Сергей Кузнецов

Живые и взрослые

Моей дочери Ане

Часть первая

Детские секреты

1

— Ты с ума сошла, — шипит мама, — ты что, вот так собираешься идти в школу? Первого сентября? В таком виде?

Марина улыбается.

— В каком таком виде? — говорит она. — В нормальном виде, в праздничном, как и положено. Разве нет? Ты же сама говорила, что они — для праздника.

— Я говорила? — от возмущения мама чуть повышает голос и, спохватившись, повторяет уже тише: — Я говорила?

По утрам они стараются не шуметь: папа часто приходит перед рассветом. Что делать, такая работа: дипломатические приемы всегда начинаются после захода солнца.

— Ты говорила, ты, — отвечает Марина, — когда я летом на теплоходе хотела пойти в них на дискотеку.

— Прекрати демагогию, — снова шипит мама, — ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду!

— Не понимаю.

Они стоят в коридоре большой двухкомнатной квартиры. Коридор слишком широкий, и мама только изображает, будто не дает Марине пройти. Конечно, ничего не стоит отодвинуть мамину руку и пройти в прихожую. Некоторое время Марина смотрит на маму, потом пожимает плечами, приносит с кухни табуретку и садится.

— Хорошо, — говорит она, — Первое сентября пройдет без меня. Рыба вызовет тебя в школу и спросит, почему твоя дочь прогуляла первый день занятий.

— Не Рыба, а Валентина Владимировна, — говорит мама, — так нельзя говорить о старших.

— Ну да, — кивает Марина, — вот ей и объяснишь, почему ты не пустила меня в школу. Кстати, знаешь, я всегда мечтала прогулять Первое сентября…

На самом деле Марина врет. Как раз Первое сентября она всегда любила. Наверное, потому, что шесть лет назад именно ее выбрали, чтобы дать в руки сверкающий на солнце серебряный звонок с голубым бантом, посадить на шею самого высокого старшеклассника и на его плечах обойти по кругу звезду в центре двора — под оглушительный и счастливый звон первого в жизни школьного звонка.

Конечно, иногда Марине хотелось прогулять урок-другой — особенно географию или химию. Но Первого сентября Марина всегда хотела в школу. Да что там всегда! Еще вчера она и представить не могла, что будет сидеть в коридоре, скрестив ноги в преступных белых джинсах. Мамин, между прочим, деньрожденный подарок.

Мама вздыхает:

— Почему ты не хочешь надеть нормальную школьную юбку?

— Я тебе уже объяснила, — скучающим голосом говорит Марина, — она мне мала. Ты сама говоришь, что я выросла за лето. Юбка мне теперь вот до сюда, — и она проводит ладонью где-то посередине между бедром и коленом.

— Не преувеличивай, — говорит мама.

— Я проверяла, — отвечает Марина, — что, ты думаешь, я на ровном месте решила в джинсах идти?

— Ты представляешь, как Рыба будет ругаться? — спрашивает мама. Ладно бы просто брюки. Так нет — джинсы, и не просто джинсы — а белые джинсы. Мертвые белые джинсы.

— Все хорошие джинсы — мертвые, — пожимает плечами Марина, — это и Рыба знает. С этим даже ты спорить не будешь. И вообще, купила бы мне нормальную школьную юбку — я была бы уже в школе.

Марина украдкой смотрит на массивные часы, подарок отцу на сорокалетие. Серебряный круг, в нем — серебряная звезда. Марину страшно раздражают эти часы — точно такие же висят у них в школе, да и вообще во всех государственных учреждениях. Только папины часы из настоящего серебра, а школьные — дешевые, алюминиевые. Почему-то Марина уверена, что маме часы тоже не нравятся, хотя мама об этом никогда не говорила.

Часы показывают без десяти восемь.

Мама и Марина смотрят друг на друга. «В шахматах это называется пат, — с тоской думает девочка, — ни у кого нет хода», — и в этот момент за маминой спиной открывается дверь родительской комнаты, выходит черно-белая кошка Люси, следом за ней — папа, заспанный, в тяжелом халате, подаренном дядей Колей. Халат, разумеется, тоже мертвый, как все дяди-Колины подарки.

— Ну чего вы шумите, — сонно спрашивает он, — я домой в четыре вернулся, можно дать поспать человеку хотя бы немного?

Ну что же, раз папа уже не спит, мама может кричать с чистой совестью:

— Ты посмотри, как она собирается идти в школу! Первого сентября! В мертвых джинсах!

— Ну, юбка ведь ей мала, — зевая, говорит папа, — что же делать? У нас есть другие брюки? Наши, не мертвые?

— Все наши в грязном, — быстро говорит Марина, — стиралка поломалась, а мастер придет только на той неделе.

— В твоем возрасте я руками стирала, — говорит мама.

— А в твоем возрасте майор Алурин уже командовал диверсионным отрядом, — ни к месту говорит Марина.

Папа смеется.

— Ладно, диверсантка, беги в школу. Только в первый ряд не лезь.

— Ну да, — говорит мама, — ты такой добрый. Все ей разрешаешь — в школу к Рыбе не тебе идти…

Тут Марина не может удержаться:

— Не к Рыбе, а к Валентине Владимировне. Ты же сама объясняла: нельзя так говорить о старших.

— Это тебе она старшая, — вздыхает мама, — а мы почти ровесницы. Ладно, беги, может, она и не заметит…

Марина мчится, разбрасывая ногами алые кленовые листья. В детстве она так играла — будто это тинги, которые окружили ее на поле боя, а она пробивалась к своим. Тогда она видела тингов только через щелочку прикрытой двери — в фильмах, которые родители смотрели у себя в комнате. Поэтому ей и казалось, что тинги похожи на осенние листья — кроваво-красные, пятипалые. Это уже потом Павел Васильевич рассказал: настоящий тинг — это отрубленная человеческая кисть, наделенная единственным желанием: превращать живое в мертвое.

Кратчайшая дорога к Марининой школе идет мимо «пятнашки» — спортшколы за высоким деревянным забором. Забор подновляют каждый год, но в сентябре пятнашки первым делом отдирают пару-тройку досок, чтобы удобней было совершать набеги. Обычно Первого сентября Марина предпочитала обходить спортшколу стороной — в четвертом классе она прибежала на праздничную линейку перепачканная и растрепанная. Хотя она и вышла победительницей (двое девчонок-пятнашек позорно ретировались с поля боя, признав убийственную силу Марининого мешка со сменкой), Рыба вызвала в школу родителей и долго отчитывала маму за закрытыми дверьми своего кабинета. От этого Маринин авторитет в классе взлетел до недосягаемых высот, но ей пришлось пообещать маме избегать драк — и она старалась держать слово хотя бы Первого сентября.

До начала линейки остается всего несколько минут, и Марина, надеясь, что пятнашек уже заперли во дворе, — вихрем мчится мимо забора. Но когда «пятнашка» почти остается позади, раздается свист, и что-то небольно, но ощутимо толкает Марину в плечо. Не останавливаясь, она оборачивается: над досками мелькает коротко стриженный затылок.

«Наверное, Вадик, — со злостью думает Марина. — Первый заводила и мелкий пакостник. Ну ничего, увидимся еще!»

На бегу Марина грозит забору кулаком и мчится дальше.

До начала линейки остается две минуты.

Гоша, конечно, никаких Марининых джинсов не заметил, зато Лева сразу восторженно присвистнул:

— Клевые. Оттуда?

— Ага.

Лева кивает: он так и думал.

— Ой, как Петрова вырядилась, — говорит Оля Ступина, скривив хорошенькое личико первой ученицы, старосты и любимицы Рыбы, — наших вещей ей недостаточно, ей мертвые подавай.

— Да тебе просто завидно, — говорит Марина.

— Ну нет, — вздергивает носик Оля, — я мертвое никогда не надену, ни за что. Те, кто мертвое носит, — те в зомби превращаются.

Это, конечно, глупость. Даже пятиклашки знают, откуда берутся зомби. Точнее, пятиклашки считают, что они знают — потому что на самом деле, как объяснил Павел Васильевич, однозначного ответа на этот вопрос нет даже у ученых. Существует несколько теорий, какая верная — никому не известно. Впрочем, одежда, музыка и кино тут точно ни при чем — когда об этом зашла речь, Павел Васильевич только рассмеялся.

Линейка уже закончилась, и семиклассники потянулись в школу. Марина, в своих мертвых джинсах, старается затеряться в толпе. Главное, чтобы Оля не настучала. На всякий случай Марина показывает ей кулак и делает страшные глаза.

Оля, разумеется, одета как положено: юбка, фартук с голубоватыми кружевами, две косички с огромными бантами, на груди — серебряная звездочка в круге. Вроде такая же, как у всех остальных учеников, — но у Оли она словно специально начищена, словно нарочно выставлена напоказ. Марине даже противно смотреть: можно подумать, Оля в самом деле понимает, что стоит за этим значком. Конечно, на День Победы и майские праздники их староста пафосно читает со сцены правильные стихи о бойцах, погибших, защищая границы звезды, — но Марина ей ни на секунду не верит.

В прошлом году они проходили «Дочь полка» — во время урока Павел Васильевич увлекся, стал вспоминать войну. Марина всегда слушала не отрываясь — а Оля что-то рисовала на вырванной из тетрадки клетчатой страничке, потом сунула в учебник. На перемене Марина подкралась и вытащила: листочек был весь покрыт цветами и принцессами в роскошных нарядах.

Марину тогда передернуло: как можно рисовать такую пошлятину во время рассказа о Великой войне? А еще нос воротит от мертвых джинсов!

Марина сидит у окна, на третьей парте. Весь пятый класс и половину шестого она сидела вместе с Леной Ковалевой, но после Нового года родители Лены получили квартиру в новом микрорайоне, Лена перешла в другую школу, и Марина осталась одна. Если честно, ей это очень нравилось. На свободное место она клала сумку, а все тетрадки и учебники вываливала на стол: так оказалось намного удобней прятать книжки, которые Марина тайком читала во время уроков.

Впрочем, сегодня, кроме учебников, у нее нет других книг — все-таки Первое сентября. Марина достает из сумки дневник, новый учебник химии и чистую тетрадку. Из окна пятого этажа хорошо видны алые и желтые кроны деревьев. Среди них черным прямоугольником — крыша «пятнашки», чуть дальше, за проспектом, теснятся дома (один из них — Маринин), на горизонте средневековой башней — силуэт Министерства по делам Заграничья, одна из пяти городских высоток. Там работает дядя Коля и часто бывает Маринин папа.

— Здравствуйте, дети! — раздается громовой голос.

Это — коронный прием Рыбы: бесшумно войти в класс и тут же оглушить всех приветствием.

— Здравствуйте, Валентина Владимировна! — семиклассники поднимаются.

Другие учителя давно не требуют, чтобы школьники здоровались хором и вставали в начале урока, но Рыба ведет себя, словно они по-прежнему первоклашки.

— Садитесь, — говорит она.

Марина садится и тут же снова утыкается в окно.

— Гляди, кто это? — слышит за спиной Левин шепот.

— Новенькая, что ли? — предполагает Гоша.

В самом деле — у доски, рядом с Рыбой стоит худенькая девочка с двумя тощими, торчащими в стороны косичками. Школьная форма сидит на ней нескладно, в руке она держит портфель из магазина «Мир детей», в другой — матерчатый мешок со сменкой.

Она, наверное, еще не знает, что мешок надо оставлять в раздевалке.

— Это — Вероника Логинова, — говорит Рыба, — она будет учиться в вашем классе. Садись, Вероника.

Вероника растерянно обводит глазами класс и идет к пустующей последней парте.

— Нет, не туда, — новенькая вздрагивает и оборачивается, — на третью парту, к Петровой.

Новенькая подходит к Марининой парте и на мгновение замирает над соседним стулом: на нем по-прежнему лежит сумка.

— Извини, — тихим шепотом говорит она, и Марина ставит сумку на пол.

— Ты чем-то недовольна, Петрова? — спрашивает Рыба.

— Я счастлива, Валентина Владимировна, — не сдержавшись, отвечает Марина.

— Ну, тогда иди к доске, — говорит Рыба, — посмотрим, всё ли ты забыла за лето.

«Ну вот… — думает Марина. — Интересно, будет слышно в соседнем классе, как она разорется, когда увидит мои джинсы?»

2

Лева любит приходить в класс раньше всех: тогда есть время немножко почитать перед уроком. Но сегодня дома Шурка копалась дольше обычного, Лева даже накричал на нее — за что тут же получил от бабушки. Короче, пришлось идти кратчайшей дорогой — мимо «пятнашки». Шурка ныла и говорила, что боится, но Лева уверенно соврал, что пятнашки второклассников не обижают, есть, мол, такой договор — драться только с четвертого класса.

— Джентльменское соглашение, — сказал он, — типа дуэльного кодекса у мушкетеров.

Про мушкетеров Лева рассказывал Шурке весь прошлый год — чтобы она быстрее шла в школу. Где-то в районе Нового года он спохватился, что книжка скоро кончится, и стал сочинять новые приключения. Хотя мушкетеры жили задолго до Проведения Границ, Лева напихал в роман армию мертвых гвардейцев, тингов, ромерос и фульчи — в результате загнал сюжет в такой тупик, что с трудом вырулил к хеппи-энду, прислав на помощь мушкетерам мертвую Констанцию.

На самом деле Лева подозревает, что у него получилось даже лучше, чем у Дюмаса. Он даже боится, что Шурка будет разочарована, когда сама прочтет «Четырех мушкетеров». Впрочем, по Левиным расчетам, сестра доберется до растрепанной книжки на его любимой полке только через пару лет. А к тому времени либо сама все забудет, либо Лева убедит ее, что она что-то напутала.

С третьего по шестой класс Дюмас был любимым писателем Левы, но этим летом он прочитал «Стеклянный кортик» и «Мальтийскую птицу» и теперь бредил поиском сокровищ, запрятанных мертвыми во время Проведения Границ. В промежутках между рисованием вымышленных карт и размышлениями над картами настоящими Лева перечитывал две великие книги, пытаясь перенять у героев их манеру говорить коротко и веско.

Отведя Шурку на второй этаж, Лева спешит в свой класс. Обычно он берет ключ в учительской, но сегодня его опередили. Лева глядит на часы в коридоре — своих у него нет, — вроде еще совсем рано. Интересно, кто сегодня первый? Если вдруг Гоша — не удастся спокойно почитать, а если Оля Ступина — ну и черт с ней, пошлю ее к черту, вот и все дела.

Нет, не Гоша и не Оля, а — вот уж не ожидал! — новенькая девочка, Вероника. Сидит на третьей парте, сложила руки, смотрит перед собой.

— Привет, — говорит Лева.

— Привет, — отвечает Вероника. Голос у нее тусклый, бесцветный, никакой. В проходе стоит портфель — у Левы два года назад был такой же, пока тетя из Грачевска не прислала в подарок сумку. Кажется, у ее Миши случайно оказалась лишняя.

— Меня зовут Лева, — говорит он, доставая «Мальтийскую птицу».

— Меня — Ника, — говорит девочка, — но лучше зови меня Вера.

— Хорошо, — кивает Лева, открывая книжку. Он еще успевает удивиться: почему Вера — лучше, ведь Ника — красивое имя, редкое, но тут же забывает обо всем — как всегда, когда перед ним лежит книга. В особенности — «Мальтийская птица».

Сейчас он читает ту самую главу, где герои догадываются, что секрет птицы вовсе не в том, что она сделана из серебра. На самом деле под слоем краски — обычная бронза. Но почему же целая банда мертвых и их приспешников охотится за этой статуэткой?

Конечно, перечитывая книгу в пятый раз, Лева хорошо помнит разгадку: в птице был тайник, который открывался, если надавить ей на глаза. В тайнике — план, указывающий место, куда мертвые спрятали свои сокровища, пока Граница еще не сомкнулась на севере.

Как ни странно, в романе не рассказывалось подробно, что это были за сокровища, но в этом и не было нужды. Все знали: мертвые владели огромными богатствами, да и сейчас намного богаче живых. Мертвые вещи можно было сразу распознать: они были ярче, изящней и прочней, чем те, что изготовляли живые. Белые джинсы Марины. Ручка Гоши. Даже туфли Зиночки — математички Зинаиды Сергеевны, — в которых она пришла в прошлом году на майский праздник. В тот раз Рыба кричала даже громче, чем Первого сентября, и хотя дело происходило в учительской, вся школа узнала, что Зиночка посмела явиться на праздник — и не на какой-нибудь, а на майский! — в мертвых туфлях.

Туфли в самом деле были очень красивые. Лева, наверное, заметил их первым в классе.

У самого Левы никогда не было мертвых вещей. Когда-то он спросил маму — почему, и мама сказала, что мертвые вещи бывают либо у тех, кто работает с мертвыми — у экзорсистов, ученых шаманов, могильщиков, орфеев и прочих сотрудников Министерства по делам Заграничья, — либо у тех, кто нашел клад или унаследовал мертвые вещи еще с дограничных времен. Сейчас Лева, конечно, знает: мертвые вещи можно просто купить — в магазинах, правда, их почти нельзя поймать, да и стоят они так дорого, что с небольшой учительской зарплаты Левины родители могли бы купить разве что пластинку жевательной смолы, типа той, что однажды дал пожевать Гоша.

Пластинка была ярко-зеленая (как многие мертвые вещи) и пахла летом. Гоша разломил ее надвое, и они долго и сосредоточенно жевали. Потом Гоша сказал: «Бывают такие специальные пластинки, пожуешь — и станешь зомби», — и Лева стал шевелить руками, как зомби в фильмах про войну, и они ржали не останавливаясь целых полчаса, а потом все обсуждали: может, это была специальная ржачная смола?

Если бы мама и папа узнали об этом, они были бы недовольны. Ну, наказывать не стали бы, а отругали бы точно. Мама всегда говорила, что терпеть не может, когда в школу носят мертвые вещи. Ладно взрослые: им мертвые вещи иногда нужны по работе, а детям они точно ни к чему.

Лева когда-то все хотел спросить — откуда берутся детские мертвые вещи, например, игрушки или та же смола? Но сейчас он думает: мама не любит вещи вообще — неважно, живые или мертвые. Недаром одним из самых страшных ругательств для нее было вещист — человек, который ставит вещи выше книг, музыки и прочего искусства.

Лева согласен с мамой — книги, конечно, лучше любых вещей. Но ему все-таки хочется добыть себе что-нибудь мертвое, красивое. Как Маринины белые джинсы.

Может быть, поэтому ему так нравится читать «Стеклянный кортик» и «Мальтийскую птицу» — книги, где такие же дети, как он сам, находят дограничные сокровища.

Класс постепенно наполняется. Цокая каблучками подходит староста Оля:

— Привет, Рыжий, — говорит она, — все читаешь?

— Угу, — отвечает Лева.

Он не любит Олю. Если честно, ее вообще мало кто любит, кроме двух-трех подружек-вредин и самой Рыбы, которая еще в четвертом классе предложила сделать Олю старостой. Кажется, даже Павел Васильевич, их классный, был от этого не в восторге, но каждый год повторялось одно и то же: Рыба приходила, предлагала Олю, весь класс дружно голосовал. Только в прошлом сентябре Гоша вдруг спросил: а мы можем выдвинуть другую кандидатуру? Лева прямо замер от неожиданности — даже он не ожидал такого от своего друга. Рыба, однако, не растерялась, усмехнулась и спросила: «Ты, что ли, Столповский, хочешь? Тройку по химии исправь сначала», — и Оля снова стала старостой.

Может, в этом году предложить Марину, неожиданно думает Лева. Она, конечно, не отличница, но троек у нее нет. Уж точно будет лучше, чем Оля.

Отличная идея! Лева отрывается от «Мальтийской птицы» и, подняв голову, видит Олю, стоящую рядом с новенькой девочкой, сидящей все так же неподвижно, скрестив перед собой руки.

— А я знаю, ты раньше в «пятнашке» была, — говорит Оля.

— Да, правда, — тихо говорит новенькая, — меня тетя туда отдала.

— Говорят, ты там хуже всех училась? — громко говорит Оля.

«Ну, это вряд ли, — думает Лева. — Хуже всех в „пятнашке“ учиться — это надо уметь. Пятнашки — они тупые, всем известно».

— Нет, у меня пятерки почти по всем предметам были, — говорит новенькая.

— А правда, тебя там звали Ника-Кика? — все так же громко говорит Оля.

— Да, — отвечает девочка, и Леве кажется, будто у нее чуть дрожит голос.

«Что же Оля все-таки за сволочь, — думает Лева, — чего к новенькой привязалась? Мало ли как кого дразнили! Лева-корова, Лева-рева, подумаешь!» И тут он понимает, почему девочка просила звать ее Верой.

