонироть... вибрация, черт знат! Шайдарона не найти. Решать надо. Велел бетонир-ать, а вибрация — ни в каку! Шайдарон по звонку не отвечат.

— А кто это говорит?

— Бетонщик Быховский.

— Кто же вам мешает бетонировать?

— Копры.

— Ну и что?

— Как «ну и что»?

В трубке замолчали. Бетонщик Быховский растерялся, недоумевая, почему его не понимают.

— Сейчас подъеду к вам. Разберемся.

«Со сваями вроде бы расхлебались,— подумал Каширихин. — Теперь бетонирование даст прикурить».

Вечером в павильоне Трубин и Бабий пили пиво. Небольшой столик у них заставлен бутылками. У буфетчицы пиво продано и, кто ни подходил к ней, возвращались ни с чем. Но вот появился сухощавый с черными бачками в чесучовом костюме. Для него в буфете хранились две бутылки.

— Это же аккордеонист,— сразу угадал в нем Трубин того, кто на туристической базе пел по-английски.

Аккордеонист, не обратив внимания на Трубина и Бабия, прошел в дальний угол за свободный столик.

— Слушай, Георгий Николаич, вот за твоей спиной, в углу.— сказал Трубин,— пьет пиво парень. Видел я его где-то. Может, ты его помнишь?

Бабий медленно, будто интересуясь витриной буфета, повернулся, скосив глаза.

— Да это же Мишка! Мишка Файзин!

— A-а, вот оно что! Это тот, который руки обморозил?

— Ну.

— Я его еще на турбазе приметил. Думаю, вроде знакомый.

— Позвать его? Вместе выпьем. Все же как-никак в одной -части служили.

— Я его плохо знаю. Да и не нравился он мне никогда.

— А что у вас с ним было?

— Да ничего.

— Он с бомбардировщика дальнего действия. Стрелок-радист. Как и мы с тобой.

— А чего ж он на песенки переключился?

— После госпиталя его перевели в клуб... при штабе корпуса.

— Как его угораздило руки обморозить?— спросил Трубин.

Бабий повернулся к парню, позвал:

— Файзин! Михаил!

Тот пристально посмотрел на Бабия и, улыбаясь, вскинул руку:

— Привет!

— Давай к нам!

Подхватив бутылки. Файзин подошел к ним и поздоровался. Бабий подвинул ему стул:

— Садись.

Выпили по стакану пива.

— Вы знакомы?— спросил Бабий Трубина.

— Да.

Файзин. не поднимая глаз, ответил:

— Аэродром не лес густой, где-нибудь да познакомишься.

Поговорили о том, кто где и когда встречал старых друзей-то-

варищей. Допили пиво.

— А в буфете ничего нет.— вздохнул Бабий.

— Пойдемте ко мне в номер.— предложил Файзин.— По дороге возьмем что-нибудь покрепче.

В номере после выпитой водки разговор оживился. Бабий вспоминал, как впервые пил японскую сакэ, как подкармливал одного пожилого солдата из батальона аэродромного обслуживания. «Совсем было «дошел» старик, а у него сын воевал на западе. Я ему л говорю: «Приходи к шести»... Каши ему в котелок насыплю и порядок. Файзин спросил, сколько они получали спирта на день. Бабий сказал, что сорок четыре грамма. «Нет, пятьдесят два»,— возразил ему Файзин. Они заспорили. Трубин молчал. Файзин чем-то ему не нравился. И тогда, в авиации, и сейчас...

А Файзин почему-то старался завязать беседу с Трубиным. Говорил о том и о сем. Когда опьянел, спросил:

— Ты чего на меня сердишься? Из-за той учительницы^9 Брось, дело прошлое...

Трубин не помнил, что там было. Но помнил, что Файзин тогда вел себя не так, как надо. И он, Трубин, попросил его вспомнить, что было с этой учительницей.

— Да что там!— Файзин отмахнулся.

— Все-таки,— продолжал настаивать Трубин, сам не зная зачем.

— Ну, если тебе так уж надо,— согласился тот.— Была такая учительница. Молоденькая. Время летнее, отпускное. Ее директор просила, чтобы она «проследила, как подвигалась вывозка дров для школы». А дрова обещало командование нашей части. Доставкой топлива ведал я. А время было такое... Она совсем растерялась. Эта учительница. Где бы ей без меня? Вижу, что не противен я ей. Ну, помаленьку ухаживать за ней стал. Что мне теряться? Сегодня живешь, а завтра, может, и костей твоих не соберут. Ухаживать за бабой... Это надо уметь. Подход должен быть. Если хотите — изобретательность и настойчивость. Ну, я не лыком шит. Сторожиха школьная скоро уже посматривала на меня с неприязнью. «Ты с ней не очень-то,— говорила она.— А тот тут в частях есть такие... На западе женатые, а как на востоке — холостые».

Я обычно встречал ее утром, когда она выходила открывать ставни на окнах. Заговаривал о дровах, а затем постепенно сводил все к тому легкому, с разного рода намеками, разговору. Звал ее на танцы и время от времени повторял мысль о том, что ей «обязательно надо иметь ребенка». «Почему именно мне?»— спрашивала она. А я продолжал гнуть свою линию. Она же такая недотрога была! Да и не понимала ничего из моих разговоров-переговоров.

— Ну и улыбнулось тебе?— спросил Бабий.

— Погоди. До этого еще далеко. На танцы она со мной не ходила, как я ни уговаривал и ни упрашивал. Однажды, не дослушав меня, она повернулась и пошла. Надоело мне одно и то же .. Разозлился я и приказал:

«Варя! Назад!»

Она остановилась, пораженная столь необычными для нее словами приказа.

— Или пойдем со мной,— начал я прежним тоном.

— Или? Что будет со мной, если я откажусь?

Ты не представляешь, Георгий Николаевич, что я ответил. Я решил ее припугнуть. Ну, пошутил, просто так:

«Останешься без дров. Я ведь на свой страх и риск отвлекаю солдат на эту вашу школу. Вместо того, чтобы поражать мишени на полигоне, они вкалывают в лесу».

Возмущение ее было велико, но вечером она пошла со мной на танцы. Я ведь днем не привез ей ни машины дров, и она струхнула. Подумала: «Вот, скажут, приехала новая учительница, на нее понадеялись, а она ничего для школы не сделала, оставила нас бездров. И было бы из-за чего? Подумаешь, позвали на танцы' Вот, скажут, недотепу направили к нам».

— Вам не надоело?— спросил Файзин.

— Давай, давай.— Бабий взял бутылку, разлил по стаканам. — А ты настырный, Мишка!

— А тебе, Трубин, не надоело?

— Говори. Я сам напросился.

— Ну так вот. Дело такое. Вижу, надо переходить в наступление. «Ты в девять явишься на свидание,— говорю я ей.— Если тебя не будет, я сам приду в школу, но уже в двенадцать. Постучусь. Сторожиха мне откроет».

Что было ей делать? Очень неудобно перед сторожихой. Посреди ночи вдруг постучит мужчина... Что она подумает о ней?

В тот вечер я объяснился ей в любви. Я произносил слова в точной последовательности, но в разной степени возбудимости. Вполне возможно, что такое случается наблюдать разве, что в театре. Не знаю, не знаю... Такое увидишь раз в жизни. Всякая чушь в голове. Мелешь, черт те что!

— Любопытно, какой ты ей театр устроил?— поинтересовался Бабий.

— Научить, что ли?

— Научи.

— Смотря, какая женщина. Но эта Варя была очень молода, неопытна. Возможно, что я был для нее первым... Еще никто с ней о любви так не говорил. И поэтому я избрал самый примитивный ход.

«Умоляю, полюби меня!»—просил я ее, пытаясь встать на колени. Она держала меня за руки, не давая мне исполнить задуманное. Я все же опустился на колени. Она, отвернувшись, молчала. Казалось, отовсюду — из-за каждого дерева, во все щели заборов — г на нас смотрели... Я поднялся...

«Заклинаю тебя — будь моей!»—выкрикнул я и вот так... пальцами, трясущимися пальцами стал рвать ворот гимнастерки.

— Ловко!— не удержался Бабий.

— Через какое-то время я уже хватался за голову и говорил: «Проклинаю! Я тебя проклинаю, слышишь?!»

Я стал ловить ее, она вырвалась и побежала среди веревок с развешенным на них бельем. В темноте я налетел на веревку и , упал.

Назавтра я опять пришел. Мы оказались одни в директорском кабинете. Договаривались, как всегда, о дровах. Потом я поднялся со стула и с вытянутыми руками пошел на нее. Она потянула на себя письменный стол . Откуда только у ней брались силы. Я увидел, что бежать ей некуда, и не спеша взбирался на стол, заботясь лишь о том, чтобы ничего тут не разбить и не испачкать сукно. Она воспользовалась моей медлительностью и тем, что я неловко для себя подтягивался на руках, успела проскочить под столом и выбежать из кабинета.

— А что же дальше?— спросил Бабий.

— Своего я добился.

— Врешь!— Трубин стукнул по столу ладонью.— Эта сторожиха ходила в партбюро... Теперь я помню. Тебе что — пальцы отрезали?— Он посмотрел на Файзина, радуясь почему-то, что тому не удалось выйти невредимым после обморожения рук.

— A-а, ерунда! Что там пальцы! Мы на кон жизнь ставили,— воскликнул Файзин.

— И остались живы,— добавил Бабий.

— С умом и на фронте можно устроиться.— Файзин долил в

стакан, выпил, никого не приглашая:— У меня вот умненько получилось. Ты знаешь, Григорий Алексеич, что такое один заход бомбардировщика дальнего действия?

— Ну. А чего знать-то?

— Один заход — семь, а то и восемь часов. К боям готовились зимой. Отбомбишься по учебным целям, из самолета вылезешь, думаешь, ну на теплую койку... А тебе — шиш! Боевая тревога. Вот и загорай на тридцатиградусном морозе.

— А мы костры разжигали,— вспомнил Бабий.— Или в чехарду затеем. Согреемся маленько и опять в воздух. По два захода делали.

— Чего умненько-то у тебя получилось?— спросил Трубин у Файзина.— Про что-то начал и не досказал.

— Умненько?— Файзин ньморщил лоб, силясь вспомнить.

— «С умом и на фронте можно устроиться». Твои слова.

— A-а... Ты все про это... про это самое,— забормотал Фай- кин.— С умом везде проживешь. Бабий.. вот это чудак... костры разводил, в чехарду старался, чтобы по два захода сделать. А я крагами постукивал. Мне костры ни к чему.

— Постукивал да и достукался,— весело проговорил Бабий.— Пальцы-то оттяпали.

— Ха, пальцы! Сказанул тоже. Ваське Миронов}' голову снарядом оттяпало.

Трубин встал со стула.

— Зачем про костры. Бабий?— холодно спросил он, чувствуя, что трезвеет и задыхается от ярости.— Зачем ему чехарда, Бабий^9 Ты торопился согреться, чтобы поднять в воздух и уйти на второй заход. А Файзин постукивал в сторонке крагами, в тайне надеясь отморозить себе пальцы и удрать из бомбардировочной авиации в музыкальную команду. И теперь он говорит, что с умом можно хорошо прожить, где угодно. Он даже вспомнил про Васю Миронова и осквернил его светлую память.

— Постой, постой!— пытался остановить его раскрасневшийся Файзин.— Ты не так понял.

Трубин схватил его за ворот рубахи, притянул к себе и зашептал побелевшими губами:

— А кто же тебя судить будет, Файзин? Тебя же некому судить. За всех погибших летчиков, штурманов, стрелков-радистов, за всех авиаторов нашего корпуса, сложивших свои головы, за всех...

От удара в подбородок Файзин свалился у кровати. Пытаясь подняться, он тащил на себя одеяло и снова опускался на пол, всхлипывая и отплевываясь.

— Пошли, пошли!— торопливо говорил Бабий, оттирая плечом Трубина к двери.— С него и этого хватит.

— Я его отучу петь по-английски!— кричал Трубин.

— Пошли, не задерживайся,— просил Бабий.

Они вышли в коридор. Прошагали мимо дремавшей дежурной и спустились по лестнице.

Чимита записывала в своем дневнике:

«Это плохо, когда один вроде любит другого, а этот «другой» — не любит. А может, это еще ничего? Любовь может быть такой сильной, что этот «другой» не выдержит, и сердце и душа его откроются навстречу... А будет ли так у Григория?

Была важная, интересная мысль. Хотела записать, но мгновенно забыла, не успела даже раскрыть дневник. Это потому, что я очень устала. Только что вернулась с Флориных именин. Там был и Григорий. Говорила, думала, пела — все для него. Не будь его, мне было бы скучно в этой разношерстной компании. Я скапала себе: «Он здесь, пусть не со мной. А все равно рада».

Всем показалось, что Трубин перепил. Он сидел на диване и задремал. Флора накрасила губы и стала его целовать, делая вид, чго хочет разрисовать его, как индейца. К ней присоединились еще две незнакомых мне женщины. Смеху было предостаточно. А меня этот

смех раздражал.

Раздражение сразу прошло, когда стало ясным, что Григорий не опьянел, а просто дурачился.

Я встала из-за стола и молча повела его в кухню умываться. Там я ему сказала: «Вот суть моей жизни сегодня». Я говорила о нем, а он подумал, что «суть» — это то, что я его потянула мыться, что хлопочу возле него — подаю мыло, полотенце.

— Какая там суть?— рассмеялся он.— Тебе скучно? Выпей и хандра пройдет.

Мы впервые, кажется, были с ним на «ты».

Вскоре я ушла домой и на улице почувствовала, что мне не хватает его пустых, ничему не обязывающих слов, его лица, смеющегося только глазами, его молчания, его медвежьей походки».

«Иногда мне кажется, что его улыбающееся лицо, как раскрывшийся бутон розы в шипах. Этот образ слишком уж красив. Но, как бы то ни было, а эта роза торчит... Да еше в шипах.

Видела его в театре. Я ревную его к нему самому, к его абсолютной независимости — сверх всякого!

Уверена, что он вполне чувствует мою заинтересованность им. Нет-нет да и отпускает по моему адресу шуточки, от которых то жарко, то холодно. А ему хоть бы что!

Но мне все-таки теперь легче. Он с Флорой сидел от меня двумя рядами ближе к сцене, часто к ней наклонялся, но я почти убеждена, что он думал обо мне. И уж во всяком случае, ревновать его к ней я считаю ниже своего достоинства.

Я все-таки теряю голову: доверяю свои сокровенные мысли записной книжечке, которая может быть оставлена, где угодно и брошена куда угодно. Ах, пускай!»

Сколько угодно и с кем угодно я могу разговаривать с нем. Сколько раз я бережно перебирала в памяти мгновенья, когда мы оставались вдвоем.

От Бабия я узнала, что Трубин ударил какого-то музыканта, который е войну служил вместе с ним, а потом сумел получить обморожение и уйти работать в клуб. Трубин считает его предателем.

Вторую ночь кряду видела Трубина во сне.

Пожалуй, только для того, чтобы видеть его, пошла к Флоре. Он там, и я как закаменела: мысли путаются, в голосе дрожь. Что- то ненужное предложила Флоре, чтобы уйти, и она меня охотно поддержала.

Я ушла, но меня снова потянуло туда, где он.

От Григория мы с Флорой узнали, что Чепезубов и Вылков прогуляли. Это после того, как они полотенцами привязали комендантшу к стулу. Трубин теперь их не замечает, не называет ни по имени, ни по фамилии. Будто их нет в бригаде. Они в подчинении у Михаила Гончикова.

Григорий спросил у меня, что я думаю об этих парнях и о нем самом, как о бригадире. Я сказала что-то о роли бригадира в воспитании молодых рабочих. Григорий махнул рукой и добавил, что Вылкова и Чепезубова вызывали, куда надо, и мастер с ними беседовал, а он, Трубин, предпочитает по-мужски...

— Как это?—не поняла я.

— А вот так,— сказал он.— Тонкий мужской подход.

Я замолчала. Что тут добавить?

«Болезнь» начинает принимать необычно большие размеры. У меня такое настроение... Чувствуя себя выброшенной за борт жизни. Нет ни поддержки, ни истинного сочувствия. Ни от кого! С Флорой какие-то тяжелые отношения.

И в тресте все так же. Идти к Шайдарону за новым приказом? Не хочется. Он занят и ему не до меня. Встретила его вчера. Прошел и кивнул головой. За ним бежал мужчина в брезентовом плаще и просил о чем-то. Я расслышала слова Шайдарона: «Среди тысячи обгоревших спичек, валяющихся на улице, легче отыскать одну неиспользованную, чем мне добыть вам кубометр бетона».

И после такого я еще полезу к нему с какими-то траншейными мостиками и сигнальными фонарями!

Все отрадные минуты у меня связаны с Трубиным. И я так далеко зашла в своей несбыточной фантазии. Недосягаемый... и он мой! Просто ужас.

Трубин все же неисчерпаем и уж Флора-то, наверняка, его не исчерпала и не исчерпает!»

«Флора сказала мне: «Кажется, я скоро с уверенностью тебе скажу, что Григорий неравнодушен к Даше Елизовой. Он всегда теперь ссылается на то, что у него вечерняя работа. Раньше что-то я не замечала за ним подобного».

Эта Даша — единственная женщина, к которой я способна ревновать, хотя мне и говорили о ней недостойное. Но это — говорили...

Она начальник цеха на железобетонном заводе, а ее муж у нас в тресте инженер-экономист. Бледный, малокровный, но хочет выглядеть сильным. Здоровается — жмет руку изо всех сил. Зовут его Николай Ильич, а за глаза — Коля-милый. Он милейший во всех отношениях человек. Выполнит любую просьбу и от кого угодно, если, конечно, в его возможностях. Он покупает для трестовских билеты в театр, занимает очередь в столовой, выясняет, в каком настроении пришел Шайдарон.

Он может пройти к Шайдарону и заязить:

— Олей Очирович, я не могу найти чертежи. Их нигде нету.

— Нету?— переспрашивает начальство.— А вы поищите.

— Я уже искал,— упавшим голосом продолжает Коля-милый.

— Ну еще поищите.

— Хорошо, Озен Очирович. Я еще поищу.

Так выясняется, что начальство «в духе».

А бывает наоборот.

— Опять у вас что-то с расчетами!?—возмущается Шайдарон.

— Не могу найти, Озен Очирович. Искал-искал...

— Где вы находитесь? Что вы строите?

— Комбинат.

— Нет, вы строите новую жизнь! Отправляйтесь и через полчаса всю документацию ко мне на стол.

Коля-милый такой рассеянный, что с ним каждый день что- нибудь да случается.Ну, а жена у него... Что о ней написать? Я мало ее знаю. Худощавая и высокая... Лицо в общем-то красивое, чуть увядшее. Или от возраста, или от чрезмерного употребления косметики. Курит. В руках у нее всегда папироса со следами губной помады. Иногда она бывает в тресте и разговаривает с нами. В общем-то держится корректно и вежливо, но снисходительно. И улыбается, и слова тянет, будто кому одолжение делает. Все-таки начальник цеха. А может, я ей завидую? По-моему, она воображает из себя... Впечатление порой такое: смотрите, как я могу!

А вот то, что говорили о ней недостойное...

Даша вечером встретила Трубина. Тот шел откуда-то и у него начались боли в позвоночнике. Она отвезла его на квартиру к матери. Квартира пустовала. Мать была на курорте. Там Даша пробыла какое-то время, заперла Трубина и отправилась за врачом. А муж ждал ее на улице и что-то заподозрил. Он вырвал у нее ключи и — туда...

Николай Ильич нашел Трубина лежащим на диване, а на столе недопитую бутылку вина.

Ни Трубин. ни Даша, не подходят, мне кажется, для мелодрамы. А Флора другого мнения.

Вчера у Коли-милого допоздна горел свет. Я возвращалась с последнего сеанса. И зашла в трест. Он сказал, что у его жены скопилось много поручений от Шайдарона. На стройке разворачиваются бетонные работы. Со сваями дело идет к концу, а вот с бетоном на главном корпусе только начинают. Говорят, чуть ли не четыреста рабочих выделяют. А завод железобетонных изделий у нас маломощный. Ну вот, начальнику цеха бетона Елизовой есть над чем голову поломать. Ей придется докладывать на партийном комитете: что нужно для увеличения производства бетона...

И еще я узнала, что к концу дня звонил Трубин. Меня уже не было тогда. Он спрашивал меня».

«Сегодня узнала, зачем он звонил. Просил передать Флоре, что уезжает в командировку на фабрику инертных материалов. Пробудет там дня два-три. Наши договорились с автохозяйством брать там гравий. Фабрика обеспечивает погрузку. А Трубин должен все «увязать и согласовать».

И вот что неприятно: туда же едет Елизова. Коля-милый сказал про ее командировку случайно. Цеху бетона не хватает сырья, и Елизовой поручено договориться с дирекцией фабрики об увеличении отгрузки гравия, песка и щебня. Все это похоже на правду. Но не обязательно же самой Елизовой ехать. У нее маленькая дочь... Могла бы послать кого-то из своих инженеров. Неужели она и Трубин сговорились? Неужели тогда, в пустой квартире, Елизова вела себя иначе, чем я думаю?

Весь день Трубин решительно не идет из головы, все мелочи напоминают мне о нем».

Глава девятая

В гостинице не оказалось свободных мест, и Григорий стоял в растерянности, досадуя на себя, что загодя не позвонил на фабрику и не попросил заказать номер. Вместе с ним в ожидании номера томились бригадир монтажников Цыбен Чимитдоржиев и бригадир плотников Аким Твердохлебов. Аким приехал на лесозавод за колотой дранкой, а Цыбен гостил у родственников в улусе и возвращался домой

Администратор разговаривала с Чимитдоржиевым, как со старым знакомым.

— Цыбен,— говорила она ему,— ты бы мог давно снять угол у какой-нибудь старушки, чем всякий раз являться ко мне и требовать.

— Помилуй, бурхан, у старушки...— отвечал Цыбен.— Я бы у тебя снял.

— У меня нет свободных углов,— улыбалась женщина.

— Можно и не в углу. Поставим койку посреди комнаты.

Чимитдоржиев и Твердохлебов поговорили с Трубиным, поболтали и пошутили с администратором и ушли, оставив ей для присмотра свои вещи.

Уходя, Цыбен сказал администратору:

— Смотри, дорогая, притесняешь мужчин. Пожалеешь потом. Звать будешь — не пойду.

— Раз все занято...— продолжала та улыбаться.

— А для начальницы Елизовой не занято?

— У нее командировка.

— Вот-вот. Знаем мы эти командировки.

Администратор время от времени поглядывала на Трубина, словно собиралась что-то ему сказать.

— Последний номер для Елизовой остзечлся. Я бы могла вам предложить, да право не знаю...

— А что такое?

— Есть у меня номер, но ключ сломан и застрял в замке. Пошла я отпирать, а он почему-то сломался.

— Я согласен взять этот номер.

— Согласны-то согласны,— в раздумьи проговорила администратор.— А вот, если случись пропажа...

Трубин заверил ее, что с собой у него нет никаких ценностей.

Она провела Григория в номер, показала на сломанный замок и снова повторила, как все это у нее произошло. Но он уже не слушал администратора, в голове стучало одно: «Даша Елизова... Здесь, этажом выше, Даша».

Они познакомились с полгода назад на каком-то совещании. Вскоре он повстречал ее в конторе, и она улыбнулась ему и кивнула. Потом они опять столкнулись нос к носу в конторе, когда она шла к Шайдарону, и они обменялись несколькими словами.

Как-то так выходило, что они виделись чуть ли не каждую неделю и все дольше простаивали возле конторы или на трамвайной остановке. Странно, что они не испытывали ни неловкости, ни неудобства друг перед другом, если даже разговор между ними вдруг иссякал и оба молчали.

Незаметно, само собой, у обоих возникло ощущение, будто они знакомы давным-давно.

С ней Григорий чувствовал себя не как с Флорой. Слушать ее было интересно и они могли, не замечая, проговорить час, а то и больше.

После института Даша специализировалась по бетону. Практику начинала в Молдавии. После демобилизации Николая Ильича она поехала с ним на его родину. Почему поехала? Так уж вышло. Знакомые спрашивали при встречах, родные спрашивали в письмах: «Ну как, замуж еще не вышла?» Надоело отвечать наигранной шуткой: «Никто не берет». Айв самом деле — никто. Все чаще приходила мысль: «Надо куда-то уезжать».

Когда познакомилась с Николаем Ильичем, он тогда постоянно болел, подолгу лежал в госпитале. Ей хотелось утешить его, сгладить ему боль. Он был так же одинок, как и она.

Даша носила ему цветы. Ничего другого он не принимал от нее. Да, она помнит прогулки с ним по каштановым, пахнущим морем, улицам. Ей казалось, что она любит Николая.

Да, у нее были сомнения в этом. Она проверяла себя. Боязнь одиночества, потребность о ком-то заботиться — это взяло вверх

Поздно вечером, возвращаясь с завода, она повстречала Трубина и сразу почувствовала какую-то смутную радость.

Он не был, как всегда, оживлен, и она это сразу заметила.

— Что с вами?—тревожно спросила Даша. — Вы откуда?

— Прогу-уливаюсь!—дурашливо протянул Григорий. — Был на вечернем сеансе. Да вот что-то приболел...

— Вас проводить?

— Что вы, пустяки!

— Провожу до автобуса.

До автобуса они не дошли. Боль в пояснице заставила его остановиться. Он попросил ее посидеть на скамейке. Ей пришла мысль увести Трубина на квартиру матери и вызвать врача.

— Вы далеко живете?

— А что? Я задерживаю вас?

— Пустое. У меня есть ключ от маминой квартиры. А мама в отъезде. Пойдете? Тут близко.

Было тревожно подниматься по темным лестничным клеткам. Гулко билось сердце, готовое вырваться из груди. .Перед ее глазами проплывало что-то неясное, бесформенное и снова стены окутывал мрак В мыслях все смешалось — и радостное, и страшное...

Даша постелила Трубину на диване, и все пыталась вспомнить, у кого из соседей телефон. Он лежал с закрытыми глазами, ничего не говорил и только пожал ей пальцы, когда она поправляла ему подушку.

Ему полегчало, боль утихла.

В тот вечер Трубин говорил ей о Софье, о том, почему она уехала. Даша поведала ему о молдавском городишке, о знакомстве с Николаем Ильичем, об извечном вопросе родных и знакомых: «Ну как, замуж еще не вышла?»

У нее вдруг возникло старое полузабытое чувство. Страх перед одиночеством, желание о ком-то заботиться. Только теперь с ней был не Николай Ильич, а Трубин. И она знала, что это чувство, явившееся из далеких годов, вызвано Трубиным. Она снова испугалась, как и тогда на темной лестнице...

Дгчна ему нравилась. Но он глубоко прятал свое чувство к ней. Не надо о ней думать. Ни к чему все это. Она замужем, у нее дочь.

О Флоре думать можно, она свободная. Ее можно полюбить.

Он так и старался думать о Флоре и не думать о Даше. Но приказывать себе оказалось не так-то просто. Флора отдалялась от него, ее облик тускнел и теперь уже не верилось, что когда-то в трамвае захотелось пойти за ней и узнать, кто она такая.

Не пришел бы Бабий к нему в гости, может, никогда Григорий не встретился бы с Флорой. Не болел бы часто Николай Ильич, Даша не пожалела бы его и не вышла бы за него замуж. Не сказал бы Григорий лишних слов в то памятное утро, не уехала бы Софья...Еся жизнь полна вот таких случайностей, и если смотреть на каждую из них, то ничего не обнаружишь из того, что бы говорило о связях между ними, о каких-то пересекающихся путях. А ведь связь существовала, пусть еле ощутимая, еле видимая, еле осязаемая. Если взять Софью и подумать... Из-за Софьи в его жизни появилась Флора. Это Бабий его познакомил с ней. А что Бабий? Тот сам, ни о чем не подозревая, был ниткой в клубке, начавшем разматываться руками Софьи. Не Бабий, Флоры могло бы и не быть. Но это и не важно. Важно, что кто-то была бы все равно. И вот в этом, и еще во многом существовала связь, и Григорий подсознательно чувствовал эту связь и тоже шел по нитке, разматываемой руками Софьи.

Все те месяцы после Софьи он жил желанием как-то ответить на ее уход. Это желание привело его к Флоре, а теперь вело к Даше.

Угадывая подсознательно то, что с ним происходило, Григорий не задумывался изменить что-либо для себя. Он лишь спешил. Если Флора отдалялась от него, надо было найти другую, и он часто ловил себя на том, что всякую девушку или женщину он рассматривал с мыслью: «А не лучше ли она Софьи?» Ему казалось, что Даша могла бы заменить Софью. Но он гнал прочь эту мысль, заставлял себя не думать об этом. Только как себя заставишь? Можно было бы попытаться, если бы сама Елизова... А сама Елизова, по всей вероятности, не хотела пойти навстречу ее робкому страху. Тот вечер, когда она привела его на квартиру матери, расшатал и без того ненадежное его сопротивление самому себе.

И вот перед ним опять испытание. Она тут, этажом выше, и он, может, если пожелает, пойти к ней. Если пожелает.

Григорий снял пиджак. Не торопясь, развязал галстук. Как будто он не собирался никуда уходить, но в душе уже все было решено. Вешая пиджак на спинку стула, он знал, что ни к чему все это, что скоро он снова его наденет. И снова повяжет галстук.

«Ну и что особенного, если я зайду к ней?»—думал он, убеждая себя в обыденности такого решения. Но сам-то он не верил в эту обыденность. Он ждал от этой встречи продолжения того, что было в тот вечер...

Даша покраснела, когда он после стука зашел к ней в номер. Григорий увидел вспыхнувший блеск и в то же время растерянность в ее глазах, и не мог понять, рада она или нет.

— Это вы? Наконец-то!— проговорила Даша, приходя в себя и машинально убирая со стола пудреницу, зеркальце и расческу.

На ней было простенькое платье, в каком, быть может, она дома готовила обед, но туфли были новые и губы накрашены.

— Почему «наконец-то»?—спросил, улыбаясь, Григорий.—Вы что, ждали меня?

— Ждала? Нет... то есть я видела вас там... —И она опять вспыхнула и стала с подоконника убирать на стол ту же пудреницу, то же зеркальце. — Какими судьбами? Рассказывайте. Давно ли здесь?

— Да нет, только что. Совершенно случайно узнал, что вы приехали.

— У меня тут дела, знаете... Со сваями нас дергали весь месяц. На полигонах даже готовили сваи. Десятиметровые, тринадцатиметровые. День и ночь... Поспишь часа три-четыре — и на завод. А теперь бетон на очереди.

— Сколько ваш цех дает бетона?

— Четыре тысячи кубиков, а требуют с меня восемь и даже заикаются о девяти. Теперь только подавай цемент, инертные материалы...

— И у меня сюда командировка. Необходимо договориться с заводом.

— Да вы присаживайтесь.

— Спасибо. Я на минутку. Хочу извиниться перед вами. Это все из-за меня тогда получилось. У вас были неприятности?— спросил Григорий, не глядя на нее.

— Григорий Алексеич, полноте!

— Все же я виноват.

— Ну что там! Лучше поговорим о другом — о чем-нибудь... Пишет ли Софья? Как у нее? Никакой переписки? Неужели она не вернется?

— А зачем ей возвращаться?

— Мне как-то не верится, что она насовсем уехала.

— Это почему же?

— Второй муж, говорят, редко бывает лучше первого. — Она искоса посмотрела на него веселыми глазами. — Я бы на это не пошла. Менять мужа...

Между ними продолжался тот, ни к чему их не обязывающий, временами с намеками разговор, от которого всегда легко отказаться, потому что понять его можно по-разному и в каждое слово вложить свой смысл, одному тебе понятный и доступный.

— У вас много друзей?— спросила она, глядя на него задумчиво.

— Друзей?— удивился Трубин.

Что можно было ответить? Кого он мог причислить к себе в друзья? Флору, Бабия, Догдомэ?

— Мало что-то ьстречаешь таких, которые бы понравились,— проговорил он. — В мыслях одно, а чувствуешь совсем другое.

— В каждом по-разному проявляются и чувства, и мысли. Попробуйте жить одними чувствами, и вы увидите, что с вами и возле вас будут только те, кто вам нравится, просто нравится и все. Но попробуйте пересилить себя, добавьте к своему чувству еще и разум.

— И тогда?

— Круг ваших друзей расширится, и вы поймете, как много теряли, руководствуясь лишь чувствами.

«Вот уж странно,— подумал Григорий.—Я сам примерно так рассуждал недавно. Уж не говорил ли я с ней об этом, а потом забыл?»

— Вы считаете,— проговорил он,— что я предпочитаю чувства мышлению? А многие меня считают сухарем.

— Не хотите ли чаю?—спросила Даша.

«Подойти к ней и поцеловать? Что она тогда? Останется верна своему Коле-милому? Или нет? Ах, Софья, Софья! Все из-за тебя. Не ты — ничего бы не было. Даже вот этого номера с пузырчатой штукатуркой на стенах, с однотумбовым столиком, с нелепой здесь гравюрой — стригалем овец...»

Трубин просидел у Даши допоздна, пока из репродуктора не сообщили, что свет выключат. Он спустился к себе в номер и долго не мог уснуть, думая, как ему поступить. Оставался еще один вечер. Завтра...

Что же получается, Григорий? Это ведь не Флора. Даша замужем, у нее дочь. Да стоит ли об этом? Она, может быть, и не думает. И в мыслях нет ничего. Не-ет, думает. По всему видно. Ну, допустим. что она меня не оттолкнет. А дальше? Что будет дальше? Он обзаведется любовницей, а она — любовником.

А какими глазами смотреть на Колю-милого? Говорят, не ты первый, не ты последний... Хорошенькое утешение. Тебя самого обманули и обокрали. Тот, что с Софьей... Он бы тоже мог подумать: «Какими глазами...» Не подумал, увез Софью и все.

И ему стало спокойнее.

С утра Трубин сходил к главному инженеру фабрики. Экскаватор ему обещали. До обеда ждал шоферов — напрасно. После обеда подошла машина и в ней старший колонны — могучего сложения Павел Патрахин.

— Где остальные?— спросил Трубин.

— Будут,— усмехнулся Павел. — По идее должны через часок.

— А почему не вместе?

— Так вышло,— ответил тот неопределенно. — А гразий смотрели? Ничего? А грузить как?

Патрахин покрутил головой, с явным неудовольствием осмотрелся вокруг, со злости пнул покрышку.

Часа через полтора он постучал в номер Григория, позвал его с собой, сказав, что «шоферня тут».

Старший колонны подвел Григория к одному из самосвалов, кивнул на кузов: «Загляни-ка, мол». Григорий, ухватившись за борт, приподнялся. На дне лежал гравий.

— Вы что, уже грузите?

— Не-е, это не здешняя проба.

— Откуда брали?

— Подходяща?

— Вполне. Гравий как гравий

— Брали его из-под города. По идее-то его бы нам и возить, а мы чуть ли не на край света ездили.

— Да-a. Ситуация идиотская. Я не знал, что под городом гравий,— пожал плечами Трубин. — На какого, спрашивается, черта мы сюда приехали?

— Может, сговоримся как-нибудь?—с надеждой спросил Павел. — Мы и задержались-то почему... Ездили на Селенгу, образец вот достали. — И он сноза кивнул на кузов.

— А чего же вы с нашими не договорились? Пошли бы к мастеРУ-

— Это к Карымову? Ну, к нему много не находишь,— усмехнулся Павел. — Мы ему с Валеркой объясняем, что ошибка вышла, гравий есть под боком. А он щурится на нас эдак с ухмылочкой: «Под боком-то ручная погрузка, а на фабрике вам машину выделят. Живете в век механизащга, а цепляетесь за старину». Мы ему свое доказуем, а он на нас: «Вы что. под статью меня хотите подвести? На ручную погрузку у меня фондов заработных не выделено, а с тем хозяйством я через банк рассчитываюсь". Вот и поговорили... Может, с вами до чего-нибудь докумекаемся?

Трубин прикинул в уме. Никакого резона брать гравий не было. Вспомнил, что шоферов Патрахиных хвалили на производственных совещаниях, а младшего Валерку даже премировали за то, что догадался, как возить евпи на автомашине.

— Ума не приложу, как и быть,— развел он руками.— У Кары- мова и в самом деле фондов на ручную погрузку нет. Сам был прорабом и мастером — знаю. Не положены фонды.

— По идее надо платить — возразил Павел.

— Не выйдет,— Ездохнул Трубин. — Вы думаете, мне самому интересно здесь околачиваться?

— Так что же нам?

— Я бы вам посоветовал. Сегодня, раз уж приехали, по рейсу сделаете,— сказал Трубин. — А завтра берите лопатки и — туда, к Селенге.

— Лопатками гравий кидать?

— А что в том такого? Лучше час, ну от силы два, покидать, чем шесть часов париться за рулем. Там речка. Покупались, позагорали, а минут эдак через двадцать путевочку Карымову: «Подпишите». Чем плохо?

Постояли, покурили, поговорили о гравии, о трассе. Старший Патрахин сказал Трубину:

— Ну, а как вы? С вас же могут спросить

— А чего с меня спросят? Я обязан вам дать экскаватор. И я его дал. Верно? Ну вот. А вы решили грузить лопатами. Верно? Я тут ни при чем, братцы. Мне лишь бы гравий отвечал требованиям стандарта. Сколько рейсов в сутки? Больше грех нельзя. — Трубин подмигнул Павлу. — А то Карымов догадается, откуда еы гразий берете.

— Утром завтра первый рейс проверочный... с лопатами — сказал старший Патрахин. — Если уж что не так — второй отсюда будет. Кто его знает, как оно выйдет.

— По идее должно получиться,— его же любимым выражением ответил Трубин.

Григорий рассказал Даше о Павле Патрахине и его колонне.

— А для вас не будет из-за них неприятности^7— спросила она.

— Не вижу, что бы могло такое быть.

— Ну, мало ли, что. Вы все-таки отступили от приказа, пошли наперекор мастеру.

— Если завтра они не вернутся, тогда все в порядке. Мне нечего здесь и сидеть.

— Эти Патрахины скоро будут возить бетон с нашего завода.

Даша вздохнула. Григорий приблизился к ней, отодвинул занавеску. Услышал ее частое дыхание. За стеклом, неподалеку, одним окном светило какое-то невзрачное строение. Она не отодвинулась от него. Он повернулся к ней, наклонился и почувствовал запах ее разгоряченного тела. Он не мог бы передать, что это за такой запах, но голова закружилась и ноги отяжелели.

— Даша, я хочу вам сказать...

Тихонько подвывал ветер. Вместо слов слышалось: «И-и-и!» Григорий взглянул на окно: ну да, ветер... За стеклом по-прежнему светило одним окном что-то.

— Я хочу вам сказать...

Дашина рука легла на его руку. Слегка сдавила ему пальцы, отпустила, снова сдавила. Созсем так же, как он ей когда-то в квартире ее матери. И такое волнение охватило Григория, и такая горячая нежность шла ему навстречу от ее руки, что он сам взял обе ее руки и притянул Дашу к себе.

Мгновение она не сопротивлялась, даже, как почур.стр.овал Григорий, теснее прижалась к нему. Мгновение истекло... Даша оттолкнула его и проговорила глухо:

— Не надо, Григорий Алексеич!

— Что вы, Даша!

— Если бы это было так,— с непонятным Григорию сожалением проговорила она.

Он снова попытался ее обнять.

— Не надо!

Они сидели и курили. Одинокий огонек за стеклом уже не мигал: то ли он погас, то ли его со стула нельзя видеть. А ветер Есе так же подвывал и подпевал, зарядил, видать, до рассвета. Лицо Даши было строгим и задумчивым, пока она вслушивалась в шумы улицы, а когда посмотрела на Григория, у него отлегло от сердца. Та же нежность шла теперь к нему из ее глаз.

— А почему нам не стать близкими, Даша?

Брови ее поднялись:

— Эти чужие стены, шаги чьи-то по коридору... Я буду себя презирать. Я думаю, ты не хочешь, чтобы я презирала себя? Во мне все восстает, напрягается каждый нерв.

— Может, не надо... это все начинать?

— Что начинать? Поздно, Гриша, ты спохватился. Вот видишь— расческа. Сегодня у нее сломался лишь один зуб. Видишь? Теперь пойдет, не остановишь, не сбережешь. Иди-ка. Тебе пора. Скоро погасят свет.

Подталкивая его в спину маленькой горячей ладонью, Даша твердила: «Иди-ка, иди-ка!» А за стеклом не унимался ветер. У двери она повернула его к себе, поцеловала в губы, и сразу уже он очутился в коридоре.

Неподалеку, в вестибюле, играли в домино. Костяшки клали на стол осторожно, без стука. «Вот тоже... боятся чужих стен»,— усмехнулся Григорий.

Трубин вышел на улицу. Было тихо и пустынно. Где-то лаяли собаки. Под ногами скрипели доски мостков, пахло травой, молоком и еще чем-то деревенским, кажется, свежеиспеченым хлебом.

Он шел по улице, не зная куда, навстречу мигавшим огонькам и чуть слышному шуму реки.

Ну, вот,— размышлял Трубин,— сегодня меня поцеловала Даша. А что будет завтра? Может быть, нас с Дашей ждет неинтересное повторение того, что пережили подобные нам? Видимо, мы оба охвачены тоской по ушедшему или не состоявшемуся?»

Всматриваясь в лица встречных, Трубин не находил знакомых, да их, пожалуй, и не могло быть в этом районном центре. Хотя как не могло... Он же видел днем Файзина. Тот отвернулся, сделал вид, что не заметил Трубина. «A-а, черт с ним! Вот только помнит ли он, за что я его ударил? Должен помнить».

Перед ним лежала пустынная мостовая. Шум реки слышался поблизости. «Вот уже и мост». От моста к нему подходили трое. Двое ускорили шаги, третий отстал. Трубин не обратил на них внимания, он думал о том, как же ему быть с Дашей.

И вдруг сзади его ударили. Кепка упала на дорогу. Первое, что пришло ему в голову, это то, что его приняли за кого-то другого. В темноте все могло быть.

Трубин обернулся. Двое стояли перед ним, засунув руки в карманы.

— Вы что?!

— У нас в головных уборах после десяти ходить не разрешается,— ответил один из них и выплюнул изо рта папиросу.

«Хулиганы,— подумал Трубин. — Вот еще не хватало!»

Теперь он был окружен. Двое позади и подходил еще третий. И никого на улице.

— Что вам от меня нужно?

— А вот узнаешь,— сказал третий, тот, что подходил.

Это был Мишка Файзин. И Трубин понял, что никакой ошибки нет. Его подкараулили. Файзин его приметил и вот встреча...

— Я перед тобой в неоплатном долгу,— проговорил Файзин, подходя. — Никак не думал, что рассчитаюсь, а вот пришлось.

Трубин был спокоен. Мишку Файзина он не боялся. Ярость за-кипала в груди. «Как он смел?— пронеслось в его голове. — Как он смел против меня? Трус, продажная сволочь!»

— Тебя должен был расстрелять трибунал, Файзин!— крикнул Трубин.

— Не кричи! Здесь никто тебя не поймет и никто не оценит тво- «го ораторского искусства. Ты, может быть, встанешь на колени и попросишь у Миши прощения?

Трубин видел совсем рядом скулы Файзина, и он пошел на него, i Он не остановился и тогда, когда раздались слова Мишки:

— Не подходи!

Но Трубин шел на него, и Файзин пятился, размахивая рукой. Что-то горячее обожгло пальцы... Он пытался поймать руку Файзи- ! на. Про тех двоих Трубин забыл, как будто их тут и не бывало. А они смотрели и ничего не предпринимали. Может быть, крик Трубина подействовал на них.

Файзин продолжал пятиться и махать рукой. «Он изрежет меня, —подумал Трубин. — Но я доберусь до него». Файзин отступал к колодцу и Трубин заметил, что крышка от колодца висит на одной пет- [ ле. Он подскочил к колодцу, сорвал крышку и, подняв ее над головой, снова пошел на Файзина.

— Ну, держись!

Файзин побежал на мост, туда, откуда он появился. Трубин не стал его преследовать. По рукам у него текла кровь и надо было идти и что-то делать с руками. Только теперь он вспомнил, что с Фай- зиным были еще двое и посмотрел на дорогу. Они все еще там стояли и молча смотрели на него.

— Ну, что?— спросил их Трубин — Что нужно?

Глава десятая

Каширихин, оглядев членов парткома и убедившись, что все собрались, покосился на Шайда- рона. Тот кивнул бородкой.

— Начнем заседание, товарищи,— сказал Иван Анисимович. — Внеплановое заседание... Бетон — наша забота. Бетон нас поджимает. Мы поднабрались кое-какого опыта за эти месяцы. Вели мы когда- нибудь такую массовую забивку свай? Нет, товарищи, не вели. И что получилось? Мы справились со всеми вытекающими из данною момента задачами. Почему справились? Этот вопрос, я считаю, надо поставить перед вами и дать на него точный и ясный ответ. Мы справились потому, что... Мы обрисовали полную картину дела, не скрывая трудностей, и призвали всех помочь быстрее поставить сваи на площадке главного корпуса. И на наш зов откликнулись... Завод железобетонных изделий увеличил производство свай за счет ввода в строй полигонных установок. Начальник цеха бетона товарищ Елизова сумела наладить трехсменную работу цеха и полигона. Шофер Валерий Патрахин предложил надежный способ перевозки свай на автомашинах. Машинист копра Константин Касьяныч Рябогин, по- новому организовав труд экипажа, довел сменную выработку до двадцати пяти свай. Крановщица Агриппина Прокопьевна Семина сумела обеспечить бесперебойную подачу свай для пяти копров. Наши люди трудились днем и ночью. И вот, товарищи, результаты. Мы уже приступили к бетонированию. Первое время копры мешали бетонщикам, а бетонщики мешали копрам. Приходилось останавливать копры, чтобы бетон «не беспокоить», дать ему как следует затвердеть. Вы все помните, как тряслась земля... Все эго теперь позади, товарищи, и я еще раз повторяю, что мы поднабрались кое-какого опыта. Но перед нами на очереди бетон. Прошу высказаться управляющего трестом Озена Очировича.

Шайдарон бросил очки на стопку исписанных листков, поднялся

— Иван Анисимович тут подчеркнул, чего мы достигли. Не стану повторяться. Всех отличившихся на забивке свай отметим благодарностями и премиями. Ну, это все уже прошлое. А что в будущем? Предстоит забетонировать восемьдесят тысяч квадратных метров плиты ростверка да фундаменты, товарищи... Нам потребуется сто тысяч кубометров бетона. Мощность нашего завода вам известна. Потребуется два года, чтобы он справился с нашими потребностями Ясно, что никто два года нам не даст. Товарищам было поручено внести предложения... Я думаю, пусть выскажется на парткоме Дарья Николаевна Елизова, начальник цеха бетона.

— Наши инженеры думали... — начала Елизова, вставая со стула и оборачиваясь туда, где сидели представители завода. — Мы можем поднять мощность цеха в два раза. Как? Снова трехсменка —пс семь часов. Три часа на пересмену и текущий ремонт оборудования. Но этих мер недостаточно. Я прошу партийный комитет поддержать нас... Растворная нитка завода имеет избыточную мощность. В цехе раствора стоят две растворомешалки, они рассчитаны на сто двадцать кубометров раствора, а стройке сейчас нужно не более пятидесяти кубометров. Мы предлагаем передать одну растворомешалку цеху бетона...

За столом задвигались, зашумели, кто-то рассмеялся.

— Мы переконструируем растворомешалку,— продолжала Елизова,— на бетономешалку.

— Она дело говорит,— сказал Шайдарон. — Я сегодня же дам распоряжение.

— И сколько же вы дадите бетона е месяц?— поинтересовался Каширихин.

— Шесть с половиной тысяч кубометров.

— Мало.

— Наладим производство бетона на открытых полигонах. Поставим деревянные эстакады... — Елизова открыла папку с бумагами. — Технологическая схема у нас подготовлена.

Шайдарон вставил:

— Оборудуем установку в деревообделочном цехе. Ее мощность до двух тысяч кубометров в месяц.

— Если мы осуществим то, что задумали, бетона нам хватит,— заключила Елизова.

— Да, хватит,— согласился управляющий. — Надо обратить внимание на транспортировку бетона. Следует соблюдать график. Бетономешалка подает продукцию в строго определенное время: ни раньше, ни позже... Нельзя допускать, чтобы бетон застыл. За вывозк> бетона отвечает Валерий Патрахин. Он здесь. Пусть выскажется.

Валерий поднялся и сделал движение к столу, но Каширихин жестом остановил его:

— Можно говорить с места.

Каширихин наклонился к Шайдарону, прошептал ему на ухо:

— А где Павел Патрахин?

Шайдарон написал на листке: «Запутан в одной неясной истории. Выясняем, что случилось».

Валерий Патрахин, краснея и переминаясь с ноги на ногу, рассказывал:

— У нас машины старенькие. Но попробуем возить в три смены. Хорошо бы машины две держать в резерве. Обязательно будут поломки... Груз тяжелый, пути, сами знаете, разбиты. Случись поломка, тогда бы выручил резерв, а то как бы бетон не застыл.

— Как с шоферами?

— Поставим по три водителя на машину.

Шайдарон пообещал:

— Выделим в резерв две машины.

— Кто у нас ответственный за бетонирование в главном корпусе?— спросил Каширихин управляющего.

— Поставлю Трубина. Его бригаду усилим электриками, бетонщиками. крановщиками.

— Что-либо есть такое... — Каширихин пощелкал пальцами,— необговоренное? Или все ясно?

— С бетоном, пожалуй все.— ответил Шайдарон. — Тзердохле- бов, сколько вам понадобится леса на эстакады?

— Скажем завтра.

— Обсудим, как быть с путями. На завод проехать — цел.чя история.— протянул Цыбен Чимитдоржиев.

Каширихин слушал членов комитета, внимательно оглядывая сидящих за столом. Приятный холодок из открытого окна студил ему шею и грудь, и он с удовольствием потирал ладони.

Шайдарон разговаривал по телефону. Трубин томился у него в ' кабинете — изучал от нечего делать мебель.

— Ты брось мне щелкать каблуками!—кричал управляющий п трубку. — Не щелкаешь?! А ты в уме щелкаешь, я знаю.

Подошла секретарша, спросила вполголоса:

— Вечерние заявки перевести на квартирный телефон, Озен Очирович?

— Цемент?— продолжал кричать Шайдарон. — Будет цемент!— Вскинул глаза на секретаршу: — Зачем на квартирный? Жена и так ругается — квартиру превратил в телефонную будку. Скосил глаза на Трубина: — Сиди. — И снова в трубку: — Ну, чего там считать? Железобетонные кольца для очистных сооружений? Ну, я тебе верю, верю! Сиди. Григорий Алексеич! А? Это я не тебе. Ну так вот, учти.

Бросил трубку, пригладил волосы, разглядывая Трубина, словно вспоминал, зачем тот ему понадобился.

— Много помощников — некогда работать,— проговорил Шайдарон, продолжая, видимо, неоконченный телефонный разговор. Трубин деликатно промолчал.— Догадываешься, зачем позвал?

— Да нет.

— Ну, как живешь?

— Ничего.

— Ничего — это у цыган слепая лошадь. Знаешь Павла Патра- хина?

— Этого дядьку я знаю.

— Ты чего им там насоветовал?—В голосе Шайдарона зазвучали суровые оттенки. Он то снимал очки, то снова надевал их. На чисто выбритом лице вздрагивала клиновидная бородка.— Ты что же. велел им брать камень под городом?

— Под городом удобнее.

— Удобнее, говоришь?— Шайдарон скинул очки. Подумал. Бородка уперлась в галстук. — Ну, знаешь ли... Тебе-то до них какое дело?

Бородка отскочила от галстука, по бумаге заскрипел синий карандаш.

— Постой, братец! Ты что-то не договариваешь. А бензин?

— Какой бензин?

— Патрахин насливал бочку бензина и припрятал ее. Он гоео- рит, что вместе с тобой...

— Я его с тех пор и не видел!

— За такую экономию его к следователю...

— Да не видел я его, Озен Очирович! Не верите, что ли^9

— Верю. Почему не верить? Я так и следователю сказал: «Разберемся сами».

Бородка заподрагивала, по выбритой до синевы щеке пробежал солнечный лучик. Шайдарон схватился за очки, стал посмеиваться:

— Придумали, черти! А ведь лоеко! Но бензин вернуть. Да, да.

— Да не брал я никакого бензина,— сказал Григорий.

— Знал я одного такого.— усмехнулся управляющий.—На складе пользовался спецодеждой. Как-то ее списывал. Ну и попался. Давай всех оговаривать, как вот и этот Патрахин. Потом сознался во всем, и в том, что воровал один, тоже сознался. Его спрашивают: на что. мол, надеялся? А он так ответил: «Сколько лет я ка авторитет работал, пусть теперь авторитет поработает на меня».

Трубин промолчал, ждал, что еще скажет управляющий.

— Ну, как у тебя с бригадой? Не пожалел, что полез туда^7

— Да нет

— С кладкой, как у вас? Отстаешь? Ну вот. Это уж никуда не годится. Хуже всякого... С чем бы другим, а то — с кладкой.

— Людей мало.

— Ну, что людей? Все требуют людей! Ты бригадир, ты и решай.

— Я и решаю.

— А что?

— На рекорд пойдем, Озен Очирович. Девятьсот кирпичей на каменщика.

— Ого! А ну давай... Как это так? Девятьсот^9 Это легко сказать.

— У меня есть такой Михаил Гончиков...

— Ну и что?

— У него руки созданы как бы специально для кирпича. Мы с ним вот подработаем и покажем. Если выйдет, вас позовем, посмотрите. Если одобрите, мы быстро остальных обучим.

— Всех что ли?— управляющий хмыкнул. — А ты знаешь, как солдаты по мосту ходят?

— Не знаю, не приходилось.

— Так знай: не в ногу! А то мост не выдержит. Так и у меня. У меня фонды на кирпич не выдержат. Видал как?

Трубин пожал плечами: не поймешь управляющего — то ли шутит, то ли всерьез.

— Ну, ладно. Фонды фондами, а старик тебе подбросит кирпича Старик все может!

Шутит или не шутит Шайдарон?

— Что бы вы делали без старика? А?— Шайдарон засмеялся.— А, между прочим, были времена... Существовал обычай — умерщвлять стариков.

— Как это так?

Сегодня какой-то странный этот Шайдарон.

— А вот так и умерщвляли. Заставляли глотать длинную ленту жира. Старик глотал, задыхался и погибал. А потом этому обычаю пришел конец.— Озен Очирович начал набивать трубку табаком, покосился хитрым глазом на Григория.— Дело было так. Поспорили ханы между собой. Один говорит: «Выстрою чугунный мост через океан». Другой говорит: «Выстрою невиданный дворец». Ну, стали строить. Тот, который мостом хвастался, что успеет за день сделать, то ночью волной у него смоет. А тот, который за дворец взялся, быстро все соорудил, осталось покрыть крышу. Бился-бился. Покрыл крышу, позвал слугу, спрашивает: «Готово?» Тот отвечает: «Плохо». Слугу казнили, крышу сломали. Снова хан за работу. Снова тащат кого-то из слуг. Хан спрашивает и опять ответ: «Плохо». Кого ни позовут, всякий говорит: «Не готово», а кто говорит: «Не так покрыто». Многих слуг хан казнил, а дворец достроить не может. Дошла очередь до юноши, у которого престарелый отец. И давно пора было того старика задушить жиром, но сын прятал его в сундуке. Вот сын и признается отцу: «Моя очередь предстать перед ханом, и сегодня я буду казнен. Хан не умеет крыть крышу, и я погибну. Мне не жалко своей жизни, я все думаю о том, что будет с тобой попе моей смерти». Отец тогда и советует сыну: «А ты скажи х:*ну, чтобы он встал спиной к солнцу, когда будет крыть кровлю дворца. От солнечных лучей у хана двоится в глазах». Сын послушался отца и сказал хану, как надо поступить. Удивленный хан требует от юноши- кто, мол, тебя надоумил так отвечать мне? Ну тот во всем сознался.

С тех пор стариков уже не умерщвляли. Вот так вот, Григорий Алексеич.

Шайдарон закурил трубку, улыбнулся:

— Ты вот слушал меня и думал: «Чего это он мне сказкой голову морочит?» Думал так?

— Да нет, не думал,— Григорий рассмеялся.—А в общем-то, интересно. Забавно.

— У меня к тебе еще одно дело. Решено послать часть твоей бригады на бетонирование плиты ростверка в главный корпус. Как смотришь?

— Ну, что же. Решено, так решено...

— Людей тебе подбросим и технику дадим.

— Сколько кранов дадите?

— Пять. Может, шесть. Позванивай начальнику цеха бетона Елизовой. У шоферов за главного один из Патрахиных. Младший. Изобретатель. Павел, сам видишь, какой изобретатель... Если все уразумел, то иди. А то у меня одной телефонной ругани на целый час.

Григорий шел от Шайдарона и в коридоре столкнулся с Догдомэ. Та отвернулась, будто его не видела.

— А мне вас нужно,— остановил ее Трубин.

Они поздоровались. Догдомэ все время пыталась смотреть куда- то мимо. В полутемном коридоре глаза ее казались влажными. «Она всегда со мной какая-то непонятная,— подумал он и посмотрел на нее пристальнее. — А лицо у нее приятное, как у симпатичного мальчишки. Приятное...» Григорий хотел было так и сказать ей, но смолчал: не настолько они близки, чтобы говорить подобное.

— Я как-то звонил вам, но не застал.

— Мне говорили.

— Я уезжал в командировку.

— И об этом мне говорили. — Она взглянула на него влажными глазами, в которых мерцали спокойные отражения чего-то светлого: не то окон, не то ламп.

— С вас не сняли эту нагрузку? Ну, эту самую... рационализацию?

— Нет, не сняли

— У меня кое-что есть по этой части.

— У вас оформлено или пока в голове? Пройдемте ко мне.

— Знаете что?— нерешительно сказал Трубин. — А может быть, мы так сделаем? Я зайду как-нибудь попозже к вам и потолкуем тогда обстоятельно.

— Это меня устраивает.

«Кажется, я с достоинством выдерживаю все встречи с ним,— думала Чимита, глядя вслед Трубину.— Ха, с достоинством! Ведь при всем этом я ничего не предпринимаю. А возможно, что только поэтому он проявляет какой-то интерес ко мне и совсем уже не спрашивает о Флоре. Эта небольшая его заинтересованность мною всего- навсего любопытство».

Самосвал с бетоном, натужно урча мотором, подошел к главному корпусу. Бетонщик Быховский навесил на машину вибратор. Кузов медленно поднялся...

Вибраторов на площадке не хватало, и Трубин велел приспособить один из них как передвижной. Едва бетон вываливали в «калошу», как вибратор снимали для очередной машины.

Крановщица Груша зацепила «калошу», поднесла ее к месту укладки бетона. Быховский, широко шагая, длинный и нескладный, с черным, давно нечесанным кудрявым чубом, поспешил за тросом крана. «Калоша» замерла в воздухе. Быховский нажал на ручку затвора и теплая серая тестообразная лента поползла вниз.

С этим затвором, который так легко только что отжал Быховский. сначала было много мороки. Задвижку «калоши» под тяжестью бетона то и дело заклинивало и после этого трое рабочих не в силах были повернуть ручку затвора. Не работа, а одно мученье... И лишь когда догадались задвижку «калоши» из выгнутой сделать вогнутой во внутрь, заклинивания прекратились.

...На площадке укладывали бетон. Трое разравниЕ&ли серые глыбы, глухо шумели вибраторы. Быховский спрыснул водой из шланга бетонную поверхность, крикнул, чтобы тащили «утюг» — гладилу. Плита ростверка должна быть гладкой.

А кран тащит новую калошу». Быховский суетится тут же, командует крановщице:

— Вира! Майна!

Подъехал Валерий Патрахин. Высунулся из кабины:

— Григорий Алексеич, мы убедились, что по-групповому ставить шоферов нельзя... Это ошибка Надо по-другому.

— А как «по-другому? Из-за чего сыр-бор?

— Дак старые же машины... Каждые три четыре часа ремонт: то деталь сменить, то подварить что, а то и кузов почистить надо. И получается, что кто зарабатывает, а кто простаивает.

— Что ты предлагаешь?

— Машину закрепить за одним водителем. Пусть смену повозит — и десять часов ремонт. А затем опять его же смена.

— А как сами шофера?

— Они согласны.

— Ну, давай, попробуем.

К вечеру псзвонила Даша. В цехе бетона только что закончили переоборудование растворомешалки на бетономешалку. «Ночным сменам теперь лафа,— слышался издалека ее довольный голос.— Завтра думаем заменить шнековую подачу цемента пневматической».

— Как у тебя с инертными материалами?—спросил Трубин.

— Поставки идут в норме. Но заводская линия подачи инертных не выдерживает нагрузки. Надо что-то менять в самом принципе загрузки бетономешалок.

— Придумайте что-нибудь.

— Приезжай. Помоги.

Молчание. Послышался Дашин смех:

— А то оставим тебя без бетона. Узнаешь... Приезжай. Ладно?

— Ладно.

Григорий положил трубку и тут же позвонил Шайдарон:

— Сколько забетонировали?

Трубин сказал.

— Бетон бетоном, а ты каменщиков не забывай. Ты знаешь, что расчетную сейсмичность нам повысили?

— Впервые слышу.

— Получишь бумагу из производственного отдела. Нам определили сейсмичность десять баллов.

— Ну-у!

— Вот тебе и «ну». Кирпич ты какой получаешь?

Трубин ответил, что мною трещиноватости, высокий процент влагопоглощения, постоянно не выдерживаются нужные размеры.

— Сможешь получить кирпичную кладку первой категории с пределом прочности килограмм восемьсот граммов?

— Пока мы с трудом дотягиваем до килограмма.

— Проектный институт разработал новые комплексные конструкции жилых домов. Прочность здания при землетрясениях обеспечивается мощными монолитными колоннами. Все проемы обрамляются железобетонными рамами. Все это, пожалуй, позволит нам мириться с кирпичной кладкой второй и даже третьей категорий. Ты заходи-ка ко мне со своим доморощенным мастаком кирпичной кладки... Как его? Помнишь, хвастал?

— С Гончиковым?

— Ну да. Пошлем его в Алма-Ату? Там этому Гончикову есть что посмотреть. Алмаатинцы строят четырехэтажные каркасные дома со стеновыми панелями. Ясно? Ну вот...

Григорий все реже разговаривал с Фаиной Ивановной. У нее была какая-то тайна с дочерью, и это разделяло Григория и Фаину Ивановну. У него не было оснований винить в чем-то старушку, не получавшую выгод от ее нынешней изменившейся жизни.

Фаина Ивановна так и не показала ему те письма, что лежали у нее в комоде.

Столь внезапный для нее отъезд дочери подкосил ее, а, может, годы брали свое. Как бы там ни было, а у старушки развились странности. С утра и до вечера она исполняла по дому обязанности, которых в сущности было у нее очень мало, а она упорно и изощренно придумывала их. То брала с вешалки шаль и несла ее в свою комнату с тем, чтобы спустя минуту отнести эту шаль на кухню и кинуть на спинку стула. То она принималась мыть стеклянные банки в чулане, словно они ей нужны были для чего-то: для соления или маринада. Но она ничего не солила и не мариновала в эту осень. То она хваталась за ремонт плиты, разводила в ведерке известь и шуршала в кухне кистью.

Григорий не раз замечал, как Фаина Ивановна, идя по двору, вдруг замирала и оглядывала то, что находилось перед ней: поленницу, серый после дождя забор, собаку, высунувшуюся из конуры. Она то ли забывала, что ей предстояло исполнить, то ли у нее и не было наперед никакого замысла. Просто шла во двор, привычная к тому, что чего-нибудь да найдется для ее рук.

У нее появилась страсть во все вмешиваться, и Григорий шагу не мог ступить в квартире без того, чтобы не получить от нее какого-либо совета. Если ему надо было разрубить мясо и он брал топор, то она предлагала ему вместо топора колун. Он привез машину дров. Оказалось много сырых, подгнивших. Надо побыстрее расколоть их, чтобы они до зимы просохли. А Фаина Ивановна убеждала его, что колоть пока не надо — пусть они так сохнут. Он ставил кастрюлю картошки на электроплитку — не хотелось возиться с керогазом. Она уносила кастрюлю на керогаз, уверяя Григория, что так готовить обед дешевле.

В кухне у нее ежедневно случались перемены. Если подставка для сковороды сегодня висела на гвоздике, возле мясорубки, то назавтра на этом гвоздике висел половник, а подставка сказывалась на плите под чайником. Затем куда-то пропадал половник, и Григорий, перерыв все на кухне, неожиданно находил его в одном из ящиков стола, где хранился лук. Крышки от кастрюль так же подчас найти было не так-то просто. Колун Фаина Ивановна держала, где ей вздумается. Он побывал в сенях под столиком, на кухне между шкафом и плитой, затем упрятался за сундук и наконец вовсе исчез из квартиры. Хозяйка извлекла его однажды из клетушки в глубине двора, где она хранила щепу для растопки.

Григорий догадывался, что все это происходило не столько от рассеянности, а сколько потому, что такими действиями старушка как бы показывала Григорию, что тут, в квартире, она была и остается хозяйкой и без нее ему не прожить и дня, что он ничего не найдет, а если и найдет, то сделает не так, как нужно.

...В жизни случается, что кто-то один сводит вместе нескольких неизвестных доселе друг другу людей и наскоро их знакомит. Вскоре обстоятельства вынуждают его самого покинуть этих людей и те, оставшись одни, чувствуют себя какое-то время стесненно. Иногда они трудно переживают отсутствие того, кто их свел и познакомил.

Вот так было и у Трубина с Фаиной Ивановной. Софья как бы наскоро познакомила их и уехала, оставив обеих в растерянности и некотором неудобстве.

Фаина Ивановна, постучав, вошла в комнату Григория. В руке она держала письмо. «От Сони»,— сразу решил Григорий. Старушка, поджав губы и прикрыв глаза, выглядела несколько торжественной. Неожиданно для Григория прозвучал ее высокий — от нахлынувших чувств — голос:

— Вот видишь... пишет. Теперь ей и мать нужна. Вот почитай, как без матери-то оставаться!

Ничего нового Софья не сообщала. Она по-прежнему не работала и не указывала причин этого. Довольна ли она мужем — опять-таки ни слова. Никаких бытовых подробностей. Зато много о матери: «скучаю без тебя», «как бы хотелось встретиться», «вижу тебя во сне постоянно», «сердце обливается кровью, как подумаю, что ты одна».

— Дела-а,— неопределенно протянул Григорий, возвращая письмо. Да и что он мог сказать Фаине Ивановне? Пусть сама говорит. Если ей есть, о чем.

Фаина Ивановна присела на стул, пожевала бледными, сухими губами и сказала:

— Может, домой ее затребовать, а? Какой бы ты, Гриша, совет мне дал? Я уж, думаючи, из ума вышла.

Григорий подергал плечом, полез за папиросой. Не потому, что курить захотелось, а надо чем-то занять руки.

— Мне трудно вам советовать. Да и как это вы затребуете?

Старушка вздыхала, вертела конверт.

— Может, и ты ей, дуре, напишешь?— вдруг спросила она.

— Я? Ну, что — я?— Он опять подергал плечом. — Унижаться я не могу, Фаина Ивановна.

— А кто тебя просит унижаться? Ты и не унижайся. Дура, она и есть дура. Эва, придумала! Ехать?! От добра добра не ищут. А я что тебе скажу. Ну, как там? Ведь по всякому можно прописать. Скажи ей, что мать, мол, места себе не находит, что свет белый ей не мил. Так и есть.

— Да вы не плачьте, успокойтесь!

— А что мне... Все равно Куда я нынче? Кому нужна^9

— Поехали бы к ним туда. Жили бы вместе.

— Да от кого же я поеду?— оживилась Фаина Ивановна — Или я от своего угла поеду? Раньше обходилась без путешествиев, а теперь на старости лет разве сымусь в неизвестные края. Ну и посоветовал ты, Гриша! Она, может, недолго с ним поживет да еще надумает что-нибудь, а я куда? Нет уж, с места не тронусь. Я тебя об одном прошу. Напиши ты ей. Она тебя послушает. Вот чует мое сердце— послушает.

— Да с чего это она послушает?

— Думается мне, жизнь-то ее пообтерла, научила уму-разуму. Она... Я так мыслю. Она бы, пожалуй, и вернулась, да с тобой не ведает, как помириться.

— Об этом в письме ничего нет.

— Мало ли, что нет. Нет, а и есть! Ты бы написал, а? Я ведь не к тому тебя склоняю, чтобы вы сошлись. Это ваша забота, как хотите, как порешите. Простишь ты ее — хорошо. Нет? Бог тебе судья, а я ни в чем тебя не виню.

— Вы уж говорите так, словно она вещи собирает в дорогу.

— Ну, вещи не вещи. А выходит, что нажилась там. Дак ты бы написал, а? Уважил бы?

— Если уж так надо — попробую,— согласился Григорий.

Фаина Ивановна повздыхала и ушла довольная.

Григорий прилег было, но что-то не лежалось. Думал о Софье, о просьбе ее матери. И тут в глазах помутилось. Старые обиды, растревоженные приходом Фаины Ивановны, всплыли со дна его души.

Он встал и долго безостановочно ходил по комнате, бросая вполголоса такие слова о своих, когда-то близких ему людях, какие бы никогда не сказал им в лицо. Но произносить именно эти слова очень хотелось, они облегчали, снимали тяжесть, делали его смелее, принципиальнее, чем он был. Он понимал, что с ним происходило... А все же не терпелось хоть самую малость побыть в состоянии возбуждения — чуточку повыше всего своего обыденного, надоевшего и опостылевшего.

А все вокруг было так сложно, так непонятно и переменчиво, что Григорий, хотя и находился в возбуждении, наперед подсознательно соглашался, что все останется, как было, как прежде. Даже если она и поиедет. А что если в самом деле приедет? Тогда что? Жизнь в этой квартире кончится тем, что... «A-а, зачем об этом думать? Слишком рано. Слишком».

Он сел за письмо. Но перед тем, как начать его, заговорил с собой: «Чего я жду от этого письма? Надо ли мне писать? Она может истолковать все по-своему. Зачем я пишу? Просила Фаина Ивановна. Это правда. Но это еще не вся правда. Смелее! Вытаскивай, что у тебя спрятано на самом дне обидчивой души. Ты сознайся. Хоть самому себе сознайся. Тебе надо, тебе хочется, чтобы она приехала. Хочется?»

Он откинулся на спинку кушетки, сидел с закрытыми глазами.Вспомнил Флору, Дашу. Красный туман стоял в глазах и ему показалось, что где-то рядом она, Флора. Он вздрогнул и поежился. Что за черт! Это Фаина Ивановна спрашивала, не будет ли он чай пить. Не-ет, какой ему чай. Он будет вот так молча сидеть и думать.

О Даше он будет думать. О ее красивом, немного усталом лице. Усталом... Грустно и чего-то жаль.

Он вспомнил помятую, исшарканную тысячами ног траву в парке. Трава уже не поднималась, а бурела, сохла и никла все ниже. Березы стояли желтыми и сбрасывали на аллеи желтый мусор.

Трубин стоял и смотрел. Вот сорвался откуда-то один листок, с тихим шуршанием, покачиваясь в воздухе, опускался он на землю. Он еще не успел достичь земли, как сверху сорвались два листа и заспешили вслед ему. Какое-то мгновение не было слышно шуршания. Но вдруг сразу, словно опомнившись, береза стряхнула с себя тучу листьев и они замелькали, зарябили в глазах Григория, и тихий, чуть слышимый, шелест прошел по саду.

На всем лежала грусть. Не хотелось встречаться даже с редкими прохожими. Если кто-то попадался навстречу, он, Григорий, уходил первой попавшейся боковой аллейкой или прямо по измятой, исхоженной траве. Совсем, как в лесу, при сборе грибов не желаешь встречать посторонних, обходишь стороной их «ау».

В парке он много думал о Даше. Пока не пошел град. Сначала он принял его за снег. Но скоро градинки запрыгали, заподскакивали, сухо щелкая о листья. Пахнуло холодом, и он заспешил из парка.

«Так что же Даша?—размышлял Григорий.—Женился бы я на ней или нет?» Стучали часы на стене. За дверью скрипели шаги Фаины Ивановны. Стучали... Скрипели...

Это было очень навязчиво и потому странно. Как только он закрывал глаза и начинал все обдумывать, как ему быть с Дашей, перед ним возникал Николай Ильич. Он видел его сквозь туман с бледным и строгим лицом. Это лицо все время мешало Григорию сосредоточиться.

«Согласна ли она, Даша, на разрыв с Николаем Ильичем, на объяснение с ним — тягостное и изнуряющее? Как же, а? Обидеть, оскорбить человека?! Милого человека!— В черном тумане тускло светилось бледное и строгое лицо.—Ах, Николай Ильич! Николай Ильич! Ну, а что сейчас? Разве Николай Ильич уже не обижен, не оскорблен? Только что ничего не знает, пребывает не в растерянности и нерешительности, как я, а в прекрасном неведении. Ничего не знает, ни о чем не догадывается».

Можно ли во всем этом разобраться? Взять и что-то надумать. Вот Софья и тот, что с ней, они надумали. Да-да. Они надумали, а ты не можешь.

Ты можешь стоять между серым дощатым забором и такой же серой бревенчатой стеной дома. Стоять с ней, с Дашей. Несколько шагов — туда, несколько шагов — сюда. По ту сторону забора стоять уже нельзя. Могут увидеть знакомые, и самый нежелательный из всех знакомых — Николай Ильич.

«Между стеной дома и забором шуршат опавшие листья, пахнет загнивающим деревом, отсыревшей землей и к пальто цепляются колючки. Но все равно. Мы стоим здесь, уворовав друг для друга считанные часы. Порой забывается, что на свете мы не одни.

Жаль, что это длится считанные часы. А подходит срок и мы расстаемся озябшие, недовольные собой и всеми теми, с кем надо скоро встречаться, разговаривать, улыбаться и делать вид, что ничего у нас не произошло — жизнь идет, мол, самая обыкновенная. Всякие там дежурства и сверхурочные...»

Краем сознания до него доходило, что он в чем-то не прав перед Дашей, в чем-то уступает своему принципу, но думалось об этом с трудом, и он отмахнулся от этой трудной и в общем-то не очень нужной ему мысли.

Глава одиннадцатая

Стройка жила своей большой и сложной жизнью.

Днем и ночью сновали автомашины с бетоном и раствором, с кирпичом и гравием, с трубами и арматурой. Урчали бульдозеры, грохотали ковши экскаваторов, потрескивали сполохи электросварок.

Все быстротечно менялось. Вчера между конструкциями темнели проемы, а нынче, глядь, уже белые панели. Давно ли вдаль уходила желтой полосой голая насыпь, а теперь проложены рельсы. По зеленому лугу вдруг зазмеились траншейные ходы...

Шайдарон особенно ощутимо чувствовал всю сложность и весь размах совершаемого, когда проводил совещания по селектору. Провода несли с собой не только рапорты и отчеты о метрах, тоннах и рублях. Сюда, в диспетчерскую, как бы входили, споря и соглашаясь, десятки и сотни людей со своими страстями, наклонностями и привычками. И было немножко не по себе, когда нечто непомерно большое и значительное словно бы вмещалось в узкий проводок, тянущийся от микрофона.

Шайдарон звал, повышая голос:

— «Сибэлектромонтаж»! Где «Сибэлектромонтаж?»

— Слушаем,— донеслось из трубки.

— Когда заканчиваете монтаж металлических опор?

— Снижающая опора поставлена неверно.

— Чертежи смотрели?

— Да. Ошибка на 23 градуса. Проект готобили в Томске...

— Кто же ошибся?— снова повысил голос Шайдарон. — Товарищ Чимитдоржиев, ваши люди вели линию электропередач. Вы точно придерживались проектных отметок?

Неуверенное бормотание Чимитдоржиева:

— Бог его знает! Не помню. Где-то были отступления... Да, да. Речка помешала...

— Ну вот. В Томске выдают чертежи, они же там всех наших речек не знают. «Сибэлектромонтаж», что вы предлагаете?

— Фундамент опоры придется рвать. Заделать лист... К нему приварить тягу опоры и омонолитить все.

— Какие у вас сроки?

— Дня два.

— У кого есть вопросы к «Сибэлектромонтажу?» Нет вопросов? Хорошо. Вызываю второй стройучасток. Где второй?

— Есть второй!

— Вы видели, как осваивается сочинская штукатурка? Нет? Ну вот... Наносится грунтовочный слой, разравнивается. Добавляют мраморную крошку и мелкую слюду... Сутки сохнет. Протирают соляной кислотой — цемент сходит весь и тогда камень блестит. Красиво... В Сочи давно освоили и нам пора! Слышите? Ни белить, ни красить не надо. В год два раза помыл... Всего-то и дел. У вас есть вопросы?

— Как с нашим станком для резки слюды? Раньше ножницами управлялись, а теперь один режет за пятерых.

— Заполняйте бланк на рационализацию и высылайте товарищу Догдомэ. Ясно? Ну вот... Вызываю «Стальконструкцию». Вы меня слышите?

Далекий глухой голос:

— Да, слышим.

— Ай-я-яй, позорно сыну путейца так подпирать шпалы... Это что за рельсовый пакет?

— Дак не было же в проекте такого, чтобы трубопроводы проходили под железнодорожным полотном.

— Мало ли что... А еще сын путейца... У тебя же рельсы прогибаются. Звонил начальник станции, грозился...

— Исправим, Озен Очирович! Нужен кабель. Можно бы купить у директора кирпичного завода...

— Не связывайтесь с ним. Он копеечный мужик. О миллионах с ним можно говорить, он псймет, а если о сотне рублей — бесполезно, не даст.

Шайдарон вытер пот с лица, посмотрел в свои записи, где пометил накануне, кого вызвать и что узнать.

— «Гидроспецфундаментстрой»! У вас много «хвостов» накопилось. Слышите?

— Кое-что накопилось.

— Сдавайте вовремя документацию. На острове были?

— Не успел...

— Ну, как же так? Осенний паводок может затопить остров, а у нас там вся система, питающая водой комбинат. Восемь водозаборных колодцев... Немедленно укрепляйте берег. Засыпайте камень...

— Да мы засыпаем!

— Что вы там засыпаете?— рассердился Шайдарон. — У вас же подводные откосы не разработаны как следует. Это обернется громадным перерасходом камня. Денежки на ветер... Беда с вами.

— Первый участок? Первый?..

— Да!

— Применяйте вовсю силикатный кирпич, хотя он и дороже. Зато качество... Гравий завозите. Тоннель пора засыпать. Понятно?

— Да.

— Третий участок, когда сдадите траншею?

Робкий и замедленный ответ:

— Сна выкопана... давно.

— Да разве это траншея? Это брак!

— Ее вовремя не приняли, она и осыпается.

— Вы чего меня убеждаете? Вы сначала себя убедите,— закипятился Шайдарон. — Делайте по проекту.

— Его же изменят.

— А вы все же по проекту!

— Да изменят же!

— Я научу вас когда-нибудь работать только по проекту?

— Ясно.

— Сделаете по проекту — мы вас поймем, не сделаете — мы вас не поймем. Четвертый участок, у вас есть ко мне претензии?

— Трубы нужны. На складе нет.

— Возьмите на теплосетях.

— Да увезли их оттуда, они ржавые.

— Поищите обрезки на площадке. Да, вспомнил! Там же временно водопровод вели, метров на триста... Потом завалили. Откопайте — хорошая труба. И вот еще что. Кто-то из ваших, не предупредив связистов, выкопал траншею вдоль подстанции и обрезал телефонную линию. Почему никого не предупреждаете? Смотрите, доберусь я до вас! Линию восстановите немедленно.

— «Сибэлектромонтаж»? Еще с вами надо поговорить. Хурал из- за Еас в отделе обкома будет.. С подстанцией тянете. Вы меня слышите? Отвечайте!

— Отдел главка не дает рабочих.

— А вы бы пошли повыше отдела.

— Это не в моей компетенции. До отдела я дошел, а дальше не могу.

— Почему?

— Есть заместитель у нашего начальника. Он занимается набором рабочей силы.

— Нам подстанция нужна. Понимаете? Нам совершенно неинтересно знать, кто и чем у вас занимается. Выдайте подстанцию! А не то мы будем на вас отсыпаться.

— Это вы умеете...

— Что умеете? Давайте совместно подготовим бумагу в обком. Не ждать же. когда мухи белые полетят! Хорошо?

— Хорошо.

— У меня все. До свиданья!

Линия умолкла, провода как бы усохли и потерялись в главах. Но стройка клокотала и дребезжала, содрогалась и вспыхивала огнями... За окном на высокой скорости с шумом пролетел кран. lb- оборвал бы провода». Здание вздрагивало всеми стенами, потолками и стеклами. «Забивают сваи на площадке центральных ремонтных мастерских». И сразу заливчато и тревожно зазвонил телефон.

После обеда Григорий позвонил Догдомэ и сказал, что, если она не возражает, то он готов встретиться с ней.

— Где?— спросила она, ничего почти не соображая. Вдруг от волнения и слабости закружилась голова.

— Ну, где... — Она еле расслышала эти слова. — Я подойду к общежитию, а вы выходите. Не возражаете? В семь часов.

И только когда в трубке раздались гудки, она сообразила, что надо было спросить Трубина, почему это она должна являться в столь неурочный час для встречи с ним. И то, что она его не спросила, угнетало ее. и Чимита ненавидела себя за то, что растерялась, услышав его голос. Но то, что он позвал ее на встречу в такое необычное время — все это что-то означало. Этот неурочный вызов сразу настроил Чимиту на то, что между ними что-то будет нынче — не только по части всяких трестовских дел... Это «что-то» и радовало, и беспокоило ее.

Перед тем, как выйти на улицу, она увидела на подоконнике конверт с хабаровским штемпелем. Само письмо куда-то потерялось и она не помнила, куда его сунула, не помнила и того, о чем говорилось в письме. И ей вдруг стало жалко пустого конверта. И она в мыслях упрекнула себя, что забыла про письмо. Но то, что она сама писала в Хабаровск, это запомнилось: «Наконец-то я, кажется, могу иногда отвести душу. Он очень похож на тебя: умный, мрачноватый и тоже светловолосый. Больше того, вы даже в разговоре повторяете один другого».

На улице, увидев Григория, она опять вспомнила о хабаровском письме и о том, что писала туда о Григории.

— Вы очень похожи на моего хабаровского знакомого,— сказала ему Чимита и сразу же у нее мелькнула мысль, что надо бы начинать разговор не с этого, а с того, с чего он сам начал еще утром в коридоре.

— Нет, я лучше,— не задержался он с ответом.

— Почему же? Вы ведь не знаете моего хабаровского знакомого!

— Ну, как... Мало ли что — не знаю. Он далеко, а я здесь,—добавил Трубин, подумав. — И только поэтому я уже лучше.

— У вас больше самоуверенности, чем остроумия.

— А что бы сказал ваш хабаровчанин, окажись он на моем месте?

— Это можно узнать.

— Каким образом?

— Я напишу ему. Да... Так что вы хотели по части рационализации? И отчего это непременно сегодня? Можно бы и завтра в тресте или я приехала бы к вам на участок.

— Можно бы и не спешить,— сказал он задумчиво. — Я слышал, что вам приходилось бетонировать зимой.

— Приходилось. А что?

— Как-нибудь потом...

Чимита посмотрела на него удивленно: сам же позвал, а теперь— «потом»... Лицо его было утомленным, но менее мрачным и сосредоточенным, чем обычно.

— А что же тут такого?—Он вынул руку из кармана пальто.

— Чего же вы звонили?

Она подумала, что ему понадобилась папироса, а он взял ее под руку. Вязкая тишина окутала Чимиту — неслышно ни голосов прохожих, ни шума автомашин. Один скрип его ботинок, но и этот скрип был тоже как тишина. Только его голос мог разорвать тишину, а он молчал и молчал.

— А у меня были маленькие неприятности,— произнес он.

Улица зашумела на все голоса. Будто ее прорвало.

— По вашему лицу этого не видно. Обычно вы бываете мрачнее.

Он рассказал ей о Потрахине, припрятанном бензине и о том, что

его вызывал следователь.

Она ловила каждое его слово и в голове у нее не было места ни Павлу Патрахину, ни припрятанному бензину, она все ждала, что Григорий что-то скажет о Елизовой. А о ней он не говорил. Может, ее там и не было?

— У нас Коля-милый часто звонил на тот завод. Чуть ли не каждый день. У него туда жена ездила.

— Я встречал ее. Помнится, в тот день она уже уезжала.

И не добавил ни слова, как она ни ждала. Трубин, казалось, забыл, с кем он шел. Она мельком взглянула на него и удивилась: лицо его стало совсем мягким, ни следа угрюмости. «Он думает о Даше»,— решила она.

«У него забинтована рука. Вот эти бинты держали ее пальцы. Ее, Дашины, пальцы».

— У вас что-то с рукой?

— Ножевое ранение.

— Слышала. Надо заявить в милицию.

— Ну что вы, какая милиция!— усмехнулся Трубин. — Мы-то с Бабием знаем, что этот Файзин нарочно мерз на ветру, чтобы его списали с авиации. Но никто другой этого не знает, и никто ничего не докажет. За давностью времени. И я не могу доказать, что он напал на меня с ножом и поранил мне руки.

И вдруг он сказал тихо, глядя перед собой:

— «Я виноват. Но вся моя вина покажет, как любовь твоя верна».

— Это чьи слова? Похоже, что стихи.

—- Из сонета Шекспира. Из сто семнадцатого сонета.

— Что это вас потянуло на стихи?

— Я вспомнил этот сонет потому, что думал о своей сбежавшей жене.

Чимита сочувственно покачала головой. Она снова была ему благодарна — на этот раз за то, что он думал не о Даше, а о Софье.

— А что еще в том сонете? Вы не помните?

— Отчего же? Помню.

Скажи, что я уплатой пренебрег за все добро, каким тебе обязан, что я забыл заветный твой порог, с которым всеми узами я связан.

Что я не знал цены твоим часам, безжалостно чужим их отдавая, что позволял безвестным парусам себя нести от милого мне края.

Все преступленья вольности моей ты положи с моей любовью рядом, представь на строгий суд твоих очей, но не казни меня смертельным взглядом Я виноват. Но вся моя вина покажет, как любовь гиоя верна.

— Вы раскаиваетесь в случившемся? С женой?..

— Мне хотелось бы сказать, почему я позвал вас на эту прогулку.

Чимита рассмеялась, но ей было совсем невесело. Кто она для Трубина? Как держать себя t ним?

Григорий сжал ей руку.

— Не делайте глупостей, Григорий Алексеич. Мне дорого ваше общество. А после этого... я боюсь утратить его. Мне нравятся ваши разговоры — любые, какие угодно: серьезные, умные и даже пустые, ничему не обязывающие.

— Пустые? Ничему не обязывающие?

Трубин отпустил ее руку.

С нависшего над улицей неба сыпало снежком. Белая крупа вырастала перед самыми лицами. Снег быстро таял. Трубпну казалось: что ни скажи сейчас — все пропадет и исчезнет без следа, не останется даже воспоминаний. Ему уже расхотелось говорить.

— Вы обиделись или не поняли меня?— спросила Чимита, радуясь и тому, что шел снег, и тому, что она нашла наконец-то в себе смелость сказать ему несколько слов, в какой-то мере раскрывающих ее отношение к нему.

— Нет, нет,— возразил он поспешно.— Я на вас не обиделся. У меня просто удивительное состояние. Я не мог вот так... сидеть дома.

— Я так и подумала.

— Мне пришло в голову, что я что-то делаю не так, как надо, не так, как обязан. Я перебирал в памяти события последних месяцев своей жизни. Много чего было. Но где моя главная ошибка? Ощупью искал я, словно в потемках. Как будто очень уж виноватый перед кем-то. И вдруг мне захотелось поговорить с вами. Вы спросите: «Почему именно со мной?» Как бы вам пояснить? Видите ли... Я ощутил, что жить — это не только сожалеть о сбежавшей жене и искать утешения. Жить — это... Если хотите...

— Что «если хотите»?

— Шайдарон уверяет, что жить — это ставить перед собой цель и выполнять ее. Ставить цель... Вы давно с ним знакомы?

— Мы с ним из одного улуса. Он приехал с фронта в сорок третьем. Мои родители умерли. Мы жили у бабушки. Четыре девчонки. Я самая младшая. Сутками пропадали на улице, собирали все, что попадалось под руку. Обрывок вожжей, гвоздь, полено дров. Лошадь пройдет... Мы — тут как тут. Огород надо удобрять. Помню, возвращаемся вечером. Двор бурьяном зарос. У старших головенки из бурьяна торчат, а меня и не видно. Иду, спотыкаюсь, падаю, плачу. А в руках щепки — насобирала где-то на растопку. Слышу бабушкин голос: «Ой, бурхан, чем я вас кормить буду? Этакая орава на мою голову». А он, Озен Очирович, стоит у крыльца и смотрит на нас.

Она замолчала. По-прежнему падал снег. Они шли все по той же улице, мимо тех же домов. Туда и обратно. Туда и обратно. Но что-то менялось в них самих, и они не замечали, что вокруг все оставалось без перемен.

— А дальше?— нарушил молчание Григорий.

— Дальше? Шайдарон увез нас в детский дом. Ну вот и все. Но давайте поговорим о ваших делах. Так почему же все-таки решили со мной встретиться?

— А вы мне были нужны. С кем из женщин я мог бы говорить обо всем, что меня волнует? Ни с Флорой, ни с кем, кроме вас. я не мог. Вы какая-то... Вот мне надо сказать одно или два слова про вас. Самых верных, самых точных. Сказать так, чтобы не надо было ничего добавлять и все для нас обоих было бы ясным и понятным. — Он помолчал.— Вы какая-то... Справедливая, что ли. Нет, это не самое точное и не самое верное. Вы скорее... Мне почему-то кажется, что вы можете быть до конца преданной... Преданной человеку или идее.— Он вздохнул.— Все это слова, слова... Ну, допустим, что вы можете быть преданной.— Он взглянул на нее.— Неужели это так непонятно?

— А что вы подразумеваете под моей преданностью?

Ей было понятно, собственно, сразу же, что он хотел сказать, а она спросила лишь для того, чтобы подготовить ему ответ. В этот ответ Чимита вложила побольше смелости. И когда он запутался в поисках нужных ему слов, она решилась.

— Я давно ждала этого часа, Григорий Алексеич. Я нашла в вашем лице интересного человека и сказала себе, что жизнь столкнет меня с ним. И жизнь столкнула. Один этот случай с Карымовым произвел на меня впечатление. Может быть, напрасно я простила Карымова? Какая уж тут преданность идее? Какая принципиальность? Мастер подделывает документы. За это же судят. А я? Я по-бабьи разжалобилась, пожалела его. Не такая я уж преданная идее, как вы считаете.

— Как вам угодно, а я все же считаю... От вас постоянно идет какое-то ощущение чистоты, и я сам почувствовал в себе тягу к этой чистоте.— Он замолчал.

— Продолжайте,— попросила она тихо.

— А я уж заодно хотел бы знать: что вы нашли во мне интересного?

— Я узнала, что в институте вас называли тенью отца Гамлета.

— Впервые слышу.

— Мне показалось, что в институте не ошиблись. Но не в этом дело.

— А в чем?

— Ну уж нет,— рассмеялась Чимита.— Я бы предпочла сначала выслушать вас. О чем же вы хотели со мной поговорить?

Свинцовая громада неба давила на улицу, усыпая все окрест быстро тающим снегом, а Чимита не чувствовала ни этого свинцового низкого неба, ни холода его рук.В тот вечер Чимита допоздна записывала в дневник:

«Такого дня у меня еще не было. Гуляли с ним по улицам, вымокли, а я и не заметила, пока не явилась в общежитие. Собралась почитать «Приваловские миллионы» и не смогла. После каждой страницы вижу Григория, строчки разбегаются, смысла ие понимаю, зато взамен ловлю из воздуха его фразы — те, что он говорил мне сегодня. Насколько я поняла его, он испытывает угрызения совести. Случайные увлечения — не в его натуре, хотя он и поддался... Он мало сказал о Флоре, но и так все ясно. Я ждала о Даше... Но ее имени я не услышала. Это и понятно. Он порядочный человек. Похоже, что из-за- Даши у него какие-то сомнения. Я его понимаю.

Он мне говорил, что я из-за короткой стрижки похожа на мальчишку. И еще добавил, что иногда у меня бывает властное лицо: «Как у Шайдарона»... Мы оба смеялись.

Мне кажется, что он уважает Шайдарона. Видимо, за то, что тот опытный строитель. Многое повидал, многое знает. Озен Очирович чем-то его взволновал. Он не раз возвращался к разговору о нем. Даже признался мне, что очень удачно у него день прошел: утром, мол, Шайдарон его вызвал, а вечером встреча со мной*.

Эта запись сделана через несколько дней:

«Трубин ввел меня в отчаяние. И во мне бродило такое настроение. что лезла всякая чертовщина в голову.

Сегодня мне так хотелось заполучить от него вечернюю прогулку, но он прошел мимо и еле выжал из себя «здравствуйте». Под самый конец рабочего дня он снова был в тресте и зашел к нам в отдел. Я читала справочник и делала выписки из него. При нем я не могла ни читать, ни записывать, но головы не подняла. Он довольно долго беседовал с инженерами отдела, но ко мне так и не обратился. Иначе не было бы гармонии с его скупым и холодным утренним приветствием. Я тоже выдержала... Ни слова. А ровно в пять поднялась и ушла домой.

Выходит, что он на меня сердится. Что ж, это даже лучше, чем ничего. Это все же не равнодушие. А почему сердится? Никаких причин не вижу. Кроме одной. Уж не жалеет ли он, что в тот вечер немного пооткровенничал со мной? Напрасно, Гриша. Ох, как напрасно! Я из-за тебя который вечер не читаю книг.

Пошла сегодня в кино на «Даму с камелиями», а ты все равно и там «мешал» мне. Сейчас ложусь спать, все-таки хочу, чтобы ты и во сне «мешал мне».

Станиславский писал, что скрывание чувства еще больше разжигает само чувство. Эти слова как нельзя лучше отвечают моему теперешнему настроению».

Глава двенадцатая

Если с земли смотреть на вершину трубы, где уместился Бабий, то ничего особенного не почувствуешь. Ну, сидит там, на верхотуре, работяга, ведет кладку. Раствор — шлеп! Мастерок — чирк-чирк! Но Ленчик-то знает, каково быть там. Никто не скажет, что Ленчик боится высоты. Все видели, как и у него верховик пузырил рубаху. Только никто в ту минуту не припадал к Ленчиковой груди и не слышал, как билось его сердце. Бабий настойчиво спрашивал: «Мозги кружатся?» Ленчик мотал головой. «Нет». А сам старался не смотреть вниз. От кого-то слышал — помогает.

Бабий бросил мастерок на подмостки, свесился через карниз, крикнул:

— Эй, Чепезубов! Шабаш!

И спустился на землю — время обедать.

Прямо на кирпичах, подостлав газету, разложили хлеб с маслом, помидоры, бутылку с молоком.

— День-то какой! А! — мечтательно проговорил Ленчик.— Последний такой нынче. Посмотри вокруг. Цветет и благоухает.

— Листья эти, что ли, благоухают? — усмехнулся Бабий, сгребая носком сапога шелестящий листопад.

— Что ты понимаешь? Сама природа шепчет: «Займи, да выпей».

— Выпить хочешь?

— Ну.

Бабий хмыкнул.

— Дай пару рублей,— попросил Ленчик.

— Пары рублей у меня нет.

— Ну дай хоть полтину на пиво — душу ополоснуть,— не отставал Ленчик. Он подкинул на ладош! бутылку с молоком, ждал, не откупоривал — может, Бабий выдаст полтину. Тогда молоко молено отдать ему.

— Полтины у меня тоже нет. А ты чего корчишься?

— Мутит в грудях.

— Пил бы меньше, не мутило бы. Что за привычка? Как с похмелья, так «пойду, выпью». Зачем?

— Опохмелишься... и так приятно побаливает голова.

— Вредно это... опохмеливаться,— с чувством сказал Бабий.— Вот я — никогда. Ша!

— Душу ты мне просветил! — Ленчик умоляюще посмотрел на Бабия, постучал тонкими длинными пальцами в грудь.

— А отчего ты пьешь^7

— От темноты! От темноты!

— Не кривляйся.

Бабий запрокинул голову, пил молоко, не отрываясь, до последнего глотка.

— Мне бригадир и то давал в долг,— продолжал Ленчик. — Трубин давал. Григорий Алексеич. А ты?

— Что-то он тебя вроде как и не замечает после того, как одолжил. Может, не вернул должок?

— Мы не из таких,— обиженно проговорил Ленчик.

— А из каких?

— Узнаешь. Не такие за меня брались.

После обеда Бабий снова на верхотуре. Ветер вместе с листьями швырял на землю его сорванный голос:

— Давай, давай! Кирпича нету!

Ленчик нажимал кнопку «вира» — лебедка тащила в поднебесье бадейку с кирпичом. За бадейкой лез на трубу Ленчик. Надо привыкать к высоте. И надо помогать Бабию — подавать кирпич. В ушах свистел верховик, слезы набегали на глаза. А труба кренилась. Вот рухнет... Ленчик старался не думать о трубе. «Загляну вечером к Флорочке, может, в киношку сходим».

Бабий косился на Ленчика:

— Голова как?

— Что голова? Нормально.

— Ну-ну. Заруби на носу — во всем слушаться старшего. Святой закон верхолазов.

Шлепался раствор на кирпич. Мастерок — чирк-чирк! Еще долго-долго шлепался... И долго-долго мастерок чиркал... Труба кренилась, вздрагивала всем своим каменным нутром.

Ровно в четыре Чепезубов, напевая мотивчик «У каждой работы имеется срок», подошел к лебедке и включил сирену. Бабий старался перекричать ее. Ленчик разводил руками: ничего не с 1ышу. Гот показывал сверху палец. Это означало: надо уложить еще кубик, а пото м — по домам. Но Ленчику не до кубика. Раздражение к Бабию не проходило с самого обеда. «Пожалел полтинник... Нужно мне тут выламываться на него»,— думал Ленчик и хотя сознавал, что «выламывается» не на него, все же распалял себя. «Тоже мне, воспитатели!»—бурчал он, думая уже не о Бабии, а о Трубине.