Если-бы Оля была мальчишкой, можно было бы встать и двинуть ей как следует! Лева, правда, не мастак драться, но по такому случаю он бы попробовал. Но бить девочек как-то нехорошо, это и папа говорил, и во всех книжках написано. Значит, бить нельзя — надо что-то сказать, что-то такое резкое, краткое, весомое, как умеют герои «Мальтийской птицы».

Но, как назло, ничего краткого и весомого Леве на ум не приходит. Поэтому Оля идет к своей парте, Ника остается сидеть неподвижно, а Лева возвращается к поиску сокровищ.

По дороге домой Лева снова вспоминает утреннюю сцену. Надо было сказать Оле: «Отстань от нее!» — вот было бы коротко и весомо. Или: «Чего привязалась?» — тоже хорошо. Черт, всегда самые лучшие слова приходят в голову, когда уже поздно. Ну ничего, еще раз Оля к новенькой полезет — он ей задаст!

Лева открывает дверь ключом, который висит у него на резинке — чтобы не потерял. Родители придут только вечером, а Шурка уже час как должна быть дома. Интересно, она разогрела себе обед или, как обычно, ждет старшего брата?

— Шурка! — зовет он сестру.

Из маленькой комнаты доносится тихий всхлип.

— Это еще что такое? — солидно и веско говорит Лева.

Шурка сидит на полу, перед ней лежит сонная Мина, спрятав под панцирь лапы и голову. Шурка шмыгает курносым носом.

— Что случилось? — спрашивает Лева, и тут Шурка начинает рыдать, всхлипывать, бормотать бессвязно, слезы текут по круглым щекам, припухшие губы жалобно дрожат.

Лева приносит с кухни воды и, когда Шурка успокаивается, снова спрашивает «что случилось?», и все начинается сначала, и только с третьей попытки Лева понимает, что Шурка пошла домой мимо «пятнашки», ведь «ты сам сказал: второклассники не дерутся», а к ней пристали взрослые ребята, выкинули сменку из мешка, напихали в мешок листьев, попытались надеть на голову, и все время смеялись, и дразнились, и говорили, что в Шуркиной школе только слабаки учатся, а когда Шурка сказала, что у нее есть старший брат и он их побьет, они стали смеяться еще больше и сказали, что знают ее старшего брата, рыжий очкарик, слабак и трус, он даже побоится к ним близко подойти и правильно сделает, потому что если сюда придет, они ему о-го-го как накостыляют, — и всё это Шурка говорит, не прекращая всхлипывать и шмыгать носом, а Лева почему-то вспоминает Нику, как она неподвижно сидит, сложив руки, глядя перед собой, вспоминает, как задрожал голос, когда она ответила Оле «да», и Лева думает, что, наверное, пятнашки правы, он в самом деле трус и слабак, потому что никогда ни во что не вмешивается, только книжки читает, и ни мушкетеры, ни герои «Мальтийской птицы» не подали бы ему руки.

И тогда Лева обнимает сестру и говорит:

— Дураки они все, Шурка, ну их на фиг.

А она всхлипывает и спрашивает:

— Ты их побьешь, правда?

И Лева отвечает:

— Побью, конечно, — и вдруг понимает, что это правда, что на этот раз так и будет — он пойдет к спортшколе, вызовет на бой их главаря и набьет ему морду: за плачущую Шурку, за испоганенный мешок со сменкой, за всех детей, которые боятся ходить мимо «пятнашки».

И еще — за новенькую Нику, за дурацкое прозвище, дрожащий голос, неподвижный взгляд. За то, что он промолчал сегодня утром.

3

— Двадцать три, — считает Гоша, — двадцать четыре, двадцать пять…

Гоша подтягивается каждый раз по дороге во Дворец Звездочек. Еще в прошлом году он заметил эту яблоню с низко нависающими ветвями. Сначала он просто подпрыгивал и касался пальцами шершавой коры — а за лето вытянулся и уже легко смог в прыжке уцепиться за ветку. Подтянуться дальше было делом техники. Иногда получалось двадцать раз, иногда — двадцать три, сегодня вот — двадцать пять. Если честно, Гоше все равно сколько — прыгать, подтягиваться, бегать и драться для него так же просто и естественно, как для Левы — читать книжки, а для Марины — разбрасывать носком туфли красные осенние листья.

Книжкам Гоша предпочитает кино. Лучше всего — про войну, типа «Неуловимого»! Здоровское кино! А главную роль там играет Илья, Гошин двоюродный брат. Гоша гордится этим, но никому не рассказывает: не хочет оказаться «братом того самого Ильи, который „Эй, пацан, покажи класс!“».

«Эй, пацан, покажи класс!» — коронная фраза из «Неуловимого», ее все знают, даже кричат во время драки, когда своих подбадривают.

Да, фильмы про войну хорошие, но еще лучше — про драки, про технику об-гру, специально разработанную после Проведения Границ для отражения атак мертвых. Об-гру означает «оборона голыми руками», и настоящий мастер об-гру может один справиться с целым отрядом вооруженных мертвецов, не говоря уже о каких-нибудь зомби, тингах или фульчи, которых в об-гру-фильмах герои расшвыривали во все стороны десятками.

Два года Гоша занимался об-гру во Дворце Звездочек, даже заработал себе двойной серебряный браслет — так называлась третья ступень обучения. На самом деле это был никакой не браслет, а две переплетенные серебряные нити, которые можно было носить на запястье. Однажды Рыба увидела эти нити и устроила страшный скандал: она кричала, что на самом деле об-гру — это мертвая техника, что ее нельзя адаптировать для живых, что она не позволит в ее школе носить всякие мертвые браслеты! Гоша попытался заикнуться про Дворец Звездочек, но в ответ услышал, что во Дворце Звездочек он может делать что угодно, хоть из окна прыгать, а в школе должен вести себя как положено. Сегодня мальчики начнут носить браслеты, а завтра девочки явятся в сережках и бусах!

Вот ведь глупость! В других школах старшеклассницы давно уже ходили с сережками, а Рыба все вылавливает в коридорах девчонок и требует показать уши: есть дырка или нет.

— С чего она взяла, что об-гру — мертвая техника? — спросил он тогда Леву, своего друга и соседа по парте.

— Ну, на самом деле мертвая техника только положена в основу об-гру, — объяснил Лева, — то есть говорят, это какая-то техника из Восточного Заграничья. А еще мастера об-гру верхних ступеней используют специальную практику: перед началом боя представляют, что они — мертвые. И поэтому, мол, они сражаются бесстрашно.

— По-моему, это бред какой-то, — сказал Гоша, — я об этом никогда не слышал. И кстати, почему это мертвые сражаются бесстрашно — то-то они в войну от нас драпали, только пятки сверкали.

Гоша сам удивился: как это он полез спорить с Левой? Обычно он во всем с ним соглашался — еще бы, Лева столько книг прочел, столько всего знает! Но все-таки назвать об-гру мертвой техникой — это полная чушь.

Если и было в этом мире что-то безусловно и однозначно живое — так это об-гру. Гоша был в этом полностью уверен.

На счете двадцать пять Гоша спрыгивает на землю, хватает сумку, лежащую в побуревших за последнюю неделю листьях, и бежит в сторону Дворца Звездочек — сегодня соревнование, он боится опоздать.

Гоша вбегает в просторный вестибюль Дворца. Старушка-вахтерша поднимает глаза от вязания и видит, как невысокий коренастый мальчик передает в гардероб куртку. Взяв номерок, Гоша бежит на второй этаж, к раздевалкам спортивных секций. «Опаздывает, наверное», — думает вахтерша и снова начинает считать петли.

Она не знает, что сегодня — районные соревнования по об-гру, во Дворце более пятидесяти спортивных секций, попробуй уследи за всеми!

Гоша обожает соревнования, всю жизнь обожал.

В первом классе он устроил турнир класса по плевкам жеваной промокашкой через трубочку — на дальность и кучность. Турнир проходил на большой перемене, и когда Татьяна Михайловна вернулась в класс, вся доска была покрыта прилипшими комками бумаги. На вопрос «кто это сделал?» Гоша вскочил самым первым. Потом поднялось полкласса, но в школу вызвали именно его родителей: уж больно довольное было у Гоши лицо, когда он крикнул «я!». Только через пару лет Гоша сознался маме: он был уверен, учительница спрашивает, кто победил, — и вскочил за заслуженной наградой.

Весной третьего класса Гоша придумал состязание брызгалок — надо было из окна второго этажа попасть в установленную во дворе мишень. Мишенью был Гошин собственный портфель, а победителем стал Лева — первый и последний раз за всю историю школьных состязаний: в тот раз он сообразил, что дальность и сила струи зависят от диаметра дырочки в брызгалке больше, чем от силы нажатия. Правда, приза победителю, как всегда, не полагалось: наоборот, в результате соревнования Лева отдал Гоше два учебника взамен вымокших.

— Все равно я их уже наизусть знаю, — сказал он.

В первом туре против Гоши выступает невысокий светловолосый мальчик. Гоша легко парирует несколько первых ударов и переходит в контрнаступление. В прыжке пяткой толкает соперника в грудь, приземлившись, проводит подсечку. Противник падает, но тут же вскакивает, едва коснувшись лопатками набивного мата. Гоша отбивает еще несколько ударов, уклоняется в сторону и, схватив соперника за отворот белой хлопковой формы, бросает через бедро.

Гоша слышит крики зрителей. Судья останавливает поединок и поднимает вверх его руку. Вот и хорошо: значит, во второй тур он уже прошел.

В раздевалке Гоша наливает из бесплатного автомата стакан шипучей газировки. Пузырьки щекочут ноздри. Гоша задерживает дыхание и считает про себя до двадцати.

На самом деле он не слишком волнуется — это не серьезный турнир, так, районное соревнование. Когда папа спросил его утром, надо ли прийти поболеть за него, Гоша только головой помотал: пусть работает. Если бы мама была в городе, она бы, наверное, все равно пришла — но мама сейчас в экспедиции, вернется только на той неделе. Так что сегодня у Гоши даже нет собственных болельщиков — если, конечно, не считать других ребят из его секции.

Судья объявляет состав пар второго тура. Гоша хмурится: ему досталась какая-то Леля Остапенко.

Девчонка.

Соревноваться с девчонками у Гоши всегда выходило плохо.

Два года назад они поспорили с Мариной, кто быстрее съедет по перилам с пятого этажа. Результатом стало самое скандальное состязание, в котором Гоша когда-либо принимал участие.

Схему соревнований разработал Лева: стартовать по единому сигналу — школьному звонку, по двое наблюдателей на площадках пятого этажа, еще двое — караулят на первом. Наблюдатели кричат, как только ноги участника коснутся пола на первом этаже. Пятая группа наблюдателей располагалась в центре раздевалки — они-то и должны определить победителя, зафиксировав, с какой стороны раздастся первый крик.

Лева также предложил провести заезд во время урока, когда на трассе — то есть на лестнице — не будет посторонних. Две недели ждали подходящего случая, потом заболела математичка Зиночка, и в расписании образовалось «окно». Через пятнадцать минут после начала урока Лева закоротил провода, зазвенел звонок. Соперники заскользили вниз, и на площадке третьего этажа Гоша влетел ногами прямо в грудь Дмитрия Даниловича, низкорослого и злобного географа, вышедшего из класса, чтобы узнать, что случилось со звонками. Дмитрий Данилович — или ДэДэ, как звали его ребята, — был мужчина легкий, а Гоша уже успел разогнаться… в общем, удар сбил географа с ног, словно Гоша провел прием об-гру.

Разумеется, через пять минут Рыба кричала, что исключит Гошу из школы, но еще через пять минут в учительскую влетела Марина. Она сказала, что именно ей принадлежит идея соревнований, да заодно — и вся их организация. Марину почему-то все еще считали пай-девочкой, к тому же «дочкой таких родителей!» — скандал как-то сам по себе утих, а гонки на перилах стали одной из школьных легенд.

Впрочем, продолжение истории известно далеко не всем: через неделю Лева, Гоша и Марина поздно вечером проникли в школу и довели соревнования до конца. На этот раз обошлись без наблюдателей на старте, а финиш был перенесен в центр раздевалки, где сидел Лева.

Победительницей принято считать Марину, хотя Гоша утверждает, что выиграла она только на финальном этапе — в спринтерском забеге по коридору первого этажа.

Так или иначе, в результате Марина заполучила одного верного друга и двух недоброжелателей — Рыбу и географа, а Гоша теперь хмурился каждый раз, когда его соперницей оказывалась девчонка.

На этот раз — пятнадцатилетняя Леля Остапенко.

Черноволосая, коротко стриженная. Выше Гоши на полголовы. Двигается легко, словно танцует. Да, в самом деле — серьезный противник.

Едва касаясь ногами мата, Гоша приплясывает вокруг Лели. Девочка выжидает, словно приглашая атаковать.

Гоша кричит хэ! и наносит удар. Выпад, еще выпад! Раз за разом Леля отбивает Гошины атаки. Мальчик не успевает опомниться, как она переходит в контрнаступление. Гоша пытается закрыться и уже через полминуты уходит в глухую оборону.

Девочка отскакивает назад, словно хочет перевести дыхание. Гоша атакует — хэ! — и тут же пропускает удар левой ногой с разворота. Падает на одно колено, едва успевает парировать следующий выпад, но следующий Лелин удар сбивает его с ног.

Свисток судьи. Поединок окончен.

Да, не везет Гоше с девчонками!

Через два часа Гоша с другими участниками штурмом берет гардероб. Получив куртку, замечает Лелю: девочка вылетела в четвертьфинале, а сейчас сидит на соседней банкетке, шнурует высокие ботинки. На ней — черная куртка с серебряными молниями и расколотыми сердцами. «Ух ты! — думает Гоша. — Она, значит, смертница».

Смертники появились несколько лет назад. Они носят черную одежду, украшенную контрастными серебряными рисунками, многие прокалывают себе уши и даже носы. Говорят, что смертники хотят быть мертвыми: одеваться как мертвые, слушать мертвую музыку, смотреть мертвое кино и вообще — жить как мертвые. В газетах пишут: все это — результат мертвой пропаганды, следствие спецопераций мертвых спецслужб. Рыба называет смертников предателями, но Гоша думает, что если бы смертники были предателями, их бы давно арестовали.

Хотя, с другой стороны, странное желание — быть мертвым.

Впрочем, мертвое кино Гоше нравилось, чего уж там.

До сегодняшнего дня Гоша ни разу не видел смертников — вот он и смотрит на Лелю во все глаза. Девочка поднимает голову и встречается с ним взглядом.

— Привет, — говорит Гоша, — здорово ты меня!

Леля фыркает, перекидывает через плечо черную сумку с об-грушной формой и направляется к выходу. Старушка-вахтерша смотрит на нее осуждающе.

Девочка проходит совсем близко, и Гоша видит: в правом ухе у нее вдето пять серебряных сережек, одна над другой, маленькие колечки, увеличивающиеся вниз, к мочке уха.

«Ух ты, — думает он. — В нашей школе недолго бы она с такой красотой проходила!»

4

Доска покрыта треугольниками и кругами. Зиночка тянется на цыпочках, ищет свободное место, не находит, берет влажную губку и быстрыми движениями стирает несколько чертежей.

— Теперь докажем вот эту лемму, — говорит она.

Зиночка — самая молодая учительница в школе, всего три года после института. Поэтому изо всех сил старается выглядеть взрослой и солидной — а получается не очень. Туфельки на каблучках, полосатая кофточка, худые ручки — одно слово, Зиночка, какая уж тут Зинаида Сергеевна!

Сквозь выпуклые стекла очков Лева смотрит на белые линии на черной доске. Круги, треугольники, формулы. Косой луч осеннего солнца чертит на парте свои прямые и углы. Лева грызет кончик шариковой ручки. Значит, докажем вот эту лемму…

Когда Зиночка предложила остаться после уроков — подготовиться к математической олимпиаде, вызвались только Лева с Никой. Гоша спешил на тренировку по об-гру, да и вообще не слишком любил математику. Марина, конечно, могла составить Леве компанию, но сегодня у нее какие-то свои дела.

И вот они в классе втроем: Лева, Ника и Зиночка. Перед началом занятий Зиночка подошла к Нике, что-то сказала шепотом. Лева только расслышал: «…понимаю, как тебе трудно…» и «…всегда можешь поговорить со мной…». Про что это Зиночка, про Олю, что ли?

Ника сидит на своем обычном месте, а Лева пересел на первую парту. Ему кажется, он затылком чувствует внимательный взгляд девочки, хотя на самом деле Ника тоже смотрит на доску.

Белые круги, треугольники, формулы.

Плоский мир планиметрии — очень понятный мир. Аксиомы порождают теоремы. С помощью простой логики из нескольких очевидных предположений можно получить бесконечное множество истинных утверждений, узнать правду о треугольниках, квадратах и кругах. Здесь можно найти ответ на любые вопросы — если быть внимательным и терпеливым.

В жизни — все не так. Никакая формула не поможет Леве узнать, кто из пятнашек обидел Шурку. Никакие логические цепочки причин и следствий не подскажут, как он может отомстить за сестру. Линии и точки, буквы и цифры — тут они бессильны.

Приоткрывается дверь, на секунду появляется взлохмаченная голова с большими залысинами. Это ДэДэ, коротышка-географ.

— А, Зиночка, вы заняты… — говорит он.

— Нет-нет, — отвечает Зиночка, — я сейчас. Подумайте пока над этой задачей, — и, кивнув Нике и Леве, быстро выходит из класса.

Лева поворачивается к девочке.

— Знаешь, как решать?

— Мне кажется, если провести медианы, то станет понятней, — отвечает Ника.

— Почему это? — и Лева, взяв тетрадку, пересаживается на Маринино место у окна.

Обычно Лева видит только согнутую Никину спину — теперь смотрит на нее сбоку. Она совсем некрасивая: крупный нос, алые пятна на щеках, две тонкие косички торчат в разные стороны.

— Вот посмотри. Очевидно: эти два треугольника подобны… — говорит Ника и тычет в листок пальцем с обкусанными ногтями.

Лева вспомнил, как несколько дней назад на перемене Оля и ее подруги стали напротив Ники и, передразнивая, начали делать вид, будто грызут ногти. Они мерзко хихикали и, куда бы Ника ни шла, догоняли и преграждали ей дорогу. В конце концов Ника убежала, разрыдавшись. Какая все-таки гадина эта Оля, и как все-таки стыдно, что он никак не может защитить Нику.

А что он может сделать? Мальчишки никогда не лезут в девчоночьи дела. Вот Марина могла бы вступиться за Нику — но она не обращает на новенькую никакого внимания. Наверное, злится, что их посадили вместе.

Следы на песке повторяют очертание тела полоза, да и сухая коряга похожа на змею. Лева прижимается лбом к теплому стеклу террариума:

— Всегда хотел, чтобы у меня была змея, — говорит он.

— Ну, черепаха тоже пресмыкающееся, — отвечает Ника.

После занятий у Зиночки они вышли из школы вместе. Нике надо было зайти в зоомагазин — купить мотыля для рыбок. Лева тут же вспомнил: он давно собирался купить Мине новый корм. И вот уже полчаса они переходят от клетки к клетке.

Неподвижно лежит старый кот, то приоткроет один глаз, то вдруг вытянет лапу, выпустит когти. Что он, такой старый, делает в зоомагазине?

— По-моему, похож на Павла Сергеевича, — говорит Лева, — тоже заслуженный, боевой и старый.

— А Павел Сергеевич воевал? — спрашивает Ника.

— Конечно, — отвечает Лева, — в октябре, на День Победы, он всегда рассказывает. Про зомби, про то, как Границу проходили. Ну, сама услышишь. Он клево рассказывает.

— У меня тетя воевала, — говорит Ника, — про войну я наслушалась. Серебряные пули, стрелять прямо в голову, ну и так далее.

— Ага, — кивает Лева, — как в фильме «Веревка для колокола».

Светло-серый сурикат стоит над песчаной норкой, неподвижно, как столбик. Только глазки бегают и подрагивают лапки.

— Похож на географа, — говорит Лева.

— По-моему, географ противней, — отвечает Ника.

— Не то слово, — кивает Лева, — на уроках — это еще полбеды! А в походах, говорят, он совсем зверствует.

— Это как?

— Ну, гоняет самыми сложными маршрутами, самыми бессмысленными. Там даже нет ничего интересного — ни красот, ни исторических памятников. Просто, чтобы поиздеваться.

— Может, он ищет что-то? — спрашивает Ника.

— Что ищет? — смотрит на девочку Лева. — Мертвые клады?

— Мертвые клады там, где привидения, — уверенно говорит Ника, — в старых домах, на заброшенных шахтах. Он лазает по заброшенным шахтам?

— Вроде бы нет, — отвечает Лева, — и по старым домам тоже. Да и нет сейчас никаких привидений!