Умолкла сирена и теперь можно разобрать Бабия:

— Слышь, Ленчик! Пока тепло, надо жать. Потом хуже будет.

Ленчик знал, что «потом хуже». Наступят холода и на трубе без «тепляка» не усидишь. Пока тепло, надо жать. Но раздражение набухло уже горячей волной в груди. Оно подхватывает и несет Ленчика подальше от трубы, от лебедки, от Бабия.

Нарушен святой закон верхолазов. Чепезубов ослушался старшего. Такого еще не бывало.

Бабий догнал Чепезубова, схватил его за шиворот.

— Пойдем на трубу!

— Но-но. Ты рукам воли не давай,— заговорил возбуждекно Чепезубов.— А то ответишь!

— Я и не даю воли.

Ну, что было делать Ленчику? Пришлось возвращаться по-хорошему. Кому приятно, когда при всем честном народе поволокут тебя за воротник.

Они поработали с час, уложили кубик кирпича. Бабий вытащил папиросу, закурил. Ветерок остужал горячее тело. Он задумался и забыл о Чепезубове. А тот заканчивал окольцовку трубы — стягивал металлический обруч. И его подвела торопливость. У него выпал из рук ключ, он потерял равновесие и полетел с монтажной площадки.

— А-а-а!—раздался его крик.

Бабий обернулся и увидел, что Чепезубов раскачивается на предохранительном тросике.

— Бабий!— кричал Ленчик.— Сходи за лестницей, сними меня! Скорее!

— Ты попробуй подтянуться,— советовал ему Бабий.

— Сил не хватит. Давай лестницу скорее!

— Где я тебе достану лестницу? Вот морока.

«Как же помочь ему?—размышлял Бабий.— Пожалуй, я вытяну его на площадку».

— Эй, Чепезубов! Не ори. Я протяну тебе свой трос, ты обмотай его вокруг руки и я тебя вытяну. Понял?

Бабий отстегнул пояс с предохранительным тросом, уперся ногой в доску и спустил трос.

— Ты подтягивайся на своем тросе,— кричал ему Георгий Николаевич.— А я тебя поддержу. Давай, давай! Смелее! Ну вот...

Ленчик уже дотянулся рукой до лесов. Еще усилие... Он взялся за доску, потянул на себя... Бабий, видя, что Ленчик на лесах, выпустил пояс с тросом. Оба услышали, как доска заскрипела и поползла...

Ленчик видел, как Бабий отдернул ногу с доски, поскользнулся и упал с монтажной площадки, размахивая руками... Большое и грузное тело промелькнуло мимо Чепезубова. Ленчик посмотрел вниз. Бабий лежал на земле.

— Бабий!— крикнул он.— Георгий Николаич!

Тот не отвечал и не шевелился.

Ленчику стало страшно и у него потекли слезы.

Ленчик Чепезубов и Колька Вылков пришли проститься с бригадой.

— Видите — телеграмма. Уезжаю,— проговорил Колька.

— А что такое?— спросил Гончиков.— Кураж^7

— Мама заболела. Мамочка. Едем к ней в деревню. На природу. Я уже и расчет взял.

На его красном лице — сонные глаза, улыбка растягивала губы.

— А чего ж ты радуешься? Заболела мать, а он радуется.

— Но-но!— неопределенно обронил Колька, не то угрожая, не то оправдываясь.

— Они же совсем чумовые!—удивленно произнес Федька Сурай.

— Но-но!— Колька помахал ему пальцем.

— Мы не из таких,— сказал Ленчик.— Мы не из разнорабочих.

— На разных работах не желаешь? Кишка тонка?—спросил его Мих.

— Да ты, что? Я, каменщик, верхолаз, должен где-то дырки долбить да конопатить?

— Из-за тебя, дурака, Георгий Николаич чуть жизни не лишился.

— Ну уж нет. Это он по своей дурости полетел.

— Он же из-за тебя старался.

— Ну уж нет. Он по своей жадности за лишний кубик старался. А мне своя жизнь дороже. Попробуйте найти на мое место дурака.

— На твое? А Федьку поставим.— спокойно ответил Мих.

— Ха. Федьку! Толкай телегу в мешок. .

— Шел бы в маляры,— сказал Федька.

— В маляры! Вот у Кольки хавиру белил, ничего не получается. Одни поповские знаки получаются. Пришлось звать дядю Васю.

— Какие еще знаки?

— Да крестики... вот такие...

Ленчик и Колька рассмеялись и повернули прочь.

В парке тихо, только листья шуршали. Шуршали, когда Колька уходил в магазин купить закуски. Шуршали, когда Ленчик греб под себя листья, чтобы удобнее сидеть.

Тополя качали оголенными прутьями. Высокие и трусливые тополя. Испугались холодов. У забора топорщились кусты сирени сплошь в зеленых листьях. Колька удивленно переводил взгляд с тополей на сирень: «Вот тебе раз!»

— Ты чего?— спросил Ленчик.— Наливай.

«Сказать ему про тополя?»—подумал Колька.

— Да не тяни. Давай! Со мной ты не пропадешь, Колька.

— А куда мы теперь?

— Мир посмотрим. Купим билеты до какой-нибудь станции. Из города надо с билетами... А там уж не обязательно платить за проезд.

— Ну, а дальше?

— Устроимся где-нибудь. Свет на Трубине сошелся, что ли?

— А что тебе Трубин?

— Ну как, что! Воспитывает... и всякое такое. У него не заработаешь. Федька тоже уйдет. Прижал он его. Не дает жизни.

— Федька тянет все, что под руку ему попадет. Ворюга он.

— А ты о блатной жизни что-нибудь знаешь?

— Да так, мало.

— Люблю блатную жизнь, но воровать — ни-ни!

— Неужели? А мне говорили, что ты...

— Что говорили? Что я обокрал пахана в поезде? Это подсунули мне, спящему. Так надо было.

— Зачем?

— А чтобы привязать к себе. Чтобы не ушел от них.

Колька перестал наливать в стакан, настороженно смотрел на Ленчика.

— Ты не к ним ли собрался?

— А что? Или заскребло?

Глаза у Ленчика мутные. И в них уже не отражались оголенные прутья тополей, хотя ими полно небо над его головой и они заслоняли весь забор перед ним.

— Ты шубутной, а блатные таких не уважают.

— Почему же?

— Так. Лишний шум от вас.

И снова зашелестели на аллее листья. Это Ленчик пошел в магазин. Вернулся веселый, возбужденный.

— Флорочку встретил! Договорился с ней. К себе позвала.

— Нужна она тебе,— лениво протянул Колька.

— Много ты понимаешь! Тебя бы такая охмуряла, охмуряла...

Небо, как карусель, поворачивалось над головой Кольки. Скрипели голые ветки, терлись одна о другую. Он взял Чепезубова под руку и повел его туда, где небо не будет испятнано, искромсано этими ветками.

Колька не помнил, как они вышли из парка. Не помнил, ехали они на трамвае или шли пешком. Все выключилось из головы. Были ветки, закрывавшие небо, а после них легла черная немая пустота — без слов, без чувств, без видений.

И вдруг в глаза ударил свет фонарей, а в ушах загудела, заворочалась улица. Колька огляделся. Рядом стоял Чепезубов.

— Вот мы и дома,— сказал Ленчик.

У стены качался зыбкий и тусклый свет. За стеклами окон двигались тени, хлопнула форточка.

В комнате за столом сидел Мих и читал. Сурай лежал на койке, дремал. Пока в дверь протискивались, мешая друг другу, Ленчик и Колька, Сурай отвернулся к стене: сплю и знать ничего не знаю.

Вылков и Чепезубов присели к столу, бессмысленно смотрели то на Миха, то на Сурая.

— Он...— Ленчик ткнул пальцем на Кольку.— Он у нас ночует, а то поздно и далеко ему.

Мих кивнул, не отрываясь от книги.

— Вот праведник выискался,— сказал Колька.— Товарищи гуляют, а он науку гложет, с начальничками рекорды готовит. Ему с рекорда премиальные, а нам, работягам, вкалывай лишнее после того... Вот ненавижу!

Гончиков снял очки, недоуменно поглядел на Кольку. Без очков он щурился и был похож на человека, попавшего в незнакомую ему обстановку.

— Я такой же работяга, как и ты.

— Ученый ты... очкарик. И глаза через это самое попортил. Вот скажи, ученый, сколько один да один? Не знаешь? Молчишь. Один да один? Одна бутылка да еще бутылка. Сколько? Думаешь, две? Не-ет, шалишь! Одна бутылка да еще бутылка? Двадцать четыре копейки. Вот так вот!

Ленчик захохотал.

— Этот счет мы практикой осваивали, а не по книжечкам,— добавил Колька.— А ты еще говоришь...

— Ладно, давай спать,— сказал Ленчик.— Я спать хочу.

Вылков безразлично посмотрел на него.

Пока Колька не делал ничего плохого, но и Гончиков, и Сурай чувствовали, что вот-вот он сорвется.

А сорваться он мог по-всякому. Мог подраться. Мог оскорбить. Любил Колька подчеркнуть, выпятить уродство в человеке — горб, косоглазие, хромоту. Если видел у кого протез ноги, то мог ему сказать: «Тебе хорошо. Сегодня морозно, а эта-то нога у тебя, наверняка, не мерзла». И при этом смеялся, не заботясь, как встречены его слова. Перед тем, кто болел ушами, недослышал, Колька подолгу распространялся о глухих, поругивавшихся между собой. Эти глухие, мол, не понимали друг друга в споре, а потом один из них будто бы жаловался Кольке: «Вот и поговори с таким... Это же глухой черт!» Мог Колька, захлебываясь смехом, рассказывать о том, как пил в праздник с соседом-горбачом, а поругавшись с ним, бегал к его окнам и обещал «выправить горб».

Ленчик уже залез под одеяло, а Колька все еще терся возле стола, вызывая на разговор Миха. Тот отмалчивался — говорить с пьяным просто не о чем. Тогда Колька пошел и выключил свет.

Гончиков не сказал ему ни слова и стал в темноте убирать книги и раздеваться. Такая покорность Миха не устраивала Кольку. Да, его уже ничего не устраивало. Он включил вдруг свет, молча подскочил к Гончикову. С грохотом упал стул. Вылков, зацепившись полой пиджака за угол столешницы, тянулся к Миху.

— А-а-а!— хрипел он, уже не видя никого и не соображая, где он и что с ним.

Сурай и Ленчик успели схватить Вылкова под руки, когда он замахивался ногой на растерявшегося Гончикова. Они повалили его на койку и уговаривали успокоиться. Колька мычал, тяжело дышал и дрыгал ногами, намереваясь задеть Сурая или Чепезубова.

— Отойди,— сказал Ленчик Сураю.— Я сам.

Тот послушался.

— Если еще психанешь, Колька, будешь иметь дело со мной,— пообещал Ленчик.— А ты, Мих, не бойся.

— А я и не боюсь,— ответил тот, надевая случайно уцелевшие очки.— Бояться таких ухарей, так лучше на свете не жить. У меня этого нет...

— Что? Ну, что у тебя?

— Боюсь за него, за то, что с ним станется.

— Что же с ним станется? Повзрослеет, ума наберется.

— Пока наберется, в тюрьме побывает.

— Ишь ты какой!— криво усмехнулся Ленчик.— Недаром такие, как Колька, всегда презирали и били таких, как ты.

— Я же сказал, что не боюсь ни Кольки, ни...

— Ну, кого еще?

— Хотя бы — тебя.

Ленчик посветлевшими злыми глазами обвел комнату. Гончиков, отвернувшись, готовил постель. Сурай сидел на койке, ежился, не зная, что ему делать: то ли ложиться спать, то ли мирить Чепезубова с Гончиковым. Колька Вылков, умостившись на Ленчико- вой койке, сопел и всхрапывал во сне.

— Ну, а ты чего уставился, Крох?— спросил Ленчик Сурая.— Зажмурься и спи.

Федька, не говоря лишнего слова, улегся под одеяло.

Уже в темноте, когда все затихли, заговорил Мих:

— Вы же такие... притворяетесь. Водку пьете, хамите. Думаете: пусть все видят, какие мы... сильные, никого не страшимся, нам море по колено.

— А ты завидуешь?—пробормотал Чепезубов.

— Я уж лучше буду завидовать Бабию.

— Тебя прельщает двадцать метров свободного падения и сломанная нога?

— Зря он тебя спасал.

— А он меня не спасал. Он боялся ответственности. За то, что силой заставлял лишний час на трубе просидеть. Ему бы за это припаяли. Пошел бы я в профсоюз... и ему бы, наверняка, припаяли.

— Жалко мне вас с Колькой. Ведь впереди-то ничего нет у вас Обкрадываете сами себя. Ну, уволились, а дальше?

— Трубину или там Бабию подметки лизать не будем!

— Ты ведь, Чепезубов. и сам не веришь своим словам.

— Как это — не верю?

— А так. Все, что ты говоришь, все слова твои... Это как бы оболочка, которую ты намотал вокруг себя.

— Вроде колбасной кишки?— насмешливо спросил Ленчик

— Вот ты, Чепезубов, посмеиваешься, а завтра, проспавшись, побредешь опохмеляться. А у меня дело. Я вчера из Алма-Аты прилетел, смотрел там, как строят дома. В Алма-Ате такая же сей- смика, как и у нас,— до десяти баллов. Есть чему поучиться. Мне надо докладывать о поездке Шайдарону. И еще есть у меня задумка. Мне надо доказать, что девятьсот кирпичей на каменщика — это каждому под силу. Стало быть, предстоит затолкать телегу в мешок. Я над книгой весь вечер просидел, об этих кирпичах думал и прикидывал, как и что. А заявились вы с Колькой... Ну, сам понимаешь. Мне разве до вас, разве мне до этого?.. Я смотрю на Кольку... и все это лишнее, ненужное никому. Эти его выходки. Ну зачем? Кому нужно? У меня дело. Нужное дело! Понимаешь, Чепезубов? А он, Колька, приглашает меня вцепиться ему в волосы и кататься вместе с ним по полу.

— Я презираю за это Кольку.

— Я знаю, что ты лишнего напускаешь на себя.

— Ну уж не скажи. Я из воров.

— Ты осуждаешь Федора. И потому ты никудышный вор, Чепезубов.

— Презираю Кроха, но сам я...

— Что вы тут ко мне цепляетесь!— закричал Сурай.— Что я вам — затычка? Как что — так я!

— Ты же унес обрезки! Из-под носа Трубина.

— А кто ими печку топил? Зад грел?..

— Ша!— перебил его Мих.— Спать. У меня все-таки с утра дело и я еще подумаю в тишине. И ты подумай, Чепезубов. Человеку, между прочим, дано думать.

Глава тринадцатая

Трубин и Гончиков сидели у Шайдарона. Управляющий знакомился с результатами поездки Гончикова в Среднюю Азию.

— Не знаю, что теперь будет со специальностью каменщика,— улыбнулся Гончиков.— Все обычные представления ломаются.

— Как в Алма-Ате смотрят на фундаменты?— поинтересовался управляющий.

— Обычно это мощные монолитные железобетонные рамы... Глубоко заложенные... Основание бетонное. Каркас здания из монолитного железобетона жесткой конструкции. Стеновые панели с жестким креплением к каркасу. Перекрытия из сборных железобетонных плит. Верхнее покрытие двухслойное... Каркасы заполняют кирпичом или панелями.

— Они ведь не сразу пришли к этому?

— Не-ет, какое там... Сначала ставили сейсмические пояса. Этот пояс... Ну... армирован железом. Здание опоясывается четырьмя такими железобетонными кольцами: на цоколе, над первым этажом, над вторым и третьим этажами. Для восьми баллов это надежно, а вот для девяти... Для девяти одних поясов мало. Применяют вертикальное армирование стен, простенков и оконных проемов. А вот когда возникла опасность десятибалльного толчка, тогда пошли в ход металлические каркасы.

— Сколько же металла надо?

— Более трехсот килограммов на квадратный метр жилой площади.

Трубин рассмеялся:

— Какой же теперь ты каменщик? Ты скорее мастер металлической кладки.

— Я и то говорю, что не знаю, какова участь наших каменщиков,— ответил Гончиков.— Хоть переучивайся. Вот начали мь: по новому проекту Дом культуры и — сразу же недовольство... Ну, у нас известно, что есть: простая кладка, кладка со средним архитектурным усложнением и кладка сложная. По фасаду Дома культуры мы ведем простую кладку и норму выдаем. Ну, там есть окна, еще кое- что и можно как-то обосновать норму для кладки со средним архитектурным усложнением. Но все равно... Столько железа и бетона, что кирпичная кладка все время задерживается. Нормы ни один каменщик не выполняет. Заработки полетели...

— Да-а,— задумчиво протянул Шайдарон.

— А тут еще раствор никудышный. Попадается крупный гравий, мало извести,— вставил Трубин.

— Это виновата Елизова. Они там волевым решением смонтировали специальную линию подачи инертных материалов. К песку добавляют щебень и гравий... И все это гонят в бункер. Пока загружаются бетономешалки, все обстоит нормально, а как дело доходит до растворомешалок, они не всегда успевают отключить подачу гравия и щебня. Никак не могут отработать процесс. Ну так как же нам решать? Что делать с каменщиками? Обучать смежным специальностям?

— Да, иного выхода нет,— согласился Трубин.— Пусть осваивают специальности сварщика, арматурщика, плотника, бетонщика. Тогда и простоев не будет, и заработки, само собой, те, что надо.

Шайдарон задумчиво посмотрел на Гончикова:

— А ведь скоро ты будешь получать готовые конструкции и вести лишь сварку и кирпичную обкладку. К какой специальности тогда тебя причислить? Ну, кто ты такой будешь?

— Каменщик-монтажник?..

— То-то и оно, что каменщик-монтажник! Новая, брат, профессия, доселе нигде не виданная. Ну, а как с рекордом? Девятьсот кирпичей... Нужен ли это рекорд? В нашем положении... Куда ни ткнешься, вместо кирпича железобетон.

Гончиков искоса поглядел на управляющего, стараясь прочесть в глазах Шайдарона, всерьез тот или шутит.

— Рекорд нужен,— вздохнул Гончиков.— Всякое дело рабочему полезно уметь исполнять быстро, хорошо и... красиво.

— Красиво? Ишь ты, куда...— усмехнулся Шайдарон.— Ну, ладно. Не возражаю. Но каменщиков давайте переучивать немедленно. Если нужны «учителя», пошлю.

— Своих найдем,— сказал Трубин.— Вот с нормами нельзя ли чего-нибудь...

— Ох, Трубин, вводишь ты меня в грех!

— Люди же не виноваты, Озен Очирович!

— Ох, Трубин! Ладно... Оформите по нормам сложной кладки. Я позвоню в производственный отдел. Подскажу им.

Прощаясь, Шайдарон намекнул, чтобы его позвали на площадку, когда Гончиков будет готов пойти на рекорд кирпичной кладки.

Для Даши наступили трудные дни. Жизнь раздваивалась. Ее тянуло к Григорию, она хотела быть с ним постоянно, а приходилось встречаться урывками — кое-когда и кое-как. Надо было прятать любовь от посторонних, а любовь протестовала — требовала полноты свободы, всей отдачи чувств. Но какая отдача чувств, если ей и Григорию уготован кусок земли между забором и стеной дома? Несколько шагов сюда, несколько шагов туда... А еще проще без шагов. Стоять и не шуметь. Так-то лучше.

А муж стал подозрительным. От милого Коли мало что осталось. Он случайно узнал, что Даша напутала про какое-то совещание на заводе. Пришлось второпях сослаться на Шайдарона, на то, что тот вызывал всех заводских инженеров к себе. Он проверил и установил, что Даша была неискренна с ним. Скандал она потушила, но настороженность в нем осталась. Он уже следил за каждым ее движением и словом: как посмотрела, как сказала...

И вдруг перестал спрашивать, куда она уходит. Надулся и замолчал. Ходил насупленный, злой. Временами она готова была бросить всякое притворство и сказать всю правду. Пусть будет, что будет. Но что-то удерживало ее. Скоро она поняла — что.

Вечером Николай Ильич устроил скандал. Распахнул дверь в квартиру и стал стучаться к соседям. Он поднял всех, кто жил с ними. Елизовыми, на одной лестничной площадке, и каждому плакался о том, что жена его обманывает. Во всех подробностях он вспоминал, как заподозрил Дашу, как вырвал у нее ключи и побежал на квартиру ее матери. Его никто не хотел выслушивать, каждый пытался как-то успокоить его, сменить разговор, но Николай Ильич продолжал унижать жену, а заодно и себя.

— Ее любовник спал на кушетке. И на столе недопитая бутылка вина!— кричал он.— Это что означает? Кто мне скажет? Кто? Она осквернила квартиру матери. О, ужас! Я этого не переживу!

Его убеждали, что Трубин был болен, что портвейн остался после отъезда Дашиной матери, что из всего этого нельзя делать столь поспешные и неподтвержденные ничем выводы.

— Нет, вы зайдите к нам!—продолжал он шуметь, размазывая по лицу слезы и всхлипывая.— Зайдите к нам, посмотрите ей в глаза. Вы увидите, что ее глаза лгут. Да-да. Лгут!

— Вы испугаете дочь, Николай Ильич. Не надо так громко изъясняться,—уговаривали его соседи.—Не надо так. Ведь все слышно. Катенька уже плачет.

— Пусть плачет,— отвечал Николай Ильич.— Мы все должны плакать. Нам ничего больше не остается! Пусть Катенька узнает, какая у нее мать!

Его с трудом увели и успокоили.

Пока Даша жалела мужа, пока видела в нем доброго чудака, сердце ее замирало от горести, от угрызения совести, она мучилась и страдала от того, что обманывала Николая Ильича. А тут в ней вспыхнул протест. «Он не дал мне счастья в жизни и еще злится»,— думала она с облегчением и невольно на память приходили всякие проступки и ошибочные решения мужа, на которые раньше она не обращала внимания, поскольку они казались ей мелкими, не достойными того, чтобы о mix говорить, а теперь все они принимали иной оттенок.

После шумного и никому не нужного объяснения с соседями на лестничной площадке Николай Ильич как-то осунулся, потускнел и ни с кем не разговаривал.

Даша старалась уходить из квартиры пораньше, а приходить попозже, чтобы ни с кем из знакомых не видеться и не слышать слов утешения и жалости.

Он как-то поздно заявился домой. Даша не спросила его ни о чем, поскольку и он уже в те дни ни о чем не спрашивал ее. если она приходила поздно.

Коля-милый шумно разделся, бурчал что-то возле вешалки. Его ботинки громко проскрипели из кухни в спальню. Она поставила ему ужин и собралась лечь, как он попросил ее посидеть с ним.

— Студентом красовался в дырявых тапочках,— сказал Николай Ильич.— И все видели, оборачивались и тыкали пальцем. Стал инженером, одел новые штиблеты — никто не смотрит. Виишь как!

— К чему это ты?— спросила она равнодушно, лишь бы не молчать.

— A-а! К чему? Все мы такие!

— Каждый себя на свой аршин меряет. А есть такие, что и всех готовы на свой аршин...

Это уж было сказано ею с раздражением.

— А вот послушай,— продолжал Николей Ильич.— Тапочки- штиблеты ерунда. Вот ответь мне. Красота должна радовать человека? Должна. Река там, закат. Или лес, или женщина. А женщина — вот нет! Как у меня было? Увижу красивую женщину и не радуюсь. А нужно бы, казалось. Нужно! У меня же наоборот. Раздражение, злость, тоска. Мне бы такую красивую... Ан нет! Шиш тебе! Кукиш! Виишь как! Я знаю, что та красота не для меня создана. Река — это да. Она — что, река? Залез в нее, плывешь по ней, пьешь из нее. Твоя, моя... А тут не моя, а другого. И вот видишь эту красоту и сердишься, и сердишься... черт знает как! На жизнь свою сердишься, на судьбу, на самого себя, на свои ограниченные возможности. А еще бывало... Подойдешь поближе к той женщине. Разглядишь ее незаметно и видится тебе, что нос у нее курносый, или губа толста, или глаза глупые, или еще что. И вот уже легче тебе: «А-а,—думаешь,— милая! Не ахти ты какая^1 Я-то, дурак, расстроился, что ты не принадлежишь мне. Ну-ну. Иди себе, иди, куда тебе надобно». И так спокойно на душе становится и радостно.

И смотришь на нее, будто она угодила чем-то мне. Да-а. Это миг какой-то. А потом забываешь о ней. Да-а, забываешь, представь сеГе. А вот на тебе женился... Думал: «Дождался ты, Николай Ильич, красавицы. Не зря мечтал, воздыхал и злился. Судьба и ко мне милостива». Думал так. Да-а. Виишь как! А что вышло? Я и не замечаю: красива ты, нет ли? Ты-то моих штиблетов тоже не замечаешь. Виишь как!

— Сказала бы я тебе...— вздохнуха Дэша.

— Что? Ты о чем?

— А ни о чем.

— Ну, что ты нашла в Трубине? Обыкновенный мужик. Я присмотрелся к нему. Ничего не нашел. Остроумен?.. Где к месту, а где и не к месту. И губы эдак поджимает, будто леденцы сосет. Ну, не скажу... Дело он свое знает, предостаточно осведомлен. Но тебе- то что до всего этого? Он свое дело знает, ты свое знаешь, а я свое, Ну и что?

Даша ушла спать. Легла и придвинулась к самой стенке, смотрела в темноту. По щекам текли теплые слезы.

Увидела вдруг, как живого, Трубина. Глаза его ласково смотрели на нее, словно гладили и согревали. Подбородок, вздрагивающие в улыбке губы, взгляд — все так волнующе приятно притягивало, что хотелось превратиться в былинку и исчезнуть отсюда, из опостылевшей спальни.

После того вечера жалость к мужу исчезла. Оставаясь с ним наедине, она будто бы наяву всякий раз видела, как Николай Ильич, покойный и радостный, потирал белые пухлые пальцы и шептал:

— A-а, милая! Ну-ну. Иди себе, иди, куда тебе надобно». И на душе у нее становилось холодно и тоскливо.

Промозгло и неприютно между стеной дома и забором. От вокзала тянет гудок: «У-у-у-у!..» Ветер, падающий с крыш домов, подвывает, продираясь сквозь саженцы кустарника.

Даша берет Трубина за руки и спрашивает:

— Ты не замерз? Можно пойти ко мне. Хочешь?

— А где он? Николай Ильич...

— Уехал. Что у тебя губы такие? Капризные. Тонкие, смеющиеся и капризные.

— Не замечал.

«Почему я полюбила его? Почему? Он умный, талантливый. Многие говорят, что быть ему главным инженером».

— А я от Софьи письмо получил,— произнес он чужим голосом.— Письмо и письмо... обычное. Так это... ну, кое-какую обиду старую высказала. Кое-где даже злости напустила. А вообще-то... если между строк... так видно, что не прочь и вернуться.

— А ты что?— дрогнувшим голосом спросила Даша.

— А что я? Ну, написал ей. Дал понять, что... Если хочет, пусть приезжает. Ее дело.

— Сходиться будете?

Спросила вот так, не подумав, и сразу пожалела и растерялась. Хотелось оттолкнуть Григория, сказать ему что-то грубое, обидное и вместе с тем не находилось сил остаться одной. Стояла и не чувствовала себя, только в висках ломило и постукивало. Если бы не боль в висках, можно подумать, что нет и этого забора, и этой стены, а просто что-то снится неприятное: надо бежать, но сил нет.

Григорий говорил что-то оправдывающее себя. Она не улавливала, что именно, лишь схватывала смысл. И старалась успокоиться и взять себя в руки.

— Ты любишь Софью? Если любишь, то что же нам тут...

— Не так-то легко ответить. Люблю ли я ее? Когда собралась уезжать, считал, что ничего особенного... Вроде надоели друг другу. Думал, что мне... Долго ли найти женщину?

— И что же?

— Вот встретил тебя. Все в тебе нравится. Все! Но тут надо честным быть. Уж как есть — так есть.

— Не выбрал ли ты жалкий жребий?— насмешливо спросила она.

— Все может быть. У меня голова раскалывается. Столько передумано, перечувствовано! И все по-разному. То так, то эдак. Не было бы у тебя мужа, дочери. А что об этом? Они есть. Меня это мучает.

— Это тебя-то мучает?— усмехнулась Даша.— Не поверила бы, если бы не от тебя слышала. Самого обманули, а он в благородство ударился. Просто смешно.

— В благородство?! Какое уж там... У нас с тобой... Так все сложно! Так сложно! Ну, что ты предлагаешь?

— Ничего. Ровным счетом — ничего!

Ветер свистел, ударяясь в стену уснувшего дома, и улетал куда- то повыше забора. Шелестели листья, перекатываясь к забору. Редкие прохожие торопливо стучали каблуками по мосткам, ничуть не подозревая, что совсем рядом от них стояли ДЕое... Эти двое молчали. У них получалось как-то странно. Не только уличный холодный ветер обдувал их лица. У них и свой холод был. Он затаился где- то. Им и расставаться не хотелось, и что делать — они не представляли.

Жить с Николаем Ильичем становилось все тяжелее. Редкий вечер он вел себя спокойно. Обычно что-нибудь да выводило его из себя и он делался велеречив и многословен.

Спал он мало и неспокойно. По ночам вдруг поднимался, зажигал свет, будил ее и начинал все тот же разговор, почему Даша хранила ключи от квартиры матери, о Трубине, которого он там застал...

— Ну сколько можно об одном и том же?— спрашивала его Даша.— Боже мой! Я спать хочу, оставь меня, пожалуйста.

— Что у тебя было с ним?

— Ничего. Я тебе тысячу раз говорила, что ничего не было.

— Врешь! Пока не скажешь, я не лягу спать.

— У Трубина болел позвоночник. Я пошла за врачом. О, боже мой^1 Я тебе все уже пересказывала. Что тебе надо? Мне так трудно с тобой, так тяжело!

— А мне, думаешь, легко было, когда я увидел его на кушетке твоей матери? Мне легко было? Да? Ты об этом когда-нибудь подумала?

Он стал будить ее каждую ночь и всякий раз требовал подробностей той ее встречи с Трубиным в квартире матери. Николай Ильич даже пытался мебель расставить так, как она находилась в комнате Дашиной матери. Он принес из детской столик, а из гостиной перетащил диван.

Даша уже перестала удивляться его поступкам, внутри у нее все дрожало и клокотало, нервы были на последнем пределе.

Николай Ильич взял недопитую бутылку портвейна и поставил ее на тот столик, что перенес из детской.

— Ну вот,— произнес он удовлетворенно и уселся на диван. — Я могу показать, как все это происходило.

— Ты решил истязать меня,— сказала она устало.— Я недосыпаю которую уж ночь... Все, что я могла тебе сказать, я сказала. Если ты сию же минуту не прекратишь эти идиотские допросы и не поставишь мебель на место, я встану, оденусь и уйду отсюда. Я не в силах переносить это. Боже мой, с кем я живу!— шептали ее губы и по бледному исхудавшему лицу ходили не то судороги, не то тени от настольной лампы, которую держал Николай Ильич. Он покачивался на нетвердых ногах и вслушивался в слова жены. Когда ее голова откинулась на подушку и снова раздался ее свистящий шепот: «Боже мой! Боже мой!»—Николай Ильич что-то понял, какая-то мысль посетила его. Он осмотрел комнату, виновато и просяще улыбнулся, поставил лампу, взял бутылку и на цыпочках вышел.

«Мне надо идти отсюда,— думала Даша.— Он все равно не даст мне жить. Утром же займусь этим... Пока поживу у знакомых. А что с Катенькой? Не возьмешь же ее к знакомым. Она останется с ним. Ненадолго. Пока не найду своего угла».

Из дневника Чимиты Догдомэ:

«Впервые в жизни видела, как ставили рекорд. Это случилось в бригаде Трубина. Вышло за смену что-то около тысячи кирпичей на каждого из бригады. Заводилой был каменщик Михаил Гончиков. Стелет раствор и верстает кирпич — как артист. Но сначала дело у них не пошло. Гончиков не мог обойтись без подручных. Ему подавали кирпич и раствор, ему готовили подмости. Вот этого-то ни Гончиков, ни Трубин не учитывали. Не мог же кирпич идти наверх сам по себе. Шайдарон «раскусил» что к чему. И вот они перестроились. Глухую стену клали под расшивку с пятью захватками. На каждой захватке по два каменщика. Один стелет раствор и верстает кирпич, а второй гонит наружную версту. От подсобников совсем отказались. Ну, правда, и раствор шел хороший. Я долго смотрела и ни разу не увидела, чтобы Гончикову попался в растворе хоть один камешек. А даже мелкие камешки задерживают кладку.

Шайдарон не вытерпел и велел мастеру созвать сюда все бригады участка. Народу собралось порядочно. Озен Очирович в возбуждении метался на подмостях и, показывая на Михаила Гончикова, кричал: «Вот учитесь! Вот как надо класть стенку!»

Озен Очирович сказал Гончикову: «Желаю тебе счастья из всех его 77 частей!» И тут давай они друг другу выкрикивать пожелания из того бурятского счастья: «Чтобы солнце светило круглые сутки», «Чтобы никогда луна не закрывала солнце, ибо от этого может произойти беда», «Чтобы дождя было больше, тогда реки не пересохнут», «Чтобы старики жили до глубокой старости», «Чтобы у каждого детей было побольше и тогда, может быть, один из них станет великим дарханом...» Много было шуток и смеха. Просто чудесный выдался день!

Я с Бабием поспорила. Он уверяет, что кладка Михаила Гончикова показная, что это все ненадолго. Не подадут, мол, раствор к сроку или цемент окажется не тот... Я его убеждала, что мы в силах преодолеть все и вся. А он снисходительно улыбался: «Видали таких!» Гончикову же он сказал: «Ну что — затолкал телегу в мешок?» Тот ответил: «Затолкал, Георгий Николаич». Но Бабий не унялся. «Ну, кому это нужно — телегу в мешок? Телега предназначена для того, чтобы ее тащила лошадь». Гончиков в долгу не остался. «За тем и затолкал,— говорит,— телегу в мешок, что нынче обходимся без лошадей. Времена не те, Георгий Николаич».

Я напустилась на Георгия Николаевича за то, что он пришел сюда на костылях. Ему еще рано ходить, а он не слушается врачей. Бабий что-то мне ответил, и мы заспорили.

Бабий стал вспоминать, как у них в полку в годы войны выпрыгнул из самолета на высоте триста метров воздушный стрелок и остался живым. Этот стрелок, не умея обращаться с ракетницей, выпустил в кабине только что поднявшегося самолета ракету. Та вспыхнула и полетела с шипением по кабине. Солдат так напугался, что забыл о парашюте и махнул за борт. Хорошо, что угодил в огромный сугроб. Его откопали, вытащили, а он стоит и плачет. Этому стрелку было восемнадцать лет.

— Чего уж там говорить о моем полете,— закончил Бабий,— когда с такой верхотуры и то приземляются.

Трубин спросил у меня, как я собираюсь провести сегодня вечер. Ответ был резким: «Вам это, должно быть, все равно». Не сдержалась... А ему, может быть, захотелось побыть со мной. Мало ли почему... Он же одинок. С Флорой не встречается давно. Даша? Что-то у него с ней есть. В тресте кое-кто уже поговаривает. Кто- то видел их вместе.

Надо бы набраться духу да и рассказать Григорию все, как есть. А где набраться этого духу? Прямо какая-то неуютная жизнь. Вроде ты у всех на виду, вроде все время тебе надо закрываться от кого-то, от чьего-то взгляда».

«Дочитала «Мартина Идена» и стало страшно. Многие страницы пугают. Несправедливость сильных. Долго ли им опустошить душу слабого и лишить ее веры во что бы то ни было чистое, духовное, возвышенное? И сделать все это, подтасовав события и факты за спиной у обреченного. Неудовлетворенность жизнью, полное расслабление физических и духовных сил, неспособность вести борьбу, найти выход... Переживаю все заново за Мартина. Удивительно! У него нет ничего общего с Трубиным, а я вот и его опять сравниваю с Трубиным, вернее,— пытаюсь поставить Трубина на место Мартина. Ничего не получается. Но все же я уверена, что Трубин из тех, кого зовут сильными. Что-то в нем есть».

«Нет уж, друг мой! Если ты и нужен мне, то только полностью — не расслоенным в чувствах. Нужен весь — со всеми твоими запросами и вкусами, со всеми мыслями, со всей любовью. Весь! Части твоих чувств мне не надо ни теперь, roi потом.

Стать моим любовником, когда я этого захочу? Ну уж нет. Неужели ты из-за этого поддерживаешь дружбу со мной? Какая ошибка! И если кто-нибудь подумает пожалеть меня, тот сам достоин жалости. Я могу быть невестой, женой, но не любовницей.

Но вот ведь как... Не могу о тебе, Григорий, писать слишком строго. Всегда, в любых потрясениях, при любом настроении, у меня одно утешение — ты. Для меня всегда было и остается радостью думать и говорить о тебе, перебирать в памяти все твое. Мне дороги твое молчание и твой разговор, твое лицо и твоя походка, твой ум и твоя свобода. Дорого все! Дорог весь!

Я подсознательно убеждена, Григорий, что ты в глубине души заинтересован мной. Но это — подсознательно...»«Час от часу не легче. Софья возвращается домой. Вот и пойми людей. Я как услышала — не поверила. Но Трубин сам подтвердил. Спросила его: «Что же, так и простишь ей все?»

Будет ли с ней жить — неизвестно. Говорит, что не будет. Но так ли это? Ох, сомнительно... Но держится, как всегда, спокойно.

А что означает для меня приезд Софьи? Крушение последних шансов? Или наоборот? Как цепко сидит в человеке надежда! До самого последнего... Надежда уходит, когда уходит сознание, когда заснет жизнь. А пока бьется сердце — существует и надежда.

Сегодня впервые, пожалуй, упоминание о Трубине рождает какую-то примесь неприязни и обиды. Тяжело все-таки на душе».

...Лебеди свили себе гнездовья на Байкале. Они разбились попарно и, занятые заботами о потомстве, прогнали от себя пятого лишнего... Оставшись в полном одиночестве, тот часами плавал в теплеющей со дня на день воде, равнодушно и нехотя щипал молодые побеги тростника. А на заре подолгу стоял недвижим и белое гибкое тело его казалось высеченным из мрамора.

Байкал тихо дышал рядом, за утесом. Волны катились по могучей груди озера.

Если смотреть с горизонта и медленно обращать взор к берегу, то в этих сверкающих и бегущих волнах почудится что-то извечное, древнее.

Лебедь открывал клюв и грустно курлыкал. Не мигая, подолгу смотрел на бубновый шар солнца, медленно-медленно катившийся по горизонту.

Плавая как-то в сору, лебедь наткнулся на деревянных уток. И это встревожило и взволновало его. Ведь когда погибла его подруга, на воде плавали такие же утки. Лебедь с силой ударил клювом ближнюю утку и она перевернулась. Так он бил клювом по каждой утке, и все они поплыли вверх ногами.

Лебедь захлопал крыльями и затрубил.

Глава четырнадцатая

Давно ли сыпал с низкого хмурого неба мокрый снег? Давно ли Григорий и Чимита бродили по городу, ощущая промозглую влажность сумерек и каменную твердь мостовых? Мокрый снег источал дыхание забытой ими зимы. И таял, таял... Если бы он не таял, не было бы теплого душевного состояния, располагавшего к откровенности, и Чимита, надо думать, не произнесла бы того признания: «Я давно ждала этого часа, Григорий Алексеич. Я нашла в вашем лице интересного человека и сказала себе, что жизнь столкнет меня с ним».

«Ждала этого часа». Как будто у них не могло быть иного вечера — без промозглой сырости, без снежной крупы и давящего холодного неба. «Сказала себе, что жизнь столкнет меня с ним». Да, жизнь столкнула. Это так.

Но нынче снег уже не таял. Стылый и сухой лежал он на земле, рождая у Чимиты иное душевное состояние. И хотя жизнь продолжала сталкивать ее с Григорием, у них не было прежних откровений. Не было, может быть, потому, что в город возвращалась Софья.

Да. Григорий не обманулся в ее письмах к матери. Он понял, что Софья не прочь вернуться. Надо было лишь дать ей повод с его стороны, что-то такое обнадеживающее, склоняющее ее к окончательному решению И таким поводом явилось его, Григория, письмо к Софье. Да, что там ни говори, а письмо послужило причиной, побудившей ее к отъезду домой. Он звал ее к матери. Писал, что скоро получит квартиру в новом доме и не будет обременять ни ее, Софью, ни Фаину Ивановну.

В его письме, ему казалось, сквозило легкое и безмятежное самодовольство: мол, тебе решать, ты все это заварила, а я не злопамятен и лишен предрассудков. А может быть, это только ему казалось, что в строках для Софьи таилось его самодовольство, а не что-либо иное? Чувство обманчиво, многолико. Ведь нашел же он в письмах Софьи что-то такое, чего не видела ее мать. А почему бы Софье не найти в его письме что-то такое, чего не видел он сам?

Даша перешла жить к знакомой в маленький домик, помещавшийся посреди большого коммунального двора. Домик состоял из сеней, кухни и комнаты в два окна. Знакомую звали Тамарой.

Но и здесь, как и дома, у Николая Ильича, Даша старалась приходить попозже, а уходить пораньше. Идти по двору приходилось мимо бесчисленных окон, и Даше казалось, что обязательно кто-то ее опознал и показывает на нее пальцем, что не сегодня, так завтра все живущие в этом дворе будут знать, почему она ходит сюда, в этот покосившийся домишко, которому давно пора на слом.

Втянув голову в плечи, она почти бегом пересекала двор, стараясь так повязать платок, чтобы меньше было видно ее лицо. Она радовалась, когда шел дождь. Тогда можно укрыться под зонтом и спокойно пройти.

Самое трудное для нее начиналось с утра. Приходилось садиться за стол с хозяйкой и завтракать. Чашки у нее были старинные, и то ли потому, что они отслужили свой век, то ли потому, что их никогда как следует не мыли, сверху, по внутренним стенкам, образовался темный ободок. И Даша, пока пила чай, все время думала об этом ободке.

Дочь свою Катеньку она навещала в детском саду, когда удавалось уйти с работы. Она говорила ей, что по делам службы какое- то Еремя ей нельзя жить дома и.что видеться с Катенькой она может только иногда.

Дочь хныкала, не хотела оставаться в детском саду, крепко сжимала полу ее пальто и никакие слова не могли заставить Катеньку разжать пальцы. У Даши не находилось твердости, чтобы освободить пальто потому, что она чувствовала свою вину тред дочерью и приходилось звать воспитательницу или прибегать к какой-либо уловке. Потом она уже перестала показываться дочери на глаза, чтобы избежать ее криков и слез, и приходила туда, кем да дети спали.

Даша, по договоренности с воспитательницей, получала халат, проходила в спальню и садилась у кроватки Катеиьки. Не шевелясь и не проронив ни звука, она высиживала то время, которым располагала.

Вокруг слышалось сопение, всхлипывание, кашель, поскрипывание кроватей и плач во сне, но она ничего этого не слышала, не замечала, сидела, будто сама спала, и все желала мысленно, чтобы ее дочери было здесь хорошо, чтобы она не скучала без мамы и не плакала.

Жизнь у Тамары избавила Дашу от ревности мужа, от его ночных выходок. Но на смену семейным скандалам пришли тяготы жизни не в своей квартире, чувство вины перед дочерью.

С Григорием они встречались между серым забором, пахнувшим гнилым деревом, и серой стеной дома чужого дома. Они не могли даже сказать, кто в нем жил. Да и жилой ли он был? Ветер громыхал над ними листом железа. Дом был старый и все вокруг было старым, привычным и надоевшим. Громыхание железа раздражало. Да и не только это. И ветер, и равнодушное серое пятно забора, и немой дом — все раздражало и все надоело. Как цветок не живет без тепла и света, не живет без корней, без того, чтобы его корни не цеплялись в податливую сырую землю и не брали оттуда терпкие и духовитые соки, так и любовь не живет без всего этого.

Григорий жалел Дашу. И то, как она преданно и виновато на него смотрела, и то, как робко касалась рукой его плеча, и то. как старалась отвлечь его от скуки и всего того, чго могло встать между ними — все рождало в душе Григория жалость.

Григорий сегодня вспомнил ее мужа, подумал о том, чю поступает все эти дни нехорошо, некрасиво и тут его пронзила мысль о том, что надо как-то решать с Дашей, не век же торчать тут н холоде и тревожиться, как бы их кто не увидел и не сказал про это Коле-милому. Григорий закрыл глаза, пытаясь представить выражение лица Дашиного мужа, если бы тот обо всем узнал. Но на се й раз не появилось его строгого и бледного лица — одни оранжевые круги. Железный лист все еще сотрясался и гремел где-то на темной и враждебной стене чужого дома.

«Ну вот и хорошо, вот и ладно,— с облегчением подумал Григорий.— Надо как-то решать. Сказать ей... Что сказать?»

— Даша!— чуть слышно позвал он ее.— Я хотел предупредить тебя. Наше положение... Оно настолько мне опротивело, что дальше я не могу.

— Я вижу, ты сегодня подавлен чем-то.

— Если бы только сегодня...

Она вплотную приблизилась к нему, зажала ладонями виски Григория.

— Молчи, молчи...

Она водила теплой и мягкой ладонью по его лицу, словно была слепая и захотела запомнить, каким он был в эту минуту.

— Я ведь теперь не живу с мужем.

— Вот как!— не удержался он от восклицания. — У тебя с ним серьезная размолвка? Он узнал о наших встречах?

— Да ничего он не узнал. Этого Колю-милого, право, надо было бы звать Колей-садистом. Боже мой, боже мой!— шептала она.— Если бы ты. Гриша, видел, что я вытерпела, что перенесла ради тебя, ты бы. наверное, защитил меня, пожалел бы свою Дашу, ту, которая полюбила тебя, и ушла теперь из дома, оставила дочь... Пойдем отсюда, пойдем скорее! Я не могу здесь оставаться ни минуты!

Они выбрались на холодную и пустынную мостовую. Где-то поблизости тут дом этой знакомой, где она теперь жила.

«Да-а, пора что-то решать,— думал Григорий.— Она оставила дом, ребенка, скитается по чужим углам, довела мужа чуть ли не до неврастении. Пора все это остановить, задержать, если еще сохраняется такая возможность. Иначе будет поздно».

Даша шла торопливо, не оглядываясь. Григорий нагнал ее у ворот, придержал за локоть.

— Ну?— спросила она, слегка отстраняясь.

— Я хотел тебе сказать, что... Пойми меня правильно,— начал он неуверенно.

Лампочки на столбах вдруг погасли и непроницаемая тьма опустилась на них. Она опять стала гладить теплыми пальцами его лицо — не тс просто боялась в темноте, не то почувствовала, что сейчас навсегда потеряет Григория.

— Я хотел сказать, Даша, что нам нельзя встречаться. И тут ничего не поделаешь. Зачем обманывать тебя и себя?

— Что ты, Григорий?! Ты ли это? Гриша!—Ее рука замерла и безвольно упала ему на плечо. Но скоро уже и на плече для ее руки не оказалось места...

Все разом оборвалось и пропало в стылой тьме, ушло, впиталось в камень домов. Принуждая себя, он сказал:

— Нельзя встречаться. Нельзя...

Каменные стены молчали, не желая отвечать. И темнота молчала, только все сгущалась и опускалась ниже.

— Что ты скажешь мне?

Вытянув руки, Григорий подвигался туда, где только что стояла Даша. Всюду, куда он ни ступал, перед ним была пустота. Ни дыхания Даши, ни ее шагов, ни ее голоса. Холодное одиночество окружило его. Как не хватало ему теперь того куска железа, который недавно гремел над ними обоими!

Он пожалел о своем разговоре с Дашей. Не надо было так... Ходил на эти свидания за серый забор... Зачем? Ну, зачем? Была Флора. Под красным абажуром, в красном тумане. Теперь Даша. У серого безликого забора, там, где погромыхивало железо.

И вот нет ни Флоры, ни Даши. А еще раньше не стало Софьи. Все они когда-то входили в его жизнь. Входили и уходили .

Даша торопливо шла, не чувствуя ни холода, ни страха перед пустынной улицей. В голове ее ворочалась одна, не дающая ей покоя, мысль: «Почему со мной ничего не случилось? Почему я не упала, не лишилась чувств? Выслушала Григория... И ничего. Могла бы, кажется, закричать, заплакать, завыть в голос. Могла бы умереть от горя, от обиды. А ничего. Иду вот... Стучу каблуками, тороплюсь домой. Домой, домой! А зачем? Чтобы увидеть Николая Ильича, отвечать ему подробно о своих встречах с Трубиным. помогать расставлять мебель?.. Все, все, как было в квартире матери' О, я бы ему сейчас помогла... Я бы показала, как мы пили вино с Трубиным, как он жал мою руку, как он посмотрел на меня, как много я перечувствовала тогда — столько, сколько, может быть, не пришлось и за всю жизнь. ,

Но почему все-таки я живу? Почему теперь, когда я знаю совершенно точно, что Григорий меня не любит, что у нас с ним ничего нет, почему, несмотря на все это, я продолжаю, как ни в чем не бывало, идти, дышать, рассуждать?»

Она еще не решила, куда пойдет ночевать. «Ах, не все ли равно теперь! Что туда, что сюда... Не все ли равно! Но куда-то надо же пойти. Не ходить же по улицам всю ночь>.

Даша понимала, что ночевать ей у Тамары ни к чему. Все теперь ни к чему.

Она подумала, что скоро увидит дочь, но странно — не испытала при зтом ни теплоты, ни нежности к своей Катеньке.

«Какая я черствая, боже мой! Боже мой! Неужели я способна разлюбить дочь? А что же теперь Николай Ильич? Что он мне скажет? «Иди туда, откуда пришла». Может быть. Все может быть! Боже мой! Ах, как я несчастна, как несчастна! Но что же я все- таки скажу мужу?»

Отныне вся ее жизнь будет пропитана странностями. У ней нет теплоты к Катеньке. У ней нет ненависти к мужу. Все :гго выглядит странным. И то, что она живет, думает, вспоминает — это тоже странно.

Дома она сразу же прошла в детскую. Катенька спала. Даша наклонилась, погладила ее волосы. До нее дошло слабое дыхание дочери и запах топленого молока.

Она еще не видела Николая Ильича. После того, как он открыл ей, Даша задержалась в дверях, будто что-то случилось с замком, а он ушел, ни о чем не спросив. Но по тому, как быстро он подошел к двери на ее звонок, она поняла, что Николай Ильич еще не ложился спать.

«Это и хорошо, что он не желает со мной разговаривать,— подумала она. — Теперь со мной никто не пожелает разговаривать. Ну и пусть. Одна Катенька... не променяет ни на кого свою маму».

Она так и уснула в кресле, у кровати дочери, не раздеваясь. Ей снилось, что она приехала в город своего детства, ходила по улицам, встречалась с теми, кого знала много лет назад.

Нагулявшись по улицам, Даша вдруг подумала, что она здесь уже давно, что прошли все сроки ее отпуска, что ее ждут Николай Ильич и Катенька, что на заводе подумывают об ее увольнении за то, что она без разрешения так долго пробыла в отъезде. Она пошла на вокзал купить билет, но все кассы почему-то закрыты, а уже объявили об отходе ее поезда. Тогда Даша бросилась на пути, но там стояло несколько поездов, и она не знала, какой ей нужен и не у кого было спросить.

Даша побежала рядом с уходящими вагонами, не решаясь вскочить на ходу. Вагоны исчезли, и кто-то сказал ей из маленького застекленного окошечка, что у ней не хватает денег на проезд. Даша испугалась: «Я так долго здесь гостила, что израсходовалась. Как же я уеду отсюда?»

Всю ночь она бегала по вокзалу, по вагонам, по железнодорожным путям и никак не могла уехать домой, и тягостное чувство не оставляло ее ни на минуту.

Софья приезжала рано — в пятом часу. Григорий слышал, как встала Фаина Ивановна, зажгла огонь в кухне — смотрела на часы. Она еще вставала несколько раз, боясь проспать. Собиралась она тихо, стараясь не скрипеть половицами, не задеть чего-либо в коридоре.

После ее ухода Григорий задремал. Ему снилось, что он шел с Софьей по шумной и многолюдной улице. И вдруг дорогу загородила Флора. Все вокруг было залито красным светом, фонари плыли по небу, оставляя за собой вьющиеся ленты. Большие черные глаза Флоры смотрели на него, не мигая. «Вы меня запросто гоните, когда я надоем вам»,— сказала Флора. «Я сам тебе надоел,— ответил Григорий.— Я надоел тебе, не правда ли?» Флора промолчала. Он хотел еще что-то добавить, но не знал — что. Флора куда-то исчезла, и они с Софьей продолжали путь по зыбким туманным дорогам. «Хорошо, что нет знакомых,— думал он с облегчением.— Никто нас не видел, никто ничего не сказал». Вдруг Софья отстранилась от него, достала папиросы и закурила. «Разве она курила когда-нибудь?— поразился Григорий.— Да это же не она! Это Даша! Как странно!»

«Я надоел тебе?»—спросил он Дашу. Та не отвечала. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль: «Не надо бы при Софье так с ней разговаривать». И тотчас возник протест: «A-а, подумаешь! Софья сама только что от сфинкса вернулась». И он опять повторил свой вопрос Даше. А та по-прежнему не отвечала. «Если я надоел тебе, ты скажи прямо»,— настаивал Григорий. Даша улыбнулась и вынула папиросу изо рта: «Конечно, надоел!» Григорий схватил за руку Софью и бросился на другую сторону улицы.

Проснулся он от негромкого гула голосов в коридоре и на кухне. Софья приехала! Прислушавшись, он уловил ее голос и на душе стало тревожно. То ли вставать и идти туда, к ним, то ли делать вид, что ты спишь?

Софья тихо входила и выходила, что-то скрипело на диване. Шелестела перебираемая ее руками одежда. Повернувшись на бок, он увидел на диване ее платья, какая-то коробка лежала на столе, ь под стулом стояли туфли. «Почему туфли?— подумал он.— На дворе зима. Хо.тя... Уезжала-то она весной».

— Ты не спишь?— раздался ее негромкий голос.— Да вот услышал... понял, что это ты.

Они заговорили о всяких малозначащих вещах. Спрашивали коротко и отвечали коротко. Слова наслаивались беспорядочно и без особого смысла для них обоих. Без необходимости передвигались стулья и без нужды перекладывались платья и туфли.

— Ты спи. Еще рано вставать.

И она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, как бы давая понять ему, что после всего случившегося между ними не надо спешить с объяснениями — время само укажет, когда и как поступить.

Сон не шел к нему, и он обдумывал, что несет ему приезд Софьи. Удовлетворенное самолюбие подсказывало: «Как бы там ни было, а вернулась. Видишь как? Вернулась». Но нет-нет да и тревожное ворочалось в груди: «А что людям говорить? Спрашивать ведь будут. Вот Чимита спросит. И Бабий. И Шайдарон. Скажу, что... Пока нет квартиры... Где-то жить надо. И ей и мне. Что же теперь прикажете делать?»

Григорий с утра пораньше прошел прямо в бригадирскую, а там уже сидели Колька Вылков и Рая Шигаева.

«Наездился»,— подумал Трубин, снимая пальто.

Вылков поднялся с табуретки, пробормотал что-то. Ран дернула его за рукав: помалкивай, мол, пока тебя не просят.

«День уж выдался сегодня такой,— улыбнулся Григорий.— Софья вернулась... И Колька вот вернулся. Чудеса. А эта с ним чего? Не иначе с протекцией. Сама давно ли от него со следами... а теперь, видишь как... Ну что же, послушаем, побеседуем

— Ну, как здоровье матери?—спросил он Вмлкона.

— Чего?— всполошился тот.

— Забыл? Ты же, когда увольнялся, говорил: Телеграмму от мамочки получил. Мамочка сильно заболела Поправилась. что ли?

Колька заулыбался:

— Она и не болела, Григорий Алексеич Ото я так.

— Что же ты спекулируешь именем матери?

— Да я что?—хмыкнул Вылков.— Я же так безо всякой выгоды.

— Еще бы тебе выгоду!

— А бывает и с выгодой. Вот тут один дядя Вася... Приходит в контору и давит слезу из глаз: «Сын номер». Ну ему, конечно, ава- нец и сборы по списку... А у него никакой сын не помер, просто на пол-литра соображал.

— Ты мне тут про дядю Васю не темни,— перебил его Григорий.— Про себя рассказывай. Чего ты хотел? Чего искал^7

— Он исправится, Григорий Алексеич.— сказала Рая.— Верно исправится!— Она поднялась с табуретки.— Ну, чего ты воды в рот набрал, Колька? Да вы не обращайте на него внимания, Григорий Алексеич!

— А на кого же мне обращать внимание? На тебя? Так ты со стройки не убегала.

— Да я не про это. А то, что он молчит... Он внутри переживает.

— «Пере.живает!» Выпить не на что — вот и переживает! Пьешь, Вылков? Почему?

— Водка — враг. Ее надо уничтожать.

Рая засмеялась, но вдруг испугалась и спрятала губы в платок.

— Эх ты, остряк-самоучка. Много ты знаешь: темно да рассвело!— сказал Григорий.— Один пришел? А Чепезубов где? Дружок твой.

Колька, опустив голову, молчал. Изредка поглядывал исподлобья на бригадира. Шигаева незаметно для Трубина подталкивала Кольку в бок.

«Оба, как воробьи, нахохлились,— подумал Григорий.— Неужели они дружат? Чудеса».

— Мне с тобой, Вылков, рассиживать некогда. Сам знаешь. Говори, с чем пришел. Мне на склад пора. А мы с тобой в переглядки тут играем. На работу, что ли, хочешь?

Колька прокашлялся и выдавил облегченно:

— Да. Нужно где-то работать.

— Пойдешь в подсобники?

— Григорий Алексеич!

— На месяц. Для продувания мозгов.

Вылков пожал плечами: деться, мол, некуда.

— А если Ленчик вернется, возьмете его?— спросил он.

— Чем вы с ним занимались?

— Ездили кое-куда. Мир посмотрели.

— Ну и как?

— Купили билеты, сели в вагон. Вечером сели, а утром сошли. На какой-то станции.

— Вас там, кто ждал?

— Не-ет. Дальше на товарнике поехали. Дупель^1 заметил, полез к нам по крышам. С поленом березовым. Мы от него по крышам. На подъеме спрыгнули. До станции дошли к ночи, а за семафором мост железнодорожный. Охрана. Милиционер посмотрел наши паспорта и говорит: «Вам здесь делать нечего, соколики. Чтобы к утру вами не пахло на станции». А у нас деньги уже вышли. На пассажирский не сядешь. И на товарняк шансов никаких. Милиционер с нас глаз не сводил. Возвращаться пешком? Неохота. Чепезубов говорит: «Видишь за рекой деревню? Там должен быть мост, он без охраны». Долго шли, устали. Забрели в лес, в болото. Трава высокая, в кустах не продерешься. Вымокли. На колючую проволоку напоролись. Страшновато стало. Еще подстрелят. Я говорю Ленчику: «Запретная зона». Всю ночь пока не высветило, бродили мы по болоту. На станцию не заходили, не хотелось встречаться с милиционером. Начнет допытываться: куда ходили, зачем? Пошли к тому подъему, где спрыгнули от дупеля. Там все же шанс.

— Ой, бить вас некому!— вздохнула Райка.

— Подожди,— остановил ее Вылков.— Или вы торопитесь, Григорий Алексеич?

— Да уж досказывай, раз начал. На склад я так и так опоздал.

— Ну вот... кое-как проехали мы тот мост. Сошли на узловой станции. Справились: нужны ли рабочие? Зачислили нас в какую-то мастерскую. «Работа,— сказали,— разная: подноска кирпича, укладка материала». Кто куда пошлет. Чего-то там строили. Жить нам, известно, негде. Мастер говорит: «Спите пока на верстаке. До холодов, может, сдюжите». Дали нам немного деньжат для прокормления. Побаловался я с недельку на «подноске кирпича и укладке материала». Нет, думаю, извините, пока холода не стукнули, надо отсюда подаваться.

А Чепезубов поставил перед собой цель. Ему надо было проверить себя — сумеет ли он достичь того, чего задумал!

— Какая же у него цель, чего он задумал?

— Говорить, нет ли, Григорий Алексеич? Дело такое. Вас касается.

— Ну, если касается, то смотри.

— Да что уж там!—Вылков усмехнулся.— Он говорил, что проживу без бригадира, ну, стало быть, без вас, без всяких штучек. Трешницу, мол, в долг дал, а сам не хочет и замечать, кому дал, почему дал. Это ему обидно. Но е общем-то он против вас ничего не имеет. Он себя проверяет.

Эги бесхитростные слова тронули Григория. «Как же так? Вот черт побери!— думал он.— Из-за меня, может быть, парень самого себя ломает».

— Что же дальше?

— А что дальше?— Колька почесал затылок, заулыбался.— Вижу я, надо домой подаваться. Получки даже не ста,т ждать. Черт с ней! И Ленчик со мной. Я ему говорю: давай ближе к дому. Он помалкивает, ему фасон надо держаты у него цель. А у меня тоже — цель: поскорее домой. Собрались и давай бог ноги. В мастерских никого не предупредили. Да там о нас и не жалели, поди. Еще обрадовались. Кому охота припала возиться с такими работничками. Но мы у них там, для ясности, ничего не взяли, чистенькими уехали. Аванец отработали с запасом. Средств на поезд нет, только на хлеб. Опять товарняком. Ленчик — я видел — с подножки перебрался на платформу и лег гам. Под утро я уснул, хотя холод был адский. Проснулся — на меня светят фонариком, придвинулись какие-то... чего-то спрашивали. Я кинулся от них, расшиб колено. Бежал долго по путям, среди вагонов, пока не обессилел. Ленчика я так и не встретил. До города добирался один. Кое-как. Мать плачет. Сплошная ерунда вышла. «Нет,— думаю,— надо чего-то путное делать, прислоняться к старой бригаде». Пошел к девчонкам в общежитие. Вот с Райкой поговорил.

— Он меня в кино позвал, Григорий Алексеич,— сказала Ши- гаева.— На вечерний сеанс. Я у Вальки прошу: «Дай платье одеть, твое коричневое». А она смеется: «Я тебе платье, а ты мне своего Коленьку» — «Ага,— говорю,— платье-то у тебя, Валька, ношеное, а мой Коленька после путешествия, что новая копеечка».

— Брось ты, Райка, трепаться!

— Чс-пезубова так и не встречал?

— Нет, как в воду канул. Я так думаю... Или робит где, или... по старой дорожке пошел. С блатными.

В бригадирскую заглянул Карымов. Кругленький, маленький, улыбчивый.

— Приветик! Чего, Трубин, радуешься? Отвечать за бетонирование в главном корпусе тебе. И никому другому.

— Как это мне?

— А так. Переводят меня от вас. Насовсем.

— Куда?

— Шайдарон скоро тебя вызовет. Может, на повышение пойдешь. Чего тебе в бригадирах? Хватит.

Карымов сыпал словами, не переводя дыхания. Он был в хорошем настроении и уходить из бригадирской не собирался.

— Это не Вылков ли?— удивился он.— Ну, парень. Ну, парень, смотри у меня! Ты чего с ним, Трубин? Взял в штеты, поди? Не говори, не говори! По глазам вижу. Ну, ладно. Ты ступай, Вылков, ступай. И ты, девушка. У меня с бригадиром пара слов, не мешайте. Главный корпус, Григорий Алексеич, на тебе. Зимнее бетонирование — это не мухры-хухры, а хухры-мухры.

«Что ему надо?—поморщился Григорий.— Говорил бы да и уходил восвояси».

Глава пятнадцатая

Утром на солнцо можно было смотреть, как на луну — глаза не резало. Только солнце покрупнее луны и не желтое, а багровое, словно раскаленный диск железа.

Солнце было холодным и неживым. Все то, что лежало сейчас между ним и землей, казалось, не пропускало нисколько тепла. Сквозь далекую туманность сочился один лишь морозный сухой луч и воздух от него полнился скрипом и стылым оцепенением.

Григорий смотрел на солнце и думал о том, что между ним и Софьей тоже пролегло что-то такое, что не пропускало обычного тепла, и все в доме у них полнилось этими новыми ощущениями, чего раньше не могло быть у них.

А в остальном все как будто бы становилось на свои места.

Встретил как-то Флору, так она и не поздоровалась, смотрела мимо Трубина, будто проходил тут не Трубин, а некто незнакомый. Он-то смотрел на нее, но останавливать не захотел, понял, что она уже знала о приезде Софьи, и говорить с Флорой было не о чем. Даше все эти дни Григорий не звонил. Цех бетона выдавал продукцию строго по графику. Причин для звонка не находилось. Григорий слышал, что у Елизовой были неприятности с цехом раствора, когда из-за новой линии подачи инертных материалов случалось, что гравий попадал в растворомешалку. Но, видать, теперь линию отработали как следует... Гончиков перестал жаловаться на раствор.

Все вокруг Трубина как бы стремилось занять свое первоначальное положение. И вещи, и люди, и сам он.

Бригадиром снова стал Георгий Николаевич Бабий. Трубина назначили старшим прорабом, и Шайдарон поручил ему бетонирование фундаментов не только в главном корпусе, а и во всех цехах.

У Озена Очировича было усталое лицо, он уже не снимал беспрестанно очков, как это делал всегда, и ни разу клинышек его бородки не коснулся галстука.

— Бетонные работы надо провести с высокой прочностью и: раньше расчетных сроков,— говорил Шайдарон. Глаза его с сочувствием скользили по растерянному лицу Трубина, но долго не задерживались на нем. Взгляд усталого человека устремлялся в окно, туда, где качались и ползли стрелы кранов.— Меня вызывали на бюро обкома и сроки подсократили. Ты меня пойми. Рабочих лишних нет. Бетона нет, сколько нужно. Фундаменты начали ставить?

— Да, Озен Очирович.

— Ас ростверками как у тебя?

— Еще не закончили.

— Ну вот...— поморщился Шайдарон.— Теперь грунт прогревай. Опять расходы... Да и время уходит. А потом плиту опять прогревай для фундамента. Где с ростверками не закончено?

— В двух цехах. Да там немного...

— Что скажешь о сроках?

— Начало февраля.

— Середина января. И все. Не спорь. Я не в таких переплетах бывал. И ничего. Как видишь, даже еще трестом приходится руководить.

Шайдарон взял трубку телефона, но передумал звонить, снова посмотрел на Трубина.

— Ну, а то, что вернулась жена, это к лучшему. Запомни. Толь-ко брак, заключенный по любви, является нравственным. И только тот брак, в котором любовь жива, несмотря ни на что, продолжает оставаться нравственным. Вот так-то.

Трубин промолчал, лишь улыбнулся виновато. А что скажешь Шайдарону? Женой теперь Софью не назовешь... «Поживем пока, а там, как выйдет. Время — лучшее лекарство... Оно укажет».

— Ас зимним бетонированием...— продолжал управляющий.— Я думаю, справишься. Бетон, дружок, это такой... мы его далеко не досконально изучили. Если хочешь — это темная лошадка. Вот что такое бетон! Ты не пугайся. Скажу по секрету: мы с Иваном Анисимовичем твою кандидатуру метим на главного инженера. Да, да. Наш главный давно болеет и возраст у него пенсионный. Другого некогда искать. Тебя наши люди знают, сработались с тобой, привыкли к тебе. Это тоже что-то значит. Ясно?

— Да чего уж там,— усмехнулся Трубин.

— Ну вот. Справишься с зимним бетонированием — быть тебе главным инженером.

В коридоре Григорий встретил Догдомэ. Из-за приезда жены почему-то неловко перед Чимитой. Ко1да-то провожал ее и гуляли вместе. Кажется, и комплименты ей говорил. А теперь, что говорить? Она тоже знает, что Софья вернулась.

Григорию бросилось в глаза, что Догдомэ не такая, как обычно. Что-то в ней появилось незнакомое. Сухие строгие глаза. Шерстяной свитер в мелкую серую клетку. Волосы расчесаны и уложены. И свитер, а еще больше эта прическа делали ее старше и менее похожей на мальчика.

Они поздоровались. «На кого же она теперь похожа?»—подумал он.

— Ты возвращаешься на прежнюю работу?— спросила Чимита.

«А голос тот же, не переменился».

— Ну и как? Доволен?

«Может, ей не сказали о Софье?»

— Теперь ты по-иному будешь смотреть на технику безопасности?

— Как всегда.

— Ты хотя и начальник теперь, Трубин, но я все же не устану тебя учить: с лесов не падай, на гвозди не наступай...

— Под стрелой крана не стой,— продолжал он.— Без рукавиц носилки не таскай...

— А то набьешь кровавые мозоли.

— Мне отныне на всю зиму с бетоном возиться,— сказал Григорий уже безо всякой шутливости.

И с нее вдруг как-то сразу сошло шутливое настроение. Глаза потускнели и с волосами что-то сделалось. Может, она рукой сбила прическу.

— A-а, чего с тобой станется!— небрежно произнесла она. — Ты и сам бетон!

И ушла, ничего не добавив.

«А ведь у меня с ней какие-то странные отношения,— размышлял Трубин по дороге из треста.— А собственно, какие? В чем странности? Тогда... давно... Она сказала, что нашла во мне интересного человека. А что еще было?»

Он вспомнил, где и как они виделись и о чем у них состоялся разговор. Всплывали со дна памяти обрывки мыслей и фраз, ни к чему не обязывающие. Ерунда всякая. Было как-то... Хотел ее поцеловать. Она резко вырвалась. Все движения ее были резкими и злыми, а глаза... Какие же глаза? Ни слова ее, ни движения ее никак не гармонировались с глазами. Вот чертовщина! Глаза ее были теплые и влажные в тот вечер. Не то, что сейчас — сухие и строгие.

Бетонирование вела бригада Бабия. Георгий Николаевич подлечил ногу и вернулся на прежнее место. Недовольных вроде нет.

— Ну, как живете?—спросил его Трубин.

— Живем, как в самолете, Григорий Алексеич. Тошнит, а не выскочишь.

Оказывается, появились недовольные.

— Сроки прижимают?

— Да какие могут быть сроки? На дворе зима. А зима, как известно, не лето. Вот даем горячий воздух... помаленьку. От электрокалорифера. Нынче минус двенадцать. Капэдэ прогрева низкий. Дальше так не пойдет. Заболел я любовью к этому бетону. Будь он проклят!

— Предложения у тебя есть?—спросил Трубин.

— Да вот Быховский, опытный бетонщик, предлагает попробовать прогревать плиты ростверка форсункой.

— Ненадежно.

— А что? Пламя сильное?

— Бетон «поджарите», он будет крошиться. Как думаете, Быховский?

— Чтобы поднять капэдэ калорифера, надо укрыть его со всех сторон,— сказал Быховский.— Дело простое. Поставим переносную будку.

— Попробуй хоть так, все лучше.

— Райка!— крикнул Бабий.— Райка! Где тебя черти носят?

— Здесь я,— донесся ее голос.— Чего надо?

— Не «чего надо», а одна нога там, другая здесь.

Прибежала запыхавшаяся Шигаева.

— Отправляйтесь с Колькой за тесом.

Пока бригадир выписывал требование на тес, Григорий наблюдал за девчонкой. Та чего-то все оглядывалась в глубину цеха, будто ее звали туда. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, покусывая обветренные губы.

— Ты, Райка, совсем не следишь за своим лицом,— заявил вдруг Бабий, отрываясь от бумаги.— Подойдет к крану,— продолжал но для Григория,— ополоснется холодной водой и тут же бумагой, что обед заворачивает, оботрется. Совсем без женского ума. У меня вот жена молоком умывается. Кожа, говорит...

— Да вы поскорее, дядя Гоша!— попросила Райка и опять посмотрела туда, в глубину цеха, словно Бабий рассказывал не про нее.

— Ты чего? Торопишься, будто нахлестанная. Успеется.

— Да Колька же уйдет.

— Никуда не уйдет. Куда ему?

Райка промолчала. Взяв требование на тес, она пошла, было, но остановилась в раздумьи.

— Дядя Гоша!

— Ну.

— Я хочу спросить. Когда бетоном заливают грунт... Ну это... плиту ростверка ставят... обязательно надо денежку бросать?

— Какую еще денежку?

— Да это они учат. И Колька. Ты говорят, Райка, у нас новичок и твой черед... как плиту заливать начнем, кидай туда полтинник. Это, мол, обычай такой. Обязательно, чтобы полтинник, не разменянный. На счастье.

— И ты кинула?

— Ну. А потом они засмеялись.

— А ты?

— Я подождала, когда они ушли. И достала полтинник. Он недалеко был, я приметила, куда бросила. А то бы мне и пообедать не на что было.

— Сожгла бы руку, так знала. Ну, иди, иди,— сказал Быховский.— Подшутили над тобой... И Кслька твой с ними.

— А г чего бы я сожгла?— удивилась Райка.— Я сунулась, а там тепло, до земли достала и все шарю, шарю. Там камешки горячие, ну не сильно, чтобы горячие. И так вот нашарила полтинник. А Кольке я еще покажу! Он во исем хочет верхушку держать, да только у него не выйдет!

Райка, пританцовывая, убежала.

— Хорошая девчонку, исполнительная,— сказал Бабий

— Вылков бы ей дорогу не перешел.

— Не-ет. Он ее уважает. Да и ребята не дадут ее в обиду. Пошутить— пошутят, а чтоб чего такого — не-ет.

— Будку когда сделаете?

— До вечера управимся.

— Ну-ну. А я все же подумаю. Будка — это полумера. Надо что-то посущественнее.

— А что тут придумаешь?— пожал плечами Быховский.— Побашковитее нас были... А ничего не придумали. Зима, как известно, не лето. Плиту ростверка надо прогревать. Так я пошел, Григорий Алексеич. Надо прикинуть габариты этой самой будочки.

— Постой. А с плитами ростверка закончили?

— Все... Последняя укладка только что была. Вот Райкин полтинник туда и попал...

— Почему же она?.. Почему она руку не обожгла?

— Не знаю.

— А вы грунт-то грели?

— Ну как можно не греть!— удивился Быховский.

— Смотрите у меня! А то бывают такие... Лишь бы сдать заказ. За брак будет вам всем...

Быховский клялся и божился, что все сделано, как положено.

Спустя пол месяца Григорий открыл свое «евангелие»: «Строительные нормы и правила». Да и чего его было открывать? И так давно все объяснено: при соединении холодного бетона с горячим образуется ледяная корка. Вместо сцепления намертво — ледок... Толкни и — отлетит.

Темная лошадка — этот бетон.

Вот хотя бы плита ростверка. Первоначально она и есть тот же горячий бетон. А потом... потом... Бетон, как положено ему, схватывается и, если бетонирование идет зимой, то поверхность плиты, разумеется, получит минусовую температуру. А что под плитой? Вот Райка извлекла оттуда полтинник. Вот черт! Она же говорила, что там, под бетоном, горячие камешки, ну не то, что бы очень уж горячие, но все же... А ведь Быховский тогда скрыл от Трубина... Бетонщики торопились и грунт не прогрели. Это на бирже щепы... Шуму было сколько! А что получилось? Проверили плиту, а она стоит и ей хоть бы что. Что же случилось? В коридоре шаги Софьи. Надо собраться с мыслями. А с какими мыслями? О бетоне. Что же о бетоне? О Софье... Как она жила там, у него? Как жила? Как они глядели друг ка друга, о чем думали? Да, да. Здесь ни добавить, ни убавить. Он, Григорий, никогда этого не увидит и никогда об этом не узнает...

Надо ли ему с ней сходиться?

Кто ему ответит на это? Все молчат. Шайдарон, один Шайдарон сказал: «Если любовь продолжается, то и брак продолжает оставаться нравственным ».

Если любовь продолжается... Но и несчастье, порожденное болезнями этой любви, тоже продолжается. Любовь и несчастье идут параллельно, Трубин. Для тебя. Но не вечно. Что-то должно взять верх. Или любовь уничтожит несчастье, рассосет его, как здоровый и сильный организм рассасывает опухоль. Или несчастье уничтожит заболевшую любовь. Несчастье, вскормленное на непрощении, на обидах, на подозрениях, на чувстве отмщения.

Кто же ответит, Трубин, на твои вопросы?

Нет, пусть никто не пытается отвечать. Пусть все будет, как есть. Пусть. Надо думать о бетоне. О прогревании бетона.

Ну что даст эта переносная будка? Капэдэ прогрева, конечно, повысится, будка задержит утечку горячего воздуха И все же возни много, а толку мало.

— Вот если бы мы не грели... Совсем не грели.

Сказал и улыбнулся: «О чем записано в «евангелии?»

— А что? Райка же... с этим полтинником. Она ж«, по сути дела, засвидетельствовала, что холодный гравий прогревается горячим бетоном. Если холодный гравий... то почему нельзя в принципе холодный бетон? Он тоже будет прогреваться. Но будет ли сцепление у бетонов с плюсовой и минусовой температурами?

Бетон — это темная лошадка.

«Надо все-таки попробовать. Проверить,— размышлял Трубин.

— Полтинник этот меня определенно интересует. «Евангелие» тут помалкивает. Почему? Просто никто этим не занимался. А может, занимался, да ничего не вышло? Темная лошадка... A-а, как бы там ни было, а надо пробовать. Чтобы уложиться в сроки, надо похоронить подогрев плиты. Зальем кубик бетона. Для опыта. Посмотрим».

Глава шестнадцатая

Софья была убеждена, что не одна любовь к Трубину вернула ее домой. Все то, что ее окружало прежде, в родном городе и в родном доме, было, по ее глубокому мнению, на стороне Трубина, потому что все это — решительно все!— выступало за то, чтобы она приехала домой. Но и все то, что ее окружало на новом пристанище, за исключением, разумеется, того, кто привез ее туда, все это тоже как бы говорило ей, что она променяла вещи совсем несравнимые, что она обманута в своих надеждах и стремлениях, что она здесь чужая и никому ненужная. Каждый ее шаг, каждая ее мысль, каждое ее воспоминание подтверждали ею же самой выстраданные убеждения.

Во дворе ее родного дома росли деревья, и она помнила о них ио-разному, потому что каждое из них оставило ей что-то свое.

Старый тополь, каких нынче редко встречаешь, ей казался мудрым деревом. Когда они с Трубиным спорили, сколько лет тополю, ей чудилось, что дерево, шевеля листьями, прислушивается к людскому спору и что-то хочет вымолвить за себя... Летом тополь устилал весь двор и улицу перед домом белым пухом. Пух попадал через форточки и двери в комнаты. Все говорили нелестно и раздраженно о нем, а Софья думала о том, что тополь, как бы чуя свою старость и погибель, щедро одарял землю, чтобы поднялась в мир тополиная поросль. В этом была мудрость дерева.

О яблонях Софья думала, как о молодых и красивых деревьях, но с несчастливой судьбой. Весной, когда они цвели белым и розовым разливом, трудно было передать, что это такое. В каждой веточке, в каждом лепестке соединялось столько свежести, аромата, красоты, что казалось само присутствие этих маленьких деревьев среди угрюмых выщербленных кирпичных стен и покосившихся заборов просто непостижимым, противоестественным. Вот-вот должно свершиться чудо: яблони поднимутся прочь от забора и улетят отсюда бело-розовым облаком.

Осенью молодые деревья одевались гроздьями некрупных плодов. Под их тяжестью утомленно свисали ветки. Но больно было смотреть на эту никому ненужную усталость яблонь, потому что среди всей массы плодов не оказывалось ни одного, не пораженного червем. Несчастливая судьба... Тополь все мог, у него все получалось — летел, летел его пух! А у этих маленьких и красивых деревьев погибало безвозвратно все то, ради чего они цвели.

И после отъезда из родного города Софья видела тополя и яблони. Но ни шелестом листьев, ни бело-розовым цветением — ничем эти деревья не были похожими на те, что остались дома. Осенью в чужом дворе она увидела, что плоды яблонь стали густо-красными и ни одно из них не было попорчено. Она сорвала яблоко и откусила. Яблоко оказалось кислым.

Как-то она сидела на крыльце с тем человеком, с которым она жила, и вспомнила про старый тополь из своего покинутого двора. Рядом с крыльцом рос тоже тополь, не такой старый, как тот, а все же похожий. И ей захотелось спросить, сколько лет дереву.

— Это недолговечное растение,— услышала она в ответ.

После того у нее возникла и упрочилась мысль о том, что те деревья, которые остались дома, ее деревья, а те, что росли здесь, не ее деревья, и никогда не будут ей принадлежать.

Потом уж так и вышло, что Софья невольно стала заниматься сравнениями. Все, что попадалось ей на глаза, она оценивала и осмысливала лишь в сравнении с подобным, оставшимся у нее от прежней жизни.

Дома после дождя на песчаной улице не было ни луж, ни грязи. Здесь, на новом месте жительства, нельзя было пройти без калош. Дома ее соседями за стеной были старушка с дочерью-студенткой. Тихие и скромные, они вели незаметную жизнь. Лишь иногда вечерами с их половины доносились звуки пианино. Это была всегда одна и та же мелодия — грустная и задумчивая. Софья обычно засыпала под эту музыку. На новом месте она не знала никого из соседей. За стенами не играла музыка, слышались только голоса. По воскресеньям на балкон выносили магнитофон и после этого все звуки, кроме тех, что были на ленте магнитофона, глушились.

Все чаще она перебирала в памяти тех соседей, которые остались на улице ее детства. Даже все плохое, что временами проявлялось у них, ей представлялось или смешным, или безобидным. Оставшись одна, Софья могла часами, не спеша перебирать во всех деталях каждый случай своего былого.

Вот ее зовут играть в подкидного. Что же, она идет. Мужа все равно дома нет. Сколько сидеть одной?

— Королика, королика давай!— кричал ей машинист дядя Костя. — Я знаю, у тебя, Софья, королик.

— Да нет у меня, дядя Костя,— отвечала она. — Ни одного короля за всю игру.

— А-а!— отчаянно махал рукой дядя Костя, подкручивая ус.

— Крою тузом.

— Че-ерт! Бьются вши на бешеной башке!

— Я пантую стоя!— кричал высокий и тощий бетонщик Слава Быховский.

Эти непонятные и бессмысленные для нее прежде выкрики, на которые она не обращала внимания, теперь давно были ей чем-то дороги. Милые смешные выкрики, милые смешные дядя Костя и Слава Быховский!

Партнером Славы обычно бывала крановщица тетя Груша. Она играла лучше всех — знала, с какой карты пойти, какой картой побить.

Дядя Костя или Слава Быховский во время игры ставили на стол пол-литра и выпивали. С ними принимала рюмку-другую и тетя Груша. Игра после этого оживлялась.

— Убьет меня муж, Софья, приди и подкрась мне губы, ну и брови... это самое... — говорила крановщица.

— Зачем, тетя Груша?

— Хочу и в гробу быть красивой.

— Королика, королика!—стоял на своем дядя Костя.

Если дядя Костя ходил с мелкого козыря, крановщица иронически изрекала:

— Ну, что ты с рублем на весь буфет лезешь!

— Ты мне мозги не пудри. Крой давай,— отвечал тот, берясь за рюмку.

— Сказался больным, а тут лафитник за лафитником опрокидываешь.

— Груня-я! Помалкивай в тряпочку!

— Софья, муж-то твой где?

— Им-то что! Детей у них нет. Живут двоечком.

— Груня, а Груня! У тя пошто муж-то старый?

— Старый да удалый. Старый-то все чего-то в дом несет да тащит, а молодой последнее пробарахлит. Молодого я и за углом найду. Вот тебя хотя бы. Славка!

— Не скажи-и! Я чист, как звезда в небе.

Наслушавшись много чего за игру в подкидного, Софья потом обо всем рассказывала Трубину. А теперь что?

Не придет уже жена дяди Кости и не поделится с ней своим житьем-бытьем:

— Ты подумай-ка, Софья Васильевна, мой-то чего сотворил. Вчера с получки пьяным пришел. Я его зарплату швырнула: «Убирайся!» Самой надо на базар. Вынула из шкафа четушку, поставила. Пускай хоть дома трескает. Он без меня напился, спит за столом и записка при нем: «Оля! Спасибо за теплый прием». Ну чего мне с ним делать? К матери уйти жить, что ли?

Ничего этого нет теперь. На улицу, если и выйдешь, никто играть в подкидного не позовет, никто о муже своем не расскажет — ни хвастливого, ни смешного, ни горького.

За всех прежних и новых соседей надрывается по воскресеньям магнитофонная лента на балконе:

Ах, мама, мама.

Как мы будем жить?

Деревья, соседи — это еще что... Это, если взглянуть посерьез- ному, не так уж и важно. Деревья — везде деревья. Соседи—везде соседи.

А вот как с матерью?

Она осталась совсем одна при весьма неопределенных отношениях с Трубиным. Когда уезжала, о ней как-то думала легко: «Ну, чего особенного? Мало ли как люди живут. Живут и живут. Если уж что такое... можно к себе вызвать». Как просто: «К себе вызвать» А куда вызовешь? Одна комната. Когда две будут — никто не скажет. И вот уже закрадывается сомнение: «Не обманула ли я мать? Не черной ли неблагодарностью отплатила?» Сомнение растет и вскоре выливается в убеждение. Да, она отплатила матери черной неблагодарностью. Иначе никак не скажешь.

Она уже не помнила мелких обид на нее, не помнила ее сварливости, ее постоянного подчеркивания, что «ты, Софья, жить не умеешь», что «посмотрю, как ты без меня проживешь». Она помнила лишь ее болезнь — как вызывала врача, как ходила в аптеку и попала под грозу, как поила и кормила мать из чайной ложки, как та забывала, какие лекарства приняла, а какие нет.

Мать, как умела, как могла, тоже звала ее домой.

Деревья, соседи, мать. Это еще что... Живут же некоторые, не думая о деревьях и соседях. Живут без матери. Живут и живут.

Главное было в нем. В том, с которым она жила на новом месте.

Не-ет, ничего плохого она не могла бы сказать о нем. Он любил ее и был внимателен, заботлив, вежлив. Ее обостренные чувства не улавливали ничего такого, что могло бы ее насторожить. Все обстояло как будто бы так, как надо. Только все выходило очень уж скучно и однообразно, на всем как бы лежал слой смааки и поэтому события приходили и уходили бесшумно, гладко, не имея в себе никаких шероховатостей.

Все время она находилась одна-одинешенька или с ним. Если первые дни Софья не замечала этого, то потом ей просто стало тяжело. Бывали минуты, когда ей хотелось сказать: «Своди меня куда- нибудь».

Ему приходили письма от жены и детей. Жена «раскладывала его по косточкам» Его родители, жалея осиротевших внуков, так же не одобряли того, что он сделал. Письма подобного же содержания Софья получала от матери. «Все люди вечно чем-то недовольны,— думала она. — Вот и его родители, и моя мать — они хотят, чтобы мы жили так, как им представляется необходимым. И сколько угодно найдется знакомых, которые бы хотели, чтобы мы жили так, как этим знакомым представляется».

Софья все чего-то выжидала и не устраивалась на работу. Он спрашивал ее... Для него она находила разные отговорки. Софья все чаще вспоминала свой производственный отдел в тресте: видавший виды двухтумбовый стол, карту на стене, белые и синие бланки актов и нарядов. Там она была кому-то нужна, ей постоянно звонили со строительных участков, кричали в трубку то требовательно, то просительно, то виновато: «Софья Васильевна!» Теперь ничего нет... И те бланки — белые и синие — стали казаться ей чем-то для нее близкими и очень нужными. Еще бы! От того, чем была она занята когда-то, зависело финансирование строительства. А нынче что?

Она ждала какого-то события, которое окончательно решит с ее положением. Шли дни, а никакого подобного события не происходило, и жизнь становилась все более безрадостной. Уже давали о себе внать и материальные затруднения. Приходилось на всем экономить.

А экономить она не умела. Он учил ее этому как можно тактичнее и мягче.

Они ни разу не поссорились, не сказали друг другу резкого или грубого слова. Но Софья с ужасом ждала, что еот-вот это произойдет и тогда неизвестно, что делать, как поступить. Одно дело —поругаться с Трубиным, наговорить сгоряча всякого, а другое дело— здесь...

Мысль о возвращении домой все дольше задерживалась у нее в голове. Не Трубин, она бы уже уехала. Но он там жил, с матерью. И пойти на унижение она не решалась.

Лишь с того дня, когда она прочитала письмо Трубина. Софья стала готовиться к отъезду. Отныне все, что она ни делала, было связано с отъездом, все соизмерялось с тем днем, когда она сядет в поезд. Жизнь для нее начала приобретать иной смысл. Теперь ей было безразлично, какие тут соседи, какие яблони в саду, и даже магнитофонная лента не раздражала. Она временный здесь житель, пусть себе все остается, как было до нее.

Прежние ссоры с Трубиным казались такими нелепыми и пустяковыми, что просто не верилось, что из-за них она решилась на разрыв с мужем. Он, видите ли, пальто не помогал ей надеть... Поздно пришел то ли после шахмат, то ли после преферанса... Не-ет, он вес- же лучше, чем кто-либо. Софья не могла объяснить даже самой себе, чем Трубин лучше.

Однажды она стояла у плиты, думала, что делать со вчерашним супом. В кастрюле остался лишь бульон. Готовить свежую приправу? Так надоели бесконечные супы! Дома все было бы иначе. Мысли ее унеслись далеко. Она .опять вспомнила Трубина и сравнила его с тем, с которым теперь жила. «Нет, хватит, надо возвращаться'),—решила она. Софья так задумалась, что забыла о том, что ей надо готовить обед.

Пришел день, когда она сказала ему о своем намерении уехать домой. Сначала он ничего не понял.

— Как же так? А у меня билеты в кино...

Потом до него дошло. У него задрожали губы и жалкая улыбка скользнула в уголках рта.

— Какие тебе билеты? Я уезжаю. Эго решено твердо. Прошу тебя об одном. Очень прошу... Не отговаривай, не надо меня отговаривать.

— Я останусь тогда... совсем один,— сказал он глухо.

Софья промолчала.

— Ты его любишь?

— Я не могу его забыть.

— Но ведь после всего случившегося у тебя не будет с ним счастья!

— Может быть, и не будет. Но хоть что-то...

— Не продолжай, пожалуйста. Меня не возмущает то, что ты говоришь об отьезде. Меня возмущает твоя маскировка. Ты давно задумала уехать. Теперь я все понял. Ты уподобляешься бабочке, порхающей с цветка на цветок.

— Уж лучше бы ты сказал, что я уподобилась бабочке, летающей от огня к огню и нимало не заботящейся о сеоих крыльях.

— Одно от другого недалеко.

— Я просила не отговаривать меня. Неужели ты будешь доволен жизнью, зная, что я сплю и во сне вижу, как возвращаюсь домой?

— Разумеется,— сказал он холодно. — Ложь — вот единственное, чего я не могу тебе простить. Ты долгое время обманывала меня. 06- манывая, ты ставила на карту нашу любовь. Или ее вовсе не было? Не было, да?

— Ах оставь ты!.. В чем бы я тебя обманывала? И какую выгоду для себя я могла извлечь, принимая решение сойтись с тобой? Какую? Приобрести ненависть твоей жены и твоих детей, холодную настороженность твоих родителей, слезы моей матери? Приобрести сплетни подруг и знакомых, которые никак не могут понять, почему я уехала, и потому не могут успокоиться? Не в этом ли я искала для себя выгоду?

— Ты не достойна высокого чувства, коль способна на столь низменные. Неужели ты сомневалась в моей порядочности?

— Не надо так говорить обо мне,— попросила она. — Я расплачиваюсь немалой ценой за все...

Этот трудный и тяжелый для них разговор то утихал, то вспыхивал с новой силой. Обвинения сталкивались с обвинениями, откровения гасились подозрительностью, упреки перемешивались с мольбами и весь поток едких и злых слов терзал их обоих, хотя, как это часто бывает, они напрасно мучили себя, потому что ничего уже не могли изменить. Если бы в те минуты они подумали о будущем, подумали о том, что пути их разойдутся навсегда, что очень скоро новые заботы и планы будут одолевать их каждодневно и вне всякой связи с тем, что где-то живет «он» или где-то живет «она», если бы в те минуты они смогли взглянуть на окружающий их мир с некоей высоты, они бы поняли всю бесцельность и ненужность этого трудного и тяжелого разговора.

Записи Догдомэ, сделанные ею вскоре после приезда Софьи: «Я хотела, я должна уничтожить все то, что я пишу. Но не могу. В этом дневнике, мне чудится, живет частица моей любви. Люблю я, наверное, сильно. Люблю так, как всегда хотела любить. Я не могу на него ни сердиться, ни обижаться. Да он ничего и не сделал такого... Да, он не может меня любить, но разве он виноват в этом?

Но любит ли он хоть кого-нибудь? Может ли он вообще любить?

Я стараюсь приучить себя к мысли быть вместе с Вовкой, моим хабаровским другом, с которым, возможно, я уехала бы... будь он решительней. Он хороший. Но он — не ты, Трубин. Вот сейчас вижу твой вчерашний взгляд, пронизывающий насквозь, и улыбку, понимающую все...

Наверное, мне не быть ничьей женой, пока ты существуешь.

Ворваться в твою семью, пусть не совсем в твою, я не могу. И не умею, не в моем характере, да и бесполезно. Ты же меня не поддержишь, слишком для тебя крутой поворот: отказаться от выверенного ритма жизни и почти полной свободы от жены.

Есть слух, что Софья и Григорий не сошлись. Если бы так... В это никак не верится. Живут в одной квартире... Рано или поздно — они помирятся. Он ее простит. И она его...

Да, ты, Григорий, не откажешься от своей свободы. Твой путь с Софьей Васильевной, на мой взгляд, можно сравнить с восьмерками. Восьмерка за восьмеркой... У вас с ней две жизни, два русла и они пересекаются только там, где пересекаются линии в восьмерках.

Я не думаю, что ты доволен такой своей жизнью, но ты или не веришь в возможность иной жизни, или не стремишься к ней. Может быть, ты и прав. Но мне всегда представляется единым жизненный путь двух сердец, именуемых мужем и женой».

Глава семнадцатая

Переносная будка не помогла Бы- ховскому. Трубин велел приготовить две штольни. В обе залили по кубику бетона. Привезли трансформатор. У рубильника дежурили по очереди. Термометры опускали в штольни на веревке. Подскочило за сорок градусов — команда: «Быховский, отключи!» Упало за восемнадцать: «Быховский, включай!»

Колька Вылков после смены домой не уходил, торчал в цехе до полуночи. Райка с ним. В ее обязанности входило поливать кубики соленой водой, чтобы бетон не замерзал сразу.

На седьмые сутки один кубик вынули, увезли в лабораторию. Анализ обрадовал: половина проектной прочности достигнута! Второй кубик прогревать прекратили — бетон сам дойдет до нужной прочности. Жди одиннадцать дней. Это уже по справочнику.

Вот увезли в лабораторию и второй кубик. Снова удача: проектная прочность есть! Трубину даже стало как-то беспокойно, тревожно. Уж очень все просто и легко получалось.

— Будем ставить фундаменты,— сказал он Бабию. — В одном места с прогревом плиты, в другом — без прогрева. Посмотрим.

— Как бы худого чего не вышло, Григорий Алексеич,— засомневался бригадир.

— Я уверен, что получится.

— Может, и так. А вот только фундамент могут не принять. Заказчик скажет, что не по инструкции...

— Не скажет. Прочность сцепления бетона без прогрева плиты возрастет. Чего еще надо заказчику?

— Так-то оно так...

В цехе холод, как и на улице. На плите ростверка — минус двадцать семь.

Пришли Шайдарон с Каширихиным.

— Два фундамента поставили, Озен Очирович,— говорил Трубин. — Один бетонировали при минусовой температуре.

— Что же, посмотрим. Многое зависит от точности инженерных расчетов.

— Точность во всем соблюдена.

Клубы морозного воздуха смешивались с папиросным дымом. На серые глыбы бетона кое-где надуло снега. Вот эти глыбы и должны дать ответ...

— До какой температуры прогревали плиту?— спросил Шайдарон.

— До плюс десяти.

— Вот эта с прогревом?

— Да.

— А эта, стало быть, без прогрева? Ну, матушка, выручай!

Возле нее — темной лошадки — стояли Бабий, Быховский, Г руша, Колька Вылков, Райка.

— Где домкрат? Начинай!

Трубину казалось, что глыба, поставленная с подогревом, крупнее, хотя этого не могло быть. И форма ее... Она, как моллюск, приросла к плите множеством невидимых присосков. А у той, что без подогрева, ледяная подушка. Хрустнет, как стеклышко. Он, не отрываясь, глядел пристально на низ глыбы. Между плитой и глыбой из тумана выползла тонкая, как игла, щель. Трубин закрыл глаза, открыл — щель исчезла. Унял дрожь в руках. Опять щель... Нет, лучше не смотреть.

Колька Вылков не видел щели. Глядя на равнодушную холодную глыбу, распластавшуюся на плите, он вспоминал, как дежурил вечерами у рубильника, как от мороза коченели ноги, они бегали с Райкой по пустому цеху, чтобы согреться. Если бы не Райка, он не выдержал бы. Иногда так и подмывало бросить все и уйти. Забыть эти термометры, штольни. Надоело возиться с тряпками, с паклей. Но Райка и слушать не хотела. Сверяла по бумажке, как выполнялись требования Трубина, записывала температуру и время. «Все должно быть точно, никаких отклонений»,— повторяла она.

Те кубики в штольнях здорово себя показали. И Колька почувствовал, будто он стал каким-то другим. Он ходил по участкам, разговаривал со знакомыми и все ждал, что вот кто-то из них заметит, что Колька стал другим и скажет ему про это. Но почему-то никто ничего не говорил. И было немного досадно. Но все равно... он уже не помнил о холодных, обжигающих лицо ветрах, о том, что хотел сбежать с дежурства.

В сознании осталось одно: он тоже тут не поспедняя спица в колеснице.

Так уж вышло, что Колькино сердце сегодня отдано все без остатка этой глыбе-каракатице, которая легла на непрогретое тело плиты ростверка. И если все пойдет прахом, если сцепление бетона слабое, то Колька не знает, что сделает...