— У меня рядом со старой школой заколоченный дом есть, — говорит Ника, — всем известно, что там привидения.

— Врешь!

— Не вру! Девчонки туда лазили и видели — говорят, прям как в кино! Такое белесое облачко…

— Как в кино, ага, — говорит Лева, — скажешь тоже!

— Не хочешь — не верь, — обижается Ника.

— Ладно тебе, — говорит Лева. Он уже жалеет, что не согласился с Никой сразу, но теперь уже поздно переигрывать. Поэтому он говорит: — Слушай, а может, ДэДэ шпион? У него есть места, где он должен передать секретную информацию… Ну, про оружие или еще про что-нибудь. Там его ждут мертвые резиденты — а он идет туда походом, чтобы не привлекать внимание!

— А зачем ему при этом столько школьников? Почему бы ему просто не пойти в поход одному?

— А может, дети нужны, чтобы открывать какие-то двери… типа как ключи. Мы же ничего не знаем о том, как проходить через Границу, даже Маринкин папа не знает. Это строго секретная информация.

— Ты думаешь, он расставляет детей каким-то специальным образом и от этого открывается проход через Границу?

— Не знаю, — задумчиво говорит Лева, — но представь, он в самом деле шпион, а мы его разоблачим? Вот будет клево! Как в «Стеклянном кортике»!

В осенних сумерках ярко сияют белые линии на асфальте. Черный ботинок Ники перекрывает меловую прямую, задевает ножку цифры «четыре». Лева ставит ногу на «семерку». После Зиночкиных занятий расчерченные на мостовой «классики» кажутся продолжением математических задач.

— Слушай, — говорит Лева, — ты не обращай на Олю внимания. Не парься. Она всех цепляет, да и вообще — страшная гадина.

Ника молчит. Идет рядом, в правой руке — портфель и мешок со сменкой. «Наверное, не надо было говорить про Олю, — думает Лева. — Может, Нике неприятно вспоминать. И так они достают ее каждую перемену».

— Я хотел, чтобы Марина была старостой, — говорит Лева, — но она отказалась. Сказала: ломает…

— А что, Марина лучше, что ли? — спрашивает Ника.

— Конечно, — говорит Лева, — Марина клевая… ну, умная и вообще…

Несколько лет назад Лева думал, будто влюблен в Марину. Общались они так же, как и раньше: иногда втроем с Гошей шли из школы, иногда Лева звонил Марине узнать уроки, пару раз бывал у нее в гостях — вот, собственно, и все. Одно время думал нарисовать у себя на сумке сердце и написать «Марина», но как-то забыл об этом. А потом влюбился в девочку из соседнего подъезда — а с Мариной просто дружил.

— Мы с Гошей с ней дружим, — говорит Лева.

— А ты дружишь с Гошей? — с интересом спрашивает Ника.

Ей нравится Гоша, догадывается Лева, вот оно в чем дело! Ну да, он сильный, девочкам такие нравятся. Недаром папа все говорит, что надо заниматься спортом. Ника, наверное, поэтому со мной и пошла, про Гошу расспросить.

Настроение сразу портится. Почему-то Лева вспоминает Мину — старую, мудрую черепаху. Некрасивую и никому не нужную.

— Ну да, дружу, — говорит он.

Они как раз дошли до подъезда Никиного дома. Девочка открывает дверь, Лева уже собирается сказать «ну, пока», и тут Ника спрашивает:

— Зайдешь?

— Когда-то они были разноцветные, но потом все стали вот такие, одинаковые. Ну, понимаешь, внутривидовое скрещивание.

Лева кивает. Они стоят в комнате Ники у небольшого, литров на тридцать, аквариума. Серые, неотличимые друг от друга рыбки плавают туда-сюда в мутноватой воде.

— Они мне нравятся, — говорит Ника, — они молчаливые. И взаимозаменяемые. Если одна умрет, а другая на ее место родится — даже незаметно будет. А еще — их не жалко.

Почему-то Лева чувствует неловкость. Хочет спросить, зачем заводить домашних животных, если не любишь их? Вот Мина — если она умрет, он будет переживать. И мама с папой будут, не говоря уже о бабушке. А как Шурка будет плакать — страшно представить. К счастью, черепахи живут долго.

— А ты раньше в «пятнашке» училась? — спрашивает он, чтобы сменить тему.

— Да, меня тетя туда отдала, — говорит Ника, — сказала, мне надо заниматься спортом. Правда, спортсменка из меня не получилась, это точно.

— Ты потому оттуда и ушла?

— Ну, не только. — Ника по-прежнему смотрит на рыбок. — Ты вот говорил, чтобы я на девчонок наплевала, не парилась, — так я привычная. Знаешь, как в «пятнашке» меня травили? То в мешок со сменкой напихают грязи, то портфель в туалете в бачок засунут.

— У меня две недели назад сестру младшую побили, — говорит Лева, — ну, когда она мимо «пятнашки» проходила.

— Это Вадик, наверное, — говорит Ника, — он всегда заводила в таких делах: подстеречь кого-нибудь и ребят натравить. Однажды он мне клея на стул налил, чтобы я приклеилась.

— И что?

— Ну, юбку пришлось выбросить. Тетя страшно ругалась.

— А родители твои в школу не пошли после такого?

Ника постукивает пальцами по стеклу аквариума.

Серые рыбки одна за другой проплывают сквозь ее отражение.

— Не пошли, — говорит она, — их нет. Погибли в аварии позапрошлым летом.

Лева замирает. Как же так? Никины родители — мертвые? Нет, конечно, он всегда понимал: мертвые — это бывшие живые, чьи-то друзья, бабушки или дедушки… но вот недавно ты знал этих людей, твоих маму и папу, любил их, они любили тебя, а теперь — они мертвые, по ту сторону Границы и вместе с другими мертвецами угрожают живым — нет, невозможно.

— Ты только не говори об этом никому, хорошо? — просит Ника. — А то знаешь, думают, что если у меня родители — мертвые, то я какая-нибудь смертница или даже хуже.

Мертвые родители… Он попытался представить мертвых — таких, какими их показывают в кино, но только с лицами мамы и папы… нет, невозможно, нет, нет.

— Дай мне слово, самое-самое страшное слово, — говорит Ника и поворачивается к Леве. — Жизнью родителей поклянись, что никому не скажешь.

— Клянусь, — говорит Лева, — жизнью родителей, да. Слава богу, они еще живые, думает он, слава богу.

5

За стеклом белый снег падает на черные деревья. Несколько снежинок ложатся на оконный откос — и Марине кажется: она видит, как они медленно тают, превращаясь в едва заметные мокрые пятнышки.

Первый октябрьский снег, обещание долгой зимы. Но все равно — еще рано доставать лыжи, не пришло время снежных крепостей, скольжения по льду замерзших прудов, упругих снежков, летящих в лица врагов и вечерние окна друзей: эй, выходи, давай играть! Марина знает: снег не раз растает и снова выпадет, и только потом — зима, мороз, елки сверкают на улицах, на ветках — гирлянды и шары, на верхушке — серебряная звезда, заключенная в круг.

Но это еще не скоро. А сейчас остается смотреть в окно и гадать: дождется ли первый снег конца уроков или сгинет, едва коснувшись земли, словно снежинка на откосе окна?

— А Марина Петрова, я вижу, все смотрит в окно, — говорит ДэДэ, — наверное, она лучше учителя знает тему сегодняшнего урока, не так ли, Петрова?

После той давней истории с катанием по перилам ДэДэ пользуется любым поводом, чтобы прицепиться. Вот теперь нельзя в окно смотреть, здрасте пожалуйста.

— Нет, — отвечает Марина, — я не знаю темы сегодняшнего урока. Но вы же все равно на доске не пишете, так что я могу и в окно смотреть.

— Хорошо, — говорит географ, — раз я не пишу на доске, то я попрошу кого-нибудь выйти и написать нам, например… пять основных характеристик нечерноземных почв. Это будет… — запустив пальцы в разлохмаченные волосы, он наклоняется над журналом, — это будет… — класс замирает, никто не знает пяти основных характеристик, — а, вот Петрова пусть и будет!

Марина поднимается и краем глаза видит, как Ника, раскрыв учебник, показывает обкушенным ногтем нужный абзац. Марина гордо вздергивает голову — все равно не успеет прочитать! — и идет к доске. Еще не хватало ей подачек от Ники! Мало того что Марина лишилась соседнего свободного места, так теперь еще и Лева чуть что начинает: «А вот Ника сказала… Ника считает…»

Правда, Лева рассказывает о Нике только Марине с Гошей — конечно, они друзья, дразниться не будут. А остальные, небось, поднимут на смех: еще бы, самый умный мальчик, а дружит с дурочкой из «пятнашки»!

Пятнашки — дураки, это все знают.

Марина стоит у доски. Хорошо, три из пяти характеристик она помнит, а две другие придется сочинить. Меньше тройки по-любому не поставят — ну, дома на Маринины тройки давно махнули рукой. Мама знает: в четверти опять будут одни четверки, а в учебное время их-то как раз и не бывает — только тройки и пятерки. Три плюс пять будет восемь. Делить на два. Вот вам и среднее арифметическое.

Конечно, Марина может учиться лучше — но зачем? И без этого в жизни столько интересного! Чем учить скучные уроки, лучше гонять на велосипедах с Гошей, обсуждать с Левой, будет ли продолжение у «Мальтийской птицы» и правда ли ДэДэ — шпион мертвых.

Марина считала — нет, не правда, а Лева убеждал, что очень даже может быть, потому что, во-первых, ДэДэ вредный, во-вторых, непонятно зачем ходит в какие-то дурацкие походы, а в-третьих, в школах всегда бывают шпионы — какой угодно фильм посмотри!

Гоша по обыкновению говорил: «Ух ты!» — а Марина спорила: мол, если бы географ был шпионом, его давно бы уже поймали. И вообще — с мертвыми сейчас мир, шпионы только в кино и остались.

О мертвых Марина знает больше всех в классе. Все-таки ее папа время от времени бывает на приемах в Министерстве по делам Заграничья, встречается с мертвыми послами, заключает какие-то торговые сделки, покупает мертвую технику или мертвую одежду — те самые, которые потом не найдешь в магазинах, только у знакомых или на черном рынке. Марина сто раз просила папу достать мертвый плеер — живые плееры, которые продавались в магазинах, то и дело ломались и жевали пленку, — но папа категорически отказался. Мама объяснила: мертвые все время предлагают ему подарки, чтобы он заключил договор именно с ними, на их условиях. Но подарки эти брать нельзя: если узнают — в лучшем случае выгонят с работы.

Вот Марине и приходится ограничиваться редкими папиными рассказами о мертвых. Он говорит, мертвые вовсе не похожи на то, как их показывают в кино: по крайней мере — те мертвые, с которыми знаком папа. Они хорошо одеты, белокожи, носят, как правило, черные очки и смокинг, да и вообще всем похожи на людей, разве что действительно не любят солнце. Вот деловые встречи и происходят по ночам, а утром папа отсыпается, так что Марина видит его только по выходным.

Само собой, папе не до Марининых троек, тем более — по географии.

А по мертвым языкам у нее всегда пятерки — это папа ценит. Недаром когда-то хотел отдать ее в языковую спецшколу.

Марина выходит на улицу. Надо же, снег еще не растаял! Смеясь, она бросает снежок в Гошу, кричит:

— Откроем сезон?

— Ага! — и, бросив сумку, Гоша хватает пригоршню снега.

Лева уже куда-то убежал, так быстро, что Марина даже удивилась.

— Что это с ним? — спросила она Гошу.

— Может, он Нику пошел провожать?

— Ника-Кика, — зло ответила Марина, — не дружит он больше с нами, я правильно поняла?

— Почему не дружит? — пожал плечами Гоша. — Можно же дружить и с ней, и с нами?

— Как-то раньше без нее обходились, — сказала Марина, — и ничего.

В раздевалке она рассказывала Гоше мертвый фильм, который когда-то видел дядя Коля и потом пересказал ей. Это был фильм про мертвое об-гру, только оно называлось как-то по-другому. Действие происходило в специальной школе-монастыре, и главного героя приходили учить тонкостям боевой техники четыре призрака.

Вообще, в мертвых фильмах всегда довольно много призраков — что, конечно, неудивительно. Призраки — они ведь тоже мертвые, но только перешедшие Границу.

Тут Марина всегда путалась, а папу спросить стеснялась. Мертвые, с которыми общались папа и дядя Коля, призраками не были, это точно. Не были они, разумеется, и боевыми зомби — лишенными разума мертвыми, брошенными на прорыв Границы. Получалось: не все мертвые, пересекшие Границу, становятся призраками. Хочется разобраться, но в книгах ничего не пишут, а папу спросить Марина не решается. Можно еще поговорить с Павлом Васильевичем, но тут надо выждать момент, когда он начнет вспоминать войну. Вот тут и надо спрашивать.

Гошин снежок попадает Марине прямо в нос. Становится мокро и смешно.

— Ну берегись! — кричит она. — Не уйдешь!

— Ну чего, до первой крови? — говорит Лева.

Вадик толкает его в грудь:

— Ты, Рыжий, самый борзый, что ли, да?

— Сам ты борзый!

Традиционный ритуал: толчки, оскорбления, топтание по кругу и только потом — драка.

Лева и Вадик топчутся во дворе спортшколы, окруженные пятнашками. Вчера Лева подошел к забору, крикнул: «Завтра после уроков приду драться с Вадиком — один на один, как положено мужчинам!»

Один на один, да!

Он ничего не сказал друзьям — Гоша не отпустил бы одного, а Лева хотел честной дуэли. Сейчас, окруженный толпой пятнашек, жалеет: ему тоже болельщики не помешали бы.

Первый удар попадает Леве в ухо. Лева левой рукой хватает противника за грудки, а правой с размаху бьет в лицо. Вадик не успел закрыться — похоже, здоровый фингал ему обеспечен! Он вырывается из Левиных рук, отскакивает на полметра назад.

— Хороший удар, да? — спрашивает Лева, переводя дыхание.

— С понтом дела хороший, — отвечает Вадик и резко толкает Леву в грудь.

Лева отпрыгивает и тут же падает. Подножка, подлая предательская подножка! Он пытается подняться, но кто-то из пятнашек надвигает ему на глаза шапку. Другой начинает выкручивать руку, Лева кричит от боли и неожиданности.

— Болевой приемчик, — слышит он над ухом.

— Нечестно, — сипит Лева, — мы же договаривались один на один.

— А че, пацаны, я разве договаривался? — это голос Вадика. — Я че-то не помню.

Леву тычут лицом в размокшую от талого снега землю.

— Давайте Рыжему люлей навешаем по полной программе, — предлагает кто-то.

Лева пытается вырваться, но тщетно. Слишком крепко держат, шапка по-прежнему надвинута на глаза, Лева даже не знает, с какой стороны ждать удара.

— Эй, пацан, покажи класс! — подбадривает кто-то Вадика.

— Ну че, ты вроде до крови хотел? — спрашивает тот и бьет Леву по лицу.

Через полчаса снег на школьном дворе почти закончился. Марина вытряхивает остатки снежков из растрепавшихся волос.

— Считаем, что ничья, — говорит она Гоше.

— По-моему, я победил.

— Это еще почему?

— Такая примета: если даже ты говоришь, что ничья, — значит, на самом деле я победил, — объясняет Гоша, — а если ты кричишь «я победила!» — ну, значит, ничья.

— Ну, значит, я победила! — смеется Марина.

Они поднимают с земли сумки, идут к школьным воротам — и вдруг останавливаются. Там стоит Лева. Растерзанный, перепачканный в грязи, он держит под мышкой сумку с оторванным ремнем. Из разбитой губы течет кровь.

— Ух ты! — растерянно говорит Гоша.

— Что это с тобой? — говорит Марина. — Пятнашки напали?

— Ну, не напали, — говорит Лева, — это я Вадика вызвал на дуэль, а они всей шоблой явились, ну и вот… Я хотел в школе умыться, чтобы Шурку не пугать… я не знал, что вы еще здесь.

— Погоди, — говорит Гоша, — расскажи по порядку. Какая дуэль? Из-за Ники, что ли?

— Нет, — говорит Лева, утираясь рукавом, — из-за Шурки.

Он рассказывает свою историю, и Марина чувствует, что с каждой минутой злится все больше и больше. Ну, значит, война. Как та самая, Великая война живых против мертвых. Только на этот раз — это ее, Маринина, война против Вадика и прочих пятнашек. Разбитая губа Левы и его порванная сумка были вызовом, который пятнашки бросили ей, Марине. Пусть Рыба каждый год назначает Олю старостой — но Марина-то знает, кто главный в классе. И потому любое оскорбление, нанесенное ее одноклассникам, тем более ее друзьям, — это личное оскорбление для нее, Марины.

— Ну, если они не разбежались еще, я их прямо сейчас вырублю, — говорит Гоша.

— Наверняка уже попрятались, трусы, — говорит Марина, но сама уже продумывает схему военных действий. Окружение, захват, уничтожение. Ловушки, маневры, нападения. Нет, на этот раз пятнашки не отделаются простой стычкой — она найдет способ отыграться за Леву, заставит Вадика есть грязный снег.

До первой крови? До последней кровинки!

Кулаки Марины сжимаются.

— Ничего, Левка, — говорит Гоша, — мы с ними сквитаемся.

— Точно сквитаемся, — говорит Марина, — мы обещаем!

— Клянемся! — добавляет Гоша.

Лева вытирает бегущую по подбородку кровь и вспоминает: две недели назад он тоже клялся сквитаться за сестру. Он смотрит на Марину и Гошу и хочет верить: всем вместе им удастся то, что он не смог в одиночку.

— Пойдем ко мне, — говорит Гоша, — я тебе сумку зашью. Ну и умоешься заодно. Моих все равно дома нет, так что все нормально.

Втроем они идут по осеннему скверу. Первый снег почти растаял, и только под деревьями кое-где виднеются белые островки — но скоро исчезнут и они.

6

Павел Васильевич сидит, опершись локтями на учительский стол. Его седые усы грустно поникли, глаза смотрят из-под кустистых бровей. Сейчас он в самом деле похож на старого, усталого кота, которого Ника с Левой видели в зоомагазине.

— Что мне вам рассказать? — говорит он. — Вы же все сто раз слышали, все знаете.

Это, конечно, не относится к Нике, она еще никогда не слышала военных рассказов Павла Васильевича. Правда, тетя Света сто раз рассказывала о войне, и Нике не слишком интересен еще один рассказ. Она молчит — но не поэтому, а потому, что каждое ее слово вызывает всплеск насмешек и оскорблений Оли и ее подруг.

— Расскажите о фульчи, — просит с четвертой парты Лева.

— Или про то, как Границу переходили, — подсказывает кто-то.

— Павел Васильевич, расскажите о каком-нибудь поражении, — вдруг говорит Марина.

— О поражении? — удивляется учитель. — В День Победы?

— Ну, это же условный день, — говорит Марина, — мы все об этом знаем.

В самом деле, День Победы отмечают 30 октября — потому что именно в ночь на 31-е наши войска оттеснили мертвых и перешли Границу. Войска мертвых были разгромлены уже на их территории — но когда это случилось, никто не знает. Солдаты возвращались с той стороны еще полгода. Все рассказывали о сражениях и о победе, но никакой даты назвать не могли. Похоже, по ту сторону Границы время движется совсем иначе. Возможно — не движется совсем. Некоторые ученые описывают Заграничье как череду областей, в каждой из которых существует свой застывший кусок времени. Наверное, поэтому мертвые снимают так много исторических фильмов — надо просто найти ту область, где замерло именно это время.

— Хорошо, — говорит Павел Васильевич, — я расскажу, как погиб отряд Арда Алурина. Этого я вам точно никогда не рассказывал.

— Вы знаете, конечно, что до войны Граница была еще недостаточна крепка, — начал свой рассказ Павел Васильевич. — То тут, то там мертвые ее переходили. Ну, если какой-то ход замечали — его, конечно, заделывали. Но по большому счету Граница в те дни была как решето. На это были разные причины, сейчас не время об этом говорить. Важно, что только у нас, в столице, были надежно перекрыты все входы. И поэтому, когда началась война, и мертвые полезли изо всех щелей, до столицы они не могли добраться. То есть они не могли перейти Границу прямо здесь, в городе. Они вылезали наружу там, в области, а потом собирались в отряды и дальше уже двигались по земле, как обычные войска. И, значит, нашей главной задачей на первом этапе войны было не пустить их сюда, в наш город.