— Включай!—послышалась команда.

И еще гуще повалили облака морозного воздуха с папиросным дымом. Люди все разом заговорили — кто о чем, не поймешь.

Райка переживала, как и все в бригаде. Но у нее было еще одно желание, помимо того общего желания, которым жили все здесь собравшиеся. Это было ее личное... И оно как-то оттесняло все остальное. Ей очень хотелось, чтобы в эти минуты ее видел отчим, тот самый, который пожег ее паспорт и срубил черемуху. Пускай бы посмотрел на нее. И мать бы пускай посмотрела. «Вот, маманя, какая ваша Райка! Эх, маманя, маманя! Какую вы жизнь ведете? Разве можно?»

Мощный насос нагнетал масло:

— Ту-ту! Ж-ж-ж!.. Ту-ту...

Манометры показывали давление. Поршни, как быки, уперлись в стены глыб. Дрожали и качались стрелки манометров: 20 тонн... 30... 40 тонн...

Глыбы держались, вцепившись в тело плиты.

— Я больше не могу смотреть, Озен Очирович,— сказал Трубин.

— Это у вас рефлекс. Знаете, если сесть напротив оркестра и откусывать лимон, то оркестранты не смогут продолжать концерт.

С серого неба слетали снежинки. Одна, другая... Райка пыталась представить себе, какое было бы лицо у отчима, если бы он ее сейчас увидел. Но рядом толкался и сопел Колька и мешал ей.

Стрелки манометров клонились, слегка подрагивая. Им, наверное, было тяжело, стрелкам...

— Шестьдесят тонн,— сказал Бабий. В голосе его прозвучала рвущаяся наружу радость. Правда, слабая, очень неуверенная, но все же... В цехе стало веселее.

— До проектной мощности двадцать пять тонн,—объявил Трубин. Он был уже спокоен за ту глыбу, что держалась за непрогретое тело плиты. Если бы даже отдельными очагами существовала ледяная корка, глыба не выдержала бы напора поршня и сошла с плиты.А теперь не сойдет. Никакого льда нет! Ему это было совершенно ясно.

— Похоже, что опять успех,— произнес Каширихин. — Везет тебе, Трубин, определенно везет.

Мерное гудение наполняло все вокруг. Стрелки упрямо продвигались: 65 тонн... 70... 75... 80... 85 тонн.

— Сколько этот домкрат тянет?— спросил Каширихин Бабия.

— Сто пятнадцать тонн.

— Попробуем дать за сто тонн. Выдержат эти глыбочки?

— Должно быть.

Трубин не удержался:

— Дайте этим глыбочкам постоять несколько дней, «дозреть» и тогда, Бабий, подавай два домкрата. Вот эта... без подогрева, я уверен, при сломе вырвет тело плиты.

Испытания прекратили, когда стрелки манометров уже достигли отметки 110.

— Ну что, Озен Очирович?— спросил Трубин.

— Вызываю представителей заказчика. Пусть смотрят.

— А пока? Ждать, когда они приедут?

— Нет, отчего же. Действуйте. Чего ждать? Только вот намного ли, по-вашему, можно ускорить темпы бетонирования? Примерно хотя бы.

— Примерно?— Трубин, улыбаясь, прикинул. — Раза в три, а то и в четыре.

— О-о!

— Георгий Николаевич,— позвал Трубин бригадира. — Вот что... Еще одну опытную глыбу забетонируем без подогрева, проверим, убедимся окончательно и тогда уж... на полный ход!— Трубин зажмурился, предвкушая, что их ожидает.

Представители из Иркутска и Красноярска, а с ними и заказчики приехали дней через десять. В цехе поставили два домкрата. Снова двинулись стрелки манометров. Приезжие поглядывали равнодушно, не проявляя любопытства к бетонированию без подогрева плиты. Один из них прямо сказал: «Ну, чего мы время тут теряем? Пусть здешние изобретатели обращаются в соответствующие инстанции».

Стрелки перевалили отметку 120. Гости зашевелились. От равнодушия у них не осталось и следа.

— Здорово! Просто здорово!— раздавались восклицания.

— Смотрите, уже 130 тонн!

— И хоть бы что!

— 150!

Трубин выключил аппараты, когда стрелки достигли отметки 160.

Заказчики были в восторге. Они пожимали руку Трубину, говорили «здорово», «великолепно», но когда он подал им подготовленное заранее заключение на внедрение в производство бетонирования без подогрева плиты ростверка, все они отказались его подписать.

— Но почему же?— удибился Трубин. — Вы видели сами. Прочность предвосхищает любые проекты. Я уж не говорю о скорости бетонных работ. Она сильно возрастет.

Трубину ответил иркутский представитель из «Востеиборгтехстроя». На нем был толстый черный свитер ручной вязки и белые валенки. Иркутянин чувствовал себя неважно в жарко натопленном кабинете и не был расположен к длительному объяснению. У Трубима вызывали неприязнь и его теплый свитер, и особенно белые валенки, которые придавали их владельцу какой-то домашний, далекий от делового совещания вид.

— Мы только что наблюдали весьма впечатляющий эксперимент,— говорил иркутский представитель. — Безусловно, в нем заложены определенные творческие концепции, которые в будущем сулят... Э-э... их авторам... Но, как вам известно, наше строительство не является полигоном для всякого рода испытаний. Я даже не резервирую за собой право высказаться еще раз и сегодня же вылетаю в Иркутск. Я настаиваю на бетонировании с подогревом плиты ростверка, как и предусмотрено во всех технических условиях.

Толстый, лысеющий инженер из красноярского «Промстройпро- екта» делал записи в блокноте и, казалось, сочувственно поглядывал на Трубина. Но и он сослался на то, что бетонирование без подогрева плиты всесторонне не проверено, еще неизвестно, как будут вести себя все эти опоры и фундаменты в летнее время, что от бетона всегда можно ждать разных каверз.

— Вам известно,— сказал Трубин,— что мы уже забетонировали триста кубометров фундаментов без прогрева плиты?

Иркутянин вытер со лба пот и тяжело вздохнул:

— Напрасно поспешили, молодой человек. Мы отказываемся подписывать процентовки. Пусть сделанную вами работу оплачивает ваш трест.

«Белые валенки» уже проявляли нервозность, и было видно, что убедить иркутянина в полезности бетонирования без подогрева не удастся.

Самые наихудшие предположения Бабия сбылись. «Слишком уж легко шел к нам успех,— думал Трубин.— А легкого в жизни ничего нет. Вот и первое препятствие...»

Ночь у Трубина прошла без сна. Ворочался с боку на бок, думал: «Неужели ошибся? Не должно бы. А если заказчики все же не подпишут процентовку? Тогда банк прекратит финансирование. А дальше? Рабочие останутся без зарплаты. Кто за все это ответит? Ясно— кто. Так можно угодить и под суд. Поторопились, явно... Но ведь сам Шайдарон сказал: «Осваивайте бетонирование без прогрева». Вот и освоили... А теперь триста кубометров на моей шее».

Под утро он забылся. Ему снилось, что он в кабинете Шайдаро- на. Клинышек бородки прыгал перед глазами. Шайдарон не то пел, не то ругался. Трубин вдруг увидел себя в зеркале. Он был так же, как и прежде, побрит и надушен и все тот же безупречный костюм был на нем, но странное дело, он не имел прежней внутренней силы, все тело, как ватное... и все на нем казалось смешным и никому ненужным. Ему подумалось, что он просто жалок в этом безупречном костюме.

С Шайдароном удалось встретиться лишь в конце дня.

— Знаю, знаю,— заговорил тот сразу, едва Трубин переступил порог кабинета. — Хорош, ничего не скажешь^1

Озен Очирович постукивал пальцами по столу, клинышек бородки был неподвижен. Непонятно: сердился он или нет?

— Садись. Выкладывай.

— Вот так получилось... Хотелось, как лучше. — Трубин вздохнул, полез за папиросами.

— Побили тебя заказчики? На попятную пойдешь?

У Трубина отлегло от сердца. Если Шайдарон так заговорил, то ночные страхи можно выкинуть из головы.

— Проверено же все, Озен Очирович! Несколько раз...

— Уверенность есть?

— Само собой.

— Если никакой ошибки нет... А все говорит за то, что ее нет. Тогда никто нам не страшен.

— А что делать сейчас?

— Я послал запросы в Иркутск и Красноярск. Посмотрим, что они ответят. А пока... Сам-то ты, как думаешь? Триста кубометров нашлепали. Продолжать или остановиться?

— Надо поговорить с бригадой Бабия. Они же останутся без

зарплаты.

— Без зарплаты не останутся. Что-нибудь придумаем.

— Если так, то надо продолжать,— сказал Трубин, чувствуя, что только такого ответа ждал от него Шайдарон.

Черс-з неделю был получен ответ из «Промстройпроекта»: разобрать все фундаменты, бетонирование вести строго по существующей технологии. А вскоре пришло письмо и из «Востсиборгтехстроя»: продолжайте опыты...

Вот тебе раз! Какому богу молиться?

Шайдарон и Каширихин, забрав полученные бумаги, уехали в обком партии. Отдел строительства обкома, обсудив положение, вынес решение: создать специальную комиссию с участием заказчика для проведения новых опытов и установления целесообразности прогрева плиты.

Поздно вечером Шайдарон собрался было домой, как в кабинет постучали и зашла Догдомэ.

— Извините, Озен Очирович,— сказала она.—У меня к вам неотложные дела. Можете принять?

— Да. конечно. Не случилось ли чего?

— Как сказать...

— Вот не хватает еще только этого. — На лице Шайдарона появилось выражение досады.

— Нет. нет, успокойтесь, Озен Очирович. Вы подумали о производственном травматизме? Не-ет, у меня личное.

— Личное? Садись, рассказывай, что у тебя.

— Видите ли... я надумала уволиться и уехать.

— Вот как!— Шайдарон от неожиданности откинулся на спинку стула. Снял очки, снова надел. — Какая тебя муха укусила? Если не устраивает общежитие, то я же обещал тебе к весне дать комнату.

— У меня не эта причина.

— Не нравится должность?

— От должности я не в восторге, но и это не имеет прямого отношения к моему увольнению. У меня сугубо личное. Видите ли... Просто личное.

— Здоровье, что ли?

— Не-ет. Видите ли... Ну, как... Сказать, конечно, можно. Дело в том. что я... Я впервые... Никому никогда не говорила. Но мне не повезло. Мои чувства... вот так уж... не вызвали ответных чувств. Он ничего не знает об этом. Да так и лучше.

Шайдарон шутливо замахал руками:

— Что ты! Что ты! Как это можно? Пойди и скажи... Подожди. Что это значит — уволиться и уехать? Не объясниться, ничего не узнать. Просто не серьезно. Если он — хороший человек, тем более, надо сказать.

— Поздно что-либо говорить, Озен Очирович.

— Поздно? Почему?

— Ну вот так уж...

— Гм. Что же нам делать?— Шайдарон снял очки, подумал, пожевал губами. — Знаешь ли, Чимита... Не надо уж так сильно переживать. Ты молода, встретишь другого хорошего человека... Но зачем же уезжать? Какой комбинат мы здесь строим! Это же...

— По службе мы вынуждены с ним встречаться чуть ли не каждый день. Я больше не могу. У меня нет сил. Моя любовь бессильна, и она ничего не несет мне, кроме горечи и разочарования. Поймите меня...

Шайдарон закрыл глаза, потер виски пальцами, что-то соображая.

— Так уж и бессильна твоя любовь? Ох уж эта категоричность! А впрочем, конечно... М-да. Жалко. Не хотелось бы с тобой расставаться. Что же нам делать? Что? Никак не ожидал. Думал, вот какая счастливая у меня Чимита. Инженер. Красивая. А что? Д-а. А тут — на тебе! Не ожидал. Думал, отбоя от женихов не будет. Как же это? Кто он?— Посмотрел пристально на нее, подумал. Щеки вдруг побледнели и чуть дрогнули губы. —Уж не Григорий ли Алексеич твой избранник? А?

Она кивнула. Глаза были полны слез и, когда она их закрыла, слезы покатились по щекам.

Шайдарон встал, отошел к окну.

— Я уезжаю в Хабаровск, Озен Очирович. У меня там знакомые, кое-какие связи. Устроюсь. И с жильем как-нибудь... Первое время у подруги. Вместе учились в институте. Я с ней списалась. Она зовет.

— Мало ли что... «зовет». Выдумала!

— Так всем нам будет лучше.

— Кому это «всем»? Тебе? Мне?

— Отец этой подруги доктор технических наук...

— Ну и что?

— Он автор учебника «Железобетонные и бетонные конструкции». Я покажу ему расчеты Трубина. У него при институте лаборатория. Добьюсь, чтобы он провел опыты и тогда...

— Фамилия?

— Кожанов. Дмитрий Степанович Кожанов. Может быть, вы его знали?

— Слышал о профессоре Кожанове. Слышал.

— Так вот я и говорю, что если провести опыты с участием Дмитрия Степановича... Он напишет в Москву — в Научно-исследовательский институт железобетона.

— А ведь это идея! Ей-богу. — Шайдарон отошел от окна. —И Григорий Алексеич будет очень рад.

— Я надеюсь, Озен Очирович, что наш разговор...

— Разумеется, разумеется! А все же очень жаль, что ты уезжаешь. Как было бы хорошо, если бы ты с заключением профессора Кожанова вернулась к нам. А? Хорошо, верно?

— Озен Очирович, я сама поговорю с Трубиным о тех бумагах... для профессора. Если бы я действовала через вас, для Трубина это было бы странным.

— Да, я понимаю. Ты скажешь ему о том, что уезжаешь насовсем?

— Скажу, что уезжаю.

— Когда бы ты хотела уехать?

— Дня через два-три. Самолетом. Обстановка вынуждает меня спешить. Григорий Алексеич и так уж извелся с этими заказчиками.

— Заказчики эти... да. Мне все же не верится, что ты вот так просто уедешь. Не верится. Я не представляю. И не хочу представлять.

— Моя мать думала, что я вырасту красивой, спокойной и счастливой. А ничего этого нет.

Он подошел к ней, взял ее за плечи и притянул к себе.

— Ну так уж и нет... Сказала... У тебя есть молодость и знания. А это — главное. Завтра я подпишу приказ. — Он подумал, передвигая бумаги на столе, поднял на нее глаза. — Ты хорошая девушка. Я хотел тебе сказать, что со мной когда-то, очень давно, произошло нечто похожее на то, что вот сейчас с тобой. Несколько лет я помнил о той любви. Она очень медленно угасала в моей душе. А бывали такие минуты, когда любовь вспыхивала и освещала то прошлое, которое, казалось, ушло из памяти, и тогда многолетняя давность становилась как бы явью. Ну, это я тебе по-стариковски, так просто...

Закрылась дверь за Чимитой. Озен Очирович оделся, выключил свет, но уходить из кабинета ему не хотелось. Он долго так стоял в задумчивости, словно продолжал с кем-то молчаливый разговор.

Глава восемнадцатая

Провожал Чимиту Трубин. Они сидели в комнате ожидания, поглядывая на молчавший черный круг радиорепродуктора. Обо всем, кажется, уже было переговорено. После нескольких минут молчания Трубин сказал:

— Нет, ты как хочешь... Твое дело, конечно, но я этого понять никак не в состоянии. — Он в возбуждении заходил по комнате.— Года не прошло и вот тебе раз... «Увольняюсь». А зачем, спрашивается? Чем у нас плохо?

— Выходит плохо, Григорий.

— Чем? Ну, чем?

— Я все объяснила Шайдарону.

— А мне не можешь сказать? Мы же с тобой в некотором роде не просто знакомые. Кто тебя сегодня провожает? Кто?

— Ну ты.

— То-то. И тебе не жалко оставлять нашей стройки? Мы же возводим гигантский комбинат, равного которому нет в Сибири.

— Ну и что... комбинат...

— А зачем тогда приехала сюда?—загорячился Трубин.—Зачем?

— Долго объяснять.

— Ну, знаешь ли...

— Ты жене сказал, что меня провожаешь?

— Она мне не жена...— И, помолчав, добавил:—Что-то грустно мне. Всегда грустно, когда кто-то уезжает.

— Помнишь, ты читал сонет Шекспира? Это было какое-то наше странное свидание. И ты читал сонет. Сто семнадцатый. Я тебе тоже приготовила сонет. Семьдесят первый.

Ты погрусти, когда умрет поэт, покуда звон ближайшей из церквей не возвестит, что этот низкий свет я променял на этот низший мир червей.

И если перечтешь ты мой сонет, ты о руке остывшей не жалей.

Я не хочу туманить нежный цвет очей любимых памятью своей.

Я не хочу, чтоб эхо этих строк меня напоминало вновь и вновь.П\ екай замрут в один и тот же срок мое дыханье и твоя любовь.

Я не хочу, чтобы своей тоской ты предала себя молве людской.

— Последние строки сонета я хочу несколько изменить и сказать от себя: «Я не хочу своей тоской предать себя молве людской».

— У тебя что-то случилось?

В радиорепродукторе захрипело, защелкало и тут же громкий голос объявил о посадке на рейс, которым улетала Чимита.

— Ну вот и все,— сказала она. — Прощай. Я напишу тебе, как условились. Надеюсь, что с бетонированием у тебя уладится. —Чи- ;иита гладила рукав его пальто, вряд ли сознавая, что она делала. Губы ее дрожали и голос дрожал. Трубин молчал, захваченный ее настроением. — Вот есть такая любовь, Григорий... Она, как и луна, никого не греет. Она, как луна... за облаком, не только никого не греет, но и не светит никому.

— Луна за облаком?—спросил он. — О чем это ты?

— Прощай!

Пожав ему руку, она быстро, не оборачиваясь, пошла по коридору туда, где толпились пассажиры, ожидая пропуска на посадку.

Самолет, сделав круг над аэродромом, набрал высоту. Не слышно уже гула моторов. Серебристая точка над облаками... Едва различимая, серебристая... «Как странно,— думал Григорий.—И в этой точке — Чимита».

Трубина встретила перепуганная Фаина Ивановна.

— Ты один? Без Сони?

— Один.

— А она тебя ушла искать.—Фаина Ивановна вздохнула.—Опять у нее беда. Пришла откуда-то, глаза заплаканные. Спрашиваю: «Что с тобой?» Ничего толком не ответила.

— А куда она искать-то меня пошла?

— Сказала, будто бы в трест.

«Что же с ней могло быть?—терялся в догадках Григорий.— Может, письмо получила? От того самого».

Так он размышлял, но вся эта история с непонятным поведением Софьи не особенно его волновала. Он все еще находился под впечатлением проводов Чимиты. Мысли то и дело возвращали его к тем минутам, когда было объявлено о рейсе. «Неужели она меня любит? И сонет этот... И все ее поведение... И не потому ли она уволилась? Вернулась Софья, Чимита подумала, что мы сошлись, и у нее не оказалось иного выхода». Внезапно он почувствовал в себе что-то горячее, и спазмы сдавили горло. Григорий подошел к окну. Звезды в высоком темном небе мигали все чаще. Было такое состояние, будто он чего-то лишился в жизни, и внутренний голос твердил ему, что отныне он всегда будет испытывать эту потерю чего-то еще не осознанного и не понятного им.

С этим настроением он и вошел вечером после работы в дом, не помня уже о словах Фаины Ивановны, и лишь, увидев жену, все вспомнил и подумал с некоторой досадой: «Ну, что еще у нее?»

Внешне Софья была спокойна, и Трубин молча поужинал. Ему не хотелось спрашивать Софью о причинах ее расстройства днем. Он был уверен, что эти причины связаны с ее недавним прошлым или с ее приездом.

Григорий собирался лечь спать, как вдруг Софья постучала к нему в комнату:

— Мне надо с тобой поговорить. У меня неприятности, Григорий.

В словах прозвучала какая-то смесь торжественности и официальности.

— Что у тебя? Ты, говорят, днем искала меня. Я думал, что это

так.

— Не знаю, с чего и начать. В общем вот что. Приняв решение вернуться домой, я скрыла от всех... скрыла, что у меня будет ребенок. Почему скрыла? Ну, видишь ли... Я решила избавиться от этого...

— Чего решила?— не понял он, чувствуя на душе холод.

— Пойти к врачу и договориться...

— Надо сначала, вероятно, с матерью обо всем договориться.

— Я боялась ей сказать. Сегодня пошла к врачу и вот... Говорят, что мне нельзя... что слабое сердце и надо родить. А я не хочу.

— Ив этом все твои неприятности?

— Мне страшно.

— Глупости. Ничего с тобой не случится. Может, :»то и хорошо, что... ребенок.

— В те дни, Григорий, мы оба во многом ошибались. И особенно я. Ты ни разу не спросил меня о том, как я с ним жила... со вторым мужем. Тебе это не интересно?

— Не вздумай рассказывать.

— Ну вот, видишь... А еще говоришь... пускай... ребенок.

— Ребенок ни в чем не виноват. И ему незачем знать о чем-либо таком... Он не узнает...

В глазах Софьи зажглось что-то, она порывисто дышала, не зная, как быть с дрожащими руками, то ложила их на стол, то убирала на колени.

— Хорошо бы так...—прошептала она.

— Вот так и будет.

— Ну нет,— жарко вздохнзгла Софья. — Такого не будет.

Глаза ее потухли.

— Ты напускаешь на себя, бог знает, чего,— принялся он ее успокаивать.

— Мне страшно,— повторила она.

— То, что без мужа?..

— Ну, что ты!

— Может быть, мы и найдем общий язык. Но только не сейчас, не скоро. Я не могу... А чего тебе страшно?

— У нас с тобой всегда не ладилось. Жили... не скажешь, что... Не могу даже выразить. Любовь у нас, Григорий, была какая-то тяжелая. Жили... мучали друг друга. А ребенок появится? Я же знаю тебя, Гриша... какой ты. Ну, допустим, мы найдем общий язык. А дальше? Не-ет, конечно, ты не попрекнешь меня прошлым, лишний раз не напомнишь. И он, ребенок, может быть, найдет в тебе отца. Но какого отца? Холодного, вежливого, рассудочного. Ты себе не позволишь, разумеется, крикнуть на него или шлепнуть его. Но ты так же не позволишь себе приласкать его, полюбить как своего, родного. Не позволишь, нет!

Она сжала ладонями голову и молча ходила по комнате. А он смотрел на нее и думал о том, что вряд ли у них в жизни что-либо наладится.

— Ты знаешь, что у меня на производстве нервотрепка и здесь, дома, после твоего приезда приходится...

Софья остановилась, посмотрела на Григория как-то придавлен- но и, словно испугавшись чего-то, вышла.

Утром Софья сказала Григорию:

— Есть такие люди, Григорий, которые чаще пользуются искусственным разговором, чем нормальным. Все их шуточки, притворство происходят от желания или скрыть что-то, или от стремления выглядеть оригиналом. Редко от такого услышишь ту правду, что задевает его сердце и трогает душу. Он как бы живет под колпаком. И я очень боюсь, что со временем мы утратим нормальный разговор.

— Ты бы поменьше думала о всякой чепухе. Мне должны дать квартиру. Так жить нехорошо. Что скажут люди? Не муж, не жена...

— Я все думаю и думаю... Вот меня и в производственный отдел снова взяли. И все молчат там, никто не спросит, зачем ездила, с чем вернулась, какое настроение. Молчат... Ждут, когда сама скажу. Поддерживается с утра и до вечера все тот же искусственный разговор. Временами кажется, что и телефонные звонки так же искусственны, как все... У меня недавно спор был с «Дальсталькон- струкцией». Ты же знаешь, что мы обычно недоплачиваем им три процента до предъявления объекта к сдаче. По инструкции. А они как-то сумели все деньги забрать, про три процента никто не вспомнил. Ну и вот... «Дальстальконструкция» вышла с недоделками по объекту. Пришлось снимать с них через банк девяносто тысяч рублей.

— Ну и что? Впервые для тебя, что ли?

— Я все боялась, что представитель «Дальстальконструкции» вгорячах оскорбит меня.

— Как это — «оскорбит»?

— Ну... напомнит, что я слабо разбираюсь в делах. Недавно, мол, увольнялась, а теперь снова...

— Мерещится тебе всякое.

— Может, и мерещится.— Она улыбнулась и вздохнула.

— Я не хочу, чтобы своей тоской,— задумчиво произнес Григорий, глядя на Софью,— ты предала себя молве людской.

— Откуда это?

— Чьи-то стихи. Так... запомнились.

Днем позвонил на участок Шайдарон и сказал Трубину, что комиссия создана, дня через два она прибудет в трест, надо быть готовыми.

— Вы не в курсе, Озен Очирович, кто в комиссии?— поинтересовался Трубин.

— Главный инженер мостопоезда, будут из Научно-исследовательского института, из Госстроя, с завода железобетонных изделий, ну и, разумеется, заказчик.

— Что же они, бетонировать будут?

— А кто их знает. Поживем — увидим. У тебя-то как дела?

— Обыкновенно. Если ничего непредвиденного не случится, бетонирование в главном корпусе завершим в намеченные сроки.

— Ну, что же. Желаю тебе удачи.

Трубина не покидало смутное чувство тревоги и беспокойства. «Что-то должно случиться,— думал он. — Обязательно. Уж очень просто это... бетонирование без прогрева плиты. Да и все было очень просто. Пришел, увидел, победил. Как так? Неужели никто не мог до этого додуматься? Ведь в сущности такие пустяки. Горячий бетон сам прогревает плиту. Откуда же взяться ледяной корке? А чю скажет комиссия? Опытные пробы показывали, что бетон схватывается великолепно. Что же комиссия? Ей остается только признать...» Об этом твердил разум, а беспокойство все же не оставляло его.

Комиссия, как и обещал Шайдарон, собралась через два дня. Пригласили в трест Трубина и Бабия. Трубин сделал сообщение о том, как у него возникла мысль о бетонировании без прогрева плиты. Кое-кто заулыбался, когда Трубин упомянул о Райкином полтиннике.

— Так вы и при бетонировании плит ростверка не вели прогревания?— спросил директор комбината. — Это что же выходит? И плиты нельзя принимать заказчику... Вы же и грунт не прогревали.

Трубин сказал, что всего лишь одна плита заложена без подогрева на бирже щепы и плита эта на прочность проверена, что случай с полтинником лишь натолкнул на мысль...

— Но дело не в полтиннике, товарищи,— продолжал Трубин.— Всем известно, что пока не найдены дешевые способы подогрева арматуры и бетонного основания. Это особенно сложно при сооружении железобетонных фундаментов в сейсмических районах на сплошных железобетонных ростверках. При подогреве схватившегося бетонного основания мы либо пересушиваем бетон, либо не создаем условий для ведения последующих работ. — Он передохнул, оглядел собравшихся. Все вроде бы внимательно слушали. — Подогрев, товарищи, удорожает стоимость бетонирования до четырех рублей на кубометр бетона. Какой технологии производства работ придерживаемся мы сейчас? Бетон доставляется на автомашинах с подогреваемым кузовом из цеха бетона. Здесь начальник цеха товарищ Елизова . Она знает... При сорокаградусных морозах работы прекращаем. Укладываем за час до семи кубометров бетона. Тщательно вибрируем, ведем электроподогрев токами пониженного напряжения пятеро суток, а то и больше. Опыты показали, что поверхность стыкуемого бетона прогревается вполне достаточно, чтобы обеспечить прочное сцепление бетонов. Что при этом происходит, на мой взгляд? Видимо, от теплой поверхности к холодной интенсивно передается влага. Я так думаю... А вместе с влагой... не исключена такая возможность... происходит перенос мельчайших частиц цемента в слой старого бетона плиты ростверка.

Вот все, на что я хотел обратить внимание членов комиссии.

Председатель комиссии инженер Госстроя, сухощавый, в пенсне, спросил:

— Есть ли необходимость зачитывать акты по результатам опытов, проведенных трестом? Я думаю, что нет.

— Почему же?—возразил Трубин. Он сразу почему-то почувствовал, что в нежелании зачитывать акты скрывается неверие в новый способ бетонирования.

— Мы в«э читали эти акты,— ответил председатель. Он снял пенсне и, близоруко прищуриваясь, разглядывал лежавшие перед ним бумаги.— Как, товарищи, будем оглашать?

— Нет смысла,— сказал главный инженер мостопоезда.— У нас и так времени в обрез. Да и никакие акты не убедят меня сейчас в том. что бетонированию без подогрева должно быть отдано предпочтение. Об этом я подробно скажу позже.

От опытного бетонирования члены комиссии отказались в один голос. Председатель пояснил Шайдарону и Трубину:

— Мы охотно верим в точность и достоверность всех ваших экспериментальных изысканий. Посудите сами, нужно ли повторяться? Одним экспериментом больше, одним — меньше... Дело не в этом.

— А в чем же дело?—спросил Шайдарон.

— Заказчик решительно настаивает вести бетонирование по существующей технологии. Ничего другого он знать не хочет.

— Именно так,—поддержал председателя директор комбината.— Нам в этих цехах работать, нам давать продукцию и мы вправе требовать от строителей, чтобы они соблюдали технологию.

— Вы же отказываетесь от собственной выгоды!—не удержался Трубин.— Бетонирование в главном корпусе обходится вам в несколько раз дешевле. Неужели это для вас не играет никакой роли?

Директор скептически улыбнулся:

— У меня есть смета, молодой человек. И я придерживаюсь ее. Пожалуйста, не агитируйте меня, ибо я в бетонировании ничего не смыслю. Для меня «сия тайна велика есть». Я хочу одного. Не называйте меня консерватором. Да, да. Всякий опытный эксперимент, прежде чем попасть в серийное производство, должен пройти всестороннюю проверку. А вот у вас, молодой человек, этой всесторонней проверки как раз и не было.

Председатель слегка кивал головой, пока выступал директор.

— Давайте, товарищи, выскажемся по существу,—предложил он.

Слово взял главный инженер мостопоезда:

— Я охотно верю в точность и достоверность опытов, проведенных трестом. Вполне можно полагать, что сила сцепления бетонов достаточно велика. Но, товарищи, нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что все это могло быть чистой случайностью.

— Позвольте! Как это можно?..

— Молодой человек!— председатель укоризненно качал головой, поглядывая на Трубина.

— На первый взгляд, выражение «чистая случайность» может показаться неубедительным,— продолжал главный инженер. — Но представьте себе, что в бетоне или плите существуют какие-то неизвестные компоненты. Эти компоненты, никем не открытые и не контролируемые, сегодня действуют благотворно на свертывание бетона, а завтра их действие прекратится — ив фундаментах возникнет ледяная корка. Надо тщательно изучить цемент... какие поступали сорта, откуда поступали. Изучить явление миграции, возможен ли перенос мельчайших частиц цемента к холодной поверхности. Как выделяется холод из металлических элементов, каким образом перемещается холодный бетон, уступая место теплому внутри конструкции. Мало ли что, все бывает в жизни. В принципе я не против ваших новшеств и сам бы с превеликим удовольствием внедрил их у себя в мостопоезде. Но, товарищи, нужно семь раз отмерить, один раз отрезать. И я понимаю положение директора, когда с него требуют деньги за эксперимент, который недостаточно проверен.

Представитель Научно-исследовательского института подробно остановился на «отсутствии теоретических обоснований в эксперименте Трубина».

— Что же получается, товарищи?— спрашивал он. — Всегда считалось, что при соединении горячего бетона с поверхностью плиты ростверка, на которой минусовая температура, образуется ледяная прослойка. Почему именно ледяная? А потому, что в общем процессе холод побеждает тепло. Бетон, разумеется, должен застыть. Но теперь позвольте вас спросить, почему же в разбираемой нами конкретной ситуации ледяная прослойка не возникла? Я не берусь теоретически обосновать, как это произошло. По никакие серебряные полтинники, уважаемый товарищ, не могут... — В кабинете прокатился смешок. — Да, да. Я считаю, что процесс проверки еще не завершен. Нам нужна обоснованная теоретическая база. Одно дело —не греть грунт, а другое дело — плиту. Внедрять в строительство предлагаемый метод бетонирования рано, товарищи. Возможно, наш молодой коллега стоит на грани открытия, но пока... Пока он сам еще идет ощупью.

От завода железобетонных изделий на совещании выступила Даша Елизова. Голос ее звучал глухо, но спокойно. Она подчеркнула, что «бетон требует к себе самого внимательного отношения, что опыты товарищу Трубину следует продолжить, что он находится на перспективном и интересном пути, но до производственного внедрения еще далеко».

— Мы не знаем, что произойдет летом,— заявила она. —Летом фундаменты могут не выдержать.

— Почему?— спросил Шайдарон.

— Если бы можно было ответить на все «почему»,— развела руками Елизова.— Изменяется температурный режим, характер атмосферных осадков, да мало ли что... Вот подойдет лето и проверьте. Я первой буду приветствовать вас, если прочность бетона сохранится.

Шайдарон и Каширихин попросили членов комиссии подождать с неделю.

— Что это вам даст?— спросил председатель. — Не думаете ли уж вы, что члены комиссии изменят свое отношение к бетонированию?

— Нет, не думаем. Этот срок нам потребуется для выяснения кое-каких деталей,— ответил управляющий.

Члены комиссии не возражали подождать неделю. Директор комбината заявил, что это будет «последняя неделя» и, если строители не внемлят здравому смыслу, он напишет в обком.

Глава девятнадцатая

Нежданно-негаданно Бабий пригласил Трубина на свои именины. Трубин хотел, было, отказаться.

До именин ли ему... Но Бабий не отставал: «Не обижай, Григорий Алексеич! Ни разу же не был у меня».

Софья, обычно не охочая до гостей, согласилась пойти к Бабию.

Григорий удивился. Уж не надумал ли Бабий свести его с Софьей? Да и та странно вела себя. Согласилась пойти...

На именины пришли бригадиры Цыбен Чимигдоржиев и Аким Твердохлебов, Колька Вылков, Рая, Мих. Остальных Григорий не знал. Напротив его сидел со скучающим виноватым лицом бригадир плотников Твердохлебов. «Чего он скучает?— подумал Трубин. —II почему у него виноватое лицо?» Рядом с Твердохлебовым сидела красивая женщина. Она была красива правильностью, соразмерностью форм и линий лица, рук, ног. Она глядела на всех строго, держалась недоступно и похожа была на афинскую богиню.

Именинник старательно скрывал свой возраст, дурашливо выкрикивал, играя плечами:

А я мальчишка лет семнадцать, двадцать, тридцать, сорок...

Менялись тосты, менялись закуски. Только настроение Трубина не менялось. Водка сделала его еще более мрачным и менее разговорчивым. Шутки и смех казались неуместными. Какая-то убогая серость надвигалась на него отовсюду.

Жена Бабия, полная, кудрявая, раскрасневшаяся, кричала через весь стол такой же полной и раскрасневшейся жене Твердохлебова:

— У каждой жены есть «дело» на своего мужа. У каждой на каждого! Ты отдай мне «дело» на своего мужа. Отдай!

Та смеялась и несогласно мотала головой.К Трубину подсел Бабий. Заговорил быстро, несвязно, не всегда понятно:

— Уважаю тебя. За что? Сам знаешь. Вот как! А эта комиссия... Я тебе говорил, Григорий Алексеич! Предупрежда-ал!

— Давай не будем...

— А ты знаешь, что у меня жена всегда говорит? «Не ты моя половина, а я твоя половина». Во как! Видел? «Не я твоя половина, г ты моя половина». «Не-ет, погоди! «Не ты моя... не я твоя половина». Че-ерт, совсем запутался в этих «половинах»!

Бабий повернулся к Софье, заговорил туманно:

— Две хорошо относящиеся ко мне женщины спрашивают: «Вы, Георгий Николаевич, наверное, душа в душу живете с женой?»

А сам бочком косился на жену — хотел понять, слушала она его или нет. Убедился, что не слушала. И сразу потеряв интерес к начатому разговору, спросил:

— Вам нравится моя двоюродная сестра?

Это он про «афинскую богиню».

— Нравится,— сказала Софья.

— Когда она идет с мужем, голову держит так... кверху. Прямо загляденье.

Трубин улыбался. Гнетущее чувство постепенно рассасывалось. «Этот Бабий мертвого рассмешит»,— думал он. И тут он вздрогнул от какого-то знакомого, полузабытого слова, произнесенного Бабием. Трубин прислушался. Именинник рассказывал Софье о... Флоре. «Вот уж ни к чему,— поморщился Григорий. — И что он может наболтать? Чего он знает? Испортит ей, Софье, вечер».

Софья уже не обращалась к Трубину, словно забыла о нем, и вся как-то сразу сникла, поскучнела. «Ну вот, наболтал... как же я его не предупредил?— досадовал на себя Григорий. — Не надо было ходить на эти именины».

— Я хочу выпить с вами!

Это сказала Трубину двоюродная сестра Бабия.

— Вы такой хмурый. Улыбнитесь хоть, что ли. Ну, выпейте!

Он хотел отказаться под каким-либо предлогом, но тут же вспомнил, что Софья на него обиделась и встречное чувство обиды охватило его: «Подумаешь, Флора! Ерунда какая».

Он выпил.

— Вы любите лесные цветы?— спросила она его и, не ожидая, что он ответит, заговорила: — В них что-то есть от леса, от его могучей и простой красоты.

«Вот тебе и афинская богиня»,— подумал Григорий.

В ее узких, подведенных стеклографом, глазах что-то блестело живое и теплое. Она не отпускала его от себя ни на минуту и, казалось, что все остальные люди, находившиеся здесь, для нее не существовали. Он пытался вежливо умерить ее, но это ни к чему не привело.

— Вы, оказывается, трус,—шептала она ему, не переставая улыбаться.— Ой, какой трус!

Танцевала она только с ним, пила только с ним, садилась только рядом с ним. Трубин пытался пристроиться к Цыбену Чимитдоржи- еву, но она и тут не оставляла его в покое. Становилось неудобно перед Софьей, перед хозяевами.

Трубин нарочно заговорил с Чимитдоржиевым о стройке, подозвал Твердохлебова, просил будто бы совета:

— Что делать с «Гидроспецфундаментстроем»? Им мешают плиты, они хотят их снять...

— Они же приварены, эти плиты,— ответил Чимитдоржиев.— Надо посмотреть...

— Приваренные плиты отдирать неположено,— вставил Твердохлебов.

— Ничего-о!— горячился бригадир монтажников. — А мы снимем и сделаем обратный монтаж. Верно, Григорий Алексеич?

— Мужчины! Опять о своем производстве?— вмешалась хозяйка. — Прекратите сейчас же! Штрафную нальем...

Но мужчины уже были задеты за живое.

— Плиты — что? — заговорил Твердохлебов.— Вот вы скажите, куда мне лишний тес? Я не Пашка Патрахин... с его бензином...

— По уму сдайте на склад,— засмеялся Чимитдоржиев и, подражая Шайдорону, добавил: «Сдадите на склад и мы вас поймем, не сдадите — не поймем». А вообще-то... Что твой тес, Твердохлебов? У меня вот сварщики простаивают. Сак не действует, сальника нет... У двигателя отсутствует магнето и электрическая часть замонтирована неправильно — от генератора. Схему запутали... И сами разобраться не могут.

— У сака же свой аккумулятор.

— А динамо нетути...

— Но понижающий трансформатор есть?

— Никто ничего не знает,— отрезал Чимитдоржиев. — Странно... Возьму сак из резерва.

— Подходите завтра ко мне, разберемся,— пообещал Трубин.

— Григорий Алексеич!— Цыбен хлопнул Трубина по плечу. — Люблю таких... Чтобы все знали, все умели... Вот таких! Люблю!

Хозяйка подхватила Чимитдоржиева под руку и увела. «Богине» только этого и надо. Она затащила Трубина на кухню и, крепко сжимая его руку, говорила о мужской трусости, хуже которой ничего Нельзя придумать. Он уже порядочно выпил и слушал ее снисходительно.

— А вы мне сначала показались похожей на скульптуру,—смеясь, сказал Трубин.— На красивую холодную скульптуру.

— Не-ет, я не такая,— ответила она и умолкла. А глаза ее что- то говорили, продолжали за нее навивать обрывочные клубки слов и мыслей, но Трубин ничего не понимал.

Пришел Бабий. Отозвал Трубина.

— Григорий Алексеич, Софья ушла. Домой.

— Ну, что же. Ушла так ушла.

Он сильно потер ладонью лоб, пытаясь собраться с мыслями, и решить, что надо ему делать, если из гостей ушла Софья, не предупредив его. «Приревновала к этой... «богине». И еще ей про Флору стало известно».

— Ты ей о Флоре что говорил?

— О Флоре?— Бабий подумал. — Вроде бы ничего

— А где Чимитдоржиев с Твердохлебовым?

— Недавно ушли.

— Слушай... Почему у Твердохлебова виноватое лицо?

— А черт его знает! Хотя... будешь виноватым... — спохватился Бабий,— когда у него сплошь сырая рейка, ему бабы в поселке проходу не дают. Он пол настелит, а через месяц трещины пойдут...

Бабий, пошатываясь, ушел к гостям. У Трубина, было, ворохнулось чувство тревоги за Софью: как-то она дойдет одна? Но тут его повели в комнаты, где уже раздавались голоса о том, что самое время покататься на санках.

Трубин запомнил лунную дорожку, скрип полозьев, хохот «богини». Звезды кидались по сторонам, будто ошалелые, темные крыши АОмов поворачивались навстречу и следили за санками, склоняясьнад ними мертвыми стеклами окон. Откуда-то падал снег. Трубину казалось, что невидимое существо едет позади его и посыпает над головой снегом. Где-то кричали разноголосо:

— Вот летит!

— Еще вот!

— Опять!

И нельзя понять, о чем эти голоса — то ли о падающем снеге, то ли о летящих санках.

Потом все стихло. Снег уже не падал. И ничего не видно —ни крыш, ни звезд. Кто-то тормошил его за плечо.

— Григорий Алексеич!

— А? Что?

— Да это я, Бабий.

«Славно нагулялся,— подумал Трубин с каким-то неосознанным раздражением не то на себя, не то на Бабия. — Не хотел же на эти именины идти. И зачем пошел? Напился. Софью обидел».

Открыла ему Фаина Ивановна.

— Никто тебе не попадался?— спросила она. — Не налетал никто?

Трубин, зная ее вечные страхи перед ночным городом, улыбнулся:

— Да кто там налетит! Никого нет на улицах.

— А Софью-то ограбили!

— Вот тебе раз! Как это? Где, когда?

— Возле дома пристал парень какой-то. Снял часы. Пальто, говорит. снимай. А у нее сердце, сам знаешь, слабое. Напугалась. Ладно, что железнодорожник какой-то не то на дежурство, не то с дежурства шел. Парень-то и убежал, а часы так и не отдал. Ни жив?., ни мертва пришла Софья, и меня перепугала. Она не спит и я не сплю. И зачем вы по отдельности из гостей-то направились?

— А я и не видел, как она ушла. Не сказала...

В дверях показалась Софья.

Трубин спросил, как выглядел тот, что отобрал часы.

— Мне не до этого было, не до разглядывания.

— Ты же говорила, что сухощавый из себя, высокий,— вставил Фаина Ивановна. — В милицию бы надо заявить. Бывает, что и на ходят награбленное.

— Пропади они пропадом, эти часы,— сказала Софья. — Разве о них думаю?

— А и верно,— согласилась мать. — Часы-то так себе...

Днем приходили двое из милиции. Поговорили с Софьей. Допь. тывались у нее приметы грабителя. И спрашивали, который час бы. и возле какого дома он остановил ее и что при этом сказал. И про того железнодорожника спрашивали: как да что? Записали, какие изъяты часы. Показывали ей снимки: «Не этот ли был случаем?»- «Нет, не этот. Тот был сухощавый, высокий».

Софья отвечала нехотя, равнодушно. Ей было не до чего. Жизн как-то утрачивала для нее последние краски. Весь выходной дег она бесцельно слонялась по квартире, не находя себе места. Гляде. ' в окно. Снег казался подсиненным чем-то. «Это от сумеречного света»,— подумала она. Она знала, что подсиненный снег — это красива но не испытала ничего — ни капельки радости. Долго смотрела н сухостойный тополек, сдавленный сугробами.

«Придет весна, солнце растопит сугробы, все зацветет, а он так i останется голым, без листьев, никому ненужный, забытый. И со мной это же будет... для всех лишняя. — Григорию-то уж наверняка. Я согласилась вернуться домой потому, что люблю его, не могу без него. Но разве Григорию легко простить меня?»

Рвущиеся крики подступили к самому горлу и страдальческие моршины исказили ее лицо. Она не стеснялась слез и искаженного лица. зная, что она одна и никто ее не увидит. Да так ей было и легче.

Вытягивались и тускнели тени. Зимний день угасал за окном. Софья гладила ладонями шершавую крышку стола, ощупывала кактус в горшке, ножницы, случайно забытые матерью на окне, снова и снова глядела на усохший тополь в сугробах синего снега и думала... смешно сказать — о какой-то чепухе. В ее ли положении думать об этом? Ей ли этим забивать голову? А думала она о том, что все вещи, находящиеся в комнате, и все предметы, видимые ею во дворе, могли вот так и быть перед нею весь вечер и всю ночь, и завтра и потом... Могли быть. А могли и не быть. «Вот я выйду сейчас в сад,— рассуждала она вслух сама с собой, — сломаю засохшее дерево и сожгу его в печи. Останутся пепел, зола. Кактус я могу изрезать ножницами. О чем это я думаю? Зачем мне все это? Разве в жизни что-нибудь изменится? Не-ет. Жизнь будет все так же проходить мимо. И если не будет меня на свете, все в сущности останется так же. Эти ножницы могут существовать века, но их можно и расплавить на огне. Зачем мне об этом думать? У меня уже и чувств, и сил никаких не осталось».

Она вспомнила, как ей было обидно, когда тот... сухощавый, невесть откуда взявшийся на ночной улице, убегал с ее часами. Так было обидно и так было жалко часов, что она крикнула: «Эй, стрелять буду! Он, конечно, не подумал останавливаться, а ей стало стыдно за свои глупые, никому не обязательные слова, произнесенные бог знает зачем. Стыдно перед самой собой, перед железнодорожником, даже перед тем, кто ее ограбил. Надо же это крикнуть... Теперь о ней, поди, рассказывают — и тот вор, и тот железнодорожник. II все, слушая их, смеются.

Трубин, как бы между прочим, сказал Софье, что в бригаду возвратился Ленчик Чепезубов, тот самый, что сбежал еще осенью, ездил «изучать мир». Теперь говорит, что «везде хорошо, где нас нет».

— Любопытно то, что он вернул мне долг. Пустяковый сам по себе долг,— рассказывал Трубин. — Но еще любопытней то, что он ааявил при встрече со мной. Он, мол, возвратился на стройку из-за меня, что он хотел бы еще посмотреть, как я буду его воспитывать. Сделал одолжение... Я объяснил ему, что он рискует остаться без ааработка: заказчик все еще отказывается платить за бетонирование. Но он пропустил эти слова мимо ушей. Николай Вылков и Рая Ши- гаева просили, чтобы я взял Чепезубова. Я взял его.

— Это все то, что у тебя есть сообщить для меня?— спросила Она сухо. — По крайней мере, кто-то захотел у тебя воспитываться. И то — утешение.

— Да.— согласился он. — У меня уже мало осталось из того, что может приносить утешение.

Она спросила его о квартире: «Обещал ли Шайдарон?» Он ответил, что обещал...

Они говорили учтиво, но холодно, не понимая друг друга, и скоро замолчали.

Колька Вылков, может быть, впервые в жизни дрался за правое дело. И это он прекрасно понимал, и потому не думал о милиционе-pax. Его противником был дядя покрупнее Кольки, с большой бородой, в фетровой шляпе и сапогах.

— A-а, пащенок!—кричал бородатый, норовя ухватить Вылко- ва за шею. — Я те зашибу! Голову оторву, шпана!

Растопырив руки, он бросался на Кольку, но никак не мог схватить, тот успевал отскочить.

Кольке этот бородатый не понравился еще е трамвае. Тот назойливо привязывался к тетке.

— Вот помолюсь, уважаемая,— твердил он,— и чувствую себя умственным, смелым, красивым. А без бога становлюсь смурным, вроде того, что сам себя стесняю. Каким мне быть-то лучше, как по- вашему?

— Это меня не касается, вовсе не касается,— отвечала скороговоркой тетка и двигалась от него подальше, пряча лицо в воротник.

— Не-ет, не скажите! Касается,— не отставал дядя, поглаживая волосы. — Всех касается — кто чем и как живет. Вот вы, гражданочка, сразу видно, что проживаете скудно. Не возьмите мою мысль в свою ошибку. Скудно — душевно. По причине всякого душевного неустройства. Еще из божественной песни пали мне на память слова: «Издавна женская доля вздохов и скорби полна. Горькая жизнь и неволя Еве за грех суждена».

Тетка молча поднялась и стала пробираться к выходу. Колька продолжал наблюдать. Бородатый прикрыл глаза, дремал. Без бегающих зрачков лицо его стало светлым и чистым, был он похож на деревенского старичка-учителя.