Павел Васильевич встает и, опираясь на палку, идет к доске, словно собираясь что-то написать. Задумчиво посмотрев на притихших детей, продолжает:

— Вы знаете, война началась внезапно. Войска необученные, оружия толком нет, пуль не хватает. Люди несли в переплавку семейное серебро, подсвечники, ножи, вилки, даже чайные ложечки, даже серьги и кольца. Это потом вовсю заработали северные серебряные рудники — но первые месяцы было очень трудно. И вот отряд майора Алурина должен был защищать город в северо-западном направлении, вдоль Петровского шоссе. Их было всего двадцать шесть, но это были опытные воины, сражавшиеся еще во времена Проведения Границ. Ард Алурин еще до войны был живой легендой, настоящим истребителем. Говорили, он сам потерял счет уничтоженным мертвым. Короче, если кто-то мог защитить Петровское шоссе — то только его отряд. И вот они укрепились на высотке, в здании старой церкви, и оттуда отражали атаки мертвых…

Неожиданно для себя Ника слушает с интересом. У тети Светы были совсем другие рассказы. Она, совсем еще молодая девчонка, воевала в партизанском отряде. Не раз и не два она проходила в ставку мертвых, выдавая себя за укушенную каким-нибудь мертвым офицером (их пристрастие к молоденьким девушкам было уже хорошо известно). Пару раз тетя Света давала Нике потрогать тот самый серебряный нож, который она проносила в широком рукаве. Нике чудится, что от него до сих пор веет смертью и страхом.

На самом деле тетя Света приходилась Нике двоюродной бабушкой, но она с детства вслед за папой называла ее тетей. После того как Ника осталась одна, тетя Света забрала ее к себе.

Первое время Ника боялась тетиных рассказов о войне, все время думала: вдруг кто-то из мертвых, которых тетя уничтожила, — тоже был чьим-то папой? Что, если сейчас ее папа пытается к ней пробиться, а на Границе его ждут пограничники с серебряными пулями и тренированными собаками?

Первые полгода после гибели родителей Ника ни разу не заговорила о них. О чем она могла бы говорить: ведь для всех они были враги, мертвые — и только для нее по-прежнему оставались мамой и папой, которых она так любила.

А потом в «пятнашке» кто-то узнал, что случилось с ее родителями…

— Их осталось всего пятнадцать, — продолжает Павел Васильевич, — и тогда в атаку пошли фульчи. Я надеюсь, вам никогда не придется узнать — что такое фульчи-атака. В кино не покажешь самого страшного. А самое страшное — это запах. Ну и еще — какие они на ощупь. В этом смысле даже ромерос лучше. Они, конечно, опасней, злее — но психологически с ними гораздо проще справиться. Главное — стрелять в голову, можно даже обычными пулями. А если плоть фульчи хотя бы раз растекается у тебя между пальцами — до самого ухода такого не забудешь.

Павел Васильевич замолчал. Он снова сидит за столом, рассматривая свои большие морщинистые руки. Ника тоже сидит опустив глаза, она тоже не может забыть, как растекалась между пальцев грязь, которой был набит мешок со сменкой.

Узнав, что ее родители — мертвые, одноклассники сначала сторонились Ники, словно боялись: смерть, как зараза, перейдет к ним. Потом начали выяснять — как родители погибли. Случайно ли? А может, они сами захотели стать мертвыми? Может, они сами сбежали в Заграничье? Может, Ника сама хочет стать перебежчицей? Может, она и сейчас шпионит на мертвых?

Именно тогда Вадик предложил проверить: если изводить Нику — явятся ли мертвые родители ее спасти? Надо напихать в мешок грязи, засунуть портфель в бачок мужского туалета, приклеить Нику к стулу и посмотреть, что она будет делать…

На самом деле Ника знала, что она должна была делать. Нужно было объявить себя смертницей — как знаменитая Аннабель из ее старой школы.

В школе про Аннабель рассказывали легенды. Говорили, например, что она всегда носит при себе серебряный кинжал, доставшийся ей от бабушки, погибшей на фронте. И что однажды, когда на нее напала банда врагов — какая банда и каких врагов, Ника не помнила, — Аннабель сказала: «Я не могу справиться с вами всеми, но я хочу, чтобы вы знали: я буду сражаться до последнего. Я смертница и не боюсь смерти. Я смертница и презираю боль. Смотрите!» — и, выхватив нож, распорола себе руку так, что кровь струей брызнула в лица нападающих. Говорили, что после этого враги разбежались, не причинив ей никакого вреда.

Вот так и надо было себя вести! Носить черную одежду с серебряными молниями и сердцами, чуть что — говорить, что да, она гордится своими мертвыми родителями!

«Жалко, что я такая трусиха, — думает Ника, кусая ноготь на левом мизинце. — Как Аннабель я никогда не смогу. Я даже подойти к ней боялась — так и смотрела издалека».

Слава богу, в этой школе никто, кроме Левы, не знает, что случилось с мамой и папой. Наверное, и Леве не надо было говорить — но почему-то она поверила ему тем вечером, почему-то верит до сих пор.

Если Оля с подружками узнают про маму с папой — страшно подумать, что тут начнется!

— Короче, отряд майора Алурина отбился от фульчи. И тогда с той стороны прислали парламентера. Это была девочка, где-то вашего возраста, немного похожая на нее, — Павел Васильевич кивает на Нику, — только более худая. Она шла по этому воняющему полю, где разлагались уничтоженные фульчи, и держала в руках тоненькую веточку, только что срезанную, еще зеленую. И к ней был привязан кружевной белый платок.

Она подошла совсем близко, когда вдруг майор Алурин выхватил пистолет — и если бы солдаты не навалились, он бы выстрелил. А мы все-таки старались воевать по-честному — парламентеров не уничтожать, перемирие выдерживать, ну и все такое. А девочка подошла совсем близко и сказала Алурину: «Дядя передает тебе привет, папа. Говорит — иди к нам, наши уже все собрались». Вы поняли: они послали к Арду Алурину его дочь. Нашли где-то семью и всех убили. И теперь майору Алурину пришлось бы стрелять в собственных близких — в брата, в жену, в дочь. Вот какая это была страшная война, ребята. Потому и говорят, что страшней войны не знала история.

«Да, — думает Ника, — про такое тетя Света не рассказывала. Послушать ее — никто и никогда не встречает своих мертвых, только какие-то неизвестно откуда взявшиеся мертвые, незнакомые. Может, даже из каких-то других миров, по ту сторону Заграничья, о которых фантасты пишут. А вот, получается, и своих мертвых можно встретить».

Встретить маму и папу.

Последний раз Ника видела родителей живыми без малого пятнадцать месяцев назад. Обычный летний день, маленькая прихожая их квартиры. Родители опаздывали, папа нервничал, мама смотрелась в зеркало. Потом они поцеловали Нику — и ушли. А через четыре часа, по дороге домой, в их такси врезался самосвал с пьяным водителем.

Ника до сих пор завидует тем людям, у которых мама с папой были тогда в гостях, — они видели ее родителей на несколько часов дольше, чем она.

— …и когда солнце село, они снова пошли в атаку. Все понимали, что это была последняя атака, Ард Алурин понимал, все его бойцы тоже понимали. У них почти не осталось пуль, из оружия были только серебряные ножи и осиновые колья — на случай атаки упырей. Они продержались всю ночь, почти до самого рассвета — а утром подошли новые войска и выбили мертвых обратно. Но майор Алурин и его люди были уже мертвы. Они удерживали дорогу на город в течение пяти дней против целых полчищ мертвых. Мы похоронили их и воинским салютом почтили память героев. Потому что, хотя они и погибли, — но боевую задачу выполнили, врага к городу не подпустили.

Павел Васильевич умолкает.

— Простите, — слышит Ника голос Левы, — я хотел спросить: как вы думаете, после смерти майор Алурин увидел своих близких?

— Этого никто не знает, — отвечает учитель, — мы даже не знаем, заполучили ли мертвые Арда Алурина в свои ряды. Вы знаете, они всегда пытались убить таких воинов — ведь почти всегда мертвые воины продолжали сражаться, но только уже на другой стороне. Я сказал «почти всегда», потому что некоторые отказывались воевать против своих недавних товарищей. А некоторые даже сражались на нашей стороне, как говорится — в тылу врага. Становились диверсантами или разведчиками. Говорят, что одним из таких бойцов стал Ард Алурин, — но, как вы понимаете, эта информация тогда была строго засекречена. Возможно, засекречена и теперь…

Ника кивает. Еще давным-давно она слышала: бывают и «хорошие мертвые». До того как родители погибли, она никогда в это не верила. Зато последний год она часто думает: может, и в самом деле — мама с папой после смерти совсем не изменились, не забыли ее, не стали врагами всем живым?

Переобуваясь в раздевалке, Ника слышит, как Оля о чем-то шепчется со своими подружками. До нее доносится «…сказал, что похожа, ты ведь сама слышала…», потом подходят всей шайкой, Оля спрашивает с ехидной ухмылкой:

— Кика, скажи, а это правда, что твои родители теперь — мертвые?

«Ну вот, — думает Ника, — зря я сказала Леве, зря».

Она поднимает голову и отвечает, глядя Оле прямо в глаза:

— Да, это правда. Мои родители погибли. А тебе, гадина, какое дело?

7

Второй раз Гоша встретил Лелю в тот день, когда мама снова уехала в экспедицию.

На этот раз мама собиралась на Белое море. Два года она получала разрешение на маршрут, запасалась справками с разрешениями, получала допуск к секретным картам — и вот наконец-то руководство института завизировало план поездки. Накануне отъезда мама приготовила ужин, а Гоша испек праздничный торт из пакетика.

Готовить такой торт было совсем просто: надо было развести содержимое пакетика водой, добавить туда масло и корицу (если она была в доме), затем смазать противень и вывалить туда получившуюся массу. Первый раз Гоша испек этот торт на собственные десять лет — так получилось, что и мама, и папа задержались в экспедиции и готовить праздник Гоше пришлось в одиночестве. Он пригласил Марину и Леву, они отлично посидели, да и торт доели до конца, хотя в тот раз он слегка подгорел.

Гоша любил звать гостей к себе домой: все-таки это был его дом, может быть, иногда даже больше, чем мамин и папин.

Когда через неделю Гоша зашел в гости к Леве, его мама спросила:

— Что же ты не сказал, что мама с папой не вернулись? Я бы тебе помогла.

Тогда Гоша даже слегка обиделся:

— А что, Софья Марковна, — спросил он, — Лева сказал, что я не справился? Разве мне нужна была помощь?

— Да уж, — ответила Левина мама, — ты у нас самостоятельный, мы знаем.

Гоша в самом деле вырос самостоятельным: родители все время были в командировках и экспедициях, а бабушки и дедушки жили в другом городе.

Самостоятельный-то самостоятельный, но прощаться с мамой всегда было грустно.

— Не горюй, Георгий, — сказала мама, — к Новому году вернусь. Если повезет — привезу тебе в подарок морскую звезду.

— Не надо мне подарков, — буркнул Гоша, — и вообще, все нормально, ма, не парься.

Но когда мама уже уходила, вдруг обнял ее и прижался щекой к брезентовой, пахнущей костром ветровке.

— Мне пора, — сказала мама и поцеловала его в затылок.

Сейчас Гоша старается о маме не вспоминать. У него другое, важное дело. Он то идет не спеша, то стремительно добегает до ближайшего угла, на секунду высовывается — и тут же прячется назад.

Сегодня он выслеживает ДэДэ: Лева сказал, что коротышка-географ — шпион, а Гоша привык верить Леве.

Впрочем, даже если Лева и ошибается, получится отличная секретная игра.

ДэДэ жил далеко от школы, в центре. Пять остановок на метро — и все время надо было выбегать из вагона, проверяя — не выходит ли. Гоша уже боялся, что упустил, — но нет, вот он, ДэДэ, пальто и шапка пирожком, идет метрах в пятидесяти впереди.

Засунув руки в карманы куртки, Гоша крадется вдоль дощатого покосившегося забора. Именно так крался, выслеживая врага, Яшка, герой «Неуловимого». Гоша старается сделать специальное выражение лица, как у брата Ильи, — мужественное и вместе с тем хитроватое. Эх, жалко, никто его не видит!

Поверху — заржавленная колючая проволока, доски кое-где еле держатся: если ДэДэ обернется — можно попытаться быстро шмыгнуть во двор… ну, или что там, за забором? Какой-нибудь институт?

Гоша заглядывает в щель: поросший лопухом и борщевиком пустырь, в глубине — старый покосившийся дом.

В городе много старых домов. На окраине возвышаются многоэтажки, а в центре — в неправильном многоугольнике, ограниченном рекой с юга, а с трех других сторон скверами для прогулок, — все больше старые дома, четыре-пять этажей, построенные еще до Мая, до Проведения Границ. В некоторых домах расположились разные учреждения — институты, министерства, комиссии, но большинство — жилые. Иногда в одной квартире — несколько семей, плита не электрическая, а газовая, и даже горячей воды нет: приходится греть специальными колонками. То ли дело новые, кирпичные дома — девять, двенадцать этажей. В таких обычно живут успешные, знаменитые люди; в крайнем случае — высокие начальники, такие как Маринин папа. Ну, сейчас-то у Марины квартира в самом обычном доме, но она много раз рассказывала, что папе предлагали квартиру в центре. Вроде как Марина и уговорила его отказаться — оттуда ей бы пришлось ехать в школу на метро, да и вообще, всю жизнь прожила рядом с Левой и Гошей, зачем ей уезжать?

Гоша сворачивает за угол — и успевает увидеть, как ДэДэ скрывается в подъезде. Вот, значит, где он живет.

«Было бы здорово оборудовать за забором наблюдательный пункт, — думает Гоша. — А что? Доску оторвать — и готово! Тоже сложность! Вот пятнашки все время свой забор дырявят — а он, Гоша, разве хуже?»

Тем более что и дом, и пустырь кажутся совсем необитаемыми — значит, и не заметит никто.

Итак, Гоша, засунув руки в карманы, идет вдоль забора, делая вид, что просто смотрит по сторонам. Одна из досок чуть отстает — он подходит и небрежно пытается оторвать ее. Сначала ничего не выходит, но потом доска поддается и со звуком «кряк» падает на землю, открывая узкий лаз в заросший двор.

Оглянувшись, Гоша пролезает сквозь щель.

Гоша всегда гордился своим городом, его широкими проспектами, зелеными бульварами, красивыми домами новостроек, Дворцом Звездочек и серебряными звездами на высоких башнях. Маленьким он часто думал: вот же мне повезло, родиться именно в наше время, через шестьдесят без малого лет после Проведения Границ, через тридцать лет после Победы. Он пытался представить себе жизнь, какой она была раньше, когда всем богатством владели мертвые, а живые были у них рабами, пытался представить свою жизнь в том, старом городе, какой он видел только в кино, — и каждый раз у него ничего не получалось. Потому что невозможно было представить себе родной город без высотных домов, гудящих машин, разноцветных светофоров…

И вот сейчас, в пустынном дворе, Гоше кажется, будто он провалился в дыру во времени: заросли борщевика, чахлые кусты, пожухшая осенняя трава — и молчаливый, мрачный дом с заколоченными окнами.

Гоша думает: за шестьдесят лет здесь ничего не изменилось. Все те же кусты, та же трава, тот же дом. Это место огородили забором, натянули колючую проволоку — и время застыло здесь, перестало двигаться.

Словно в Заграничье.

«Мертвый дом», — думает Гоша.

Почему-то он сразу понимает: это мертвый дом, дом, где должны водиться привидения.

Выходит, не всегда мертвые вещи красивые и модные.

Ручеек пота стекает по спине. Дом смотрит на Гошу сквозь заколоченные окна, словно через прикрытые веки.

Почему-то Гоша вспоминает, как прощался утром с мамой, — и какая-то неясная тревога поднимается у него в груди. Он разворачивается и прижимается к щели забора — как он мог забыть, это же наблюдательный пункт!

В самом деле — дверь ДэДэ видна как на ладони.

Осталось понять, как долго Гоша собирается тут сидеть. И что, собственно, собрался увидеть.

В этот момент он слышит голоса.

— А мне дядя рассказывал еще один мертвый фильм, про убийцу… он заманивал к себе в дом девушек и убивал их. А все спихивал на свою мертвую мать.

Ломающийся мальчишечий голос. Ему отвечает другой, взрослее, басовитей:

— А сам убийца — мертвый?

— Нет, конечно, — отвечает первый мальчишка, — это же мертвый фильм. В мертвых фильмах всегда убийцы живые, а мертвые — хорошие.

— То есть мама была хорошая?

— Ну да, наверное. Он ее в подвале держал, а потом она выбралась и набросилась на него…

— А твой дядя может этот фильм достать?

Это — третий голос. Девчоночий, девичий. Гоша уже где-то слышал его — он плотнее прижимается к щели и скашивает глаза, чтобы разглядеть собеседников.

— Нет, — говорит мальчишка, — он сам его у кого-то дома смотрел… ну, ты же знаешь, как это бывает? Кто-то достал кассету, все ночью собрались, смотрели… детей туда не берут.

— Боятся, что мы проболтаемся, — с презрением говорит тот, кто постарше.

— Мы-то никогда не проболтаемся, — говорит девушка, — мы же — смертники, мы умеем держать слово.

Смертники! Ну конечно — они же тоже должны любить мертвое кино.

Тут уж Гоша узнал голос — конечно же, это Леля, девочка из Дворца Звездочек.

Гоше становится как-то не по себе. Нет, не то чтобы он напуган — он, конечно, не из пугливых, еще не хватало! Но все-таки — про смертников разное говорят. А вдруг они пойдут сюда, во двор, увидят его, догадаются, что он подслушивал? Кому это понравится?

Заброшенный дом, пустырь. Кругом — никого.

Да, смертники — это не пятнашки. Взрослые, решительные.

Бежать некуда.

Гоша, стараясь не шуметь, оглядывается на дом. Может, спрятаться там?

На секунду Гоша представляет — вот он пересекает двор, отдирает доски, пролезает в окно. Полумрак, запах старого мертвого дерева…

Гоше кажется: дом подмигивает ему — ну, давай же, чего ждешь?

Гоша, конечно, не из пугливых — но почему-то он стоит, не в силах пошевелиться. Стоит, прижавшись к забору: за его спиной — пустой двор, заколоченный дом. Перед лицом — шершавые доски, узкая щелка.

Он видит: трое смертников пересекают улицу. Черные кожаные куртки, высокие ботинки. В желтоватом свете фонарей поблескивают зигзагообразные молнии и расколотые серебряные сердца.

Двое мальчишек и Леля. Тот, кто повыше, обнимает Лелю за плечи — и Гоше почему-то неприятно на это смотреть, хотя он и рад, что смертники уходят.

Они не спеша идут по тротуару — и расступаются, давая дорогу молодой девушке в красной куртке. Открыв дверь, она входит в дом — в тот самый подъезд, где полчаса назад скрылся ДэДэ.

Высокая такая девушка. В красной мертвой куртке и мертвых сапогах до колена. Лицо наполовину закрыто шарфом, но Гоша сразу узнает ее.

Зинаида Сергеевна, Зиночка.

— Ух ты! — говорит он тихо.

Интермедия

У самого моря

На картинке — мальчик лет тринадцати, с мужественным и смышленым лицом. В руке у него — шестизарядный «смит», глаза смело и открыто смотрят прямо на зрителя. Чуть по диагонали вверху размашисто выведено «Неуловимый» — словно впопыхах кто-то обмакнул кисть в краску и подписал. Эх, жалко, открытки только черно-белые остались!

Илья пишет на обороте:

«Дорогой Георгий! Привет тебе с берегов Черного моря. Рад был твоему письму, все не было времени ответить. Последние два месяца занят на съемках фильма „Сын подпольщика“. Это будет настоящий отпад! В главных ролях — я и Гуля Орлова. Ты наверняка видел ее в „Третьем выстреле“, она там играла дочь комдива Кротова».

Да, Гуля Орлова… Как все-таки хороша она была во время вчерашнего эпизода: белое платье с воланами, невысокие каблуки, зонтик от солнца. Светлые волосы перехвачены лентой, чуть вздернутый носик, едва заметные веснушки, бледная, почти прозрачная кожа.

Настоящая мертвая девочка.

На самом деле Гуля играет живую девочку, подпольщицу, которая за несколько лет до Проведения Границ должна втереться в доверие к полиции мертвых, чтобы спасти друзей, ждущих казни в тюрьме. Илья служит связным между ней и другими подпольщиками, изображая чистильщика ботинок. По фильму они — близкие друзья, но в жизни Гуля воротит нос.

«Подумаешь, кинозвезда! — думает Илья. — В „Третьем выстреле“ у нее даже не главная роль, то ли дело — мой Яшка из „Неуловимого“! Достаточно выйти на набережную — мальчишки начинают кричать: „Эй, пацан, покажи класс!“ А дочь комдива — да кто ее помнит!

Вот Машка Дементьева не была такой задавакой. Мы даже целовались с ней, когда все отмечали окончание съемок и нам дали выпить вина. Помню, сам Артур Макаров сказал: „Такую роль сыграл — значит, взрослый совсем! Как у вас на юге говорят: немного вина — никогда не врэдна!“».