Сошли они вместе возле общежития. Бородатый огляделся, разгладил волосы, зашагал, слегка покачиваясь. Вылкова у общежития должна была ждать Рая, они договорились псйти на каток, и Колька тут же забыл о бородатом трамвайном попутчике. Он думал о Рае, о том, что бы такое сделать ей приятное. И тут вспомнил, что Ленчик Чепезубов при первой же встрече обещал ему продать кое-что по дешевке из того, что он, Ленчик, заработал в поездке, будучи уже без Кольки. У Ленчика новое пальто и пыжиковая шапка. И хотя видно, что пальто не из дорогих, но все же оно новое и произвело впечатление на Кольку. Да и шапка. В магазине такую не купишь. «Надо спросить Ленчика, нет ли у него какого-либо барахлишка для Райки, а то девчонка из деревни — чего она видела...»,— думал он.

Шум впереди, совсем близко, заставил его остановиться и то. что он увидел, поразило его. Он не мог ни двигаться, ни кричать. Бородатый дядька держал за воротник Райку, а та вырывалась изо всех сил и кричала. Подошло несколько прохожих. Бородатый объяснил им, что это его дочь, сбежавшая из дому, что мать от горя обезножила и наказала во что бы то ни стало привезти ее, беспутную, домой. В ушах у Кольки гудело и звенело:

— В милицию ее надо...

— Видите, какие нынешние дети!

— Мать убивается, а дочь — нате вам! Вот и расти таких!

Колька понял, что этот бородатый и есть Райкин отчим из Онохоя, тот, что сжег ее паспорт и хотел выдать замуж за кого-то.

«Вот сволочь!—подумал Колька. — Сам лез к какой-то тетке л трамвае, плел черт-те что ей про себя, а Райку замуж хотел выдать Да он, может, опять это самое? Уж не замуж ли ее тащит?»

Это никак не входило в Колькины интересы, и он почувствовал палящую струю в груди и тяжесть в кулаках. Выждав, когда прохожие отошли и завернули за угол, он неожиданно для бородатого кинул свое тело ему на руку и тот выпустил Райку.

Теперь они крутились на тротуаре один подле другого, выкрикивали разные слова от злости и обиды, и оба не знали, как им быть, что делать дальше, поскольку Райки уже тут не было, и вся эта передряга становилась для них обоих как бы ни к чему.

Райкин отчим, вытирая рукавами мокрый лоб, спросил быстро, в одно дыхание:

— Пошто лезешь в чужи дела?

— А ты сам?

— Эва, сказанул! «Сам!» Я ей сродственник, она из родного дома убегла. А ты тут, что за шишка на ровном месте? Вот позову милицию...

— Зови, зови. Она тебе покажет, как паспорта жечь. Милиция спасибо не скажет за это самое...

— Врешь, шпаненок! Не было такого!

— Не было?— сощурился Колька. — Ах, ты ничего не жег? Может, ты тот паспорт передал кому? За это самое, знаешь что?

Колька косил глазами по сторонам: «Черт с ним, надо уходить... А где Райка?» Он счастливо заулыбался, увидев, как к ним торопились, скользя по тротуару, Ленчик Чепезубов, Федька Сурай и Мих. Райкин отчим на глазах у Кольки превращался в миленького безобидного старичка.

— Гражданин, что вам угодно?— спросил строго Мих.

Но тому уже — «ничего не угодно».

А Ленчику этого мало:

— Папаша, продай бородку на щетку!

— Но-но! Вот я вас!..

Это была последняя слабая угроза.

— Папаша, вы что — заколдованный? Вы почему один на пятерых лезете?— сыпал вопросами Чепезубов, рассчитывая на что-то интересное.

Мих пытался навести некий порядок.

— Давайте разберемся,— просил он. — Перед нами отсталый элемент. Отчим Раи Шигаевой. Нам известно, что он гнусно принуждал ее к замужеству, а когда она решительно встала за свою свободу и честь, лишил ее документов. Состав преступления установлен. Что с ним делать?

Отчим, напуганный Михом, робко предложил:

— Вы того-самого... шли бы сами по себе.

Мих поднял руку, заговорил торжественно:

— Не очень умный человек высказал в общем-то дельную мысль.

— Ты это что?—уставился на него отчим.

— Давай, папаша, давай!—подталкивал его Чепезубов.—Освободи тротуар. Считай, что тебе повезло.

Первая драка в жизни за правое дело окончилась для Кольки Вылкова вполне благополучно.

У Вылкова дня не бывало без историй. Вот и сегодня. Шел с Райкой по улице. Навстречу молодая женщина с карапузом, одетым в капюшон. Колька возьми да и поздоровайся с женщиной, а сам видел ее впервые. Та ему ответила: «Вы ошиблись адресом, молодой человек». Колька захохотал, а мальчишка как закричит на всю улицу: «Папа! Папа!» Мать схватила его за руку, потащила за собой, а «капюшон» орет Вылкову: «Папа! Папочка!»

Райка отругала Вылкова за «легкомысленное поведение», и тот всю дорогу до общежития отмалчивался, вроде бы обиделся. Но в Колькиной душе бродили иные чувства. Далекие от обиды.

— Слушай,— сказал он Шигаевой, когда они дошли до общежития,—выходи за меня замуж.

Райка сняла варежку, приложила ладонь к его лбу.

— Температура вроде бы нормальная.

— А что? Не нравлюсь я тебе, да?— насупился Вылков. —Думаешь, не смогу прокормить семью? Меня Бабий верхолазом берет. Заработки там — во!

— «Заработки»... Какой ты муж? Одна смехота.

— А чего — смехота? Ростом мал. да? Ты скажи. Этот мальчишка-то сразу закричал мне... Дело не в росте.

Райка рассмеялась:

— Вот ты, Колька, и иди к той женщине, сватайся. А я о замужестве не думаю. Мне учиться надо. С будущей осени пойду в вечернюю школу. И тебе бы надо, Колька. Давай вместе учиться?

Колька почесал в затылке:

— Безнадежное дело.

— Почему?

— Я уж трижды принимался восьмой заканчивать в вечерке. Зиму еще ничего, учился, а как до марта дойдет, то нет никакой моей мочи ходить в школу и слушать учителей.

— Чего же это с тобой происходит в марте?

— А я спать начинаю сильно хотеть. С работы приду и спать. До утра безо всяких снов. Меня мать будит-будит, а потом надоест— махнет рукой.

— Не-ет, ты как хочешь, Колька, а я буду инженером. А то всю жизнь такие, как ты, будете надо мной смеяться. Помнишь, как тогда: «Бросишь в бетон полтинник»?... Я чуть без обеда не осталась. Да и вообще... Без образования — какое ж это дело? Вот так-то, Коленька,— новая копеечка!

Вылков достал папиросу, закурил и неожиданно пустил дым ей в лицо.

— Про учебу — это ты, как хочешь, а про женитьбу — это я пошутил,— сказал он и сбежал с крыльца.

— Жених несчастный!— кричала ему вслед Райка. —Придешь еще ко мне!..

Глава двадцатая

Истек срок, который дала комиссия Шайдарону и Каширихину. Ничего не изменилось. От Чимиты по- прежнему не было никаких вестей. Акт комиссии, отпечатанный на меловом листе, лег на стол Шай- дарона. Положение обострялось.

...Шайдарон, Каширихин и Трубин были неожиданно для них вызваны на заседание главка, где им предложили сообщить о ходе работ в главном корпусе.

Пока Озен Очирович докладывал, Трубин разглядывал собравшихся в кабинете начальника главка и думал о том, что скажет, если его попросят выступить, и чем все это закончится. Хорошего ждать не приходилось... Обвинение сводилось к тому, что новый метод недостаточно обоснован и проверен, что рисковать никто не имеет права и что фундаменты следует разобрать, как и рекомендовано «Промстройпроектом»

— За подобный авантюризм в строительстве кто-то должен нести персональную ответственность,— заключил начальник главка.—А то у нас, знаете, привыкли... Довольно спускать за подобное головотяпство. Предлагаю оргвыводы в отношении Шайдарона и Трубина. Членов коллегии прошу высказаться.

Перед Трубиным будто опустилась пелена. Расплывчатые очертания лиц, стола, окон... Слова — гулкие, тяжелые — стучали в висках. а внутри все заливало, захлестывало щемящим холодом. И сразу в мыслях у него возникли самые наихудшие, по его мнению, варианты оргвыводов, которые ему уготовили как основному виновнику. Не зная, что ему будет, он уже сейчас готовил себя к наихудшему, и все надежды представлялись ему едва видимой узкой светлой полоской.

Эта полоска посветлела и расширилась, когда заговорил Озен Очирович Шайдарон. Он как можно деликатнее намекнул, что можно было бы и подождать с заключением по бетонированию, что комиссия-то была создана обкомом партии и она еще не отчиталась перед теми товарищами, перед которыми ей нужно отчитаться. Основную вину, если таковая будет установлена, Озен Очирович брал на себя. Я разрешил Трубину вести бетонирование, хотя мог бы и запретить. Инженер он молодой, способный, показал себя с положительной стороны как старшим прорабом, так и бригадиром»,— говорил Шайдарон.

— Любит самозольничать,— вставил директор комбината. — Не без его содействия произошло хищение сэкономленного бензина в автоколонне.

— Мы разбирались, ничего подобного,— возразил Шайдарон.

— Короче, давайте короче,— проговорил начальник главка.

И светлая полоска перед глазами Трубина снова сузилась, и холодок прошел по телу, рождая гнетущее предчувствие неотвратности всего случившегося.

— Вот вы, товарищ Шайдарон, выгораживаете старшего прораба...

— Не выгораживаю.

— Ну... защищаете.

Прозвучало громко и резко от дальнего окна:

— Картина ясна. Ну, сколько еще можно? Надо голосовать.

Полоска света придвинулась к углу кабинета, где сидел Шайдарон. Между его стулом и стеной. Узкая дрожащая полоска. Трубин не смотрел, как поднимались руки, он лишь слышал, как произнесли громко и резко:

— Кто против? Нет?

В тишине мерцала полоска... Мерцала, затухая. И опять:

— Кто против? Кто воздержался? Нет.

Шайдарону — выговор.

Трубина — снять с должности.

В прорабской постукивали ходики. За окном урчал мотор бульдозера. Он то затихал, то угрожающе гремел совсем близко и тогда рамы вздрагивали и штукатурка чуть слышно осыпалась на пол. Оглушенный и опустошенный стоял Григорий посредине комнаты, пытался о чем-то думать — стройно и последовательно, пытался хоть одну мысль довести до логического конца, но не мог ни на чем сосредоточиться. Одна мысль заслоняла другую, словно была важнее той, первой, а вскоре появлялась еще более важная мысль, которая вытесняла все остальное. Но и эта мысль, как вскоре обнаруживалось, не была самой важной. А через некоторое время он приходил к решению, что самой-самой важной мыслью была та. которую он оставил давно, почему-то не придав ей значения.

Будто бы женский голос... Он вовсе мешал думать. Опять голос... Григорий в раздражении обернулся. Перед ним стояла Рая Шигаева. Лицо замотано платком и оттого круглое и светлое, как луна.

— Можно, Григорий Алексеич?

— Ты ко мне? Садись. Что у тебя?

— Да так... Особенного ничего. Шла мимо, вспомнила, как... Помните, летом прошлым? Постучала к вам и вы вот так же стояли, как сейчас, и не слышали меня. Я, наверное, всегда к вам не в то Еремя прихожу. ·

— Ну, что ты, Рая! Приходи, когда хочешь, когда надо тебе.

И сообразил сразу, что сказал не то, что надо бы. И неловко стало за непроизвольно вырвавшиеся слова.

— А у меня часы, Григорий Алексеич!

— Часы? Какие часы?

— Обыкновенные.— Она подвернула рукав куртки.— Вот...

— Да, да... Это хорошо.

— Да вы же ничего не знаете!— воскликнула она, и такое рвущееся наружу счастье было в ее глазах, что Трубин на какое-то время позабыл о своих тяжелых и трудных мыслях.

— У тебя что-то хорошее?

— Да Колька вот часы подарил. — И она засмеялась. — Я ему говорю: «Подумаешь! Я сама куплю. Только сначала пальто присмотрю, а часы уж весной или летом». А он говорит: «Бери и все. Раз даю — бери». Я говорю: «Не возьму. Это нехорошо у тебя брать». А он говорит: «Не возьмешь — разобью о камень». Чудак!

Трубин понял: ей хотелось, чтобы он посмотрел на Колькин подарок и сказал свое мнение.

Трубин подошел к Рае, какое-то время смотрел на чесы, потом вдруг нахмурился, подумал и сказал:

— Сними. Смотреть так уж смотреть. Капитально.

Рая заметила в нем перемену настроения и вся сжалась, ка.-с будто на нее надвигалась неприятность.

Он повертел часы и вернул их ей.

— Ты не найдешь Николая? Мне он нужен. И именно сейчас.

— Он в цехе. Я скажу ему. Вы что? О часах?

— Не-ет, Рая. Нет.

Но она, видимо, была уже чем-то встревожена и настойчиво спросила:

— А о чем вы с ним?

— О другом, Рая. Совсем о другом,— проговорил он задумчиво

— Я. может быть, дурочка какая...

— Не-ет, Рая, нет. Ты совсем... наоборот. Я хочу перевести Кольку из разнорабочих. Сегодня же, сейчас перевести. Поняла?

— Как не понять.— ответила она с облегчением. — Это я даже очень хорошо понимаю, Григорий Алексеич!

У Раи Шлгаевой оказались Софьины часы. Это взволновало и смутило Трубина. Но Колька... «Как он мог? Не-ет, тут какое-то недоразумение. Ну, конечно, недоразумение. Чего-нибудь такое... Ну да. Помнится, что Софья все время ссылалась на высокого, сухощавого, а Колька приземистый и не сухощавый. Колька, надо полагать, купил эти часы у кого-то, не предполагая, что они краденые. Если это так, а иначе и быть не может, ну, что же, пусть все остается, как есть. Софье эти часы... так себе, а Рае они очень нужны. Вот и все тут. Вот и надо молчать».

И когда зашел Колька, Трубин повторил то, что он говорил и Шигаевой: хватит, мол, ему быть разнорабочим, он вполне заслужил свой прежний разряд и сегодня же выйдет об этом приказ.

— Григорий Алексеич! А как же с бетонированием? У нас всякое говорят... Неужели ломать фундаменты? Как хотите, а я не буду. Да у нас в бригаде никто на это не пойдет. Руки не поднимутся.

— Ну, что я тебе отвечу? Ничего хорошего. Действительно, есть решение главка ломать фундаменты.

— Пусть попробуют. Мы никого в цех не пустим.

Трубин невесело улыбнулся.

— А вы-то как? Сами-то вы как, Григорий Алексеич?

— Есть, Коля, кое-какая надежда. Не все еще потеряно.

— На кого же надеяться?

— Обком пока этот вопрос не решил. Все может быть... А потом... ты помнишь инженера Догдомэ?

— Помню. А чем она поможет?

— Видишь ли... Она встретится с одним профессором. Есть такой в Хабаровске. Его слово может здорово повлиять.

— A-а. Ну тогда еще можно надеяться.

Вылков поглядел на Трубина, словно хотел прочесть в его глазах: «Много ли шансов осталось?» А услышал совершенно неожиданное для себя:

— Я узнал, что ты Шигаевой подарил часы. Наручные в позолоченном корпусе. Это верно?

— Да, подарил.

— У кого-то купил?

— Да ерунда, Григорий Алексеич! Они же не новые. А Райка и таким рада. Подарок все же. Ну, девчонка, само собой. Им это очень нравится. Девчонкам.

— А где купил? Если не новые... Не в магазине же.

Вылков рассмеялся:

— Вы только Райке не говорите — купил за литр водки у Ленчика Чепезубова.

— Ах у Ленчика! Вот оно что!

— А что?

— У Ленчика... Откуда у него эти часы? И почему за литр водки? Странно. Ты не находишь, что все это очень странно?

Колька в растерянности замолчал, рука его потянулась к затылку.

— Как же это я не подумал? Подумал только о том, что дешево... Вот тебе и дешево! Он их спер у кого-то. А мне продал.

— Чепезубов ограбил женщину.

— Ну, как это?! Ограбил... Вот тебе раз! А может, все-таки...

— Нет, Коля, никаких «все-таки»! Это ограбление точно установлено. Рая мне показывала твой «подарок», и я опознал часы. Они отобраны однажды ночью у моей бывшей жены.

Колька посмотрел на Трубина и по лицу его заходили красные пятна, и губы его задрожали, и пальцы рук, опершиеся о подоконник, тоже задрожали, и весь он вдруг стал жалким и испуганным. В голове его проносился рой путаных и неясных мыслей, и он не сразу нашелся, что же сказать Трубину. Усилием воли Вылков заставил себя повернуться вполоборота к Трубину.

— Вы, когда опознали краденое, то подумали на меня? На кого же еще? Да, Григорий Алексеич?

— Нет, на тебя я не подумал.

— Это вы теперь... Просто так... Из-за вежливости.

— Почему—«из-за вежливости»? Когда ты пришел, я сразу же

сказал о переводе тебя из разнорабочих. Верно? Если бы я подозревал тебя, сам понимаешь, я не сказал бы о переводе. Ты не мог пойти на ограбление. У тебя все складывалось не так, как у Чепезубова.

— Что складывалось?

— Думаешь, я не замечал, не видел, как ты нам помогал... всей бригаде и мне? Как ты дежурил в цехе? В те вечера и ночи умер прежний Вылков.

Колька молчал. От нахлынувших чувств ему было душно, и он то снимал шапку и вытирал пот, то надевал ее и тогда, не зная, куда деть руки, то ложил их на колени, то принимался искать что-то в карманах, но так ничего и не доставал оттуда.

— Ну и еще... — продолжал Трубин. — У меня не могло быть никаких колебаний, поскольку тот, грабитель, был сухощав и высокого роста.

— Кому же теперь верить, Григорий Алексеич?— воскликнул с обидой Вылков. — Он же, Чепезубов, друг мне, он же, как приехал в город, так и ко мне. Я за него поручился. У вас же просил, чтобы вы взяли его в бригаду. И он знаете, что мне говорил? Он божился, что все, мол, его, Ленчика, по-разному воспитывали, а он на всех плевал, только Трубин, мол, не воспитывал. Я, мол, эту грешку не забуду, которую он дал нам на опохмелку. Это, мол, презрением он ударил нас. И еще говорил Чепезубов, что он из-за вас корчился, как грешник. Это все он заливал мне, Григорий Алексеич! А сам, выходит, что делал? На ночных улицах промышлял!

— Бывает, Коля.

— Ну и что теперь, Григорий Алексеич? Как же быть?

Трубин подумал: «Самое естественное — заявить в милицию. Но

почему-то не хочется. Не хочется — и все».

— Вот что, Николай. Придет время, и ты скажешь Рае, что часы ты не покупал...

— Как-то не очень... не того.

— Ну, это уж... Не нужно сейчас Рае портить настроения.

— Ас Ленчиком?

— Ты, как хочешь. По своей совести. А я уж сто... не встречу, надо полагать.

— Как это — не встретите? Почему?

— Завтра узнаешь. Ну, иди. Говорю: завтра!

Надежда на успех опять затеплилась у Трубина. Он читал в кабинете у Шайдарона телеграмму от Чпмиты Догдомэ: «Сегодня профессор возвращается командировки тчк Ждите скоро подробности». Казалось бы, чему радоваться^9 Ну. приехал из командировки. А дальше? Ведь ничего неизвестно. Не-ет. Koi* что уже известно. Хотя бы то. что живет в далеком Хабаровске инженер Догдомэ, которой тоже надо, чтобы восторжествовал новый метод бетонирования. В далеком Хабаровске... Далекая звезда... Луна за облаком — как она говорила ему в аэропорту. Выходит, что не раздавала пустых обещаний, ждала профессора и не забыла о городе в Забайкалье, о нем, Трубине. А он недавно уже подумывал о том, что Догдомэ просто не отзовется. И ему показалось, что он опять увидел знакомую СЕетлую полоску... Она была куда ярче, чем та... Hi- хотелось возвращать Шайдарону телеграмму. Он знал, что через час или два захочется ее перечитать, даже просто подержать в руках.

И ему вдруг пришло на ум, что он не понял Догдомэ в чем-то. не разобрался, с какой щедрой душой свела его когда-то судьба, что он прошел мимо чистого и светлого чувства. Да, да. Именно так! А он-то, слепец, сухарь, не замечал. Повернуть бы вспять время!Эти мысли занимали сейчас Трубина, и он спрашивал самого себя прямо и жестко о том, а как бы он поступил, если бы в то время он видел то, что видел нынче, чем бы он ответил Чимите. Голова шла кругом и мысли путались. Было очень трудно что-либо сказать. Он чувствовал боль в затылке, и захотелось потрогать рукой и установить, откуда же эта боль, не дающая ему покоя. У него уже не возникало никакого желания терзать и мучить себя столь трудными и не поддающимися никакому рассудку вопросами.

— Ну вот, видишь,— сказал Шайдарон.— Скоро все выяснится. А пока... Принимай хоть комплексную бригаду. В заработке ты не проиграешь.

— Нет уж, Озен Очирович,— отвечал Трубин. — Подожду. Если удача... сами понимаете... Если неудача, если провал, то начинать мне Есе сызнова на ноеом месте.

— Твердо решил?

— Да. твердо.

— Ну. может, так и вернее,— согласился Шайдарон. — А то, что про новое место... Это твоя слабинка. Ты, что думаешь, я от тебя избавиться хочу?— Шайдарон снял очки, опять надел...

— Да что вы, Озен Очирович! Я уж не знаю, как и сказать, чтобы убедить вас в обратном. Ну что тут мои слова? Слова — ничего-о! Слова не убавят, не прибавят.

— Ладно, не горячись. Выходит, что... уволить я тебя обязан. Сам понимаешь. Уволить с должности старшего прораба. Если твердо надумал отказаться от бригады, то посиди пока дома. Отдохни, как говорят, душой и телом. Какие новости будут — дам знать. Вот так, Григорий Алексеич.

Григорий нехотя положил телеграмму на стол управляющего и вышел.

Глава двадцать первая

Ьсли у тебя размеренная и устоявшаяся жизнь, если ты привык в одно и то же время вставать, уходить на работу, обедать, возвращаться домой, отдыхать, ложиться спать, привык общаться примерно с одним и тем же кругом лиц, окружающих тебя на работе и дома, наблюдать сутолоку на одних и тех же улицах, площадях, в магазинах, тогда и время для тебя как бы приспосабливается, становится не очень заметным, не очень навязчивым, порой ты его не замечаешь, а если и замечаешь, то только лишь для того, чтобы воскликнуть: ба, еще один день прошел! Как летит время^1 После такого восклицания, в котором трудно сказать, чего больше— удовлетворения, сожаления или удивления — ты опять надолго забываешь о времени.

Тысячи, многие тысячи дней ушли и что осталось от них у тебя? От всей массы времени — много, что осталось, а что ты помнишь о таком-то месяце, о такой-то неделе, о таком-то дне? Ровно ничего. Все слилось, все притерлось одно к другому.

Но вот тебя вырвали, выбито из ритма привычной тебе жизни. Все поменялось местами, смешалось... Что-то ушло, на смену ему что-то пришло. Хочешь или не хочешь, тебе надо привыкать к новому порядку. И ты привыкаешь. Как можешь, как умеешь.

Странно тогда ведет себя время. Оно уже не приспосабливается к тебе, не-ет, оно вдруг как бы сваливается на тебя из своего бытия и уж после ты не жди от него покоя.

И тот месяц, когда время не приспосабливалось к тебе, входит в твою память, как входит в землю фундамент, чтобы держать на себе что-то. И после того месяца тебе кажется, чго ты прожил не месяц, а значительно дольше.

Подобное состояние испытывал Трубин, оказавшись не у дел Всего лишь несколько дней отделяли его от прежней размеренной, устоявшейся жизни, а ему представлялось, что на стройке все уже переменилось, и Бабий уже не тот Бабий, и Колька Вылков не такой, и Шайдарон не похож на обычного Озена Очировича. Несколько дней выросли в длинную цепочку... Трубину думалось, что все забыли о нем и никто никогда не вспомнит. Ну, а если даже кто и вспомнит, так только для того, чтобы сказать: вот-де, мол, был такой, а сняли и можно теперь без него.

Он внушал себе, что все это не так, что на стройке не могло за это небольшое время произойти чего-либо существенного, а тем более с Бабием или Вылковым. И, конечно, никто его не забыл.

Трубин хотел не думать о времени, но время стояло на своем. Время заставило его вспомнить старый студенческий прием на случай разных невзгод и трудностей. Этот прием назывался «неотвратное самопринуждение». Он применялся чаще всего тогда, когда надо было прожить до стипендии столько-то дней и каждый день расходовать не больше того, что задумано при наложении на себя «неотвратного самопринуждения», или когда надо было прожить до экзаменов столько-то дней и каждый день усваивать из пройденной программы не меньше того, что нужно было. Но если в институте он знал, на чем, собственно, держалось «неотвратное самопринуждение», то сейчас не знал. Принуждать себя — к чему? К тому, чтобы не думать о времени? Не думать о времени — это не думать о снятии с работы, не думать о бетонировании, о Чимите, ее профессоре. Все это свыше сил, и никто и ничто тут не помогут.

Ну, а что же Софья? Как она?

Софья пока принимала удары судьбы, как должное. «Пришла беда — отворяй ворота». Она снова заговорила о том, что ей надоели белые и синие бланки отчетности, что осточертело ездить в банк и выколачивать там кредиты, что с представителями субподрядчиков постоянно ругань...

— Но где такое дело, чтобы всюду тишь, гладь да божья благодать?— возразила ей мать.— Что подумают о тебе в тресте?

— Ах мне все равно!— отмахнулась Софья. — Пусть думают, что им угодно.

— Я не хочу, чтобы над тобой злословили по всему городу.

— И так злословят предостаточно.

О чем дальше спорить? Не о чем. Они надолго умолкали.

Фаина Ивановна как-то незаметно изменилась. Все чаще слышалось из кухни ее недовольное бормотание, понятное ей одной. Все чаще она покрикивала на дочь: то не так прибралась в комнате, то не так белье погладила.

— Как жить-то без меня станешь?— без конца спрашивала она Софью. — И дня не проживешь.

Заявился сотрудник уголовного розыска.

— Отыскался похититель часиков,— сообщил он Трубину.

Григорий промолчал: «Кого это они отыскали? Неужели Чепезу-

бова?»

— И представьте, грабитель из вашего строительного треста. Мало того, ваш знакомый. — Товарищ из угрозыска держался несколько свысока: мы, мол, знаем, нам все ведомо, не то, что вам, простым смертным. — Фамилия грабителя Чепезубов. Знаете такого?

— Знаю.

— Не можете не знать. Сами оформляли в кадры.

— Оформлял.

— Вы что-то не очень довольны исходом дела?

— Объяснять долго. А коротко — посторонние не поймут.

— Ну-ну. Между прочим, преступник самолично явился с повинной в милицию. Это ему несомненно зачтется.

— Са-ам?— переспросил Трубин. — Как это сам?

— Очень даже просто. Такие случаи бывают. Погуляет на воле иной уркаган и «завяжет». Это означает — бросает воровать. Бросает по многим обстоятельствам: кому тюрьма не понравилась, у кого совесть заговорила, кто видит, что у него перспективы нет. Ну вот, «завяжет» уркаган, а на него когда-то было «дело» заведено: у нас или в колонии, или еще где. За то «дело» ему грозит кое-что. Но он все равно идет в милицию, сдается на милость и рассказывает о своем «деле», надеясь на снисхождение. И ясно, этого добивается. Ни вот... должен вас огорчить... часики-то пока не нашлись, преступник успел их продать, кому — не знает или не хочет сказать. Оцените их стоимость. Это для приобщения в суд.

— Не представляю, какая им цена.

— Примерно. Это ж не для комиссионного магазина.

— Ну, если вам обязательно надо... Они стоят литр водки. Не больше, не меньше. Чепезубов получил за часы литр водки.

— Вам даже это известно? Странно... Каким образом?

— Случайно встретился с его покупателем. И хочу вас заверить, что мы поладили с ним, никаких недоразумений между нами нет.

— Придется дать знать по начальству, и если что — вызвать повесткой.

— Как вам угодно.

«Время будто бы остановилось для меня, а ведь этого нельзя допускать.— думал Трубин после ухода сотрудника милиции. —Нельзя. Время все-таки движется!»

Было это или не было? Полчаса назад...

На столе недопитые водка, пиво, стаканы, рюмки. И ничего из закусок. «У меня нечего подать на стол. Хожу по столовым,— оправдывался Трубин. — В магазин то некогда, то забываю».

«Нечего — так нечего»,— сказали ему.

Неудобно, неловко чувствовал он себя. Оправдывался несвязно, неубедительно. А для человека, может быть, в жизни самое тяжелое — оправдываться.

Бабий посмеивался:

— Григорий Алексеич, да брось ты с этой закуской! Что мы, жрать сюда пришли? Водку запьем пивом. Колька!— Это он Вылко- ву. — Ты чего мало взял пива?

— Да у меня язва.

— Желудка?! Неужели? Вот бедища!

— Да не-ет, не желудка. Язва кармана!

Они вот все время шутили и ему посмеяться бы вместе с ними, но за стеной неслышно сидели Софья и Фаина Ивановна, от них тянуло на него отчужденностью — смех в горле застревал.

В главном корпусе ничего особенно не случилось. Забывать Трубина никто не собирался. И у него отлагло на душе, посветлело.

Лишь однажды задело за живое. Бабий сказал, что они бетонируют с прогревом плиты. Он знал, что с прогревом... Но пока об этом молчали — это одно, а когда проговорились,— это уже другое. Они поняли, что ему неприятно, и заговорили о Ленчике Чепезубове.

— Я с ним объяснился, Григорий Алексеич,— сказал Вылков.— Объяснился железно! «Можешь ли ты жить на белом свете после этого?» Ну он, должен вам передать, он, как узнал чьи часы, Григорий Алексеич, так глаза потерял. «Врешь,— говорит,— брешешь!»— «Ты бы,— говорю,— брехал, а не я. Иди и спроси у Трубина»—«А он что — знает?» — Это Ленчик у меня спрашивает. «Как же ему не знать, когда он сам про тебя и подумал».

— Колония ему, что дом родной,— вставил Федька Сурай.

«И этот пришел сюда»,— подумал Трубин.

— Тебя бы туда,— сказал Вылков.

— За что?

— До чужого тоже охоч.

— Я не ворую. Два-три гвоздя, если возьму когда. Разве в том воровство? Я и использую гвозди аккуратно: ни один не согну, не выброшу. Не то, что ты.

Трубин спросил:

— Чепезубов сам сообразил пойти в милицию или вы ему надоумили?

— Сам. Мне бы такое на ум не пришло,— ответил Колька. — Просил он меня... «Передай,— говорит,— Трубину, чтобы он на суд не приходил. Если придет, побег устрою прямо на суде». Так и сказал — слово в слово.

Выпили, посидели. Перед самым уходом Федька Сурай стукнул ладонью по столу:

— Я в пух разобьюсь, а обещание сдержу!

Его спросили: «Какое обещание?»

— Ни геоздя не возьму!

— Давно бы так, а то: «Использую гвозди аккуратно »,— передразнил его Колька.

Григорий провел остаток вечера, как у костра в холодную погоду. Этим боком к костру — другой бок замерз. Так и текло время: не скажешь, что окоченел, но не скажешь, что и согрелся. Но поскольку время отдаляло от него все дальше и дальше Бабия. Кольку, Миха и оставляло при нем за стенкой дощатой Софью и Фаину Ивановну, то постепенно тепло уходило, выветривалось и все сильнее давало о себе знать чувство тягостного одиночества и неуютности. «Надо поскорее убираться отсюда,— думал он. — Уехать куда-то, что ли? А куда?»

Ленчик Чепезубов перед тем, как сдаться милиции, пошел к Флоре и вызвал ее на улицу для «важного разговора».

— Ты опять подвыпил ?— недовольно спросила ока, заметиБ, что он раскраснелся. — Никогда не приходи ко мне, если так...

Ленчик прищурил глаза и сказал мечтательно:

— Как бы я хотел лежать у тебя в больнице с отмороженной ногой!

Она посмотрела на него и вздернула губу: «Придуривай, мол, да знай меру».

— Я ведь почему выпил, Флорочка?— продолжал Чепезубов все так же мечтательно. — Я снова отправляюсь путешествовать в края не столь отдаленные. Я тебя вижу, ты меня нет...

Флора нахмурилась и взяла его за рукав. Она-то уж научилась понимать его словечки: «Я тебя вижу, ты меня нет».

— Ты чего натворил?

Ленчик помрачнел, затуманенными глазами смотрел на Флору. Здесь, на повороте аллеи, солнце с трудом пробивалось сквозь сосновые лапы и оттого подтаявший снег лежал, как разбрызганная сметана. Он вспомнил что-то свое и невесело улыбнулся:

— Пиво, как сметана! Как сметана!

— Какое пиво? Чего ты?!

— Да тут, в столовке.

— Ты зубы не заговаривай. Ты не темни... Опять попался на чем-то? Так и скажи, раз попался.

Он рассказал ей, что в поездке повстречал старых корешки что был тогда без копейки денег, что они, кореши, выручили его и вот он сорвался...

Опять по пятницам пойдут свиданьица и слезы горькие жены,

— хрипло пропел Ленчик.— Была бы ты мне женой, плакала бы. а так... — Он снова запел хрипло:

Передачи она не приносит.

Говорит. «Это лишний расход».

На таких пы. друзья, не глядите...

— Я так и знала, что ты, проклятый, что-нибудь натворишь!— в отчаяньи проговорила Флора. — Ну, что я с тобой буду делать?

Ленчик смотрел на нее во все глаза, вынул изо рта папиросу и бросил в снег. Что-то довольное сверкнуло в прищуре его серых настороженных зрачков.

— Ну, если ты так... — начал он и не мог досказать, задыхаясь от волнения.— Если ты переживаешь... Я думал, что тебе все равно. Ты что? Плачешь? Из-за меня? Говори, а то ударю! Говори!

Он вдруг обессилел, расстегнул воротник пальто и закрыл глаза.

— Неужели из-за меня?—шептал он. — Неужели? Нет... нет... Ты сейчас молчи, молчи! Ни слова. Ни одного слова. Потом, потом! Я сейчас в милицию побегу, в милицию!»

Чепезубов отбежал от нее несколько шагов, остановился и крикнул:

— Жди! Ладно?

— Да ты чего хоть наделал-то?— спросила она.

— Часы снял... у жены... Трубина. У его бывшей... Этой самой...

«Часы? Какие часы?—подумала она. — Что он сказал? -Часы снял у жены»... У кого? У чьей жены? Какие часы? Какие?.. Господи боже мой! Постой, постой!— крикнула она, но Ленчика нигде не было видно. — Какая-то фамилия... Чья же это фамилия? Трубина... Жена Трубина. А-а-а! Григория? Бывшая жена Григория Трубина!»

Когда она поняла, у кого снял часы Чепезубов, то даже обрадовалась: все-таки потерпевшие — знакомые и, может быть, удастся как- то договориться, смягчить вину Ленчика.

Она вспомнила знакомство с Григорием Трубиным и. странно, при этом не ощутила ни досады, ни сожаления.

Трубин казался ей далеким и в общем-то не очень уж знакомым человеком. Она бы даже хотела назвать его чужим, сказать, что никогда его не встречала и не была с ним знакома. Но так все же не скажешь, на самом-то деле все было иначе. От Трубина веяло на нее колючим, не осознанным страхом, издали надвигающейся тяжестью. Неужели это из-за проклятых часов? А от Чепезубова она не испытывала ни тяжести, ни страха. Было как-то... Она испугалась Чепезубова тогда в больнице, когда он схватил ее за руку. Но это было так давно! Теперь Чепезубов для нее самый близкий из ее знакомых, его можно пожалеть, обнадежить, можно отругать и даже накричать на него. Все можно! И от этого Ленчик сейчас ей дорог.

«Надо пойти к Трубиным и попросить их... Все-таки Ленчик работает в бригаде у Григория и потом... они оба бывали в моем доме».

Она села в трамвай, доехала до «Промплощадки» и направилась на окраинную улицу, где жили Трубины. Но у самого их дома ей вдруг пришло в голову, что ее приход будет понят совсем не так, как это есть на самом деле. Флора замедлила шаги, посмотрела, нег ли где поблизости Григория, и повернула на трамвайную остановку. «Как бы там гаг было, а ему всегда казалось, что я завлекаю его,— думала она. — И если я приду к нему просить за. Чепезубова, он не поверит мне, сочтет за уловку с моей стороны. Нет уж, лучше к Трубиным не ходить, сказать Кольке Вылкову и тот сам может переговорить с Григорием».

Софья всю неделю плохо спала. С вечера она засыпала легко, но часа через два просыпалась и до самого утра была в каком-то кошмаре. Тело болело от непроходящего ощущения жесткости.

Неприятности и огорчения в жизни она восприняла как само собой разумеющееся. Они могли меняться, по ее мнению, могли быть иными, но они обязательны и необходимы при всем том, что теперь ее окружало и куда вела ее неласковая к ней судьба. Она устала искать чего-либо в жизни. Ей казалось, что она любила Григория и никого другого не может полюбить. Бывали минуты, когда сомнения одолевали ее возбужденный ум, но она не давала им разрастись. Один раз поддалась этим сомнениям — хватит, достаточно.

Все чаще Софья думала о ребенке и о... смерти.

Ребенка она представляла себе, как чужого и никому ненужного в этом доме. Ей нестерпимо было жалко его, такого крошечного, беспомощного, ничего не соображающего, ничего не знающего о себе. В мыслях она видела его только в окружении притворно сочувствующих, показывающих в его сторону пальцами: «Ах, бедняжка! У него нет родного отца». Это надуманное ею притворное сочувствие постоянно преследовало ее. «Все, все люди будут вздыхать при виде моего ребенка. А родная мать будет попрекать: с ребенком надо так, с ребенком надо эдак, ничего ты не умеешь, а не умеешь, так нечего было и самой матерью становиться. А его отец? Что скажет, что будет говорить он? А ничего, ровным счетом, ничего. Его же нет... Сама от него уехала. А он, ребенок, подрастая и не ведая своей тайны, будет воспринимать мир чистыми глазами, любящим сердцем, легко ранимой душой, и он потянется искать своего отца, ничего не зная, ни в чем не сомневаясь. О, как можно об этом думать?! Как это все представить? Лучше ничего этого не допустить, пресечь решительно — раз и навсегда. И тогда он, ее ребенок, не будет обманут даже самыми утонченными ласками, на него не падут ни холод, ни равнодушие бабушки, он будет избавлен от сплетен и насмешек. Это ее ребенок, только ее и ничей другой. И она обязана защитить его от всей той жизни, которая сейчас окружала ее и вскоре может окружать и его».

Оставаясь одна в комнате или во дворе, она мысленно или вслух разговаривала с ребенком и всегда думала о нем, как о девочке. Почему? Софья и сама не могла бы ответить. Может быть, лишь потому, что девочка слабее мальчика, а ей хотелось и нравилось думать только о самом слабом и беззащитном существе.

В заснеженном дворе вокруг дома была тропка, и Софья ходила вечерами одна по ней. В сугробах разливались огни соседней улицы.

В верхних этажах двигались темные таинственные силуэты. Рядом, проносясь, дребезжал трамвай и, казалось, тропа качалась под ногами. Лай собак вместе со стылым ветром катился над притихшими дворами и огородами старой одноэтажной окраины. Никто не мешал ей, не отвлекал...

Я тебя никому не позволю обидеть,— мысленно разговаривала она с дочерью. — Никто не посмеет маленькую мою!..— Слезы застилали ей глаза и не позволяли различать тропу. Софья снимала варежку. вытирала глаза, успокаивала себя и продолжала: — Ты не можешь услышать меня, но мне кажется, что ты все-таки догадываешься Или предчувствуешь. Неужели ты не предчувствуешь свою маму? Мне исполнилось два года, когда умер мой дедушка, но я помню, я слышу его голос. Иногда, когда захочу. Мне говорят, что этого быть не может, но я уверена в этом, совершенно уверена. А ты не веришь мне? Веришь... Ну вот и хорошо. Ты никого и ничего не бойся, моя девочка. Может быть, ты догадываешься, что тебя ждет? Не- ет, я не отдам тебя!»

И вдруг ей стало страшно. Как же так? Ее дочь никогда не увидит солнца, не почувствует прикосновения ветра. Не узнает, что есть мама, есть люди, есть жизнь. Ничего... «Как же так? А-а-а!.. Что все это значит? Я когда-то любила наш старый тополь, любила яблони. Любила жизнь. А теперь? Мне ничего не нужно, лишь бы все оставили меня в покое, не дергали, не трепали нервы». Страх за дочь постепенно исчезал, растворялся в холоде молчаливых, освещенных окнами, сугробов или прятался в тени заборов.

О своей же смерти она думала безо всякого страха. Сначала Софья не доверяла себе, полагая, что все это сочинено и внушено ею же, что пройдет хандра и все образуется. Но однажды поняла...

Проходила по новой улице мимо многоэтажных домов. У подъ- ездоз толпились старухи, молодые мамаши, дета. Подвыпивший мужчина переговаривался с тротуара с кем-то из них. Она миновала мужчину, сделала несколько шагов и тут услышала, что позади что- то стукнуло. Оглянулась. В полуметре от нее лежал кирпич. «Кто? Зачем?»—подумала она. Кирпич бросили откуда-то сверху. Она подняла голову. На всех этажах окна и балконы закрыты. Подвыпивший мужчина подошел к ней.

— Повезло вам,— сказал он. — Шли бы медленнее, тогда бы аккурат... Это с пятого этажа спустили. Пьянка там. Слышите? В этой квартире, во-он в том окне... видите? Как напьются, так всякий вид теряют.

Он не то с удивлением, не то с восхищением рассматривал кирпич, прилетевший с пятого этажа, и все повторял:

— Чуточку бы шли помедленнее, тогда бы аккурат...

Можно подумать, что он жалел не Софью, а то, что она шла быстро, а надо бы потише.

Она торопилась домой и посмеивалась над тем мужчиной, не сразу осознав, что сама находилась на волоске от смерти. Но и осознав это, не почувствовала испуга. «Помедленнее, тогда бы аккурат...» — вспомнила она. Софья повторила несколько раз эти слова, как бы проверяя себя, но ничего не ощутила. Она не нашла ничего страшного в этом.

Она не раз потом ловила себя на мысли о смерти. Если близко проезжала автомашина, она пыталась представить, что произошло бы, кинься она под колеса. Если она проходила под путепроводом, то думала о возможности обвала. Ко всему как бы примеряла свою жизнь и свою смерть.

Софья проснулась, как всегда, после крепкого сна и сразу почувствовала, что ей жарко и душно, подушка лежала неловко. Она попыталась заснуть, но вдруг вспомнила, что ей снилась дочь. Впервые дочь пришла к ней во сне. Она лихорадочно пыталась восстановить в памяти облик своего ребенка, но, увы. это ей никак не удавалось. Она твердо знала, что видела во сне ребенка, но при каких обстоятельствах, в каком виде — не помнила.

Сколько-то времени она лежала с закрытыми глазами, пыталась уснуть. Ей казалось, что прошла вечность.

...Кто-то поднял ее, тонкую и легкую, и опустил посреди цветков клевера. «Понюхай, как пахнет медом»,— проговорил тот самый подвыпивший мужчина. Софье стало смешно: «Опять упадет кирпич». Она понюхала и ничего не ощутила. Клевер не имел запаха. «Хочешь увидеть своего ребенка?» Софья попыталась сказать: «Да, да. скорее!»—«Во-он там, поезжай на станцию»,— посоветовал он. Появились вагоны, близко пыхтел паровоз, а вдоль поезда бегали босоногие мальчишки и меняли у пассажиров спичечные коробки. Зачем им спичечные коробки?— подумала она. — У меня нет спичек, а раз нет — они не скажут, где мой ребенок. Ах, почему мне никто не сказал, чтобы я захватила из дома побольше спичечных коробков?»

Она проснулась, перебрала в памяти все то, что увидала, и пожалела, что сон оборвался. Постель уже не казалась ей жесткой и подушка не мешала. Хотелось пить. Но Софья не решилась вставать— боялась, что разгонит сон. Лучше потерпеть и поскорее уснуть снова.

...Она не понимала, куда забрела. Под ногами хрустела и пузырилась земля. Где-то тут вода. Вода! Как сильно хочется пить. Только пить! Ничего не надо... Еще немного пройти. Ну вот. ну вот. Вода-а-а! Софья опростала весь ковш и, пока глотала, не ощущала, что пила воду. Вода не имела никакого вкуса, и она не была ни холодной и ни теплой.

И снова станция и вагоны. «Почему же я опять без спичек?—с мучительной болью подумала она. — Ведь знала же». Но мальчишек уже не было и она вошла в вагон. «Надо ехать, ехать домой. Меня ждут Григорий, мать. Я так скучаю без них! Ах. зачем я от них уехала так далеко? Вот и девочка. Уж не моя ли дочь? Не-ет, это уже школьница, моя же крошечная, еще не ходит. Девочка, ты куда едешь?»—«Мы с мамой в город к бабушке».—«Ты рада?»—«А мы не к бабушке едем. Вы никому в вагоне не рассказывайте. У меня сердце больное — западает клапан, и мама везет меня к доктору. Но вы молчите об этом. Пусть все думают, что я еду к бабушке». — «Почему же ты, девочка, скрываешь свою болезнь, разве тебя за нее осуждают?»— «А я не хочу, чтобы меня все жалели». — «Но ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?»— «Вы, тетя, красивая». — «Дай я на тебя погляжу и запомню. У тебя, девочка, косички, похожие на хвостики у репы, а глаза — черные пуговки, такие же, как у Буратино. На тебе короткое платьице и теплые чулки. Я тебя запомню». — «Я, наверное, умру, тетя. Очень больное сердце». — «Тебе еще долго жить». — «Я бы умерла спокойно, если бы вы, тетя, повели меня с собой». — «Куда с собой?» Ничего не слышно, не разобрать. Гудели паровозы, лязгали буфера.

Софья лежала, смотрела в темноту и думала о том, что теперь всю ночь до утра будут ей сниться вагоны, поезда, все долгие часы до рассвета будут терзать те старые переживания, которые она испытывала, возвращаясь домой. «А девочка? Откуда она взялась? Вот странно. Никогда в жизни не встречала такой. Почему-то приснилась». Ей стало тревожно и тоскливо. До боли в голове было жалко ту девочку.

Днем она боялась переходить дорогу. В се ожидала, что налетит на нее автомобиль. И верно... Сделав несколько шагов по дороге, она уже слышала шум мотора или шорох шин и так сильно вздрагивала, что ее всю передергивало с головы до ног и она какое-то время ничего не соображала, не понимая, то ли ей надо стоять, то ли надо бежать.

Софья вздрагивала уже при виде любой машины, если стояла на обочине дороги. Она так их боялась, что стала переходить на другую сторону улицы лишь тогда, когда проезжая часть дороги была совершенно пустой.

И все равно автомобили преследовали ее, пугая всякий раз, стоило ей подойти к мостовой для перехода. Черные, белые, коричневые, голубые капоты и кузовы одинаково устрашающе неслись на нее, визжа тормозами и обдавая едкими парами бензина и выхлопных газов. Она их ненавидела, а они притягивали ее к себе...

Глава двадцать вторая

По разному человек испытывает радость. И каждая радость неповторима и проявляется по своему.

Так было и у Трубина.

Он ехал на машине и лишь приблизительно, отдаленно сознавал, что ехал. Он вдруг забыл, как звать шофера — не то Васей, не то Шурой, он не обращал внимания ни на то, что впереди его, ни на то, что по сторонам. Мысли его унеслись далеко-далеко, и ему все нравилось, решительно все: и машина, на которой он ехал, и шофер, и мысли, занимавшие его теперь. Даже нравилась плюшевая обезьянка, болтавшаяся перед ветровым стеклом.

...Машина из треста приехала за Трубиным утром. Шофер сказал, что его, Григория Алексеевича, вызывают Шайдарон и Каширихин. Сразу он почувствовал, как заколотилось сердце.

— А ты их видел? Какой у них вид? Ну вообще...

— Обычный вид.

— Что они тебе говорили?

— Ну что? Шайдарон сказал, чтобы вас срочно...

— Что еще?

— Телеграмма из Хабаровска.

— Так и сказал?

— Да, так и сказал.

Ну, что еще надо было? Остальное все ясно. Чимита прислала телеграмму. Все ясно. Не-ет, не все. А что там, в телеграмме? Какие слова? Ну. если плохо, она написала бы письмо. Дальше размышлять он уже не мог. Не помнил, как оделся, не помнил, как дошел до машины.

В кабинет Озена Очировича он зашел обессиленный, еле держался на ногах. В глубине души затаилось чувство страха и неуверенности: а вдруг шофер что-либо перепутал? Но уже по тому, как улыбался Каширихин, как блестели глаза Шайдарона под стеклами очков, как гордо топорщился клинышек бородки — Трубин понял: получена радостная телеграмма.

— Читай,— сказал Шайдарон.

Профессор одобрил метод Трубина тчк Подробности письмом тчк Догдомэ». И Есе. Так мало! Он еще раз пробежал глазами телеграмму. Так мало!

— Что же будем делать?

Шайдарон смеялся, кивал бородкой. Снимал и надевал очки — признак возбуждения.

— Этого надо было ожидать,— сказал он. — А ты вспомни нашу комиссию. Как она работала?