Целоваться Илье понравилось. Он даже решил, что если актеры играют вместе — то и дружат, и целуются. Вот и раскатал губу.

Но фиг-то! Чуть камеру выключат — Гуля и знать его не хочет.

«А может, она на самом деле в меня влюбилась? — думает Илья. — А нос воротит, потому что стесняется? Нет, вряд ли. А может, наоборот: я для нее недостаточно взрослый? Гуля, конечно, только на полгода старше — но посмотреть: настоящая девушка, лет семнадцать можно дать, даже восемнадцать. Ей, небось, интересно со студентами, зачем ей девятиклассник?

Хотя при чем тут возраст? Главное — красота».

Илья встает напротив гостиничного зеркала, делает мужественное лицо и напрягает бицепсы. На нем — сатиновые трусы и майка без рукавов, как у спортсмена. Илья стискивает кулаки и становится в боевую стойку.

Эх, здорово!

Вот так бы сфотографироваться — выйдет еще лучше, чем на старой открытке для брата Гоши.

Ну ничего — вот выйдет «Сын подпольщика», появятся и новые афиши, и новые открытки. Смонтируют фильм, покажут съемочной группе, Гуля увидит — и поймет, кто тут настоящая звезда!

Жалко, у них не будет в фильме любовной сцены. Илья на той неделе спросил Городецкого, режиссера: почему бы не добавить в сценарий лирическую линию? — а тот ответил, мол, это фильм для детей, там всякие шуры-муры ни к чему.

Вам обоим по фильму, сказал, четырнадцати нет, какие еще поцелуи?

Илья хотел возразить, что действие-то происходит до Проведения Границ, а тогда все было по-другому, но не стал. Кто ж на самом деле знает, что там было, до Проведения?

Конечно, в начале фильма им долго объясняли, какой была жизнь раньше. Велели читать воспоминания старых подпольщиков и пограничников, чтобы они лучше вошли в роль. Но Илья считает: ерунда все эти воспоминания — и так все понятно.

До Проведения Границ мертвые были за главных. Жили в лучших домах, ездили на машинах, путешествовали. Живые им только прислуживали. А если, скажем, ты был мальчик из мертвой семьи, то любая живая девочка тебе и отказать не могла. Если ты ее, скажем, поцеловать хочешь. Потому что понимала — кто здесь главный.

Хорошо было быть мертвым. И главное, живые не рыпались даже. Понимали: со временем сами мертвыми станут, тогда и отыграются. Да и слугой у мертвых тоже клево быть: мертвые ведь могли слуг с собой в путешествие брать. Границы-то тогда не было, отправляйся куда хочешь, не то что сейчас. Много где можно было побывать.

Скажем, клево было бы попасть туда, где древние мертвые живут. Там, небось, до сих пор все полуголые ходят, и мужчины, и женщины. Вот бы посмотреть!

Говорят, мертвые так кино и снимают: хотят про пиратов — едут в область, где мертвые пираты, хотят про мушкетеров — тоже пожалуйста. Ни декораций не надо, ни массовки — не то что у нас.

Вот для «Сына подпольщика» в Приморске целую улицу в старом городе огородили, убрали с фасадов звезды, повесили старые вывески на мертвых языках. Типа как будто до Проведения так все и выглядело. Привезут старую мертвую машину, поставят у тротуара, будто она только что подъехала, Гуля оттуда выходит, поднимается по лестнице, платье вокруг ног плещет, каблуки по ступенькам цокают, помреж кричит «снято!». А потом машину к другому подъезду отбуксируют, ручки на дверь другие привинтят, фонари заменят — и теперь это авто начальника полиции. Никита Сергеевич в белом мундире выходит, сабля на боку болтается, завитые усы как две антенны, плюхается на заднее сиденье, говорит шоферу «поехали!» — и опять «снято!».

Илья знает: потом машину поставят в павильоне на платформу, будут трясти, будто она едет, а улицу сзади при монтаже наложат. Называется — комбинированные съемки. В фильмах про об-гру так делают, когда герои через пропасть перепрыгивают или по стенам бегают.

Как Илья смеялся прошлой зимой, когда понял, что Гоша верит, что все эти прыжки — настоящие. Зрители вообще такие доверчивые. Илье даже непонятно, зачем так стараться, чтобы в фильме было все «как на самом деле». Все равно почти никого не осталось, кто бы помнил, как оно было, до Проведения Границ.

В Приморске специально разыскали одну старушку, совсем седая, древняя, на две палки опирается, ходит с трудом. Посмотрела на их съемочную площадку, скривилась: мол, все не так было. Никто бы чистильщика обуви и близко не пустил к зданию полиции. И вообще — чистильщики вовсе не обязательно были живые, мертвых тоже хватало. Откуда вы вообще взяли, что все мертвые были богатые, а живые — бедные? По-разному бывало, да и вообще — тогда никто и не различал толком, мертвые или живые, это все потом началось, после этого вашего Проведения. А потом вдруг сказала:

— Да вообще — никакой разницы нет, до Проведения или после. У кого власть — тот и прав, а простые люди как жили, так и живут.

После этого ассистент режиссера сразу начал свое пойдемте, бабушка, поздно уже, и они подевались куда-то.

Илью никто, конечно, не спрашивал, а то бы он объяснил, что ведь это — кино. Тут главное, чтобы сюжет интересный был, да еще драки и девушки красивые. А что на самом деле было — да кому какая разница? Ему даже обидно, что в сценарии нет ни одного зомби, — Городецкий на его вопрос так и сказал: «Так ведь зомби только после Проведения появились!» Будто Илья сам не знает! Но просто фильмы с зомби — самые здоровские! Как он в «Неуловимом» один целый отряд зомби положил! Самый его любимый эпизод — хотя ребятам, конечно, больше нравится про «эй, пацан, покажи класс!». Но про зомби — все равно кайфовей.

Илья возвращается к столу и дописывает открытку:

«Погода здесь отличная, купаемся почти каждый день. Девчонки здешние мне проходу не дают, но я уже привык. Впрочем, то ли еще будет, когда наш фильм выйдет на экраны! Ты готовься: я тебя на премьеру позову, как к вам приеду. Маме и папе от меня привет.

Твой двоюродный брат Илья.

P.S. А ты знаешь, что на каком-то мертвом языке „двоюродный брат“ будет „кузен“. Прикольно, да?»

8

Люси уже старая, уже не хочет бегать за катушкой, прыгать за бантиком. Она лежит на диване, рядом сидит Марина, чешет черно-белую меховую спинку, теребит за ушами. Кошка урчит от удовольствия.

На ковре устроились Лева с Гошей, взволнованные, возбужденные.

— Ну и что? — говорит Марина. — И что тут такого таинственного?

— Ну как, ты что, не понимаешь? — говорит Лева.

— У них какая-то тайна! — говорит Гоша. — Она же специально к ДэДэ шла! Полчаса подождала, чтобы никто не видел, — и к нему!

Марина фыркает. Тоже мне тайна! У них — свидание, любому понятно. Но только не мальчишкам, конечно. Им подавай тайны, секреты, клады. Детский сад, штаны на лямках.

— Про дом еще расскажи, — говорит Лева.

— Ну что ей рассказывать, — отмахивается Гоша, — она же все равно слушать не хочет.

Марина прекращает гладить Люси, берет на руки и зарывается носом в мех. Кошка недовольно мявкает, но не вырывается — привыкла. Люси — почти ровесница Марины, на год младше. Марина сколько себя помнит — все с ней играла. Говорят, двенадцать лет для кошки — это как семьдесят с лишним для человека. Интересно, было ли когда-нибудь время, когда Люси и Марина были ровесниками? Наверное, тогда, когда Марина еще не умела ходить и только ползала, — Люси была, конечно, быстрей, но по крайней мере они видели мир примерно с одной и той же высоты.

А теперь Люси старая, совсем, совсем старая киска. Марине не хочется об этом думать, и она глубже утыкается носом в теплый мех и оттуда, из глубины кошачьего живота, говорит:

— Ладно, рассказывайте, чего там за дом.

— Смотри, — начинает Гоша, — пустой дом. Внутри давным-давно никого не было. Вокруг — пустырь. Зарос всякими сорняками — и больше ничего. Ни бумажек, ни битых бутылок — ничего. Вокруг — забор, поверху — колючая проволока. Что это значит?

— Что это — дом с привидениями? — спрашивает Марина.

— Я считаю, что да, — отвечает Лева.

И Гоша солидно кивает, да, он тоже так считает.

Люси наконец-то выворачивается из Марининых рук и поспешно, но не теряя собственного достоинства, залезает под кресло в дальнем углу комнаты.

— Значит, — говорит Марина, — вместо того чтобы выслеживать Вадика, вы следите за ДэДэ и разыскиваете дома с привидениями, так? Ладно, Лева, он уже свое получил, а ты, Гоша, вместе со мной клялся с пятнашками посчитаться — было дело?

— Было, — соглашается Гоша. — Но что я-то? Мне только скажите, где Вадик, — я ему хрюсло сразу начищу и все. Даже без всякого об-гру справлюсь.

— Он ныкается сейчас, — говорит Марина, — из-за забора почти не показывается. Я думаю, он знает, что мы на него зуб точим.

— Рыльце в пушку, — говорит Гоша.

— Постой, постой, — говорит Лева, — что значит «рыльце в пушку»? Он что, что-то необычное сделал? Да пятнашки всю жизнь только так себя и вели — чего ж теперь ему ныкаться? Почему, когда Шурку обидели, они не ныкались, а сейчас — затаились?

— Нас испугались, — говорит Гоша.

— Я понял, — кивает Лева, — они испугались тебя с Мариной. Но откуда они узнали, что надо вас бояться? Вы что, сообщили им об этом?

— Нет, — говорит Марина, — им я ничего не сообщала. Я только девчонкам в классе сказала, что всё, у меня с пятнашками война, и если кто хочет — милости просим присоединяться.

— Объявила мобилизацию, — усмехается Гоша.

— Девчонкам, говоришь, сказала? — переспрашивает Лева. — А Оля при этом была?

— По-моему, да, — кивает Марина, — но она же трусиха, она драться не пойдет, толку-то с нее!

— Нам-то с нее толку нет, — объясняет Лева, — а Вадику — еще как есть! Вспомните: кто рассказал всему классу, что Нику в «пятнашке» дразнили Кикой?

— Ну Оля, — отвечает Гоша, — а что?

— Ты хочешь сказать… — начинает Марина.

— Да, Оля дружит с пятнашками. Они ей рассказывают про Нику, а она им — про наши планы.

— Ух ты! — говорит Гоша.

— Вот черт, — говорит Марина, — знать бы раньше…

— Предательница, — говорит Гоша и спрашивает: — Может, ей хрюсло начистить? Только это, Марин, тебе придется. Я с девочками не дерусь… ну, с такими, как Оля, — запнувшись, добавляет он.

Марина поджимает под себя ноги и берет в рот каштановую прядку. Лицо у нее становится сосредоточенное и задумчивое.

— Да, теперь все понятно, — говорит Лева, — и про родителей Ники тоже Оле пятнашки рассказали. Она думает — это я проболтался, но теперь-то все ясно. Объясню ей завтра, все у нас нормально будет. Ну, Оля-гадина, держись у меня!

— А у нее правда родители мертвые? — спрашивает Гоша. — Или Оля врет?

— Правда, — говорит Лева. — Ника мне сама говорила. Погибли в аварии.

— Да-а-а, — тянет Гоша, — представляешь себе: были родные мама и папа, а стали — мертвые. Ну, я знаю, что рано или поздно все умрут, но почему-то про своих я уверен: они после смерти все равно будут за нас.

— Я про своих тоже, — говорит Лева, — мои-то уж наверняка. Всю жизнь в школе работают, не вещисты, не смертники… они и после смерти должны как этот… Ард Алурин.

— Я думаю, — говорит Гоша, — хороших мертвых вообще должно быть много, гораздо больше, чем нам в школе говорят. Вот иногда у нас в кино мертвые фильмы показывают: там же всегда есть те, кто за нас, за живых. Ну или просто хорошие люди. Я думаю, плохими мертвыми становятся только плохие люди.

— Нет, — возражает Лева, — это не так. Разве дочка Алурина была плохая? Да сколько я историй читал, в которых хорошие люди становились зомби или там упырями? Да и вообще — если бы все хорошие живые превращались в хороших мертвых, то зачем мертвым их убивать? А они потому и убивают, что это — что-то вроде перевербовки.

— Ты, Лева, конечно, умный, — с неожиданной злостью говорит Гоша, — а ты скажи: если мертвые все сплошь такие плохие — то почему мертвые вещи такие хорошие? Одежда клевая. Магнитофоны или там телевизоры — лучше наших. Машины, говорят, вообще офигенные. И еще эти, компутеры…

— А это разные вещи, — отвечает Лева, — это не надо путать. Это и есть вещизм, путать вещи и, как это мама называет, этику. То есть хорошие вещи могут делать плохие люди. И наоборот.

Все это время Марина почти не слушает ребят. Вдруг она повторяет за Гошей:

— Плохие люди могут делать хорошие вещи. Это точно, — потом выплевывает прядку и улыбается. — Пойдемте пить чай, дядя Коля достал папе коробку мертвых конфет. Вку-у-усные!

Марина поднимается и идет на кухню. Ей нравится изображать хозяйку, она вообще любит свою квартиру — опрятную, ухоженную, уютную.

9

Когда Нике было восемь лет, родители поехали с ней в зимний дом отдыха. Целую неделю они прожили втроем, в маленьком домике, затерянном среди огромного снежного парка. Нике запомнился дом с колоннами — старый, построенный еще до Проведения Границ, со множеством коридоров и комнат. В большом зале была столовая, четыре раза в день сюда приходили отдыхающие — завтрак, обед, полдник, ужин. Утром на каждом столе лежало меню — и можно было выбрать себе еду на завтра. Еще в доме с колоннами была игровая комната, куда родители несколько раз отдавали Нику на пару часов. Какие там были игрушки, Ника сейчас не может вспомнить — но тогда они ей очень нравились, она даже сама просилась. Ну и дура была! Лучше бы лишних пару часов провела с мамой и папой!

Больше всего Нике запомнились покрытые снегом деревья, мелькающие с обеих сторон дорожки. Она сидит на санках, папа тянет их за собой, словно лошадь на картинке, бежит все быстрее, быстрее, Ника смеется, снег летит в лицо, деревья мелькают, санки едут так быстро, папина спина так близко, что кажется — Ника вот-вот и догонит папу, но нет — папа все время на шаг впереди, недосягаемый, быстрый, живой. Санки летят, папа бежит все быстрее, и кажется — это будет длиться вечно.

Поэтому теперь Ника не любит зиму. Скрип снега каждый раз напоминает ей о старом доме отдыха. Сколько лет назад это было? Четыре? Пять?

Ника крепче сжимает ручку портфеля и входит на школьный двор — и в тот же момент пущенный кем-то снежок попадает ей прямо в лицо. Не обращай внимания, говорит она себе и продолжает идти. Еще два снежка попадают в нее, прежде чем она скрывается за школьной дверью.

В раздевалке ее поджидает Оля.

— Я правильно помню, — медовым голосом начинает она, — ты говорила, что твои родители вовсе не перебежчики?

— Да, — отвечает Ника. Она всегда отвечает на вопросы правду, без разницы — для чего ее спрашивают. Наверное, ответив «да», Ника подставилась — и теперь она ждет следующего хода.

Оля никогда не разыгрывает слишком длинных комбинаций. Все ее оскорбления примитивны и просты — но почти каждый раз слезы закипают у Ники в глазах, закипают, но не проливаются.

— Если не перебежчики, то, значит, невозвращенцы, — гордо заявляет Оля, и свита хихикает за ее спиной.

«Ну, это просто глупость, — с неожиданным облегчением думает Ника. — Невозвращенцы — это живые, которые посещают Заграничье по делам, а потом остаются там, не возвращаются назад. Ее родители никогда в Заграничье не были — до тех пор, пока не погибли».

— Ты бы, Оля, не говорила слов, значение которых не понимаешь, — вдруг слышит Ника голос Марины, — и вообще, что пристала к Нике? Шла бы ты… своими делами заниматься!

Ника оборачивается: Марина, улыбаясь, стоит рядом с ней. Высокая, стройная, каштановые волосы сбегают на плечи, на плече — красивая мертвая сумка. Всем своим видом Марина показывает: это моя подруга, не трогайте ее! Оля, пожав плечами, удаляется.

— Надоела она тебе? — спрашивает Марина.

— Ну, в прошлой школе были и похуже, — отвечает Ника.

Сегодня было пять уроков. Рыба бубнила что-то про щелочные металлы, то и дело сбиваясь на стратегические свойства серебра и обличение девушек, которые носят сережки и прочие украшения. На литературе Павел Владимирович, задумчиво глядя в окно, рассказывал, как по-разному можно описать зиму, и какой бывает зима у разных писателей. На уроке мертвого языка проходили времена глаголов. На географии Марину опять вызвали к доске и опять влепили тройку.

— Он же тебя каждый урок спрашивает, — сказала Ника, — почему ты не подготовишься?

— Ну, если я подготовлюсь, — ответила Марина, — он же будет считать, что победил. Я лучше во второй четверти тройку получу.

Последний урок — математика. Зиночка задала самостоятельную работу — Лева, как всегда, сдает свой листок первым, следом за ним — Ника, потом — Марина.

— Ты знаешь, — шепчет она соседке, — у Зиночки — роман с географом.

— Не может быть, — ужасается Ника, — он же мерзкий.

— Я тоже так считаю, — кивает Марина, — но я точно знаю. Настоящий роман.

Весь день Ника недоумевает: что случилось? Почему Марина, еще вчера смотревшая мимо, разговаривает, шутит, защищает от Оли и ее прихвостней? Может, раньше Марина к Нике присматривалась, а теперь разобралась, решила дружить? Неужели и у Ники впервые за полтора года будет настоящая подруга?

Было бы здорово, конечно.

После уроков девочки вместе выходят во двор. До начала декабря еще несколько дней, а весь двор уже засыпан снегом, только узкая тропка вьется между сугробами. Ника опять невольно вспоминает дом отдыха, мамино раскрасневшееся лицо, дом с колоннами, заснеженные деревья.

— Ты была когда-нибудь в гаражах? — спрашивает Марина.

— Нет, — отвечает Ника, — а что это?

— Клевое место. Пойдем, покажу. Подожди только минутку, я должна маме позвонить.

«Минутка» превращается в четверть часа — сначала не могут найти монетку, потом у Марининой мамы занято, потом автомат обрывает соединение на полуслове. Когда Марина заканчивает разговор, в раздевалке уже никого нет, кроме Ники.

Вместо того чтобы тропинкой идти к воротам, девочки обходят школу, и Марина показывает Нике лаз в бетонном заборчике, где прошлой весной обвалилась одна секция. По колено увязая в снегу, Ника идет за ней следом.

Снег набивается в ботинки, мокро, но еще не холодно. Маринина спина впереди то удаляется, то снова приближается. Нике интересно, она не знает, куда они идут, но ей кажется — вот оно, нормальное приключение, как и должно быть в школе у любой нормальной девочки. Две подруги после уроков идут куда-то через сугробы.

Хорошо.

Наконец они выходят на ровную дорожку. Марина, притоптывая, стряхивает снег с сапожек. Ника пробует сделать так же — нет, снег плотно облепил ботинки, не стряхнешь.

— Гаражи, — говорит Марина, — это что-то вроде лабиринта. Там можно даже заблудиться с непривычки — так что держись за мной и не теряйся.

Ника кивает. Надо же — лабиринт. Как интересно!

Они подходят к гаражам — скопищу низкорослых железных домиков, кое-как построенных за последние десять лет на пустыре местными автовладельцами. Это было дикое, стихийное строительство — и потому, в отличие от нормальных гаражей, здесь не было ни порядка, ни структуры. Занесенная снегом дорожка петляет между покосившихся ржавых стен. Марина идет быстро, то и дело сворачивая то налево, то направо, и Ника думает, что в самом деле вряд ли сможет одна найти дорогу назад.

Наконец, протиснувшись в узкий лаз, девочки оказываются на небольшой утоптанной площадке, с четырех сторон окруженной довольно высокими гаражами.

— Мы называем это «внутренний дворик», — говорит Марина, — как в замке.

— Клево, — соглашается Ника и, запрокинув голову, смотрит вверх. Небо сегодня голубое-голубое, без единого облачка. Только белая мушка самолета медленно ползет в синеве, оставляя за собой расходящийся реактивный след.

Пока Ника стоит задрав голову, Марина быстро отступает куда-то вбок, бесшумно открывает низенькую дверь и скрывается за ней. Мгновение — и Ника одна во внутреннем дворике.