Зачем рисковать, брать на себя ответственность? Гораздо проще высказать сомнение, неуверенность, призвать к осторожности, терпению. «Семь раз отмерь, один раз отрежь...» Мудрость веков. Ну ничего. Теперь все образуется.

Трубин присел в кресло, не знал, что говорить, что делать, а хотелось какого-то действия. Григорий почувствовал, что он уже не тот, что был вчера, что-то весомое и значимое стояло за ним, а он, борясь с самим собой, сдерживал рвущиеся чувства.

— Григорий Алексеич,— сказал Шайдарон. — Напиши Чимите... Ты ведь будешь писать? Передай ей от меня, что она очень нужно здесь. Пусть приезжает...

Григорий молча кивнул головой.

Ему снилось в ту ночь, что он идет по берегу озера с Чимитой. «Ну вот, как хорошо,— подумалось Трубину,— что я сдержал слово перед Шайдароном и привез ее сюда, на нашу стройку. Как хорошо! Почему я раньше не думал о том, как славно бывать с ней вдвоем на озере? Почему? Ну вот... Опять я ее потерял, опять она куда-то ушла и жди от нее теперь телеграммы».

И тут он увидел плывущих молодых лебедей в сером оперении. Три пары лебедей. Погружая головы в воду, они искали там что-то, может быть, кормились. Белые клочья тумана колыхались над птицами, и вдруг в разводьях тумана он разглядел Чимиту. Хотел позвать ее, но побоялся. «Я распугаю птиц и потеряю Чимиту, потом ее не найдешь». Он дождался, когда лебеди погрузили в воду свои головы и сделал несколько прыжков к берегу. Еще до того, как птицы вытащили свои головы из воды Трубин уже замер, как вкопанный. Чимита улыбалась ему из тумана, а лебеди недоуменно глядели на него.

И так он повторял время от времени свой прием, перебегая все ближе и ближе к озеру и, возможно, подобрался бы совсем близко к птицам, но громкое дыхание выдало его. Как безумные, лебеди шарахнулись в сторону и, хлопая по воде крыльями, поспешили уплыть подальше от берега.

Трубин был рад тому, что они не поднялись на крыло, а собравшись в тесную кучу, кивали друг другу головами. Гортанные звуки неслись над озером:

— Ганг!

— Ганг-го!

Чимиты нигде не было, и Трубин, все более беспокоясь, пошел по берегу, уже не заботясь о птицах — улетят они или нет. А лебеди провожали его, не удлиняя и не сокращая расстояния между ним и собой. От возбуждения и любопытства они продолжали кивать головами и негромко переговариваться:

— Ганг!

— Ганг-го!

— Береги птиц,— услышал он голос Шайдарона.

— Озен Очирович!—обрадовался Трубин.—Тут где-то был?. Чимита. Я уговорил ее вернуться на нашу стройку. Помогите мне отыскать ее. Уж не эти ли птицы спрятали ее? Говорят, птппы воруют людей.Дни у Трубина проходили в каком-то розовом тумане. Все люди казались ему одинаково хорошими. Встречаясь на участках с инженерами. мастерами, бригадирами, он о каждом из них думал только положительно, забыв, что раньше, всего лишь с месяц назад, мог без труда отыскать у любого из них что-либо не совсем приемлемое для себя, что-либо портившее их, пусть даже в мелочах, в самых незначительных поступках.

Трубин был уже назначен главным инженером и готовился к отъезду е Хабаровск, как вдруг розовый туман разметало ветрами, пронесшимися над домом, где он жил.

Вечером Трубина встретила растерянная, вся в слезах. Фаина Ивановна.

— Ой, что случилось-то!— воскликнула она, заламывая руки.

Григорий смотрел на нее широко открытыми глазами: какие теперь могут быть у него огорчения, когда получена телеграмма из Хабаровска, когда он снова на стройке?

— С Софьей-то, что стряслось! Ужас один... Не знаю, что и будет...

— Да что случилось?

— Под машину попала... Пока я в магазин ходила, она вышла погулять...

— Где она?

— В больнице.

— А как? Как попала под машину?

— Кто ее знает... Ну разве можно, разве можно! Ну, бывает, бывает во всякой семье, мало ли что... Но зачем забывать обо всем на свете? О, господи! Если переходишь дорогу, так посмотри по сторонам.

Она сжала голову руками и так ходила по коридору и стонала и всхлипывала.

Трубин не мог ни осознать, ни понять того, что произошло. «Все это, может быть, было не так,— подумал он. — Фаина Ивановна, может быть, чего-то недослышала, чего-то недопоняла».

— Ее вчера видели, как она возвращалась с кладбища.— продолжала Фаина Ивановна. — Спросили: ты, мол, зачем туда ходила? А она ответила: «Место себе приглядела». Думали, что она пошутила, просто так... А она будто всерьез задумала, не зря ходила на могилки.

Трубин побежал в больницу.

Хмурая сестра подала ему халат и молча повела по коридору.

— Каково ее состояние?— еиросил он, чувствуя какую-то вину перед сестрой за Софью и за себя.

— Вы кем ей приходитесь?

«Кем? Кем я ей прихожусь? Не все ли равно... Зачем она спрашивает?»

— Так кем вы ей приходитесь?— повторила сестра, оглядываясь на него.

— Мужем... если вам так это нужно...

— У нее тяжелое состояние. — Сестра помолчала и добавила:— Надежды мало.

Слова были страшные, но они воспринимались как не для него сказанные и не о Софье.

— Пройдите вот сюда.

Он зашел в небольшую комнату, где стояла кровать. Лицо Софьи уже успело осунуться и серые пятна проступали на коже. В углу рта выступила сукровица.

— Больно,— прошептала Софья, увидев его.

— Сейчас сделаем укол,— сказала сестра и вышла.

— Больно, жжет... Дышать не могут. Дай мне воды.

Он налил стакан и помог выпить.

— Надо было осторожно переходить дорогу,— не выдержал он.

— A-а, все к одному!— заговорила она слабым голосом. — Я любила и люблю тебя, но моя любовь уже не может ничего тебе дать... — Она промолчала о ребенке, ей казалось, что о нем не надо упоминать, словно ему, ребенку, и сейчас кто-то мог причинить боль и обиду. — Мы жили как-то врозь, каждый по себе.

— Все бы наладилось, все...

— Ты говорил с врачом?

Он покачал головой: «Нет». И добавил:

— А у меня хорошие новости. Еду в Хабаровск. Вот видишь, все складывается к лучшему, а ты всех нас подвела... Нельзя так неосторожно.

— Я не хочу умирать, Гриша. Не хочу! Спаси меня!

— Ты и не умрешь.

— Как странно... Вот ты пришел сюда... я была уверена, что придешь... и что-то случилось со мной, голова стала легкой-легкой... У нас в отделе... Ты скажи... Они монтировали перлито-бетонные панели, а расшивку швов не сделали.

— Кто это они? .

— Ну они... эти, забыла — кто. За расшивку мало платят. Они и не сдали. А ведь при монтаже ее легко делать, расшивку-то. А теперь тяжело будет и обойдется втридорога. Ты скажи им... А то я вдруг долго проболею...

По ее бледным щекам скатывались слезы. Она вытянулась, откидывая голову и сжимая зубы, чтобы не кричать.

Вошла сестра и сделала ей укол морфина.

После ухода сестры Софья спросила:

— Как мать?

— Плачет.

— Как она без меня... проживет?

— Ты не хорони себя. Все закончится благополучно. Ох, как ты неосторожно поступила! Просто не нахожу слов. У тебя же ребенок. Ты подумала о нем?

— Не ругай меня,— попросила она. — Может, я последний раз вижу тебя. Помнишь, как мы любили друг друга? Давно... Мы сами погубили свою любовь, не берегли ее, не ценили. Поступали с ней. как с игрушкой, разбирали и собирали... Разобрать разобрали, а собрать не сумели.

— Все бы обошлось, если бы не ты...

— Так ты едешь в Хабаровск?

— Да. Думаю ехать.

— Вот и хорошо. Дай, пожалуйста, воды.

Она с трудом выпила.

Во дворе больницы снег еще не совсем покрыл землю. Там и тут виднелись увядшие и поникшие цветы, в которых уже трудно было признать, что эти когда-то звались гвоздиками, а эти —настурциями Все побурело, скорчилось, скрючилось...

Григорий торопливо шел по дорожке, не замечая зимнего запустения вокруг себя, и у самого выхода поравнялся с кем-то. «Да это же Даша!—обожгла его мысль. — Она... она! Какая бледная... Зачем она здесь? Хотя, да, у нее же болеет муж».

Он не знал, заговорить ли с ней или молча кивнуть. Да и будет ли она сама с ним разговаривать?

— Гриша, это вы?—услышал он ее усталый и грустный голос.

— Даша!

Они стояли друг против друга и как-то так вышло, что даже не поздоровались при встрече, словно тот далекий холодный вечер все еще громыхал над их головами куском железа и им еще предстояло пережить все то, что они уже пережили.

— Вот итог нашей жизни,— сказала Даша, кутаясь в шаль. —У вас умирает жена. У меня тяжело мужу...

Холодный ветер путался в замерзших цветах, поднимал над ними снежную пыль и бросал ее под ноги Григорию.

— Даша, все пройдет... Все, все,— проговорил он.

— Прощайте, Григорий Алексеич! Когда-то давным-давно мы сказали друг другу первое «здравствуйте», а «прощайте» еще не говорили. Прощайте, Григорий Алексеич!

Прохрустел снег под ее валенками, открылась и закрылась со скрипом калитка. И все. Кончился тот холодный вечер с громыхающим железом... Снова вокруг снег и полузанесенные им скрюченные бурые цветы.

Ночью Трубин не спал. Ходил по комнате, думал, прислушиваясь к звукам на улице. Фаины Ивановны не было дома, она дежурила в больнице у Софьи. В памяти всплывали далекие видения и образы, когда они оба с Софьей были молодыми.

...Степь ложится сразу же за станцией. Дорога змеится среди молодого зеленого хлеба. Горизонт подпирают горы. Над горами черное небо, его то и дело разрезает молния. Погромыхивает гром. Григорий идет туда, где горы. Там Софья. Можно бы переждать грозу на станции. Но он не может ждать. Идет по дороге, пьет степной, на хлебном настое, воздух.

Черное небо все растет и растет. Первые кати дождя — крупные. очень разреженные — со стуком ударяются о дорогу и долго ни одна из них не попадает в него. Это его удивляет.

Молнии, одна за другой, падают в хлеба. Немножко страшно. Один в степи. Гром гремит так, что степь, кажется, не выдержит и расколется на части. Но колется на части гром, а степь лежит, прижимает к себе молодые побеги хлеба. Дождь уже льет, как из ведра. Потоки воды летят вместе с ветром, несутся по дороге, обрушиваются на уставшего путника. Только бы его не подсекла молния... Говорят, что молния любит одинокие деревья и столбы. А он один на всю степь и сойдет за дерево, и за столб сойдет... Один за всех.

Одежда намокла и тянет камнем, ботинки вязнут в размокшей земле, зода заливает лицо — ничего не видно. Черное небо и потрки дождя

А горы близко и далеко. Значит, и Софья близко и далеко. Иногда он поворачивается спиной к дождю и отдыхает.

Но вот над горами уже светится небо. Свет этот растет и растет. Гром гремит позади, и молнии падают где-то возле станции.

Дождь шуршит в хлебах, прощаясь со степью. По речке прыгают, надуваясь и лопаясь, светлые шарики. Теперь уже шумят не дождь и не ветер, а ручьи.

— Гри-ша-а!—слышит он знакомый голос и не верит в то, что этот голос летит над дорогой.

Она сбегает к нему со степного изволока, так же промокшая до нитки, как и он. Они стоят и смеются, забыв о дожде, молнии, громе.

Из-за бугра, где виднеются верхушки берез, совсем близко от них играет пионерский горн.

...Все это прошло и ничего из этого не вернешь. Она сказала ему в больнице: «Моя любовь уже не может ничего тебе дать». Вроде бы он слышал от кого-то такие же слова. От кого же? Да, да, слышал, надо вспомнить. Ах, да! От Чимиты Догдомэ. Это было в аэропорту, когда он ее провожал. Она сказала, что есть на свете любовь, которая чем-то напоминает луну за облаком — не светит и не греет. И Софья считает, что такая любовь есть.

...Софья умерла под утро, когда Трубин забылся в коротком тревожном сне. Ему снилось, как он шел куда-то в тяжелой намокшей одежде. Было тягостно, холодно. А он все шел и шел, с трудом переставляя ноги, надеясь, что встретит Софью, не ту, что оставил в больнице, а ту, что оставил в далекой юности.

Ну, что же, Трубин... Кончились упреки в том, что ты холоден душой, что живешь лишь рассудком, что ты чересчур свободен и упрям. Никто уже не скажет тебе в минуту счастливой откровенности, что «как бы то ни было, а ты лучше всех», никто не спросит «сколько лет этому тополю», никто не позовет тебя к обеду, никто не спрячет голову на твоей груди. Ну, что же, Трубин... Можешь снова пойти к Флоре, смотреть на нее в красном полумраке, а она будет рассказывать, что пишет ей из колонии Ленчик Чепезубов. Можешь искать встречи с Дашей. Если она согласится, если она простит тебя. Но напрасно ты пойдешь к Даше, тебе уже никогда не стоять с ней долгими зимними вечерами на куске земли, ограниченном стеной дома и забором. Не стоять и не прислушиваться к шарканью ног прохожих, к звяканью железа на крыше.

Ну, что же, Трубин... Совсем ты остался без родственников. Некому теперь ходить по двору с веником, с лейкой по огороду, возиться на кухне с обедами. Фаину Ивановну, разбитую горем, увезла к себе в деревню сестра.

Вот и осиротел твой дом, Трубин.

Глава двадцать третья

Бульдозеристу не стоило больших трудов подкосить сосну. Широкое стальное лезвие ударило в янтарно-крапчатый ствол, сосна вздрогнула, затрепетала хвойными лапами, усыпая землю иглами. Взревел мотор. Стальное лезвие отползло от дерева для того, чтобы взять разбег. И снова тяжелый тупой толчок, и в рокочущий звук мотора вошел скрежет и хруст ломающегося дерева. Ствол накренился и стал косо падать. Ветки, задев кабину бульдозера, с мягким шелестом закачались и ткнулись в песок.

Бульдозерист поддел изодранную, поцарапанную сосну и подтолкнул ее в канаву. И хотя кора на ней была местами побита и содрана, ветки все уцелели и незаметно было, чтобы сильно пострадала хвоя.

Трубин смотрел на это повергнутое дерево, и ему думалось о том, что ничто живое еще не умерло в сосне и если поднять ее и как-то сцепить ствол с корнями, то она, сосна, так и будет расти здесь годы...

«А Софья умерла быстро, как-то сразу, не успев никого подготовить к своей смерти,— пришло ему в голову, когда он смотрел на капельки смолы, проступившие сквозь порванную кору повергнз*- того, но все еще живого дерева.— Умерла сразу, и вот уже наутро заострился нос, глаза ушли глубже и вся она стала маленькой и худой. Сразу... не успев никого подготовить, умерла».

Шум мотора мешал, не давал сосредоточиться. Трубин увидел, как бульдозерист, набрав разбег, направлял нож на уродливый пень, торчавший из песка. Но пень был могучее ствола и устоял после тяжелого и тупого напора. Машина взяла задний ход, задрав лезвие ножа. Мотор рокотал все сильнее и вдруг, взревев и приспустив нож, бульдозер кинулся на искромсанный пень и снова отошел, не одолев его. Все вокруг было изрыто гусеницами, и Трубин видел в песке белые раны порванных корней, тех самых, что

Окончание. Начало в .\s.\s 1, 2, 3.когда-то кормили дерево и держали его на земле. Теперь дерево было сломано, повергнуто и отброшено со своего места, а корни продолжали, как ни в чем не бывало, цепляться за землю, словно бы здесь ничего еще и не произошло...

«Да, Софья умерла быстро,— опять подумал Трубин.— Ее уже давно нет со мной. Весна вот... А она умерла зимой, когда снег лежал на клумбах. И Даша шла по больничному двору в валенках... Как давно! А все еще жива... в памяти, в сердце, даже в вещах. И долго ли так? Ах как долго все это будет! Терзать, томить, мучить воспоминаниями и снами. Бедная Софья... Как она неосторожно поступила с собой!»

Мотор рокотал за окном и сбивал с мыслей. «Сколько он еще будет возиться с этим пнем?»—с раздражением спросил самого себя Трубин и подошел к окну. Пня уже не было, только щепки валялись там и тут, а бульдозер накатывался все туда же, рвал и кромсал уже корни — то последнее, что оставалось от росшего здесь когда-то дерева.

Григорий то смотрел на поверженную сосну, то на бульдозер и думал о том, что совсем скоро окрестные жители забудут о том, как погибло дерево. И никто не вспомнит о сосне, что росла здесь и давала тень кусочку песка и пищу и отдых пролетавшей птице.

Рокот мотора затихал. Бульдозерист отъезжал к краю двора, чтобы оттуда начать срез бугров.

Двор со всех сторон обступали желтые, зеленые, красные коробки крупнопанельных домов. Прощай. Косая тропка, со своими знаменитыми лопухами и репейником! Прощайте, серые, вросшие в сыпучую землю, домики, с картофельными грядками на задах, с собачьими цепями через весь двор, с замшелыми срубами колодцев!

Григорий вспомнил старую улицу, где он жил когдз-то с Софьей и Фаиной Ивановной. Представил тополь и яблони, когда-то так волновавшие Софью. Стало немного грустно и захотелось хоть на мгновенье увидеть все это, почувствовать те запахи и услышать те шумы, что принадлежали той старой улице и ее обитателям. Он вспомнил дядю Костю, непревзойденного матерщинника, Славу Быховского, крановщицу Грушу, карточную королеву всей этой компании...

Трубин как-то уже после смены квартиры повстречал дядю Костю и тот неожиданно заговорил с ним, обрадованный тем, что перед ним бывший сосед.

— И мы теперь не веревочкой подпоясываемся,— балагурил дядя Костя, улыбаясь.— Три комнаты, кухня, ванна... Рачее-тс нас окошки от ставен никогда не освобождались, так вашу так... Извините на слове. А только у самых стекол, бывало, шаркали с утра до ночи всякие прохожие, полюбите мою мамашу... Извините на этом слове. Один шаркоток стоял. Бывало, какая живая копейка завелась — на водку!

— Вы что, не пьете?—не удержался Трубин.

— И не спрашивайте, Григорий Алексеич. Ни-ни...

— Неужели не употребляете?

Дядя Костя весело хмыкнул:

— По субботенькам... как же... Только по субботенькам! А Ва- нюшку-то помните, Григорий Алексеич? Старуха его сказывает... Завербовался он куда-то: не то в Магадан, не то... А перед тем снял в квартире титан и пропил. Пропил!— с удовольствием повтори.-: дядя Костя, радуясь тому, что он не такой, как Ванюшка.

За окном видно, как лошадка, потряхивая удилами, потащиласо двора поверженную сосну. И тут же бульдозер, глухо урча, кинулся разделывать землю...

На столе лежало распечатанное письмо от двоюродной сестры Софьи. Хотелось взять его и сжечь, сжечь...

После Софьи осталось столько платьев, туфель, платков. Куда все это? Ее двоюродная сестра—многосемейная. Взял да и отослал посылку, и вот ответ... Один из пуховых платков протерся, туфли не на том каблуке... И слова: «Что мы — нищие, что ли, принимать ваши обноски?» Ах, как неприятно, как глупо, как ужасно! Разве он мог подумать, что так выйдет? Ему-то что было делать с Софьиными вещами? Взял и отослал.

Софьиных вещей Трубин боялся. Ему казалось, что от них что- то исходит, какой-то молчаливый укор мерещился ему всюду, где бы ни натыкался его взор на что-то из Софьиного.

Софья — в гробу — его не пугала. В те скорбные дни он оставался наедине с ней. Она была ему так близка, так понятна в своих поисках и смятениях, что и, утратив все живое, она не отталкивала его от себя, наоборот, всей своей небольшой фигуркой, спокойно-матовыми чертами лица как бы говорила ему о том, что она Простила его в чем-то и поняла его в чем-то.

Не боясь мертвой Софьи, он все же, как ни странно, боялся ее вещей. Трубин мучительно пытался понять, что с ним происходило, какие неосознанные чувства волновали его душу, почему при Одном виде ее платьев, аккуратно вздернутых на плечики и повешенных ею в шкафу, его знобило и ноющая боль давила и давила... Ах, эти вещи! Им ничего не скажешь, ничего не объяснишь, они лишь немтыри прошлого, вместе с собой они несут это прошлое, несут молча, но упрямо, настойчиво, пока не расстанешься с ними. А и расстанешься, так письмо вот такое получишь... И снова сердце оденется щемящей болью и обидой за сбою жизнь.

Часами ходил Трубин из угла в угол по пустоватой, необжитой «ще квартире, с тоской чувствуя, что засел у него где-то на самом донышке души осколок льдинки, холодит он его постоянно и вяжет ·тим холодом руки и ноги, все тело и голова какая-то сумная, тяжелая и будто бы не своя.

Ночью он часто просыпался и подолгу вслушивался в неясные скрипы и шорохи большого спящего дома. Где-то урчала вода в трубах, с легким потрескиванием осыпалась шпаклевка, оставляя щели в усыхающем полу. Чудились чьи-то шаги на кухне, в коридоре. Он вставал, зажигал свет, брал газету.

Ложась снова, он думал о том, что нервы у него сдают и, может быть, пора поговорить с Озеном Очировичем об отпуске.

Григорий задремал. В комнате было прохладно из-за распахнутой форточки. Он натянул одеяло до подбородка, но скоро почувствовал, что ему жарко.

Вдруг совсем близко от себя он услышал приглушенный хрипловатый голос:

— Что ты тут?

Жаркая испарина сжала его всего в тугой комок, он повернулся, но никого не увидел. Сердце билось на пределе... Никого нигде. Полумрак. В форточку текли струи холодного воздуха и вместе с ними проникала неразборчивая дробь голосов.

«А-а,—догадался он.— Это же с улицы... Пятый этаж, а голос будто под самым ухом».

Утром пошел умываться и увидел в ванне мышь. «Черт-те что,— подумал он.— До того брезгую, что руки трясутся и умываться я тут никак не могу. И что я с ней буду теперь делать?— невесело размышлял Трубин.— Напустить воды... Не-ет, не могу. Прибить чем-нибудь? А чем? Не-ет. Кошку бы где взять, что ли. Или соседа какого позвать. Вот черт-те что! Как ее сюда угораздило?»— Григорий осмотрел стены, трубы, вытяжную вентиляцию — непонятно, откуда взялась здесь, в его квартире, мышь и как она очутилась в ванне.

«Плохо, брат, жить одному,— пришла ему в голову невеселая мысль.— То голос с улицы напугает, теперь вот мышь...».

Та льдинка, что прижилась было на душе у Григория, нынче, можно считать, подтаяла. И холод уже не вяжет руки и ноги, и в голове яснее и легче.А все потому, что пришло письмо от Чимиты. Он уж так думал: не будет письма. Ан нет, ошибся.

Встреча у них в Хабаровске получилась тяжелая. Чимита знала о Софье и смотрела на Григория как-то настороженно, словно пугалась чего-то и все заботилась о том, как бы им вдвоем — один на один — не остаться.

Чимита была занята в институте бетонированием и любой разговор с Трубиным сводила к укладке горячего бетона на мерзлый грунт или на холодный бетон.

— Ты понимаешь, в чем загвоздка, откуда взялся запрет?— говорила она ему при первой встрече, краснея от возбуждения и неотрывно глядя на него широко открытыми глазами.— Во всем виновата теория миграции влаги. Вот попробуй, занеси в теплую комнату мороженое мясо. Через какое-то время мясо побелеет и сверху образуется корочка льда. Это-то и страшит всех. Считают, что если укладывать горячий бетон на мерзлый грунт, то произойдет обмерзание арматуры и начнется разрушение. Примерно это же самое случится, мол, и при укладке горячего бетона на холодный.

— Но мы же испытывали, ттпороряли.— отвечал ей Трубин.— Все обошлось. Сцепление бетонсз великолепное.

— Давай будем рассуждать.

— Ну, давай. Возьмем укладку плиты ростверка. Льда нет? Помнишь Райкин полтинник?

— Льда нет. Почему? Горячая доза бетона отогревает поверхность. Происходит оттаивание и...

— Влага скопляется в верхних слоях...

— Холодная граница земли как бы отступает...

— И обмерзание происходит не в зоне контакта бетона с землей, а гораздо глубже.

— Да-да,— задумчиво соглашалась Чимита, уже не смотря на Григория, и тому казалось, что она тяготится его присутствием.

Он передал ей все то, о чем просил ее Шайдарон, а она усмехнулась так... с вызовом, по-мальчишески: что, мол, я буду ездить туда и сюда, у меня не семь пятниц на неделе, если уж уехала, то теперь поздно решать по-иному. Помолчала и опять улыбнулась, но как-то уже вымученно, и в глазах не то мольба, не то горечь — не поймешь.

Григорий и сам-то был не в себе. И хотя с бетонированием без подогрева все обстояло благополучно и последние проверки в лабораториях института подтвердили его правоту, настоящей радости, такой, чтобы кружило перед глазами, чтобы усладисто замирало сердце, чтобы все окружающее казалось тебе хорошим, каким всегда его хотелось видеть,—вот такой радость: он не чувствовал.

После завершения опытов он встретился с профессором Кожа- новым Дмитрием Степановичем. Он увидел невысокого, полнеющего старика с лысой головой и большими навыкате черными глазами. Профессор с любопытством оглядел Трубина, пригласил при- гость и открыл коробку с папиросами. Григорий терялся, то ли «·му самому начинать разговор, то ли подождать профессора.

— Ну-с, с чего мы начнем?— спросил Кожанов.— Ваша идея весьма любопытна, весьма... И если принять во внимание, что мы вступаем в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке в этакую, знаете ли, полосу массового, что ли, монолитного бетонирования, а зима у нас известно какая...

— На кубометре бетона мы экономим больше четырех рублей,— вставил поспешно Трубин.

— Вот-вот,— закивал профессор. — А выигрыш во времени?

— Вы представляете, Дмитрий Степанович, что получится, если придется зимой ставить фундаменты цехов на болотистой почве да еще с повышенной сейсмичностью? Под фундамент одного цеха надо забить по пять-шесть тысяч свай, а на сваи ставить железобетонные конструкции. Если вести подогрев свай... Представляете"7 По инструкции каждую сваю надо прогреть на триста миллиметров. А как это определить? На ощупь, что ли? Да пока одну сваю прогреваешь, другая остынет. При наших-то морозах... О-е-ей! Намучаешься, не дай бог. А если без прогреза, так все эти проблемы снимаются сами по себе.

— Да-да, именно снимаются,— опять закивал профессор. — Вы просто и смело решили этот эксперимент. Весьма похвально. Наш институт вас поддерживает. Я напишу СЕое заключение для Москвы.

— Скажите, Дмитрий Степанович, как вы теоретически объясняете...— начал Трубин.

— По поводу ледяной корки?

— Это мне ясно. А вот... Представляете, горячий бетон прочнее схватывается и с мерзлым бетоном, и с мерзлым грунтом. В чем тут дело? Все думали, что без прогрева никакой прочности не добиться, а оказалось, что прочность-то без прогрева как раз высокая. Почему?

— Я думаю, что... Видите ли, надо так понимать природу усиления сил сцепления бетона. Всякий схватившийся бетон имеет определенную влажность. Но ведь на него оказывает влияние и окружающая природа, тот же климат. Сухой год и, пожалуйста,— относительно низкая прочность сцепления бетона с грунтом. Влажный год — наоборот. А у вас, насколько я слышал...

— У нас чаще засуха,— сказал Трубин.

— Да, конечно. А при подогреве грунта вы испаряете последнюю влагу и тем ухудшаете качество бетонирования в зоне сцепления бетона с грунтом. А когда без прогрева... Тут, водите ли, влага сохраняется в грунте и... Я так полагаю, что в связи с явление''? миграции происходит перенос мельчайших частиц цемента, этакая, знаете ли, «бомбардировка» холодного тела. Эти частицы цемента, «бомбардируя» грунт, проникают вглубь и усиливают сцепление бетона.

Трубин почувствовал, что ему стало душно, он расстегнул ворот рубашки, и тут же вязкая усталость охватила все его тело «Ну вот, позади все тревоги, сомнения. Я же точно так думал. Теперь можно все объяснить, все растолковать заказчику да и самому это очень нужно. Как хорошо!..»

А с Чимитой все было не гак и даже нехорошо. Она мною сделала для него, близко к сердцу приняла все его невзгоды — и профессора отыскала, и сама участвовала в лабораторных исследованиях. Кто еще так помог ему? Никто. И вот пришел успех. Теперь уж никто не бросит пренебрежительно: «У нас стройка... Мы экспериментировать не можем». Экспериментирование осталось позади, слава богу. Трубин располагает даже теоретическими обоснованиями пригодности нового способа бетонирования. А Чимита? Почему она не радуется этому успеху? Ей как будто бы не совсем желателен и приезд Трубина в Хабаровск.

Как в жизни все меняется! Давно ли они вместе смотрели из кустов на танец лебедя, давно ли читали сонеты Шекспира, давно ли бродили по мокрым мостовым города и чем-то важным делились друг с другом? В те дни Григорий чувствовал, как много у Чими- ты неистраченного тепла, нетронутой нежности, она вся была полна жаждой чего-то увидеть, чего-то услышать, на все так живо отзывалась... Он даже был несколько снисходителен к такому обилию ее мыслей, душевных порывов. Когда много неистраченного тепла, много нетронутой нежности, тогда ведь ничто и не заботит... «На наш век хватит». И вдруг все исчезло без следа, без предупреждения, как будто ничего и не было и не могло быть. И вот уже вместо бездонной доверчивости во взгляде таких знакомых когда-то тебе глаз ты видишь не то отчужденность, не то затаенную тревогу, вместо горячих откровений ты слышишь слово чуть пи не сквозь зубы. О, как дорого тогда ты ценишь ту утраченную теплоту, которая казалась тебе одно время неиссякаемой и неисчерпаемой!

Все время, пока Трубин находился в Хабаровске, Чимита воспринимала его как-то иначе, не как прежде. Он был тот же и вместе с тем уже не тот же. И в его голосе, глуховатом и ломком от волнения, и в его лице, задумчивом и усталом, и в его одежде, помятой с дороги,—буквально во всем ей чудилось то несчастье, которое он только что пережил. И это несчастье рождало не только жалость к нему, оно рождало и отчужденность к нему, даже какую-то враждебность. И ей было тяжело с ним, она не знала, как ей вести себя, о чем говорить с ним. И все те дни мучилась и терзалась, стремясь подавить в себе неприязнь к Трубину.

«Меня же посчитают дурой,— не раз шептала она, оставаясь наедине с собой.— Если кому сказать... А я, может быть, дура и есть? Я же его люблю и вот... Какая глупость! Отказываюсь от любви. Дура, дура!»

Она жила пока у профессора. Ее поместили в отдельную боковую комнатку-библиотеку. От пола до потолка на стеллажах стояли ряды книг. Диван, где она спала, письменный стол хозяина, торшер... И все строгое, пугающее. И если она подходила к окну или брала книгу, всегда ждала, что вот-вот ее остановят и спросят, гаме'’ она туда пошла или зачем она взяла эту книгу.

А особенно ее угнетали обеды по воскресеньям. Семья профессора собиралась за массивным черным дубовым столом. Стол этот был отделен от остальной обстановки тяжелыми черными портьерами, сюда не проникал свет от окон и поэтому всегда горела люстра. Люстра, как и все здесь, была громоздкой, блестящей, она как бы давила на всех, и Чимита боялась, что люстра когда-нибудь грохнется на обедающих.

Помимо обычных ложек и вилок к обеду подавались еще необычной формы ножи и вилки, с которыми Чимита не представляла, как и поступить. Ставились еще соусы и подливы, о которых она имела смутное понятие.

Блюда подавала сухонькая, чернявая старушка, живущая в этом доме уже более сорока лет. Она когда-то нянчила старшего сына профессора, затем и всех последующих его детей, а когданмнчить уже было некого, годы ее ушли, она так и осталась в семье. К ней здесь, видимо, все давно привыкли и она, по сути дела, читалась своей. Все домашние звали ее по имени — Анфиса. Но такая фамильярность еще ни о чем не говорила. Сама Анфиса беспрекословно слушалась одного профессора. Чимиту она обычно не шмечала и блюда подавала ей в последнюю очередь.

Перед обедом Анфиса приносила для Дмитрия Степановича ««стакана молока, и он, спустив туда несколько капель йода, выпивал его. Хозяин за обедом был строг и пунктуален. Между блюди ми не должно быть никаких перерывов. Съедалось первое и тот-час же подавалось второе. Разговаривать считалось неприличным.

И вести себя надо было как можно тише: жевать беззвучно, пить, не» швыркая, ложкой не греметь.

Весь обед у Чимиты проходил в тягостном напряжении, из-за стола она выходила обессилевшая, с испариной на лбу. Особенно ее раздражала Анфиса. «Какая злюка,— думала о ней Чимита.— Ну, что я ей плохого сделала? Впервые меня видит... Не знает, что я ·и человек. Не украду же я у нее профессора! Может, она ревнует меня к Дмитрию Степановичу? Вот уж смешно».

С утра профессор с семьей уехал на дачу. Тяжелая тишина ирижилась во всех комнатах, коридоре, на кухне. Ковры, прибитые к стенам и лежащие на полу, вбирали в себя и глушили робкие Чимитины шаги. Она едва дождалась вечера. При огнях приехал профессор и с ним Трубин. Но и с их прибытием в дом тишина не ушла из ковров, надежно и цепко пряталась в красно-синих вен- и'лях густого и мягкого ворса. Полированная черная мебель строго и тускло высвечивала по углам. Неярко горели матовые бра.

Профессор и Трубин засели в кабинете хозяина — спешили к отъезду гостя подготовить все описания опытов с бетоном и заключения по ним для отправки в главк. Засиделись допоздна. Анфиса не раз носила им чай.

Чимита сказалась больной. Ей постелили в комнате Анфисы, а Григорию, оставленному Дмитрием Степановичем ночевать из-зч позднего часа, отвели комнату-боковушку.

...Григорий проснулся от близкого приглушенного звука — не то плача, не то вздоха... Прислушался, вспоминая, где он и что с ним. Лунный свет блуждал по корешкам книг с золотым тиснением. Ря- Лило в глазах. Звук то усиливался, то затихал. Будто бы кто-то всхлипнул. Совсем рядом. Напротив.

Григорий, не вставая, протянул руку, нажал на дверь... Полоска илектрического света из полуоткрытых дверей Анфисиной комнаты подала на пол коридора.

— Ох, погляжу я, на сыром месте глаза у тебя!— донесся до него приглушенный шепот. Похоже, что шепот принадлежал Анфисе. Дальше не разобрать. Но вот опять слышно:—Утри глаза-то. утри. Будет тебе...— И снова гул голосов, шорохи, скрип стула. Кто- то прошелся по комнате. Куда идет? Сюда, ближе... Дверь тоненько пискнула и пропустила в коридор Анфису.

Та побрела на кухню, позвякала посудой и вернулась. «Воду брала, что ли,— подумал Григорий. — Чего у них там?» Сон тянул его куда-то к золотым корешкам книг, они рябили в его глазах, мигая буквами, и не то звали к себе, не то поддразнивали и уплывали в тумане. Он повернулся на бок, собираясь заснуть, и тут вспомнил, что Чимита вечером вела себя как-то странно, даже не зашла в кабинет Дмитрия Степановича. «Она заболела? Ну да... Она же говорила, что плохо чувствует. И вот плачет теперь. Может, позвонить куда-то или еще что...»

Григорий нашарил одежду на спинке стула и поднялся. Одеваясь, он прислушался. Анфисины громкие пришептывания заставили его остаться.

— А ты послушай-ка про мою... Уж как я его любила. И он любил. В невесты нарекал...— Анфиса произносила фразы, то поворачиваясь в сторону дверей, и тогда ее было хорошо слышно, то поворачиваясь в сторону окон и кровати, и тогда звуки глушились стенами и слов нельзя было разобрать.

Вот повернулась. Сюда, сюда... Слышна скороговорная Анфисина речь:

— Собака у нас цепная. Покусала девочку. Руку повредила. Отец той-то и заявился к нашему отцу. «Судиться уж не буду,-- обещает,— а дайте хоть пять рублей на отлив».— Из полуоткрытой двери доносятся вздохи. Под матрасом пружина скрежетнула.— Отлив-то? А это, матушка моя, ворожба. Ворожейка льет воду на том месте... брызгает на тех, кто оказался свидетелем, потом обливает покусанного.

Опять повернулась Анфиса. К окну. Маленькая, верткая. Не сидится ей. Чего крутит шеей? Ничего не разберешь. «Бу-бу-бу... Ту-ту-ту... У-у-у»... Наконец-то! Ишь, как хорошо слышно.

— Мой-то... Сердцу моему любезный проживал в деревне Ду- расиха... Дурасиха да Дурасиха... Их в волости-то дурасами звали. Считай, что дураками.

«Бу-бу-бу... Ту-ту-ту... У-у-у...»

— И тут сватать меня... Эть какая вышла... Незнамо-негаданно сват припожаловал: «Не обессудьте, Христа ради, нельзя ли познакомиться, нельзя ли породниться?» Усадили свата в красный угол, под божницу.

Опять: «Бу-бу-бу... Ту-ту...»

— Батюшка-то как услышал от свата, что суженый мой из Ду- расихи да по фамилии он... побелел и всего его затрясло. «Его,— говорит,— родова с меня на отлив пятерик слупила да еще девку мою забрать... Да еще из Дурасихи. Передай,— говорит,— что у нас отродясь ни дурасов, ни дураков среди родственников не водилось». Свадьба-то и рассохлась. Почитай, что из-за шгчег.о. А все и.ч- за собаки приключилось. Вот какое бывало в старопрежние годы. Не тот был порядок.

< Бу-бу-бу... Ту-ту... У-у-у...»

— А боле никто и не посватал. А что мне° Одной жить—знать, колдовкой быть! И пошла я в прислуги, не век же отцов хлеб есть. А жалею, доченька моя, вот уж как жалею, что послушалась отца. Хоть и хорошо мне у Дмитрия Степанычз, и человек он до меня справедливый, за сорок годков, что прожила с ним, ногой не топнул, голосом не крикнул, и детей его подняла и они, дети, до меня добрые, а однова подумала, что без своего спопутника всю жизнюшку прожила. и слеза проступает. Ведь как же! Все для других, все для других у меня... Птица же и та гнездо свое вьет. Вот и не узнала я, что это за счастье такое—вынести своего... своего... ребэнсчка из родильного дома... на собственных руках.

Тишина поползла вместе с электрической полоской из Анфисиной комнаты прямо через коридор на Григория, придавила его, дышать нечем, до горла добирается. «Вот тебе и злая Анфиса!» Всхлипы. вздохи... Колышутся в тумане лунном золотые корешки книг— от полу до потолка. Книги, книги...

В уши входит что-то дрожащее, жалобное. Еле разобрал:

«Бабушка, это вы нашу собачку погладили?»—«Да, Сашенька, я погладила».—«Спасибо вам, бабушка».—«Пожалуйста»,—отвечаю. А сама думаю: «И у меня мог бы быть такой Саша. Да вот бог не дал...»

— Если любишь его и человек он хороший, не отступайся, не давай себя гордости. Это от гордости все, а еще чаще от обиды да от глупости.

«Бу-бу-бу... Ту-ту... У-у-у...»—Отвернулась Анфиса от Григория, мидо думать, что смотрит на Чимиту. Ничего не слышно. Только гул перекатывается.

И вдруг Чимита:

— Может, я его выдумала? Вот он такой, и такой, и такой. Все «то придумано. А он—никакой... Ни-какой! Ненастоящий. Хотя нет... Как же придумать? Разве можно придумать? Ну и пусть... пусть' Если я придумала, тогда все придумывают. Анфиса Петровна, знаете... как часто люди удивляются чужой любви. Сколько раз я слышала: «И чего она в нем нашла? Не могла выбрать лучше? Ну, я бы за такого не пошла». Сколько раз... «Я бы... я бы...» А та, которая пошла за такого... Она—что? У нее ума нет, что ли? Она просто... она видит в том человеке то, чего не видят окружающие, как все мы не видим того, что видят птицы. Для птиц, Анфиса Петровна, небо

— это... Я читала где-то, что небо для них — это тучи разноцветных насекомых. А мы же ничего этого не видим. Не ви-и-дим!

Анфисино бормотание заполнило комнату. И ни слова не слышно Григорию... «Да повернись ты... Ну же! Повернись!»—Григорий весь напрягся, унимая дрожь в теле. Облегченно вздохнул—голоса, пошли на него...

— А ты, доченька, разбей ему тот камень, что в его груди. Разбей... Освободи ему сердце и вся любовь его падет тебе на сердце.

— Как же я разобью?

Отчаяние рвется из Анфисиной комнаты через коридор, прямо на него, на него...

И снова: «Бу-бу-бу... Ту-ту...»

Анфиса встала, выключила свет и прикрыла дверь. Какое-то еще время звуки глухо толкались о дверь, но вот затихли, притаились.

Григорий не уснул до утра, ворочался, подходил к окну, терся лбом и щеками о холодное стекло, глядел на залитые мертвым светом крыши домов и думал: «Кого же она любит? Странно. Выдумала его сама. Придумала... Кого? Странно. Тучи разноцветных насекомых... Как же мне? И я ничего не вижу? А если это все про меня?»

Он стоял у подоконника и шептал: «Мне же ехать, ехать пора. А что я ей скажу? Нет! Нет! Надо сказать. Все, как есть, сказать...»

Перед отъездом он решил поговорить с Чимитой. Она согласилась проводить его на вокзал, и вот теперь они шли, не торопясь, берегом Амура. С низко опустившихся туч нет-нет да и срывался, видать, последний нынче снег. Он был такой же мокрый, как и в тот осенний вечер, так же медленно кружился и падал на асфальт.

— Помнишь?—Он вздохнул и посмотрел на нее.

— Что?

— Снег помнишь?

— Я все помню, Григорий Алексеич.

— Ты была тогда совсем другой.

— Ты тоже был другим.

И — Скажи откровенно,— начал он после паузы,— что с тобой произошло? Твое отношение ко мне резко изменилось... к худшему. В чем дело?

Она посмотрела на него, словно хотела еще о чем-то узнать от него. . ,

— Я о тебе так много думал последнее время.Ему показалось, что у нее потерянно дрогнули губы. Растаявшая снежинка в ямочке на подбородке, мокрый пушок на верхней губе, ожидание в мальчишеском пренебрежительном прищуре—все это трогало и волновало Григория. «Уж лучше бы она говорила мне колкости, как когда-то при знакомстве».

— Так сложно, Григорий, так все сложно,— проговорила она тихо.

— Что сложно, Чимита?

Он подумал о ее ночном разговоре с Анфисой Петровной. «Сказать ей? Нет, пока нельзя. Надо подождать».

— Смерть Софьи... Это ужасно, так ужасно!—Она закрыла глаза и шла, держась за его локоть.—Во мне будто бы все перевернулось. Ну, что я? К чему все это? Когда я узнала .. мне казалось, что и ты, ия — гадкие люди, что мы виноваты... Оба виноваты!

— Постой,— остановил он ее.—А ты-то тут причем?

— А как же! А как же! Я же все видела, все знала... И не осудила тебя. У меня не хватило сил этого сделать, а я должна была... Должна!

— Ну причем тут ты?—в отчаяньи вырвалось у него.—Не выдумывай ты на себя лишнего! Не надо, ради бога. Ну, знала... Чего- то там знала про меня, чего-то видела. Что же теперь? Так и будем копаться в прошлом? Так, что ли? В парткоме обо мне знают... Меня в главке трепали... И ты хотела осудить меня вот так... вот так...

— Да нет же!

— Почему же у тебя не хватило сил?

— Это уже не имеет никакого значения.

— Не имеет?— растерялся он. — А что же тогда имеет?

— Мы можем поругаться, Григорий Алексеич. А это совсем ни к чему.

— И что же, мы расстанемся сегодня навсегда? Больше никогда не встретимся, не напишем ни одного письма, не поговорим ни разу по телефону?

У него крепло мнение, что Чимита любит... но только не его. Кого же? Кого? Ах, как тяжело вот так разговаривать! Зачем ему было слушать это ночное объяснение Чимиты с Анфисой Петровной?

— А зачем встречаться? Зачем писать? С зимним бетонированием тебе все ясно, во всяком случае от меня ничего не потребуется. Ну, а остальное... Что остальное? Ты там, а я здесь.

— Неужели, Чимита, мы с тобой были просто знакомыми, всего лишь сослуживцами, так сказать, на почве техники безопасности?..

И вдруг не стало этого мальчишеского пренебрежительного прищура, глаза ее широко раскрылись и столько было в них мольбы и надежды, что Григорий подумал: «Это она обо мне... с Анфисой Петровной».

— Я ничего не понимаю,— глухо проговорил он.

— Это и хорошо, что ничего не понимаешь.

Эхом отдалась у него в ушах ее насмешливость. И опять этот прищур, эти поджатые губы... Сквозь мокрый снег, сквозь туман он слышал ее слова: «Прощайте, Григорий Алексеич, надо идти. Мне уже пора. Всего вам наилучшего в жизни». Он что-то ответил, кажется, попрощался.

Григорий не подумал ее задерживать, он слишком хорошо знал ее и сознавал, что ничего бы не добился, а было бы только хуже. В голове сверлила одна неотвязная мысль: «Чимита ушла насовсем и это очень плохо».

Письмо Догдомэ Трубин перечитывал не раз:

«Здравствуй, Григорий Алексеич!

Может быть, ты удивлен, что я тебе пишу, и подумаешь о моеп пзбалмошности. И отчасти ты будешь прав. Я все-таки не могу к тебе относиться так же, как ко всем. Пыталась, но ничего не получается. Отсюда и всякая ерунда с моей стороны. Надо бы встретить и проводить тебя совсем иначе... Но мой дурной ум всегда что-нибудь да натворит, а потом раскаивается. Прости злую, неисправимую... Если можешь.

А теперь о делах. Я ведь, как и ты, «болею» бетоном. Ты добился, что горячий бетон хорошо схватывается с холодным и бригада за сутки бетонирует до восьми фундаментов, а раньше за неделю больше четырех фундаментов не выходило. Но, как тебе известно, горячий бетон все же надо держать на подогреве, пока он «дойдет». Не будешь греть—он замерзнет. Насколько я помню, ты прогревал бетон по шесть и семь суток да еще суток десять уходило на выдержку. А что бы ты ответил, если бы тебе предложили отказаться от прогрева бетона? Ты бы сказал, что без прогрева невозможно И я так сказала, когда со мной разговаривал Дмитрий Степанович. А у него очень заманчивая идея. Он говорит, что надо использовать противо- морозные добавки. Представляешь? Электропрогреватели—к черту^1 Не надо с ними возиться, не надо опасаться, что выключат электро- янергию. Какая экономия средств, времени! Какое во всем облегчение!

Дмитрий Степанович поручил мне подыскать подходящий солевой элемент, определить его оптимальное содержание в цементе и проверить в лабораторных условиях, как поведет себя бетон. Больше месяца я была занята... И вот, Григорий Алексеич, противоморозная добавка найдена! Это поташ. Удалось подобрать и оптимальное содержание его в цементе. Сколько, ты думаешь, нужно времени для того, чтобы бетон «созрел»? При высокой плюсовой температуре он может схватываться даже в бетономешалке или в кузове самосвала по дороге на стройку. Так что надо это учитывать. Поташ, оказывается, сильнодействующий ускоритель «созревания» бетона. И повторяю: не надо прогревать ни поверхность грунта, ни сам бетон. Как только с растворного узла привезли бетон, так и пошло... Само собой, строительный участок не похож на лабораторию, но все же... Организация всех производственных процессов должна быть четкой, никаких задержек, иначе все пойдет насмарку. Мне предстоит испытать на какой-то стройке бетонирование с поташом. Дмитрий Степанович советует поехать к тебе. Все-таки у тебя как следует отрегулирован процесс бетонирования без подогрева основания, а остальное... Если не возражаешь, будем сообща испытывать.

Напиши, что ты обо всем этом думаешь».

А что мог думать Трубин? Он был очень рад, что Чимита «заболела» бетоном. А о том, что она приедет к нему на стройку—в это даже не верилось. После таких трудных и тяжелых встреч с ней в Хабаровске Григорий и представить себе не мог, как у них теперь сложатся отношения. Он все смотрел на листок письма, вновь перечитывал строки, всякий раз находя в них новое для себя, хотя, конечно, нового ничего не было, а были лишь надежды и мечты, которые стремились опередить ход событий.

Приезд Трубина в Хабаровск окончательно убедил Чимиту, что ее любовь так сильна, что она не может жить, не слыша его голоса, не видя его постоянно. Опыты с поташом были для нее как нельзя более кстати, и она с увлечением просиживала и дни, и вечера в институтской лаборатории, каждодневно помня о том, что скоро снова увидит Трубина.Она часто вспоминала ту странную ночь, которая сблизила ее с Анфисой Петровной.