— Марина? — говорит она. — Ты где?

Голос звучит неуверенно: Ника догадывается, что ответа не будет.

— Марина! — еще раз зовет Ника.

«Конечно, — догадывается она, — это еще одна шутка. Еще одно издевательство. Усыпить бдительность, втереться в доверие — а потом завести в лабиринт и бросить здесь одну. То-то Марина с Олей сейчас смеются над ней!»

На этот раз Ника плачет. Ее никто не видит — и поэтому она может не сдерживать слез. Предательство Левы, Олины насмешки, теперь — предательство Марины. Что еще, что дальше?

Ника всхлипывает, вытирает слезы. Как бы поступила на ее месте Аннабель? Ну, по крайней мере не хныкала бы.

«Ничего, — говорит себе Ника, — как-нибудь выберусь. Есть надежный метод, как выбраться из лабиринта, — главное, все время поворачивать в одну и ту же сторону, скажем, направо. Долго, но зато наверняка. Не такие уж они большие, эти гаражи. Мы и шли-то всего минут десять — за полчаса точно выберусь».

Ника протискивается в узкий лаз — и в этот момент слышит топот ног. Кто-то бежит навстречу. Инстинктивно она пятится, опять продирается между заржавленных стен и возвращается во «внутренний двор».

Шум и голоса все слышней. Наверное, Оля с подружками. «Ничего страшного, — думает Ника, — по крайней мере будет понятно, как отсюда выбираться», — и в этот момент в лаз протискивается Вадик, за ним следом еще пятеро пятнашек, бывших Никиных одноклассников.

Веселые, раскрасневшиеся от бега, они, похохатывая, окружают Нику.

— Ну, Кика, вот мы и снова встретились! — говорит Вадик.

Ника понимает: сейчас случится что-то страшное. Изгаженная сменка, утопленный портфель, даже испорченная юбка — все кажется теперь детскими шалостями, подготовкой к чему-то унизительному, мучительному, мерзкому. Она отступает на шаг и сжимает кулаки.

Вадик приближается, посмеиваясь и перекатывая в руках снежок. Но вдруг улыбка исчезает, сменяется изумлением, потом — испугом. Внезапно со всех сторон раздаются крики — крики торжества, ярости, боли и страха. Кто-то прыгает Нике за спину, хватает за плечи и тащит прочь.

10

Подробностей своего плана Марина не рассказала никому. Гоша знал, что ему нужно собрать побольше верных ребят, привести на крыши гаражей, расставить по периметру внутреннего дворика и — на всякий случай — вдоль подходов к нему. Все должны были запастись метательными снарядами и ждать, пока Вадик и прочие пятнашки попадутся в ловушку.

— Как ты их туда загонишь? — спросил Гоша.

— Не волнуйся, — ответила Марина, — это уже мое дело. Ты, главное, тихонько все сделай, чтобы Оля не пронюхала.

Все утро Гоша собирал свою армию. Семеро мальчишек из их класса, пятеро — из «б» и четверо — из «а». В последний момент к ним присоединились двое шестиклассников, узнавших об операции от старших братьев.

К гаражам подходили с задней стороны, на крыши залезали, подсаживая друг друга. Лева догадался сложить всю сменную обувь в несколько мешков, а остальные наполнить ледышками и снежками — и так передавать боеприпасы на крышу. Через пятнадцать минут отряд был готов встретить неприятеля: семнадцать бойцов, и у каждого — боекомплект на десять-пятнадцать выстрелов.

Лежа на краю крыши, Гоша видит, как приближаются Марина и Ника. Марина широкими шагами идет впереди, Ника за ней едва поспевает. Вот они скрываются в лабиринте гаражей.

Стараясь не шуметь, Гоша по крышам пробирается к «внутреннему дворику», потом заглядывает внутрь: что за черт, Марины нигде нет! Ника растерянно стоит посреди вытоптанной площадки, испуганно озираясь по сторонам.

— Левка, — шепчет Гоша, — ты не знаешь, куда Марина делась?

— Нет, не знаю, — отвечает Лева, — ты же велел мне не высовываться. Я вот лежу и жду команды.

— Что за фигня, — бурчит Гоша, — куда она запропастилась?

Вадик и его пятнашки как раз подходят к гаражам. Бойцы выбирают снаряды для первого броска.

— Без сигнала не стрелять, — шепчет Гоша, чувствуя себя настоящим командиром, этаким Ардом Алуриным с его верными семнадцатью бойцами. Шепотом он отдает приказы: — Не высовываться! Ждать команды! Всем лежать тихо! Тихо, я говорю! Кто это там грохочет? Сказано же было — лежать!

В самом деле — по крышам прямо к ним несется еще один человек.

— Привет, вот и я, — говорит Марина.

— Как ты сюда попала? — спрашивает Гоша.

— Через заднюю дверь гаража, — объясняет девочка, — это гараж Николая Ивановича, папиного знакомого. Я взяла у него ключи, сказала: не хочу лыжи в школе оставлять, у него спрячу. Он зимой все равно машиной не пользуется — ну, я вчера заранее дверь открыла, а когда Ника отвернулась — пролезла туда, через переднюю дверь вышла… и вот я здесь!

— Ты — здесь, а Ника — там? — почти кричит Лева. — Они же сейчас прибьют ее!

— Не прибьют, — отвечает Гоша и шепотом командует: — Открываем огонь на счет «три». Прикрывайте меня и не попадите в девочку!

Гоша встает и с разбега — раз, два, три! — прыгает прямо во «внутренний дворик». В тот же миг град ледышек и снежков обрушивается на пятнашек.

Гоша хватает Нику за плечи, прикрывая от метательных снарядов, летящих со всех сторон. Девочка брыкается, но Гоше удается затащить ее в дальний угол. Пытаясь выбраться из ловушки, пятнашки бегут к выходу, но, отталкивая друг друга от узкого прохода, еще плотнее сбиваются в кучу — отличную мишень для обстрела!

У выхода из лабиринта разгромленный отряд Вадика поджидает Марина и Лева.

— Ну что, Вадик, — кричит Марина, — ты все понял? Ты хорошо запомнил моих друзей, правда? Их самих, их младших братьев и сестер, домашних животных, если они у них есть, всех-всех-всех? Я тебя спрашиваю, Вадик: ты хорошенько запомнил?

На Вадика жалко смотреть: куртка разорвана, губа разбита, под глазом наливается фиолетовым огромный синяк. Он кивает и бурчит себе под нос:

— Ничего, мы еще встретимся.

Нападающие торжествующе кричат, пятнашки орут от ужаса и боли, Гоша тащит Нику в безопасный угол, девочка ничего не понимает. Все происходит слишком стремительно, слишком быстро, словно она не успевает за собственной жизнью, как когда-то — за папой, как сегодня — за Мариной.

Вжавшись в угол, Ника видит: ее недавние гонители сбились в кучу, словно стадо баранов, а неведомо откуда появившийся Гоша поднимает с земли ледышки и швыряет им вслед. Теперь она, кажется, понимает, что случилось: ее заманили в ловушку, а Гоша ее спас. От этой мысли Нике становится тепло и радостно, словно она вдруг попала в какую-то сказку, в книжку со счастливым концом, в добрый фильм о крепкой школьной дружбе.

— Спасибо, — говорит Ника.

— Чего? — переспрашивает Гоша.

— Спасибо тебе, — повторяет Ника, — ты же меня спас.

— Я? — удивляется Гоша. — Я тут ни при чем. Это Марина всё… — Тут он замирает на секунду и, смутившись, добавляет. — Ну неважно. Я потом расскажу.

Пятнашки уже покинули «внутренний дворик», оставив на утоптанном снегу несколько варежек и одну вязаную шапку.

— Пошли, — говорит Гоша, — разберемся, чего там происходит.

Ника снова протискивается через узкий лаз — не одна куртка порвалась здесь сегодня! — следом за Гошей возвращается лабиринтом. Она пытается вспомнить древний миф о лабиринте, герое, чудовище и дочери местного царя. Герой — это, конечно, Гоша. Она, наверное, дочь царя. А чудовище? Чудовище — это все остальные: ее бывшие одноклассники, Оля, ее подруги, Лева, Марина… Только она никудышная дочь царя — герою от нее никакой помощи.

Ника идет следом за Гошей и думает, что мифы ведь были придуманы еще до Проведения Границ и, значит, еще в те времена, когда Граница была прозрачной, мертвые могли свободно приходить к живым, а живые — к мертвым. Наверное, думает она, это была совсем другая жизнь. Наверное, тогда люди совсем иначе относились к смерти. Не как к вечной разлуке, а как к путешествию, что ли. Жил в одной стране, уехал в другую, захотел — вернулся, не захотел — остался, а твои друзья приезжают в гости к тебе.

Может быть, Проведение Границ — это вовсе не так здорово, как все говорят?

А как же тогда Великая война, зомби, ромерос, фульчи и упыри?

Она не успевает додумать эту мысль — Гоша выводит ее из лабиринта.

На утоптанной площадке перед гаражами теснятся ее одноклассники, старые и нынешние, стоят еще какие-то ребята. В метре от нее стоит Вадик, куртка разорвана, губа разбита, руки трясутся. «Сполна получил», — злорадно думает Ника — но в этот момент Гоша бежит к Вадику: «Это тебе за Леву!» — и с криком хэ! с разворота бьет его ногой.

Это очень красивый удар. Раньше такие удары Ника видела только в кино. У нее даже сердце замирает — и в этот момент ей совсем не важно, кого и зачем бьет Гоша. Нике просто нравится картинка — мальчик в прыжке, одна нога согнута, другая вытянута в сокрушительном ударе.

— Эй, пацан, покажи класс! — кричит кто-то.

Вадик падает. Гоша подбегает к нему и наносит еще несколько ударов.

— Так его, так! — неожиданно для себя кричит Ника и замечает удивленный взгляд Левы.

«Что этот предатель делает здесь?» — думает она и вдруг слышит позабытый знакомый голос:

— Что, Георгий, справился?

Ника оборачивается. Высокая девочка лет пятнадцати, почти девушка. Она одета в высокие ботинки, черные штаны и кожаную куртку с серебряными рисунками.

Ника сразу узнает ее: это Аннабель-смертница, знаменитая центровая девушка-боец. Когда-то Ника училась с ней в одной школе.

Сейчас Аннабель смотрит с презрением на Гошу:

— Приемчики показываешь, да? В уличной драке? Еще и дружков назвал полюбоваться! Или нет, не любоваться, а помочь — вдруг сам не справишься?

Ника оглядывается — все пятнашки уже разбежались. В самом деле: всё выглядит так, словно толпа набросилась на беззащитного Вадика, а Гоша избивает его, чтобы повеселить друзей.

— Леля, — говорит Гоша, — я все объясню!

— Дружкам своим объясняй, — отвечает Аннабель и, развернувшись, уходит, а Ника чувствует, что опять не успевает, потому что надо нагнать девушку и рассказать, как все было на самом деле, объяснить, что Гоша сегодня спас ее, что он здесь единственный, кто достоин восхищения.

11

— Мы за тебя отомстили, Шурка, — говорит Лева, — мы поймали их всех и избили. Самого главного Гоша вообще так отметелил — ты не представляешь! Я тебе говорил, что я с ним дрался две недели назад? Нет? Ну, я хотел один на один, а они навалились всей кодлой, ну и, конечно, справились. Я к Гоше тогда пошел, умыться там, привести себя в порядок. И мы поклялись, мы с Гошей и Марина, что отомстим пятнашкам — и за тебя, и за меня, и за других ребят. Да, другие ребята тоже были, не только из нашей школы, вообще — они же над всеми издеваются, Вадим с дружками.

У нас девочка в классе есть, Ника зовут, я тебе говорил, наверное. У нее еще рыбки дома в аквариуме. Так вот, она раньше в «пятнашке» училась, и тот же парень, что со мной дрался, издевался там над ней. Его Вадик зовут, тот самый, как ты и рассказывала. А у нас в классе есть девчонка, Оля Ступина, страшно противная, и она с этим Вадиком знакома, оказывается. У их родителей дачи рядом, или что-то в этом роде. И все, что мы придумывали, чтобы пятнашек наказать, она ему передавала.

Так Марина вот что сделала: она сказала Оле, что хочет разыграть Нику, отвести ее, ну, в одно место. Тебе не нужно знать какое, а то еще сама туда пойдешь, а мне от папы влетит. Короче, в одно место. Отвести туда Нику и там бросить. Типа вроде как шутка. А на самом деле Марина это придумала, чтобы Оля пятнашкам рассказала и они все туда прибежали. А мы там устроили засаду и вломили им! Мы их сначала обстреляли ледышками, а потом еще Гоша этому Вадику добавил.

Короче, клево получилось! Марина здорово придумала.

Тут только одно нехорошо вышло — с этой девочкой, Никой. Марина же ей не сказала, что собирается делать. Почему? Ну, может, боялась, что Ника не согласится. И когда Ника оказалась одна, в этом месте, она страшно испугалась. Даже заплакала, представляешь?

И когда все уже кончилось, Гоша пришел к Марине и говорит: «Марина, это неправильно, как ты поступила с Никой. Ты сказала, что это такой план „плохие люди могут делать хорошие вещи“ — в смысле Оля сделала хорошую вещь, завлекла пятнашек в засаду, — а получилось наоборот: „хорошие люди могут делать плохие вещи“». Это Гоша Марине сказал про хороших людей. В том смысле, что мы все, хорошие люди, сделали плохую вещь — бросили Нику одну, напуганную и беззащитную. «И я считаю, — сказал Гоша, — ты должна перед Никой извиниться».

Ты представляешь: Марина — и извиниться? Она ни перед кем не извиняется, ни перед учителями, ни перед родителями. Нет, я не говорю, что это правильно, я просто рассказываю. Марина ни перед кем не извиняется, а Гоша говорит: «Ты должна перед Никой извиниться». Ника у нас только с этого года учится, а Марину вся школа уважает — и тут ей извиняться, представляешь?

Гоша — молодец, я считаю. Ну, я тоже чувствовал: что-то не так в этой истории, и Нику мне тоже было жалко — но мне так понравилось, как Марина все придумала, чтобы нам пятнашкам показать что к чему, — короче, я и забыл про все. А Гоша — он не такой, он все-таки очень справедливый и очень смелый. Я думаю, это потому, что он сильный и спортом занимается. Тебе тоже надо в секцию какую-нибудь пойти, кстати. Ты скажи маме, куда ты хочешь, она тебя во Дворец Звездочек устроит. Там, говорят, клево, тебе понравится.

Я как считаю? Я тоже считаю, Марина должна извиниться. И ты тоже так думаешь? Эх, Шурка, здорово все-таки, что нас у мамы с папой двое! Вот Марина, Гоша, Ника — у них ни братьев, ни сестер. У Гоши только этот, Илья, двоюродный брат, который в кино снимается. Он не здесь живет, я его и не видел ни разу.

Короче, я думаю, им всем должно быть очень одиноко. Мы вот ложимся вечером спать — и можем всегда поговорить друг с другом. А им с кем говорить? Ну, Маринка разве что с кошкой, а рыбки так и вовсе молчат. Это как если бы я с Миной разговаривал. Она же ничего не понимает — ну и кошка с рыбками тоже. Даже родители не всегда понимают, это потому, что они взрослые, да? Взрослые ведь многого не понимают. А ты вот меня понимаешь, я знаю. И я тебя понимаю, правда?

— Правда, — говорит из своей кровати Шурка, — ты понимаешь. Но я одного боюсь: когда потом станешь взрослым — ты же перестанешь меня понимать?

— Ну, — отвечает Лева, чуть задумавшись, — ты же потом тоже станешь взрослой. И мы снова будем понимать друг друга. Не такая уж большая у нас разница в возрасте, перерыв совсем небольшой будет.

Ника всегда считала: классный час — самый скучный урок. В лучшем случае расскажут про никому не нужные мероприятия, типа похода на Белое море с географом-коротышкой, в худшем — будут пересказывать последние новости из газет или обсуждать, кто нарушал на этой неделе дисциплину, и как он должен быть наказан.

Ника грызет ногти на левой руке, безучастно глядя в пустоту. Ей кажется: сегодня весь класс ее избегает. Только Гоша сказал «привет!» — и тут же отвернулся. Все остальные вообще мимо смотрят — даже Оля с подружками. Ну, насчет Оли можно, конечно, только порадоваться.

Ника оборачивается к окну: сплошная белая пелена падающего снега. Краем глаза она видит Марину — и замечает: сегодня соседка сидит в ее, Никиной, позе: руки скрещены, взгляд сосредоточен. Только Марина при этом еще и закусила прядку каштановых волос, а вот Ника до сих пор заплетает косички, даже если бы хотела — у нее бы так не получилось.

Павел Васильевич спрашивает, есть ли у кого-нибудь вопросы?

Марина поднимает руку.

— У тебя вопрос, Марина? — спрашивает учитель.

Павел Васильевич единственный из учителей не зовет Марину «Петрова» — как-то раз она сказала ему, что не любит свою фамилию, мол, слишком обычная. Вот он и запомнил.

— Нет, Павел Васильевич, — говорит Марина, — у меня, скорее, сообщение. Можно я выйду к доске?

— Да, пожалуйста.

Ника смотрит на Марину. Несмотря на вчерашнее предательство, Марина ей все-таки нравится. Наверное, Ника хочет быть на нее похожей. Сразу видно: Марина не из тех, кто не поспевает за собственной жизнью.

— Ребята, — начинает Марина, и Ника слышит, как тихонько хихикнула Оля. Марина тоже слышит и повторяет еще раз с нажимом: — Ребята, мне кажется, последнее время у нас в классе происходит что-то нехорошее.

Класс шумит. Даже те, кто до этого играли в «морской бой», отложив ручки, смотрят на Марину.

— Я не буду говорить о других, — продолжает она, — я скажу о себе. Вчера я совершила поступок, за который мне стыдно. Я хотела наказать подлость — и мне это удалось, — но при этом я сама совершила подлость. Да, я предала человека, который мне доверился. Многие из вас знают, что я имею в виду. Некоторые присутствовали при этом, другим, наверное, уже рассказали. Я завела нашу одноклассницу в неприятное, опасное место — и бросила там одну. Да, бросила ненадолго. Да, рядом были друзья. Но я даже не предупредила ее. Неважно, почему я поступила именно так, — я не хочу оправдываться. Сейчас, стоя перед всеми, кто знает об этой истории, стоя перед всем нашим классом, я хочу извиниться. Я хочу извиниться перед Вероникой Логиновой за то, что случилось вчера. Прости меня, пожалуйста, Вероника.

Ника замирает. Ей кажется — у нее никто и никогда не просил прощения. Она просила — у мамы, у папы, у тети Светы, у учителей, даже у одноклассников, которые смеялись и издевались над ней, да, она просила прощения, а у нее — никогда. Это так же невероятно, как если бы Аннабель из ее старой школы сама заговорила с ней.

Ника в недоумении: она не знает, что она должна делать.

Весь класс смотрит на нее.

Она поднимается и начинает, сама не зная, что собирается сказать:

— Я… я очень удивлена сегодня. Я привыкла к предательству. Даже в этом классе есть люди, которые успели обмануть меня — я не Марину имею в виду. Меня часто предавали, меня не первый раз завели в опасное место и оставили одну. Мне кажется, я уже смирилась с этим. Марина, я не держу на тебя зла: ведь в конце концов все обошлось. И раз уж мы говорим обо всем вслух, то я хочу сказать спасибо человеку, который вчера спас меня.

Ника садится. С соседнего ряда доносится: «Чего случилось-то?» Павел Васильевич смотрит на класс — молча и очень внимательно. Марина по-прежнему стоит у доски.

— Спасибо, Ника, — говорит она, — и вот еще одно. Я сказала вначале «ребята», и кое-кто рассмеялся. Я не знаю, как мне следует обращаться к вам всем. Я бы хотела сказать слово «друзья», но это было бы неправдой. Потому что здесь есть люди, которые не друзья мне и никогда ими не станут. Но я хочу сказать всем — и в первую очередь этим «недрузьям»: Вероника Логинова — мой друг. Кто обидит ее — обидит меня. Кто оскорбит ее — оскорбит меня. Кто будет смеяться над ней — тот станет моим врагом. А вы все знаете: я не прощаю своих врагов.

Марина смотрит прямо в лицо Оле, та опускает взгляд. Марина возвращается на место, и Павел Васильевич медленно произносит:

— Да, Марина, ты удивила меня сегодня. Вы знаете, я многое повидал. Я воевал по эту и по ту сторону Границы. Я видел людей, совершавших подвиги, о которых они и подумать не могли накануне. Я видел героев, которые еще вчера были обычными людьми. Я видел смельчаков, которые недавно были трусами. И каждый раз это потрясало меня и заставляло гордиться тем, что я — человек, тем, что я — живой. И то, что я увидел сегодня, станет для меня в одном ряду с ратными подвигами моих товарищей. Я горд тем, что я сегодня с вами, здесь, в этом классе. Я горд за вас, ребята, горд за Марину Петрову, за Нику Логинову, за их друзей, за их одноклассников, за всех, кто может многому научиться у этих девочек. Я имею в виду не только умение признавать свои ошибки, не только умение прощать — но прежде всего их искренность и смелость.

— Выходит, мы с тобой здесь самые клевые? — шепотом говорит Марина, и Ника чуть слышно хихикает.

В раздевалке Гоша подводит Леву к Нике.

— Послушай, Ника, — говорит он, — спасибо тебе, ну, за то, что ты про меня там сказала. Но я хочу тебе сказать, что ты вот думаешь, это Лева не сдержал слово? Ну, короче, это неправда: это не Лева разболтал, это Вадик про твоих родителей рассказал Оле, они же, оказывается, давно знакомы. На этом его, кстати, и поймали вчера.

И они пожимают друг другу руки, и вот уже стоят на крыльце школы, все четверо. Снег шел весь день — и к вечеру на школьном дворе лежит ровным белым покровом. Не осталось никаких следов — словно и не бегали весь день школьники, не приходили и не уходили учителя, не забирали первоклашек родители. Перед ними — чистое белое поле.

И Ника чувствует себя так же — очищенной, свободной от всего, что случилось. Она стоит рядом с тремя своими одноклассниками, с тремя своими друзьями и чувствует: ближе у нее нет людей на свете.

А снег все идет, все падает на школьный двор, падает на город — и только с главной башни страны сияет заключенная в круг серебряная звезда, сияет, словно бессонный маяк, указующий путь всем живым.

12

— Это ты первая сказала, что ДэДэ — шпион, — говорит Гоша.

— Нет, это Лева, — отвечает Ника, — я точно помню. Мы с ним были в зоомагазине, и он сказал, мол, ДэДэ шпион, потому что водит всех в какие-то странные походы.

— Не говорил я этого, — оправдывается Лева, — ну, или я пошутил, а ты поверила.

— Я — поверила? — возмущается Ника. — Это же Гоша его выслеживал, а не я! Я вообще об этом впервые слышу!

— А что я? — говорит Гоша. — Мне Лева сказал, что ты сказала, что ДэДэ — шпион.

— Глупости все это, — не выдерживает Марина, — с чего вы взяли? Почему шпион? Просто — сволочь.

Они сидят на полу в Марининой комнате. Гоша только что рассказал, как он несколько месяцев назад выслеживал ДэДэ и выяснил, что с ним дружит Зиночка: не такой уж большой секрет, если честно.

— Зато было интересно, — говорит Гоша, — знаете, как трудно выслеживать человека? Особенно в метро! Садишься в соседний вагон и все время боишься, что он выйдет на остановке, а ты не заметишь!

Ника смеется:

— Но ведь ты его выследил в конце концов?

— Ну да, — кивает Гоша, — выследил и даже наблюдательный пункт оборудовал. Там рядом заброшенный дом за забором — ну, я туда и пролез.

— Старый дом? — спрашивает Марина.

— Ну да, еще до Мая. Он заколоченный стоит, я внутрь не ходил.

— Вот в таких домах и водятся привидения, — говорит Ника.

— Да-да, — кивает Лева, — ты говорила: девочки из твоей старой школы видели однажды белесое облачко.

— Здоровско, — говорит Марина, — а где видели-то?

— В доме, — отвечает Ника, — в заколоченном и старом, я же говорю.

— А может, в Гошином доме тоже водятся привидения? — спрашивает Лева.

— Точно, — говорит Гоша, — мне даже показалось: кто-то оттуда смотрит.

— Наверное, ДэДэ? — невинным тоном спрашивает Лева.

— Не, — отвечает Гоша, — ДэДэ через дорогу живет, не может он в этот дом попасть.

— А по подземному ходу?

— Или по тайной подвесной дороге? — добавляет Марина.

— Да ну вас, — отворачивается Гоша.

— Ладно тебе, — говорит Марина, — давай лучше сходим в этот дом, привидения поищем.

Все знают: найти дом с привидением — только полдела. Главное — выманить привидение. Привидения, самые робкие среди мертвых, обычно живых боятся и сами в контакт не вступают. Поэтому у каждого охотника за привидениями свой набор специального оборудования: это в любой книжке написано. Правда, в книжках не рассказано, где найти все эти прекрасные вещи и вообще — существуют ли они на самом деле или выдуманы для большей увлекательности сюжета. Впрочем, насчет двух приборов Лева был уверен: для того чтобы обнаружить привидение, отлично подходит дэдоскоп, а растормошить их и вытащить на всеобщее обозрение легко можно с помощью магнитной свечи и звезды в круге.

«Магнитная свеча, — объясняет Лева Нике, — на самом деле никакая не свеча. Это электронный прибор, который работает по принципу свечи. То есть там есть фитиль и его надо поджечь. А дальше инициируется специальное электромагнитное поле, которое притягивает мертвых — привидений в частности».

— А звезда в круге зачем? — спрашивает Ника.

— Как зачем? — удивляется Лева. — Резонатор, как всегда. Нам это на физике объясняли, ты что, не слушала?

Ника не очень уверена, что им объясняли именно про это, — но Лева так уверен в своей правоте, что с ним не хочется спорить. Ну, резонатор так резонатор, главное, чтобы сработало.

— А где мы возьмем магнитную свечу? — спрашивает Марина.

— Украдем в кабинете физики, — предлагает Гоша, — там точно есть, я видел. В шкафу в лаборатории лежит несколько штук — можно туда заскочить на перемене, когда в классе никого нет, и одну позаимствовать. А потом вернем, никто и не заметит.

— А дэдоскоп где возьмем? — спрашивает Лева.

Дэдоскоп все множество раз видели в кино. Небольшой стеклянный шар, около десяти сантиметров в диаметре, внутри — подвешенная на тонкой нити серебряная рамка. При обнаружении мертвых рамка начинает вертеться. Чем ближе мертвый — тем сильнее вращение. Принцип «горячо-холодно».

Массовое производство таких дэдоскопов было налажено в первые месяцы войны — с тех пор появилось множество новых моделей, но достать их почти невозможно: они засекречены и, в отличие от магнитных свечей, в школы не поставляются.

— Ну что? — говорит Марина. — Пойдем с одной свечой и будем во всех комнатах рисовать звезды, пока не получится?

Ей очень нравится новая игра: заколоченный дом — это здорово. Даже если никакого привидения внутри не обнаружится. Все равно веселей, чем выслеживать ДэДэ. Мальчишки все-таки совсем помешались на своих шпионских играх.

— Придется так и сделать, — грустно говорит Лева.

— Чем дольше искать, тем интересней находить, — говорит Марина.

— Если честно, — подает голос Ника, — я подозреваю, у тети Светы найдется такой дэдоскоп. У нее в шкафу целая коллекция всякого военного оборудования. Говорит: боевая память.

— Ух ты! — говорит Гоша.

— Да, — кивает Лева, — с дэдоскопом мы это привидение в два счета найдем!

— Осталось понять, что мы после этого с ним будем делать, — замечает Ника.

— Неважно, — говорит Марина, — главное начать, а потом разберемся.

13

Перед ними — чистое белое поле.

Только кое-где торчат высохшие стебли борщевика да несколькими холмиками возвышаются засыпанные снегом кусты.

Они стоят рядом, все четверо. За спиной — дощатый забор, с колючей проволокой наверху, с одной оторванной доской. За забором — переулок. В переулке пусто. Проедет редкая машина — и снова тишина.

Перед ними — чистое белое поле. По ту сторону — черный, пустой, заколоченный дом.

— Ну что, пошли? — говорит Марина.

Как-то само собой выходит: она то и дело оказывается за главную. Лева захотел поиграть в шпионов, Гоша нашел дом, Ника сказала про привидения, а Марина все время только посмеивалась — но в конце концов все равно оказалась главной.

Сейчас, когда от дома их отделяет всего несколько шагов, Марина понимает: ни у кого из них нет ни малейшего представления, что они будут делать, если в самом деле увидят привидение. Будут держать пленником? Попросят отдать какой-нибудь клад?

«Ладно, — думает Марина, — там видно будет».

Осторожно она делает первый шаг — и сразу проваливается по колено в снег.

Теперь, когда они подошли к самому дому, Марине вдруг становится не по себе. Ей кажется: кто-то смотрит на нее через щели в заколоченных ставнях, словно сквозь приоткрытые веки. Тяжелый, недобрый взгляд. Взгляд человека, который не до конца проснулся.

Взгляд человека, которого сейчас разбудят.

Гоша подцепляет гвоздодером доску. Хруст взрезает морозный воздух. Ника вздрагивает.

За ставнями — разбитое окно.

— Полезли, — говорит Марина почему-то шепотом, словно тоже боится кого-то разбудить.

Гоша с Левой подсаживают девочек, потом, подтянувшись, влезают сами.

В пустом доме темно и страшно — словно поздней ночью в детской спальне.

— Гоша, фонарик, — шепчет Марина.

Гоша вынимает из рюкзака походный фонарь, нажимает кнопку.

В узком луче света появляется его встревоженное лицо, потом — рыжая шевелюра Левы, мелкий цветочек выцветших обоев, выгоревший прямоугольник на месте исчезнувшей картины, поломанный шкаф, забитое окно…

«Здесь нечего бояться, — говорит сама себе Марина, — здесь никого нет».

Только пустой темный дом.

Пустой темный дом, который недавно посмотрел на нее сквозь глазницы полуприкрытых окон. Посмотрел, как живой.

Может быть — как мертвый?

Марина слышит шорох и тут же — резкий визг, над самым ухом.

Это Ника.

— Меня что-то коснулось, — говорит она.

— Извини, это я, — сознается Лева.

— А я думала — призрак, — отвечает Ника.

Никто не отвечает, все молчат, стоят неподвижно, ждут, что глаза привыкнут к темноте.

— Ничего не выйдет, — собравшись с духом говорит Марина, — давайте зажжем свечи, а то не видно ни черта.

Изнутри дом не такой уж большой: несколько анфиладных комнат, кладовка, кухня, передняя и еще одна комната — видимо, спальня. Марина и Гоша расставляют свечи, Лева достает из рюкзака дэдоскоп и передает его Марине. Девочка медленно идет сквозь анфиладу комнат. Рядом — Гоша, подсвечивает прибор фонариком, на всякий случай, чтобы не пропустить малейшее колебание рамки.

Марина не сводит глаз с серебристого прямоугольника — потому что со всех сторон клубится тьма, дрожат тени, доски скрипят под ногами.

Дом смотрел на Марину сквозь ставни — и, пройдя через разбитый глаз, они попали внутрь. Длинный коридор, покосившиеся стены, кривой пол — как извилины чужого спящего мозга, по которому они ползут крошечными насекомыми.

Чувствует ли спящий мозг щекотку? Может ли он пробудиться?

В первых комнатах — ничего. В третьей комнате рамка начинает слабо вибрировать — Марина замирает, Гоша медленно поводит фонариком. Шорох в углу, Ника вцепляется Леве в руку — чтобы не закричать.

Лева замирает — не то от прикосновения Никиной руки, не то от сжимающегося в животе ледяного комка.

Луч шарит в углу, два слабых огонька вспыхивают в ответ — что-то серое мелькает в круге света и скрывается в темноте.

— Крыса, — говорит Гоша.

— Посвети на прибор, — просит Марина.

Рамка по-прежнему подрагивает.

— Вряд ли это была мертвая крыса, — говорит Лева, — давайте запомним место и пойдем дальше.

В четвертой комнате рамка дрожит, в пятой — начинает крутиться, а в спальне уже трепещет, словно бабочка, бьющаяся о стекло зажженного фонаря.

— Значит, здесь, — говорит Лева. — Давайте принесем еще свечей и начнем.

— Свечи кончились, — говорит Гоша.

— Возьмем из первых комнат, — предлагает Марина.

Все согласно кивают, но никто не трогается — кому же хочется одному идти назад, а потом возвращаться, оставляя за спиной темноту опустевших комнат?

— Что, жребий будем кидать или всем скопом пойдем? — ехидно спрашивает Марина.

— Один справлюсь, — бурчит в ответ Гоша.

Он проходит пятую, четвертую, третью комнату (ту, где рамка впервые завертелась, ту, где их напугала крыса), потом вторую, первую. Одну за другой Гоша собирает свечи и возвращается: третья, четвертая, пятая, спальня.

— Принес, — говорит он и протягивает свечи Марине.

Ника смотрит на мальчика с восторгом. Гоша этого не замечает.

Марина зажигает свечи и старается не думать о том, как лучи света просачиваются сквозь щели в ставнях — словно желтый взгляд чуть прикрытых кошачьих глаз.

Взгляд кошки, подстерегающей мышь.

Теперь, когда комната освещена, они видят небольшую кушетку, стол у окна, глубокое кресло.

— Наверно, это все-таки кабинет, а не спальня, — говорит Лева.

— Ну, значит, привидение больше любит работать, чем спать, — отвечает Гоша.

«Не привидение, — вдруг понимает Марина, — нет, не привидение. То, что скрывается здесь, — вовсе не привидение».

Она сама не знает почему.

Лева достает из кармана мел и, выбрав место, где рамка крутится сильней всего, рисует на дощатом полу звезду, заключенную в круг. Потом вынимает из рюкзака магнитную свечу, осторожно устанавливает ее в геометрический центр круга и зажигает.

Они слышат только дыхание друг друга, а потом раздается далекий треск — словно в глубине дома что-то рухнуло. Хлопает дверь, одна, затем — другая. Резкий порыв ветра задувает несколько свечей — и Марина понимает: все остальные свечи в доме давно погасли. Кабинет — единственный островок света в пустом и темном доме; из этой пустоты и тьмы на них надвигается нечто: с треском, шумом, хлопаньем.

— Мне кажется, мы делаем что-то не то, — говорит Гоша, — привидения так не появляются.

— Это не привидение, — говорит Марина.

— Мы сделали все по инструкции, — дрожащим голосом говорит Ника.

Дверь кабинета с грохотом захлопывается — и тут же рушится на пол вместе с вырванным из стены дверным косяком.

— Мы делаем что-то не то, — повторяет Гоша.

— Не то или не там, — перебивает его Лева, — мы ведь думали, что это — дом с привидениями?

— А разве не похоже? — спрашивает Ника.

— А если это дом с привидениями, — старается перекричать грохот Лева, — скажи мне, зачем дому с привидениями колючка поверх ограды?

— Случайно? — предполагает Гоша.

Марина молчит.

«Это клетка, — думает она, — оно было в клетке, а теперь мы открыли ее».

— Нет, неслучайно, — говорит Лева, — колючка — потому что этот дом охраняют. Или — охраняли когда-то.

— Дома с привидениями никто не охраняет, — говорит Ника.

— Да, — кивает Лева, — поэтому здесь нет привидений. Этот дом охраняли, потому что здесь проходила Граница.

— И сейчас мы ее открываем! — кричит Гоша и ногой сшибает магнитную свечу.

Но уже поздно: дощатый пол внутри круга вспухает, как огромный деревянный нарыв, щепки летят во все стороны, как брызги прорвавшегося гноя, — одна из них втыкается Нике в щеку, крик, острая боль, несколько капель крови.

Волдырь лопается, столб зеленоватого света бьет в потолок, и вот внутри столба уже проступают слабые очертания.

Ника кричит где-то рядом, а Марина смотрит во все глаза, как постепенно гаснет зеленоватый свет, неясный контур обретает плоть, призрак — тело, и вот кто-то стоит внутри мелового круга, с трудом балансируя на краю провала.

Худощавый, мускулистый, со светлыми, падающими на глаза волосами, чуть выше Марины ростом, в светлой футболке и синих джинсах.

Первый мертвый, которого она видит в жизни.

На его лице — смятение. Он разлепляет бледные губы, слова мертвого языка отдаются тихим шелестом, потрескиванием досок, шорохом по углам.

Лева и Марина сразу понимают — да тут и переводить нечего, все ясно!

Мертвый протягивает к ним руки и говорит:

— Спасите! Умоляю: спасите меня!

И, услышав эти слова, Марина замирает — но не от слов, а от голоса — ломающегося, нетвердого, неуверенного.

Не голос взрослого — голос мальчишки.

Интермедия

Цветущий кизил

Розе Борисовне не спится. Луна светит сквозь занавески огромным круглым глазом. В тишине квартиры часы тикают так громко, что кажется, сейчас всех разбудят: Сонечку, Феликса, Левушку, Шуру.

Но нет — все спят. Одна только Роза Борисовна не спит. Смотрит в темноту, слушает ночь.

Ночь совсем не изменилась за семьдесят лет. Все как в детстве: перевернешь подушку холодной стороной вверх, лежишь, слушаешь, как тикают в тишине часы, смотришь, как светит сквозь занавеску луна.

«Какая луна была в Майбаде! — вспоминает Роза Борисовна. — Круглая, огромная, волшебная. Словно космический корабль, плыла она над пустыней, лишь иногда отражаясь в мелкой воде арыка». Когда они с Марком и маленькой Сонечкой приехали в Майбад, она сразу полюбила этот арык. Кругом шум, крики, жара, все на нервах, женщины рыдают, мужчины кричат, дети плачут — и только вода неспешно течет меж двух обсаженных деревьями берегов. Роза сразу решила — как-нибудь обязательно надо прийти сюда, сесть, посмотреть на воду, подумать, помечтать…

Два года прожили они в Майбаде — но было не до посиделок: дай бог Сонечку прокормить, хорошо еще — у Марика был нормальный паек, все-таки главный инженер секретного завода, не кто-нибудь! Но, конечно, Роза все равно старалась где-нибудь подработать — жалко только, работы для нее не было: хлопок собирать она не умела, а мертвые языки — кому они были нужны? Особенно если на дворе — война и все мертвое вызывает ненависть и страх.

Не то что теперь! Вот каждый день, когда Роза Борисовна выходит погулять, она видит школьников, возвращающихся домой, — и у каждого хоть какая-нибудь мертвая вещь: то портфель, то джинсы, то куртка. Хотя бы многоэтиленовый пакет с рисунком, рекламой тех же джинсов или, того хуже, сигарет. «Мальбрук», «Верблюд»… Только после войны она такие и увидела: солдаты привозили в качестве трофеев, продавали на рынках. Но это уже было, когда из Майбада домой вернулись. Слава богу, дом уцелел, не то что у соседки, тети Поли…

Они такие счастливые, эти дети. Когда Сонечке было столько же, сколько сейчас Леве, страна все еще залечивала раны, с едой, конечно, получше стало, но свои платья она Сонечке перешивала, считай, до самого выпускного. Трудная была у них жизнь, это правда. Но, наверное, тоже счастливая.

Потому что они всегда были вместе: она, Марик и Сонечка.

Роза Борисовна хорошо помнит тот день, когда она принесла домой маленькую Сонечку. Был праздник, двадцать лет Проведению Границ. Весь город был в синих знаменах, люди несли огромные букеты цветов, пели песни, смеялись. Казалось — вот за двадцать лет удалось построить новую, прекрасную жизнь!

Никто ведь не знал, что через четыре года — война. Вот все и радовались, веселились. Праздничные шествия, цветы, знамена — и Розе казалось, что это немножко в ее честь, в честь новорожденной Сонечки. И соседка, тетя Поля, так и сказала: прекрасно, что Сонечка родилась в такой день, мы ведь как раз для этого и Проводили Границу, чтобы живые дети рождались и были счастливы!

Тетя Поля была заслуженным пограничником, до Проведения лет десять провела в подполье. Левушка, когда был маленький, все читал книжки о Проведении Границ и не в одной, так в другой обязательно была такая вот Полечка: молодая, задорная, смелая. Роза всегда Леве про нее рассказывала, когда он приставал: «Бабушка, расскажи, как было до Проведения Границ, ты же помнишь!»

Но Роза — ни в какую. Она лучше про тетю Полю расскажет, чужие истории пересказывать проще. А сама она — что вспомнит? Когда Границы провели — она была совсем девчонка. Роза и позабыла все, что было до того, — словно у нее самой провели внутри Границу и отсекли все, что по ту сторону. Или она сама эту границу провела, кто знает?

Нет, конечно, кое-что Роза Борисовна помнит: улыбающуюся маму в строгом платье, серьезное папино лицо в ореоле иссиня-черной бороды, серебряный подсвечник с пятью свечами, книжку Дюмаса о приключениях мушкетеров, свежую, только что переведенную…

Но что об этом рассказывать? Дюмаса Левушка и сам читал.

А теперь, гляди-ка, мальчик вырос, другие вопросы пошли, не чета детским. Совсем уже взрослые вопросы, если говорить начисто. Вот сегодня пришел из школы, спрашивает:

— Скажи, бабушка, ты вот часто дедушку Марика вспоминаешь?