В доме уже все спали, а Чимита, не смыкая глаз, лежала и думала о том, что Трубин завтра уедет и все оборвется... Но пока он был здесь. Совсем близко. Через коридор. И пока здесь находился Трубин, дом профессора не казался ей чужим и мрачным. Даже Анфиса Петровна не казалась ей злой и замкнутой в себе старухой.

Но все это ненадолго. Завтра он уедет. И никто его не задержит. Бумаги выверены и подписаны. Все... Никто и ничто его не задержит. Спазмы сдавили ей горло. Дом снова станет мрачным, и красносиние ковры по-прежнему будут скрадывать тишину и ее робкие шаги. И снова колючий взгляд Анфисы Петровны.

Плечи ее затрясло, она уже не в силах была сдержаться.

Анфиса Петровна стояла перед ней:

— Что с вами? Боже мой!

Чимита уткнулась в подушку, не отвечая. Да и что она могла ей объяснить? Анфиса Петровна не отходила. Все чего-то ждала. Чими- те стало неудобно перед ней: надо как-то успокоить старую женщину. А как?

Анфиса Петровна вздохнула:

— Молчанка, она ни правда, ни ложь — понимай, как хошь... Может, за доктором надо? Может, лекарство какое?.. Или еще что?

Чимита извинилась перед ней, сослалась на недомогание, на плохое настроение, на чувство одиночества, которое подстерегло ее только что...

Мало-помалу они разговорились.

Обе в сущности одинокие женщины... Почему бы им и не разговориться?

Глава двадцать четвертая

Ленчику Чепезубову выпал этап на рудник Дабан. Ехали считай что расконвоированными. На восем-

надцать трудяг один охранник с кобурой, он же и вроде старосты. Из блатных был лишь Ленчик, но он считался надежным. Еще бы! Сам по доброй воле причапал в милицейский дом.

В дороге Ленчик сдружился со старичком-машинистом. Тот был маленьким, сухоньким, с водянистыми глазами, опушенными седыми ресницами и бровями. Что в нем удивляло, так это руки. Длинные и тонкие, они все умели и всюду поспевали. Никто точнее и аккуратнее его не мог разделать кирпичик хлеба. Никто не умел лучше его заштопать тюремную рвань. Он даже владел «волчьим швом»—так положит нитку, что не скоро и углядишь, где она.

— Ты не обращай внимания, что я, как клопик, после хлорофоса,— советовал он Ленчику.—Такого, как ты, согну в бараний рог.

— Да у тебя же,— смеялся Чепезубов,— руки, что плетешечки. Куда с ними! Ай-яй, дядя Витя!

А гут случай представился. В обед один из трудяг закапризничал: суп-баланда показался ему пресным. Орет охраннику: «Соли нет? Почему? Давай сюда! Нервы мне трепать... Я инвалид Отечественной! Видишь, какая нога... Отечественный я... А ты меня без соли кормишь».

Дядя Витя взял того под локоток, подтянул к себе и все—навел дисциплину.

Срок дядя Витя заработал за то, что в поездке забутылил на целые сутки, а после опохмелки с ходу вышел на аварию...

— Прибудем в колонию,— уговаривал он Чепезубова,—просись на комиссию, к блатным не прислоняйся, нечего тебе к ним... Скажи комиссии, что хочешь на паровоз помощником машиниста. В Дабане будем вместе руду возить на дробильные машины.

— Какой из меня помощник?—удивился Ленчик.—Я и парово- аа-то изнутри ни разу не видел.

— А это ничего. Пообвыкнешь, научишься, до всего дойдешь. А чтобы комиссия не придралась, я тебя кое-чему подучу. Вот слушай и зарубай себе на носу. Твои помощницкие обязанности — знай не зевай и наблюдай за режимом работы агрегатов...

— Да не знаю я ни одной машины и ни одного агрегата!—взмолился Ленчик.— Я же засыплюсь с головой!

— Дурак. А жрать хочешь?

— Хочу.

— А в тепле хочешь?

— Хочу.

— Сдашь на помощника, возьму к себе — все это получишь. Понял?

Чепезубов мотнул головой. И верно: чем «доходить» где-нибудь яа лесоповале, так куда уж лучше у такого по-божески доброго ста- ричка-силача дергать за реверс. «Вперед ехать надо,— вспомнил он поучения дядя Вити,— переводи реверс вперед и открой регулятор. Если назад, в обратную ехать, и реверс назад».

— Ну, вот так вот,— продолжал дядя Витя. — Наблюдай за режимом агрегатов. Понял? Смазочные и обтирочные материалы опять же по твоей части. Где это смазать, подтереть, блеск навести. Чтоб кругом, как зеркалы... Без обмана, без подначки. Инструмент, какой на паровозе, сохраняй и исправно содержи. Ну там сигнальные еще принадлежности или на случай пожара... А самое тяжелое—котел.

Перед вводом в зону у Ленчика заныло в груди. Этап вышли встречать вразвалочку блатные. Их было человек десять. Не узнали бы... Но нет, лица все незнакомые, припудрены барачной желтизной, обросшие, с лихорадочным блеском глаз. Ощупывали взглядом каждого. будто раздевали догола.

Староста-охранник ушел в канцелярию оформлять прием-сдачу этапа. Блатные подвинулись ближе. Впереди у них скуластый, по- монгольски с низким лбом, не поймешь каких лет. Руки кинул назад, на спину, в рукава телогрейки засунул. В скошенном рту дымил крючок махорочный.

— С прибытием, землячки!

— Здорово, если не шутишь,— ответил дядя Витя.

— Откуда будете? Наших тут нет?

— Это каких ваших?

— Ну тех самых... Шуриков,— скуластый улыбнулся и подмигнул.

— Которые по амбарам и клетям?..

— Вот-вот.

— Таких нету. Поищи в другом этапе. У нас все работяги-трудяги. Сидят по бытовке: халатность, растрата...

Ленчика поманили пальцем: подойди, мол. Двое сразу уцепились под руки, смеются, в глаза заглядывают. Пальцы холодные, цепкие по карманам зашарили. Ленчик дернулся: «Свой же я, ребята!» Сказал, не подумав. И сразу в голове кольнуло: «Молчать надо бы».

Его отпустили. Только скуластый пробурчал вслед:

— Брянский волк тебе свой!

Вечером повели в баню. На всех полкуска мыла. Делили ниткой.Ленчику сунули тонкий ломтик. Раздеваясь, он увидел порез нэ подкладке пиджака, схватился рукой за внутренний карман—пусто' Увели последнюю десятку... Это еще там, во дворе, когда блатные под руки держали. Вздохнул: «Что поделаешь? Придется жить н? одной пайке. С десяткой можно бы сахару, махорки прикупить. Теперь шиш».

Один раз только успел Чепезубов намылить голову. Пока ходил цедить воду, стащили мыло. Затуманенными глазами обвел моющихся. «Вот сволочи! Разве найдешь? Может, самому попробовать?» Ходил между лавками, присматривался, прицеливался. Куда там? Никто мыла на лавке не оставлял. Лишь он дурак-простофиля выискался.

И нервы его не выдержали. Заплакал. Жалко было десятки. Жалко было мыла. Хорошо, что парно в бане, дух спирает, кто там углядит, слезы ли текут по щекам, пот ли из тела вышибает жаром с полка.

Всех прибывших с этапом вызвали на комиссию. В комиссии одни заключенные. Ни от рудника, ни от администрации колонии никаких представителей. Ленчик поразился. За красной, измазанной чернилами, скатертью сидели люди как люди. Побритые, опрятно и чисто одетые. Не подумаешь, что заключенные.

Подошла очередь Ленчика. Он сказал комиссии, что хотел бы на паровоз, начал врать, как его учил дядя Витя.

— Обязанности знаешь?—спросили его.

— А как же! Соблюдать режим агрегатов...

— Ладно, не гуди. Скажи вот что... Если машинист утратил способность управлять паровозом, что ты сделаешь?

— Остановлю состав: закрою регулятор, а реверс поставлю на центр. О случившемся доложу конвою... Как положено.

Из писем Ленчика Чепезубова Николаю Вылкову:

«Ты скажешь, что я вру, но хоть что думай, а я числюсь здесь помощником машиниста. Попался мне на этапе один добрый старикан и обучил меня. И была комиссия, и я прошел по всем статьям, хотя строгого экзамена не было. Тут все же колония, а не железная дорога, и выбор у них не очень-то богатый.

Старикан этот—зовем мы его дядя Витя — поручает мне уголек кидать в топку да следить, чтобы блестело все на паровозе, а так, чтобы какого другого дела, пока не поручал. И живу я ничего. Правда, деньги сперли и обхожусь пайкой и баландой. Ты спрашивал, не воруют ли хлеб. Отвечаю, что кровную пайку твою никому нельзя брать. Нельзя ее и проигрывать в карты. Сахар можно за год и за два проиграть. Но кровную пайку ни у кого не трожь, а то убить могут за такую подлость.

Возле нашей зоны большая гора, и в ней, в глубине, камень ценный. Этот камень мы и возим на фабрику с дядей Витей. Там он в дробильных машинах превращается в пыль. Эту пыль промывают на флотационных машинах и то, что там потяжелее, все оседает. Это — металл вольфрам.

А эти дни руду не возили, и я ишачил вместе со всеми на фабрике. Приятного мало. Куда ни посмотришь—колючая проволока, собаки близко лают. Не то, что на паровозе... Но зато можно увидеть такое, что ахнешь.

Однажды заключенные украли козла. А было так. Козел этот повадился ходить на фабрику. Ходил там и все чего-то вынюхивал, может быть, жрать хотел, траву какую особую искал. Местные воль- нлшки’, которые ишачат на фабрике, уверяют, что от вольфрама трава что-то получает и растет лучше. Не гнаю, так это или врут, но козла я сам видел. Пришел десятник со склада дровяного и говорит: «Уведем его в зону». А как уведешь? Охрана же кругом. «Это,—говорит,— ничего, что охрана, не такие дела делаются. У меня,—говорит,— кое-какое барахло завалялось, списанное с лесоповала, и мы этого козла обмундируем, что надо. Не заметят». И все согласились с ним. Приманили козла хлебом в дровяной склад и там обмундировали. А когда вечером в рельсу брякнуло: «Кончай дело, шагай в зону смело», вывели козла дыбком... под передние лапы взяли и в пятерку затулили и держат там. Колонна тронулась, а в воротах счет ведут. Одна пятерка, вторая, третья, четвертая...

«Ну,— думаю,— козел заблеет, забрыкается, не привык все-таки по-человечьи ходить, не из цирка же мы его приняли, не из рук ук- ротителя-дрессировщика». А в колонне тихо. Только зэки шеи тянут, охота козла посмотреть, как он там...

Слышу команда: «Стой!» «Ну,—думаю,—увидели, все». Сзади охранник ругается: «Черт знает, вроде один лишний!» Старший конвоя не верит, охранник настаивает: «У меня глаз наметанный». Опять пошел пересчет пятками. И, конечно, опять лишний. Мы смеемся- «Давай в зону! Устали, холодно, кишка на кишку наскакивает! Сколько еще считать? Не бывало еще такого, чтобы в зэки кто добровольно напросился. В зоне разберемся».

И старшему конвоя вся эта волынка тоже надоела. И ему в свою теплую караулку хочется. Да и лишнего зэка быть не должно. Откуда быть? Вот не хватало бы одного, это да... Это бы тревога, переполох. А так что?

И вот представляешь, Колька, довели козла до зоны, хлебом Подкармливали и он ни разу не заблеял, со страху, может быть, онемел. Когда своим ходом шел, а когда за копыта брали и поднимали на дыбки.

Один солдат заподозрил, крикнул: «Кого вы там под руки держите?» А ему отвечают, что больной, мол, радикулит у него. Ну и отошел солдат. Не заметил. Темно уж было.

Козла прирезали втихую и до отбоя суп в консервных банках варили, шашлыки жарили. И грудинка фаршированная была, и ромштекс, и антрекот козлиный. Ты, Колька, не удивляйся. Среди нас кого только нет! У нарядчика Костьки — подручный шеф-повар.

Смеху творилось из-за этого козла! А вот когда вели его в пятерке, разодетого в длиннополый клифт не по росту, шапке-ушанке, драных ичигах — никто не посмеялся, не пошутил. Дело было серьезное. И новым сроком кое-кому пахло, и без мяса никак не личило остаться.

Попрошу тебя писать мне чаще. Как вы там живете? Как на стройке? Что у Трубина? А с прошлым я решил «завязать» окончательно. Так ему, Трубину, и передай.

Флора пишет редко. И я ее понимаю. Она не верит, думает, что раз я осужден, то от меня ничего хорошего ждать нельзя. А мне она, Флора, отсюда кажется такой, что... Ну, прямо, богиня.

Вечерами я не пропускаю ни одного кино. Кинобудка у нас в зоне прямо под чистым небом. Мы просмотрим одну часть и бежим греться в бараки. Если фильм в две серии, то смотрим часов до трех ночи. Хоть и промерзнешь до костей, а глядеть надо.

Блатные все-таки прознали, кто я такой. Да это и нетрудно им. У них мог быть свой глаз в канцелярии. Со мной разговаривал ихний вожак. По внешности он смахивает на карыма. Он спросил, почему я тиха сижу. Это значит, почему я не объявляю себя блатным. Я ответил, что у меня нахально вырезали диканку и хотя я им сразу же сказал, что я свой, они не поверили и деньги не вернули. Он сказал, что помнит тот случай и обещал все уладить: диканку ты, мол, получишь.

Я сказал ему, что собираюсь подать отступную, не могу воровать, на то есть важные причины. Он подумал и спросил- «А ты уже слягавился?» Ну, я объяснил, что ничего подобного. Тогда он опять подумал и сказал, что соберется кодла й решит, как быть со мной.

Хорошо, если бы Флора написала записку и в ней было бы сказано, будто она моя жена, и еще, чтобы она волновалась за мое здоровье. Эту записку я бы предъявил им, тогда они, может быть, отвяжутся от меня. Можно бы и в открытую с ними порвать, но опасно. Могут порезать, а то и убить, как куропатку. Недавно упала сверху, с лесов, балка на одного зэка—и конец ему. А он из бывших блатных. Почему упала эта балка — так и не дознались.

Письмо отправляю с одним из вольных, он тут работает механиком на флотационных машинах. Так надежнее, что дойдет

Пиши скорей. Жду ответа, как соловей лета».

Из писем Флоры к Ленчику Чепезубову:

«Леня, а я недавно выписалась из глазного отделения больницы. Болела, и очень серьезно. Сначала было такое ощущение, будто что- то попало за веки. Текли слезы. Я думала, что конъюнктивит. В поликлинике посмотрели: «Нет,— говорят,— возьмите направление в больницу. У вас кератит». Пошла я в больницу, докторша там молодая, не так давно в институте училась. Уж она со мной повозилась! Зажмет голову в какой-то аппарат, сама туфли снимет, на стул заберется, а оттуда рассматривает мои глаза через какие-то трубы. Потом усадит рядом, наденет темные очки и давай вертеть мою голову. «Туда смотри, сюда смотри. Вверх смотри, вниз...» Долго выспрашивала, чем я в жизни своей болела и когда, и все записывала Она тоже определила, что у меня кератит.

Поместили меня в палату. Жуть прямо. Слепые, полуслепые... Старушки, детишки... У каждого свое горе. Кто чуть-чуть видит, а кто и ничего... Ходила я сколько-то дней в перевязочную. Днем сестры стэеили мне новокаиновую блокаду, вводили шприцем витамины, а вечером смазывали веки пенициллином. Все бы ничего, но вот но- вскаиновой блокады я боялась. Это, знаешь, как? Поднимают веко и туда иглой вводят лекарство. Как-то я сижу в перевязочной, жду своей очереди, а сестры переговариваются между собой: «Ты чего не ту иглу подготовила?»—«Как не ту? Ту». — «Она же тупая. Лучше-то нет, что ли?» А я ни жива, ни мертва. Это они разговаривали про ту иглу, которой колоть меня собирались.

Знал бы ты, что я пережила за те дни! Молодая докторша Галина Павловна за меня беспокоилась. Велела мне на ночь завязать глаза. «Чтобы,— говорит,—не застудила». Сижу я вечером на кровати и так тоскливо на душе, так тоскливо... Чувствую, как слезы под бинтом собираются: «А ну, как ослепну!»

С сестрами в перевязочной поругалась. Ну, разве можно тупой иглой делать новокаиновую блокаду? Никакого порядка в глазном отделении нет. Галина Павловна совсем не строгая, сестры на нее не очень-то обращают внимания. Да и опыта у нее мало. Как лечить — решает, а голос неуверенный и движения нерешительные. Больные же это здорово понимают и у них, понятно, плохое самочувствие.И вдруг все переменилось. Вернулась из отпуска заведующая глазным отделением Екатерина Михайловна. А с ней вернулся и порядок. Сестры преобразились—стали внимательными, подтянутыми, аккуратными. Как будто их подменили.

Привели меня на прием к Екатерине Михайловне. Она сказали, чтобы повязку с меня сняли насовсем. Ни в какие аппараты ruiobv она мне не зажимала и глаза мои долго не рассматривала. Она и раз- говаривала-то со мной не столько о болезни, сколько о всяких посторонних вещах. И я сразу успокоилась, поверила ей, что все будет хорошо.

Видел бы ты, Леня, как она работает! Когда ее обход больных, в палате становится весело. Не веришь, да? Я опишу тебе, как это бывает.

Открывается дверь в палату и первым мы видим мальчика Сашу с подносом. На подносе — лекарства, витамины... У Саши один глаз завязан, он в лесу напоролся на сук. Рожица у него смешная. Он такой важный и гордый, что ни разу не улыбнется, а от этого делается еще смешнее, глядя на него. Екатерина Михайловна, полная. Седая, с маленькими добрыми, будто бы отцветшими, но зоркими глазами, шествует вслед за Сашей. За ней палатная сестра и обязательно группа студентов-практикантов.

Екатерина Михайловна ведет осмотр больных и тут же шутит С Сашей и со студентами. Все чувствуют себя легко и непринужденно. К любому больному у нее особое отношение. И тон голоса, и манера держаться — все у нее припасено для каждого в отдельности. Мне казалось, что к моей болезни она относилась чуть-чуть свысока что ли: мол, подумаешь, не такие кератиты вылечивала! Вот это «чуть-чуть свысока» и сняло камень с моей души. И только потом, когда пришло время выписываться из больницы, я поняла, что никакого «свысока» в общем-то и не было.

Все обошлось действительно благополучно. Зрение мое восстановлено полностью. Вот какая она, Екатерина Михайловна... Чем я ; могу ей отплатить? Чем?

Я спрашивала об этом Екатерину Михайловну, а она улыбнулась и ответила: «Ты, девочка, уже отплатила мне тем, что вполне выздоровела. И больше мне ничего от тебя не надо».

Все дни эта старая докторша не выходит у меня из головы. Вот бы стать такой, как она. Приносить людям радость исцеления... Входить в палату, впереди тебя какой-нибудь Сашка или Вовка с подносом, и видеть, как на лицах больных появляются улыбки. Все замирают и ловят каждое твое слово. Боже мой, неужели это когда-либо возможно?

Может быть, тебе, Леня, не интересно читать про все это. Конечно, в твоем положении... Но я должна сказать тебе, что после встречи с Екатериной Михайловной во мне что-то изменилось, я стала будто бы другой. А какой — сама не знаю.

Пиши, какая там у тебя жизнь».

Заключенные смотрели кино в зоне. В сумеречном морозном воздухе плавали светлые круги от прожекторов. Оттого и на экране двигались серые и неясные очертания. Ленчик почувствовал, как чья-то рука дернула его за плечо. «Завтра к семи ждем, Чепезубов. в бане. Не явишься — и помыться никогда не придется. Всю жизнь грязным прочикиляешь». Изо рта шептавшего пахло чем-то гнилым. Кто это был — так и не разобрал.

Понял Ленчик — это кодла причапала за ним. День завтра небанный, там они сгрудятся и голоснут, что делать с ним: быть ему,Чепезубову, вором в законе или не быть? Сердце оборвалось и покатилось холодным комком через всю грудь. Стало уже не до кино. Поплелся в барак, будто бы согреться, а сам лег и зажмурился: «Как завтра вести себя? Что им залить? А может, взять да и тю-тю... брякнуть обо всем начальнику колонии?»

Э-э-э, что это... Брякнуть — недолго. А как потом? Они предупредили: «Всю жизнь грязным прочикиляешь». Это выходит, что банька тебе, Чепезубов, уже не понадобится, на том СЕете свой котел... своя парная...

А ведь бывает, что кодла отпускает вора в честную жизнь. Об этом Ленчик слышал. Кодла любит, когда к ней обращаются за отпускной, ей льстит, что с ней считаются, что ее боятся. И она кое- когда бывает ласковой. Нельзя же навечно прослыть жестокой и непреклонной. Это может оттолкнуть воровскую кобылку. Надо нет- нет да и поиграть в справедливость и честность, показать тюремному миру, что кодла живет не как-нибудь, а по своему закону. И этот закон карает и милует. На то ты и вор в законе... Живешь как бы в своем особом государстве. Когда надо, о тебе кодла позаботится, и денежками снабдит, если что. Чепезубов сам видел, как блатные передавали вольным на фабрике пачки денег для пересылки дружкам на Север, где они сидели на «особом режиме». Ну, а если ты не пожелал оставаться вором в законе, учрежденном кодлой, поставь о том в известность. Закон покажет: оставаться тебе в воровском государстве или перейти как бы в подданство фрайеров.

Но пока ты в законе — слушайся его и подчиняйся ему. Иначе... Может быть, найдут тебя утром в камере задушенным подушкой Может быть, находясь в куче заключенных, пробивающихся к столовой, упадешь с ножом между ребер. А может быть, ты успеешь живым уйти на волю, но тебя проиграют в карты и кто-то когда-то все равно сведет с тобой счеты.

Нет, он, Чепезубов, завтра поплетется в баню. Черт с ними! Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ох. как на волю хочется! На улицу бы... Дуй — не стой! Флору бы увидеть, в киношку с ней закатиться. Расконвоированным — на все четыре стороны, Трубина бы увидеть... Ах, Трубин, Трубин! Тебе хорошо воспитывать Ленчика Чепезубова, а походил бы в его шкуре.

Вспомнился Бабий. Большое грузное тело на песке... И ветер в ушах, тонкий писк. И сердца стукоток. Вот люди так люди! Этот вожак блатных — скуластый карым — и пальцем не пошевелил бы. болтайся Ленчик на тросике хоть до второго пришествия. А вот завтра в холодной нетопленой бане полезет к тебе в душу со своим законом.

— Выкладывай подчистую, почему «завязать» собрался?

Со всех сторон колючие прищуренные глаза. Кто стоит, кто сидит. А карым растянулся на скамейке, пальцы скрестил на затылке. Возле — табуретка. На ней блестящий новенький скальпель. Не просто перо', а шик моды. Где-то аптеку ограбили... Скальпель для Чепезубова: смотри, мол, и устрашайся, нехорошо поведешь себя, слягавишься — познаешься не с каким-то там карманным пером, а с хирургическим.

— Не могу я, братцы, с вами,— начал глухим голосом Чепезубов. — Не потому, что продал кого или с трусил. Не водится за мной этого. А стал я нервным больным. Вот видите... волосы даже седые. Это я с монтажной площадки сорвался. Думал — каюк. Я теперь чу дело не могу пойти. Вдруг припадок и кореша из-за меня очень даже непросто застукают. Да и зрение ослабло. Мне, чтобы кого pa.ii.4ii дгть, нос к носу надо... Я даже знакомого очень даже запросю ограблю. Последний раз... Снял часики у жены моего же бригадира. И потому добровольно и в милицию причапал, как узнал про это. .

— Складно у тебя,— проворчал вожак.

— А правда, она всегда складная.

— Смотри!

Приподнялся со скамейки, схватил скальпель и вонзил его в табуретку.

Кто-то сказал:

— Пусть болтает дальше.

Чепезубов, косясь на скальпель, тяжело вздохнул:

— Отпустили бы... У меня жена... Не виновен я перед вами.

Вожак ответил быстро и зло. оглядывая воров:

— Если пес ползет к тебе на брюхе, он уже виновен!

Неожиданно для Чепезубова вожаку возразил мордастый широкоплечий парень:

— Не всегда. Бывает, что он ползет потому, что видит: хозяин ие в духе.

Чепезубов на миг закрыл глаза, не понимая, надо или не надо радоваться этой поддержке. Кто их разберет, чего они хотят. Не началась бы поножовщина... Тогда ему первому и врежут.

Кодла зашумела, задвигалась:

— Темнит он, сволочь!

— Перышком его... и весь разговор!

— Сначала выслушай, а потом ...

Вожак-карым поднял руки:

— Ша! Тихо! Без булды!—И к мордастому парню:—Ты, Сотка, Проверял Чепезубова?

Тот поднялся, шум постепенно стих.

— Чепезубов проходил по одному делу с Басейкой и Колей Иркутским. Они подтвердили, что Чепезубов взял бока^1 у дамочки... ну ВТо самое... у жены своего гражданина начальника. Свидетели по делу говорили, что у Чепезубова ссора была с боигадиром и тогда он чуть не разбился. Висел на тросе над улицей. Это тоже подтверждается. А о его болезни они ничего не знают.

— Почему он к ментам поперся?

— Про то он сам скажет.

— Давай как на духу!

— Снюхался с сыскарями? Отвечай! Отвечай!

Это шумел самый страшный уголовник Курбан-паши. В молодости ходил он за кордон с басмачами, там соблазнил жену главаря. В наказание ему обезобразили лицо — отрезали нос. От басмачей он сбежал, но грабежи не бросил. Теперь, оскалившись, орал на Чепезубова и грязная тряпка, закрывавшая рубцы и рваные ноздри, топорщилась и подскакивала.

— Ну что мне... что оставалось?— промямлил Чепезубов, чувствуя, что кодла ему не верит. — Меня уже засекли... Чтобы сбавить срок, я решился... Думаю... И я пришел... Думаю, надо «завязать».

— Подлюга!

— Слягавил!

— Больной я человек, братцы! Уркаганы!—завопил Ленчик.

Сотка повернулся к толпе, дурашливо пропел:

Ах, через речку да через Волгу Да скоро мост построится!

Да разрешите, уркаганы,

С вами познакомиться!

Кто-то подсвистнул, кто-то засмеялся. Мордастый Сотка хотел сбить ожесточение у кодлы, и это ему удалось. Раздались голоса, что пора кончать, что надоело...

Чепезубову велено было паровоз бросить и перейти в барак Платных. «Мы тебя поближе посмотрим,— сказал вожак.— Убедимся, что ты сильно психованный и слеподыр, тогда отпустим. А если сля- гавил, смотри!»—и, выдернув из табуретки скальпель, подбросил его на ладони и добавил: «Был у нас один Курбан-паши, будет двое Курбан-пашей».

В жизни Ленчика Чепезубова все спуталось. Куда пойдешь? Кому и что скажешь? То, что есть нынче, то, что будет завтра, —все это пустота, сутолочь бессмысленная. Лежи —вылеживай на нарах, пока лицо не начнет желтеть. Ничего нет за душой. Впереди — мрак, темень... А позади остались несколько страшных и тяжелых для него минут. И то, что вынес он своим еще не окрепшим духом из этого испытания,— все это вошло, влилось в него и осталось с ним: и седые еолосы, и морщины, и затаившийся страх в зрачках, и обида на кодлу, и упрямые складки в уголках рта:«А если все же ослушаюсь?»

В колонии зрело глухое недовольство блатными. Бессловесные, тихие, жалкие трагедии ручейками стекались отовсюду, со всех бараков, в одно русло... У кого сапоги заменили опорками, у кого пере дачу отобрали, у кого деньги увели... «Не работают сволочи, а живут припеваючи»... «Мы на воле так не поживем, как они тут»... «А не дашь—нож суют, накалывают»...

Зэкам табачные выдавали. Ну, что за деньги! Мелочь. И то—раз в месяц. Так блатные на выходе от касс встали и каждого обобрали. Полторы тысячи народу прошло и полторы тысячи раз повторялось:

— Эй, земляк! Плати Шурику на карцер!

Один буркнул: «Знаем мы этих Шуриков!» С бритвой к нему подскочили, едва ноги унес.

А получилось так. Табачные платили в трех кассах, тремя потоками. По спискам бригадным, без сдачи. Быстро. Расписывайся и уходи. И запускали в три двери, а выход один—на кухонный двор, а там стена канцелярии, забор с вышкой сторожевой и Шурики эти самые...

Только к вечеру колония узнала, что она ограблена. Ограблена нахально, с вызовом.

Утром Костька-нарядчик собрал бригадиров и заявил:

— Терпеть блатных уже нет никакой возможности. Последнее из последних уводят от трудяги и без того небогатого ни деньгами, ни сахаром, ни табаком, ни пайкой, ни баландой. Что же мы, братцы? Люди мы или падлы? Давай поднимайтеся всем гамузом, Еыбье.м блатных из зоны и обратно ни за что не пустим!

В успех задуманного Костькой-нарядчиком зэковские бригадиры поверили. Уж очень трудяги озлились на блэтных. И верно: терпеть нет никакой возможности. Скоро до кровной пайки доберутся. Тогда ложись и помирай. И еще поверили потому, что Костька сам из уголовников, знаменитый был когда-то. Уж если он бал якает, что поднимайтеся, выбьем из зоны... тогда надо решаться.

В воскресенье Ленчик валялся от нечего делать на нарах в бараке. Думал о словах дяди Вити: «Затоскуй, загорюй—курица обидит». Поглядел в окно. По лежалому волглому снегу важно вышагивали грачи. «Весна... Грач зиму расклевал».Угол завешен одеялом. Там кто-то сопел, ворочался... За дощатым столом играли в карты, доносились выкрики:

— Соника!

— Атандэ!

Пол заплеван, кругом грязь, окурки, вонь... «За собой убрать и то не хотят».

— Тасуй как следует!

Будто бы шум пробивался сквозь стену. Какой может быть шум в колонии? Самолет пролетел? Или радио? Нет, не похоже. Накатывался глухой зыбучий рокот, посверливало в ушах: «У-у-зу-зу!» Хлопнула дверь, на пороге человек — из разинутого рта слова жуткие, от которых тело стало ватным:

— Уркаганы! За ножи! Вся зона поднялась!..

И убежал, сгинул в сторону ворот. А в распахнутые двери уже рвался рев толпы:

— Бей их!

— Дави! Круши!

— Так-растак. . Вон из зоны! Ворье! Сволочь'.

Блатные поволокли стол, чтобы припереть двери. Да разве

(удержишь?.. Затрещало все, штукатурка посыпалась с потолка. Белые круглые лица с открытыми ревущими ртами плясали в проломах. Ленчик сорвал одеяло, мотанул на голову и — в окно. Сквозь стекольный дождь протискался кое-как между перекрытиями, выва-

! лился на снег. К нему подбежали, начали пинать, топтать... «Все, конец»,— ворохнулось в сознании.

Со сторожевых вышек захлопали выстрелы, будто кто кнутом заиграл. И тут Ленчик сообразил, что его уже не бьют, что он один тут... Приподнялся. По дороге, сломя голову, неслись блатные к воротам, под защиту охраны. Ворота уже распахнуты и там, за преде- V лами зоны, видна цепочка солдат.

— Живой?

Ленчик перевернулся на спину. Дядя Витя, тяжело дыша, стоял перед ним, держа ножку не то от табуретки, не то от скамейки.

— Ну, что? В зоне останешься или уйдешь?

Ленчик с трудом сел и, морщась от боли, долго кашлял и плевался кровяными сгустками в снег. Отдышавшись, посмотрел затуманенными глазами на дядю Витю:

— Остаюсь в зоне. Какой вопрос...

Глава двадцать пятая

Перед самыми боевыми действиями с японцами пришлось Трубину впервые прыгать с парашютом в Амур. Инструктор сказал ему, что при падении считай до четырех, а потом уже дергай за кольцо. Трубин подумал-подумал и решил пересилить свой страх, считать до десяти, а затем уж кольцо... Помнится, что за поручни ухватился, закрыл глаза. «Пошел!»—закричал инструктор.

Трубин разжал пальцы, ухнул вниз, на тугие струи холодного воздуха. «Раз... два... три... четыре». А дальше без пауз, как из пулемета, через одно число: «Шесть, восемь, десять»,.. И рванул кольцо. Парашют раскрылся. Все нормально. Вот уж и вода близко. Пора отстегивать лямки. Одну отстегнул, а вторую трогать побоялся: вро-де еще высоко... На руках повиси-ка, вдруг сил не хватит—оборвешься... А вода совсем близко. Растерялся Трубин, забыл про вторую лямку, хочет повиснуть на стропах, а пристегнутая к лямке нога не дает. И саму лямку отстегнуть не может. Все натянулось, тело перекосило.

Лямку он отстегнул уже в воде. Нырнул и отплыл подальше, чтобы не запутаться в стропах и не утонуть.

Инструктор за прыжок похвалил: «Молодец, затяжным прыгал и от системы парашюта освободился до приводнения». Откуда ему было знать, что Трубин забыл про вторую лямку, и в воде ему просто повезло?

От той похвалы инструктора долго оставалось у Трубина чувство вины и неудобства. Не раз порывался сказать инструктору, что «полного освобождения от системы парашюта не было», но все откладывал: случай вроде бы мелкий, не ахти какой. Подумаешь, лямка! Отцепил же он ее все-таки, хотя и в воде.

...Нечто подобное испытывал он теперь. Это было тоже чувство вины и неудобства. Он знал — перед кем. Перед Чимитой.

Все, что она сделала для него, не шло ни в какое сравнение с тем, что он сделал для нее. О-о, ему еще немало предстоит всяких там «отстегиваний лямок»! И надо уметь «отстегивать».

С некоторым удивлением стал замечать Трубин, что он все больше думает о Чимите и что она ему становится все дороже. Вот она уехала на растворный узел и ее долго нет, и он вдруг почувствовал пустоту вокруг. С растворного узла подъезжали самосвалы с холодным бетоном... Там, где бетонировали фундамент, слышались возбужденные крики. Кто-то ругался. А. Трубин все смотрел на дорогу, не покажется ли Чимита.

— Григорий Алексеич, бетон замерз!

Это прибежал Колька Вылков. Шапка зажата в кулаке, по лбу катился пот.

— Не выдумывай.

— А я и не выдумываю. Кузов самосвала вот так подняли, торчком, а бетон оттуда и не вываливается.

— Сбивайте лопатами, ломами — чем угодно... И сразу — в фундамент. Уплотняйте вибраторами.

Но можно ли укладывать в конструкции такой бетон? Ведь он однажды уже утрачивал свои свойства... Будет ли он прочным и долговечным? Чимита доказала, что будет.

На растворном узле она приготовила партию бетона с поташом— противоморозной добавкой. Из этой партии изготовили несколько опытных образцов. Для части образцов схватывание массы проводили тотчас же после приготовления бетона, а для остальных — после потери и восстановления пластичности. Любопытно, что бетон, потерявший и снова восстановивший пластичность, набирал прочность активнее, чем уложенный в формы сразу же после выхода из бетономешалки.

Чем это вызвано? Чимита считает, что когда бетон вибрирует, то с поверхности как бы сдирается довольно прочное минералогическое напластование, и новые дозы воды, соприкасаясь непосредственно с цементом, ускоряют набор прочности. Цемент более полно взаимодействует с водой. Это так и есть.

Но почему ее нет? Что задержало Чимиту? Без нее как-то пусто всюду. Вот Вылков прибежал встревоженный. Бетон утратил пластичность... Случись такое раньше, разве бы Трубин остался тут, на дороге? А теперь ноги присохли, идти никуда не хочется. «A-а, без меня управятся! Пора уж научиться».

От одной мысли, что Чимита скоро уедет со стройки — а она уедет, она же упряма—холодело в груди. Вспомнилось, как познакомился когда-то с ней. Задиристая, как мальчишка... Тогда ему было только смешно, хотелось подразнить, вывести ее из себя. Просто так. Неизвестно зачем. Но и сейчас от тех далеких дней что-то шло и. шло от Чимиты к нему, меняя ее как-то, и все то, что шло к ней, касалось и его, и от этого сама Чимита казалась совсем-совсем не такой, как когда-то. Закрыв глаза, он видел ее перед собой, как живую, с короткой мальчишеской прической, властным взглядом черных повлажневших глаз. И Григорию так захотелось обнять ее в эту минуту, что он шагнул... будто к ней шагнул и глухо произнес ее имя. Через мгновение он пришел в себя и замер, боясь повернуться. «А вдруг меня видели. Нельзя, чтобы видели...»

Он стоял, ждал Чимиту и думал о том, что, не успев «рассчитаться» с бетоном, взвалил себе на плечи новую тяжкую ношу.

Эта ноша — мост через протоку Саяпиха на остров Долгий, где стояли водозаборные сооружения. Проект предусматривал лишь понтонный мост. Проектировщики погнались за быстротой и дешевизной, не подумав о том, что весной и осенью при паводковых водах по понтону не попадешь на остров. Это, считай, что отрезать стройку комбината от водозаборных колодцев на два месяца в году. А если там авария? Да и сейчас дел на острове невпроворот. Надо завести несколько тысяч кубометров бетона и камня.

Трубин, посоветовавшись с инженерами, вынес на обсуждение партийного комитета предложение о строительстве моста на опорах нз свайных кустов и пролетов из стальных балок. Предполагалось совмещение свайных кустов с опорами... Это еще не встречалось в практике мостостроения.

Мало того... Подача воды по проекту — один кубометр в секунДУ — должна осуществляться двумя донными водоводами. Дюнкерный способ... По дну Саяпихи предстояло рыть траншеи. Неимоверные трудности! Грунт можно нынче выбрать, а завтра траншею 3.1- Мыло бы. А подводная сварка? Как ее гидроизолировать? Из Ленинграда приглашать специалистов?

А не лучше ли водоводы вынести наверх и протянуть по опорам моста? Не нужно никакой подводной сварки, ни к чему рыть на дне Саяпихи траншеи. И не страшна любая авария с водоводами.

Многие опасаются, удачно ли пройдет забивка свайных кустов на протоке. Тут не площадка главного корпуса... Сваю надо спускать в прорубь, забивать в грунт через толщу воды. Машинист копра Константин Касьянович Рябогин и крановщица Агриппина Прокопь- овна который уж день после смены ходят на Саяпиху, смотрят, изучают, прикидывают: где сваи сгружать, как стоять крану, как лучше подавать сваю под оголовник... Они не подведут, все рассчитают, как надо. Трубин уверен в них. Этот народ предон стройке.

— Григорий Алексеич! Григорий!..

Наконец-то. Идет... И словно что-то где-то прорвало, рухнула запруда, сбило залом и воды заклокотали, зажурчали, запенились и вольно потекли... Где этот веселый и такой симпатичный Колька Вылков? Почему он не прибежал и не доложил, что у них там? О-о, опять самосвал с бетоном! Молодцы там, на растворном! Надо посмотреть, как наши вибрируют. «Чимита идет... Вернулась. Ну, з почему бы ей не вернуться? Чудак я. Вот чудак! Каких поискать».

— Ты что так долго?

Она подходила к нему, улыбаясь. И чем ближе она подходила, тем сильнее Григорий слышал журчание и клекот ручья, тем громче ревел мотор самосвала.

— Ты не представляешь, Гриша, я ругалась на узле с мастером и со всеми с ними.

Она, пожалуй, впервые назвала его Гришей. Если и не впервые, то все равно... Раньше не имело значения, как она его называла. А теперь сердце полетело куда-тт вместе с затуманенной, закружившейся головой.

— Ругалась? С ними?

Григорию захотелось прижать ее к себе — веселую, улыбающуюся, с короткими волосами, выбивающимися из-под мужской ондатровой шапки, всю пахнущую снегом, тающим льдом, с голосом, будто бы летящим от ручья, прорвавшего залом. Он мало понимал, что она ему отвечала.

— Ни одного кусочка смерзшегося песка! Ни одного.— твердила Чимита, беря его за руку и раскачивая ее. Она, возможно, мало понимала, что делала.— Нельзя, чтобы они попадали в бетономешалку. Зимой перемешивать бетонную смесь положено пять минут, а не две минуты, как летом.

— Ну и что же?—улыбался Трубин.

— Как, что же? А вот пойдем на тот мостик... Пойдем, пойдем’

— У гаража который?

— Ну. Вот там натворили!..

Возле гаража был построен мостик. В его опоры в марте уложили холодный бетон. Мостик — это первая проба для поташа, первый опыт Чимиты. И вдруг: «Вот там натворили!..»

— А что случилось?

— Пойдем, пойдем!—она упрямо тянула его за руку, как бывало в детстве кто-нибудь брал его за руку и еот так же тянул к себе: «Пойдем, мол, со мной. Меня мать в магазин послала, а одному невесело. Не пойдешь, и я потом с тобой не пойду».

Чимита хохотала негромко и все тянула его к себе, морща лоб.

— Какой сильный!

Он почувствовал, что в ней произойдет какая-то перемена, если он не уступит ей сейчас же, и шагнул навстречу. Боясь, что Чимита упадет, свободной рукой Григорий взял ее за плечо Она чуть качнулась от него по инерции, он удержал ее, потом очень легко, как бы незаметно для нее, надавил на плечо с тем. чтобы теперь она качнулась к нему. Чимита послушалась этого едва уловимого его желания, и их лица сблизились настолько, что было уже трудно смотреть друг другу в глаза. И опять что-то властное сошло на ее лицо, обиженно дрогнули губы... Чимита не отталкивала Григория, она молчала и смотрела за дорогу, на дальнюю улицу. и по ее взгляду и всему напружинившемуся телу, он понял одно: «Ты понимаешь, я не отталкиваю тебя, это уже что-то значит. Но сейчас отпусти»... Трубин разжал пальцы и отступил от нее нз шаг. Чимита посмотрела на него исподлобья и усмехнулась.

На мосту она вновь оживилась. Или по забывчивости, или нарочно взяла его за руку, и они вместе сбежали с насыпи на серег ручья и подошли к опорам.

— Ну, как?—показала она.— Видишь?

Вся темно-серая бетонная стена до уровня подъема паводковых вод была в раковинах. В одной из маленьких дырок Трубин заметил песок. Сильно ударил по бетону кулаком — песок высыпался. обнажив раковину с куриное яйцо.

— Откуда песок?

— Песок на стройку завезли в феврале. Случилась оттепель, песок увлажнился, а тут ударили морозы... Отдельные комья смерзшегося песка попали в бетон.

— Ты у меня все знаешь,— пошутил он.

— Почему это — «у меня»?

Он не ответил.

— Что же ты молчишь?

— Знаешь, Чимита... Мне кажется, что сегодня между нами произошло что-то очень важное, очень серьезное для нас обоих. Тебе это не показалось?—спросил он с надеждой » голосе.

Звонкая пустота опустилась на него. Но вот неподалеку в ветвях закричали кедровки: «Чи-вик! Чи-зик!». Где-то урчал мотор самосвала. Пустота лопнула со звоном, и он с трудом разбирая ее слова:

— Мне это тоже показалось, Гриша.

Он взял ее теплые мягкие пальцы и перебирал их и епоих пальцах. Было страшно продолжать начатый так неожиданно разговор потому, что они сознавали, как много он значил для них оооих

— Помнишь, Гриша, бабушку Анфису? В Хабаровска у профессора...

— Нелюдимая и колючая старушка?

— Ночью... когда мне было тяжело, она подошла ко миг Мы с ней были обе одинокими тогда. Это и сблизило нас. Я рассказ, л л ей о своем одиночестве, она — о своем.

— Когда это случилось?—с трудом выгоиорил он, отчетливо слыша стук своего сердца.

— В ночь перед твоим отъездом из Хабаровска.

Григорий вспомнил полуоткрытую дверь, дорожку света на полу коридора, позолоту книг в профессорском кабинете. И голоса: «Бу- бу-бу... Ту-ту-ту... У-у-у...»

— Анфиса Петровна рассказала о своей неудавшейся любви А я...

— Что ты?

— А я говорила о тебе, Григорий.

— Так, значит, ты?!.— крикнул он не своим, не узнанным им самим голосом. Его шатало, покачивались вверх-вниз сосновые лапы, лед клонился, готовый опрокинуться на берег.

Они шли, задумавшись, переговариваясь лишь изредка. Позади остались окраинные домики, и тотчас навстречу ог озера поднялись сосны. Погода стояла теплая, безветренная, кора сосен прогрелась, и по ней ползали проснувшиеся мухи. Сибирские долгохвостые снегири, похожие на маленьких попугайчиков, порхали с пением по кустам.

Чимита сорвала подснежник. Ножкой и венчиком цветка — в цыплячьем пуху — она холодила свои губы. По низу тайги топорщилась первая зелень — брусника, а возле пней островки мха.

— Ты никогда не уедешь от меня?—спросил Трубин.

— Мы вместе будем строить комбинат.

— Озен Очирович сказал бы—не комбинат, а новую жизнь.

— Ты за что полюбил меня?

— За все то, что у тебя было и есть.

— А что же такое у меня было и есть?— За:лядывая ему в глаза, она тормошила его и не отставала, пока он не заговорил.

— Ты делилась со мной своей силой духа, принципиальностью, верностью долгу...

— У-y, как громко!— рассмеялась Чимита. — Замолчи. Мы в тайге, а не на собрании.

— Хочешь, я принесу тебе на ладони белый-белый снег и, пока он тает, мы помолчим и каждый вспомнит о том, что было у нас в жизни самое-самое лучшее?

— От тебя самое-самое? Для меня. Да?

— Ну да. И от тебя. Для меня. Самое-самое...

Они спустились на пологий берег озера. Хрустела, ломаясь под ногами ветошь, там и тут бросались в глаза нагромождения камней. Воздух был чист и прозрачен, нигде ни облачка, ни туманных свей. К небу уходил, глухо бормоча, вечный тревожный зов озера.

— Смотри!—воскликнула Чимита.— Зеленый закат!

По всему горизонту колыхалось и плавилось что-то зеленое, то светлея, то темнея, и горы на том берегу покачивались, падали и сгорали в зеленом огне. И весь этот причудливый свет, что растекался по горизонту, казалось, выплескивался из озера, из его пучин и вместе с волнами закрывал уходящее на отдых солнце.

— Мне в жизни остается... жить для тебя,— проговорил Трубин.— Заслужить твою любовь. И доказать, что я тебя люблю.

— Разве я тебя в чем-то подозреваю?

— Все равно я должен доказать!

— Кому, Гриша?— Она удивленно вскинула на него глаза, полные слез.

— Тебе, себе. И всем.

Он сжал руками виски и закачался. По зеленому закатному лучу заскользили черные и белые пятна и все смешалось. Ни солнца, ни гор, ни озера...

— Что с тобой, Гриша?

— Понимаешь, я как тот... Я не похож на Файзина? Мне иногда страшно становится.

— На какого Файзина?

— Помнишь, в джазе пел по-английски? Тебе еще понравилось тогда...

— С чего ты взял, что похож?

— Я ударил его однажды за то, что он... Ну, он — сволочь, симулянт. Обморозился, чтобы списали с самолета. И с женщиной одной гнусно вел себя, все домогался... Ты молчи, молчи! Ничего не говори. Не смей! Я сам все скажу. Все! Когда жена от меня уезжала, я как-то... Так уж вышло, что ничего не понял из того, что происходило. А потом Даша Елизова... Она нравилась мне. Да-да. Но меня угнетало... Это было тяжелое чувство. Будто бы... Постоянно кто-то корил меня: «Какое ты, Трубин, имеешь право сводить счеты с уехавшей женой да еще губить благополучие чьей-то семьи?» Я рассуждал: «A-а, меня обманули, а почему мне оставаться чистеньким?» Да-да не спорь, не оправдывай меня.

Он умолк и опустил руки. По его лицу ходили тени от качающихся на ветру кустов. Зеленый закат, блекнув, стекал с гор и тонул в озере. Остро пахло сырой землей и бражными соками сосны.

— Все прошло,— вздохнула Чимита.— Все осталось позади. И наши промахи и ошибки тоже... И луна за облаком позади.

— Какая луна?— не понял он.

— Просто луна... Да еще за облаком.

Воздух наполнился свистом крыльев. Оба — удивленные — смотрели в небо. По затухающей зеленой полосе проносились тени крупных птиц.

— Лебеди!

Тени, задевая колкие щербины Хамар-Дабана, уносились все дальше, и свист от полета стаи уже не долетал сюда.

— Они зимовали здесь, эти лебеди,— сказал убежденно Трубин.— Где-то неподалеку теплые незамерзающие воды.

— Помнишь тех лебедей? Летом... Может, и они в этой стае?

Пока они добирались до стройки, с Байкала подошла туча. Тяжелые капли охолонули горячую марь и грузно зашлепали по дороге. Там и тут зачернели дождевые оспинки. Резко запахло сухой пылью. Но скоро этот запах сошел на нет. Оспинок становилось все больше, вот уже им тесно на дороге, и они, сбегаясь в ручейки, растекались повсюду водопольем.

Трубин и Чимита укрылись от дождя под сосной. Потоки, извергнутые тучей, с гулом волокли мимо их скопившийся за долгую зиму мусор.

г. Улан-Удэ.

1964-1970 гг.

Content

Неизвестно Сергеев Виктор. Луна за облаком