Тут, конечно, ответила, чего ж не ответить:

— Часто, Левушка, часто. Мы ведь, почитай, полжизни вместе прожили, тридцать с лишним лет были вместе. Часто я его вспоминаю, хотя вот уже давно его нет с нами.

Левушка помолчал, а потом снова спрашивает:

— А как ты думаешь, дедушка Марик стал хорошим мертвым?

— Конечно, хорошим, — ответила Роза Борисовна, — как же иначе? Разумеется, хорошим.

Левушка замялся, чувствуется — хочет еще спросить, но не решается. Роза Борисовна ему улыбнулась, вихор пригладила, посмотрела выжидающе — давай уж, спрашивай, чего там.

— А почему? Почему ты так думаешь? Ведь никто не знает — от чего это зависит: хорошим мертвым человек становится или плохим?

Ну, Роза Борисовна, конечно, стала объяснять про то, каким человеком был Марик, как он любил Сонечку, как ненавидел мертвых, как допоздна работал на секретном заводе, всю жизнь: и здесь, в столице, и в Майбаде, куда они в эвакуацию поехали. Как же такой человек может стать плохим мертвым, посуди сам?

Левушка кивнул, ответил: «Да, в самом деле, конечно, бабушка», — и ушел читать книжку или решать свои задачки, но Роза Борисовна чувствовала: не то она сказала, не то! Будто мало она слышала историй о людях, которые при жизни были ну чисто ангелы, а потом становились злее самых злых мертвяков. Нет, не про завод надо было рассказывать, не про Сонечку!

Уже вечером пришла она в детскую, Левушка сразу одеяло до носа натянул — будто бабушка не догадывается, что у него там книжка и фонарик спрятаны! Улыбнулась только, присела на край кровати, заговорила шепотом, чтобы Шуру не разбудить:

— Знаешь, Левушка, я тебе неверно днем сказала… про Марика. Я почему говорю, что все у него хорошо? Я ведь рядом с ним была, когда он уходил, за руку держала, в глаза смотрела. И, знаешь, взгляд у него был спокойный-спокойный, ясный такой, чистый. Улыбнулся он мне, сказал: «Ну, что ты, не плачь, может, еще свидимся!» — и ушел. Понимаешь, Левушка, когда человек так уходит — все у него будет хорошо, это и в книгах во всех написано, и старики так говорили.

Правильно она сделала, что все рассказала. Взрослый уже мальчик, пора понимать, как оно все устроено.

«А сама-то ты понимаешь, как все устроено? — спрашивает себя Роза Борисовна, лежа без сна на холодной подушке, глядя на круг луны по ту сторону занавески, слушая тиканье часов в ночной тишине. Спрашивает — и сама себе отвечает: конечно, понимаю. Столько лет прожить — и главного не понять? Дура бы я была, если б ничего не понимала. Вот поэтому старикам уходить легче — жизнь позади, все повидали, всему научились. Это молодые уходят с криками, проклятиями, жалобами. Почему я? Почему сейчас? Злыми уходят — и злыми становятся. Пусть даже всю жизнь прожили как надо, хорошими людьми — ничего им не поможет. Старикам легче — неслучайно, наверное, среди злых мертвых стариков почти нет.

Жалко, что в школе не учат самому главному: как уходить, когда придет время. Говорят, как я сегодня Левушке днем сказала: главное, мол, быть хорошим человеком. Откуда они это взяли? Почему-то, когда читать учат или уравнения решать, никто не говорит: чтобы решать уравнения правильно, главное — быть хорошим человеком. А уйти правильно — не уравнение решить, не букварь прочесть, задачка-то посложней будет, главная, почитай, задачка. Хорошему человеку, конечно, с ней справиться легче, чем плохому, это тоже верно. Но все равно: у необученного, несведущего, несмышленого — почти нет шансов. Все равно что „Мир и войну“ читать, не зная азбуки.

Не учат в школах самому главному, не учат. А я-то откуда знаю? Меня-то — кто научил? Ну, конечно, я видела, как Марик уходил, это правда, я всегда у него училась, недаром он и старше меня был на пять лет. Но я ведь и раньше, еще в Майбаде, все про это поняла. Как же я об этом-то забыла?»

Завод уже готовился к возвращению в столицу, Марик сутками пропадал то на вокзале, то в цехах, следил, чтобы все сделали как надо, нервничал, дергался. Слава богу, Сонечка уже ходила в школу, и Роза могла спокойно собраться и попрощаться с подругами. Впрочем, какое там спокойно: до самого последнего момента никто даже не знал, когда эшелон! Марик предупредил: скажут буквально за час, так что — будь готова, я мальчишку с завода пришлю, а ты хватай Соню, бери вещи — и на вокзал!

Вот Роза и сидела, ждала — когда прибежит мальчишка, даст команду, скажет «пора!».

Мысли бились в ее голове, словно бабочки у стекла керосиновой лампы: хотелось скорей домой, и жалко было покидать Майбад, расставаться с новыми друзьями, и страшно забыть что-нибудь важное, страшно, что там, куда они поедут, будет только хуже, ведь война все еще продолжается, и Роза боялась за Марика и за Сонечку, и этот страх, это прощальное ожидание сводило ее с ума.

Но однажды утром на обратном пути из школы Роза вдруг свернула не к дому, а туда, где начиналась пустыня, где тёк арык, так запомнившийся ей в первые дни в Майбаде. Солнце уже начинало припекать, и Роза с облегчением спряталась в густую тень джиды и шелковицы, росших по берегам. Тут она и села, у самой кромки.

Желтый круг солнца отражался в спокойной воде. Пахло мятой, еще какими-то местными травами, Роза не знала их названий. Из растений она научилась разбираться только в съедобных — та же джида с шелковицей да еще кизил.

Сидя на берегу арыка, Роза вдруг вспомнила, как ее первой весной в Майбаде соседка позвала полюбоваться цветущим кизилом.

Роза удивилась — кизил цвел по всему городу, издали похожий на огромную мимозу, он только вблизи показывал свои четырехлепестковые соцветия, ничем, кроме цвета, не напоминавшие цыплячье-желтые бархатистые шарики первых весенних букетов. Еще вчера никому и в голову не приходило на него любоваться, но соседка, Джамиля Мусатовна, так уговаривала — «это обязательно нужно увидеть, и вам, и Сонечке!» — что Роза подхватила девочку и пошла следом за соседкой в городской сад, где уже толпились местные жители в неизменных халатах и тюбетейках.

Было душно и многолюдно, Роза боялась, что Сонечка испугается, но вдруг толпа вынесла ее прямо к цветущему кусту — Роза увидела его, все поняла и замерла, очарованная.

В отличие от своих желтых собратьев, этот куст был усыпан сверкающими белыми цветами — словно весенняя вишня или яблоня, но еще прекрасней. Роза стояла, сжатая толпой, и не могла отвести глаз от сияющих вспышек белого света, окружавших худенький ствол, словно снежки, на мгновение замершие в воздухе.

А потом она услышала голос акына — и акын пел о том, что он пришел с самого края света, из легких ветра, из той земли, где неизвестны слова. И там, в этой дальней северной земле, что древнее самой черной тьмы, там горит негасимый Кизилов Свет, и всякий, кто увидит его, становится мал и слаб, словно ребенок, невинен и безгрешен, словно ребенок, прекрасен и беззащитен, как новорожденный младенец. Кизилов Свет, пел акын, это свет рождения и ухода, смотрите на него, смотрите на цветущее дерево здесь, на холме, но помните — это всего лишь отблеск Кизилова Света, что сияет в далекой северной земле.

И вот, сидя на берегу арыка и вспоминая песню акына, Роза вдруг как живого увидела своего деда, о котором не думала уже много-много лет, возможно, с самого Проведения Границ. Глядя на отражение солнца в спокойной воде, она вспомнила, что дед говорил ей, совсем еще маленькой девочке:

— Розонька, золотце, не бойся, когда придет время уходить. Просто помни: там, куда ты пойдешь, растет прекрасное дерево сеф, у него двадцать две ветви и десять белых круглых цветов. Ясный свет исходит от него днем и ночью, хотя там нет ни ночи, ни дня. Доверься этому свету и ничего не бойся, когда придет пора уходить.

Розе пора было уезжать из Майбада — и нужно было довериться тому, что происходило. Она вдруг успокоилась, улыбнулась на прощание яркому солнечному отражению в тихой воде и пошла домой. На сердце было легко и радостно.

«Цветущий кизил, — думает Роза Борисовна, переворачивая подушку, — цветущий кизил. Прекрасное дерево с белыми цветами, источающими чистый, ясный свет. Глаза уходящего Марика — да, в них был отблеск того самого света, его отражение». Конечно, она уверена, что у Марика все теперь хорошо — и у нее тоже будет хорошо. Надо просто не бояться и ждать, когда Марик пришлет к ней гонца, и тот даст команду, скажет «пора».

«Надо рассказать Левушке про цветущий кизил, — думает Роза Борисовна, — может, он сейчас и не поймет, но вспомнит, когда придет время».

Часть вторая

Загадки взрослых

1

Елка в центре школьного зала — словно космический корабль. Огромный, серебряный, устремленный вверх. Кажется, еще минута — и заработают дюзы, вырвется пламя, раскатится сверхзвуковой шум — елка пробьет потолок, выйдет в открытый космос, станет еще одной серебряной звездочкой в черном зимнем небе.

Когда Гоша был во втором классе, по телевизору однажды показали мультфильм «Тайна третьей галактики». Там космонавты в сверкающих скафандрах со смешными круглыми головами путешествовали по другим планетам, отбивались от космических чудовищ и разоблачали мертвых шпионов, которые то и дело проникали на их корабль. Гоше безумно понравился этот фильм — и целый месяц он рисовал человечков с круглыми головами и огромные космические корабли.

Три месяца он ждал школьных каникул: в каникулы обычно еще раз повторяли мультфильмы, показанные во время четверти. В последнюю школьную субботу он прибежал домой и сразу кинулся читать телепрограмму в газете. Перечитал несколько раз — «Тайны третьей галактики» не было. Как же так? Он ведь так ждал! Где-то в голове начали набухать слезы, Гоша сдерживался изо всех сил — он был уже взрослый мальчик, взрослые мальчики не плачут. Сидел нахохлившийся и красный как рак, мама даже испугалась — не заболел ли. Вставила серебристый градусник, уложила в постель, налила молока с медом, спросила: «Что случилось?» Гоша знал: стоит ответить — и он разрыдается, поэтому буркнул совсем по-взрослому: «Ничего, все нормально», — а мама погладила его по голове и сказала: «Ну, не болей. Представляешь, как будет обидно: проболеть все каникулы», — и тут Гоша вспомнил, как он ждал этих каникул, как надеялся на «Тайну третьей галактики», как его обманули, — и все-таки разрыдался.

«Тайну третьей галактики» так и не показали снова — и как-то раз, уже в третьем классе, Гоша подслушал какой-то невнятный родительский разговор, из тех самых взрослых разговоров, которые, кажется, состоят из одних «сама понимаешь», «ах, вот оно как», «ну, конечно», «уехали туда» и «слышали оттуда» и где слова явно означают не то, что обычно. Гоше всегда становилось тревожно, когда родители начинали так говорить — особенно, если дело было после вечернего выпуска новостей, и вроде бы родители ни слова не говорят об этих новостях — и вместе с тем понятно, что они именно о них и говорят, каким-то неприятным, чужим тоном, как будто намекая, что по телевизору только что сказали неправду, не ту правду, не совсем правду. Гоша обычно старался уйти к себе в комнату, стоило папе улыбнуться тем самым особым образом или маме сказать «ну, конечно», — но и в кровати он все равно продолжал слышать отдельные слова и лишенные смысла реплики.

Именно в таком разговоре родители вдруг упомянули «Тайну третьей галактики» — и Гоша понял, что об этом мультфильме лучше родителей не спрашивать, а в школе о нем не упоминать. Но сейчас, глядя на серебряную елку, он снова вспоминает космические корабли и круглоголовых космонавтов — и удивляется, чем ему так нравился когда-то этот мультик.

То ли дело фильм «Неуловимый»! Или — фильмы об-гру!

А еще елка напоминает главную башню — такая же высокая, красивая, точно так же украшенная серебряной звездой, заключенной в круг. Когда-то на верхушках башен были орлы с зигзагообразными перьями — их сбросили после Проведения Границ и вместо них установили звезды в круге.

Звезда — это символ Живого, символическая фигура человека. Руки, ноги и голова. Обод, вокруг него — защита, оберег, Граница, проведенная, чтобы отделять живых от мертвых, защищать от упырей и зомби.

До Проведения Границ все, созданное живыми, принадлежало мертвым. В стране мертвых, той, что называют теперь Заграничьем, были построены огромные каменные пирамиды, куда свозили все, что делали живые. Когда человек становился мертвым, он забирал с собой все, что ему принадлежало. В древности — даже животных и близких людей, например, жен или детей. В школе они это еще не проходили подробно — древние времена проходят только в старших классах, а они пока только добрались до Мая. Впрочем, на уроке истории рассказывали об этих обычаях — незадолго до Проведения Границ они еще оставались в отсталых областях, — но все равно живые тогда были только рабами мертвых, во всяком случае, так говорили в школе и писали в книжках, но Гоша несколько раз видел, как скептически улыбался папа и подмигивала мама, стоило по телевизору заговорить о том, как Май принес живым свободу.

Из книг Гоша знает, что до Проведения Границ не было Нового года — был другой праздник, Возвращение, тот самый, в честь которого называют седьмой день недели. Этот праздник был посвящен Возвращению Мертвых — и когда Гоша был маленький, он думал, что речь идет о зомби, привидениях или даже мертвых шпионах, которые пересекают Границу, живут среди живых и вредят им. Теперь-то, конечно, он знает — мама объяснила, — что это было совсем другое Возвращение, когда одному мертвому удалось по-настоящему вернуться, снова стать живым. Его звали Бог, и когда сейчас люди говорят: «Слава Богу!» или «ей-Богу!» — это все осталось с тех пор, когда все живые верили в Бога.

Гоша и сейчас не может понять: что за смысл верить в мертвого, который вернулся? Вот если бы это был живой, который ходил к мертвым, как ходят орфеи или шаманы, — тогда другое дело.

Говорят, где-то в деревнях этот праздник до сих пор отмечают. Есть даже пророчество о том, что когда-нибудь всем мертвым удастся вернуться, снова стать живыми, тогда, мол, и наступит конец света. Когда во время войны мертвые перешли Границу, такие люди обрадовались, решили, что вот, сбылось все, что было предсказано, — и многие из них подались в приспешники мертвым, стали им помогать. Когда Павел Васильевич говорил об этих предателях, у него даже лицо менялось от ярости — видно было, он их ненавидел даже больше, чем самих мертвых.

Мертвые — это мертвые, что с них взять? А предать своих — что может быть хуже?

Впрочем, мертвые тоже разные бывают. Теперь-то Гоша знает это лучше других: в самом деле, не у каждого мальчика есть свой знакомый мертвый! Тем более мертвый, которого он с друзьями сам вызвал.

Неделю назад, когда Майк первый раз появился в заколоченном доме, Марина, Ника, Лева и Гоша поклялись, что никому об этом не расскажут: ни учителям, ни родителям, ни другим ребятам. Еще бы: они смогли открыть Границу, сделать дверь — и теперь, через эту дверь, к ним будет приходить мертвый! За такое, конечно, по головке не погладят.

Честно говоря, в тот, первый раз они здорово испугались. Думали, увидят привидение, а появился настоящий мертвый. Наверное, если бы он был взрослым, они бы просто убежали и, как нормальные дети, рассказали бы обо всем милиции или сотрудникам Министерства по делам Заграничья, коллегам дяди Коли. Но это был мальчик — и, кажется, перепуганный даже больше, чем они сами.

Обычный мальчик — только одетый сплошь в мертвые вещи, кроссовки, джинсы, футболку. Светловолосый, взлохмаченный, с большими голубыми глазами на бледном вспотевшем лице. Он казался совсем не опасным, он просто не мог оказаться шпионом или врагом — и еще он просил их о помощи, повторял, как заколдованный: «Спасите, ради Бога, спасите!»

Они замерли тогда, перепуганные, — и только Лева протянул мертвому мальчику руку и выдернул его из круга.

Сейчас Лева вместе со всеми носится по залу вокруг елки. Это последний класс, когда они отмечают Новый год вместе с малышней — восьмиклассники сегодня вечером пойдут на дискотеку, а Гошин класс топчется вместе с полутора сотней младших школьников на новогоднем маскараде, хотя какой уж тут маскарад, в седьмом классе! Вот было бы смеху, приди кто наряженный снежинкой или, скажем, космонавтом!

Разве что Марина, воспользовавшись случаем, пришла в своих знаменитых мертвых джинсах, сапогах на небольшом каблуке и клетчатой рубашке. Сказала: «Это ковбойский маскарадный наряд». Рыба только скривилась, но промолчала.

Сегодня Марина выглядит совсем взрослой — может, из-за каблуков?

Новогодняя елка напоминает девушку в длинном широком платье. Серебряный дождик сбегает вниз, как складки, разноцветные гирлянды свисают, как бусы, шары на кончиках ветвей — как кольца на пальцах.

Таких девушек описывают в книжках. Где-нибудь в далеких странах герой встречает вот такую красавицу — и влюбляется в нее. Все мальчишки читают об этом — и думают, что им тоже нужно влюбиться. Лева вечно влюблен в кого-то и всегда рассказывает об этом Гоше под большим секретом. То это была девочка с их двора, то Марина, теперь, наверное, Ника — и Гоше каждый раз смешно слушать Левины рассказы. Лева рыжий, нескладный, вовсе не похожий на героя книжек и фильмов — зачем ему влюбляться? Только смех один.

Из книжек Гоша знал: любовь — это когда все время думаешь о ком-то, представляшь себя рядом, волнуешься, что с ней, как она там? Это Гоше понятно: вот когда мама в командировке, как сейчас, он тоже за нее волнуется, тоже думает, что с ней? Папа говорит: уже неделю никаких вестей, ни звонков, ни телеграмм. Так, конечно, и раньше бывало — но Гоша все равно немножко беспокоится: вернется ли мама к Новому году, как обещала? Какой же Новый год без мамы? Еще хуже, чем без подарков.

Гоша смотрит на своих одноклассниц и думает: ни одну из них он бы не мог полюбить. Они все — обычные, обыкновенные. Может, это у них школа такая неудачная, может, просто с классом не повезло. Если бы с ним вместе училась такая девочка, как Леля, — тогда другое дело.

Быть смертницей — это же круто!

Вот бы она удивилась, если бы узнала, что Гоша знаком с настоящим мертвым! Смертники только хотят быть как мертвые — а у Гоши есть настоящий знакомый мертвый.

Но Леля об этом, конечно, не узнает — не только потому, что это тайна и Гоша дал слово. Просто Леля теперь с ним даже говорить не станет — после той истории с Вадиком. Гоша представляет, как это выглядело со стороны: всей шоблой на одного! И Гоша во главе, со своими приемчиками!

Нет, теперь, конечно, с Лелей ему лучше даже не встречаться.

Хотя интересно, конечно, как у Лели в школе отмечают Новый год. Она, наверное, уже ходит на дискотеку, серебряные молнии и расколотые сердца сверкают в свете танцевальных ламп, ноги в высоких ботинках отбивают ритм — все как в кино.

Гоша вздыхает: настроение у него испортилось.

Новогодняя елка похожа на что угодно, только не на елку. Настоящие елки — корявые, неправильной формы, с изогнутыми ветвями. В лесу они растут так тесно, что мешают друг другу, — только иногда на полянах можно увидеть аккуратную симметричную елочку, а под ее корнями обнаружить очистки лущенных белками орехов, словно остатки от новогоднего конфетти.

Гоша часто бывает в лесу, с мамой и папой — он хорошо знает, что такое настоящие елки.

Почему-то он вспоминает, как несколько лет назад, в четвертом классе, они отправились в такой однодневный лыжный поход. Сначала долго ехали на электричке, с трудом запихнув лыжи на верхнюю полку. За окном проносились заснеженные поля, сверкавшие солнечным серебром, Гоша читал книжку о детях-подпольщиках, помогавших готовить Проведение Границ (ту самую, в экранизации которой снимается сейчас двоюродный брат Илья), папа уткнулся в спортивную газету, мама сидела между ними, обнимая одной рукой Гошу, а другой — папу, и это было так здорово — вот они, все вместе, едут кататься на лыжах, — так здорово, что Гоша то и дело забывал про книжку, утыкался затылком в мамину подмышку, вдыхал мамин запах и, кажется, от удовольствия даже жмурился немного.

Потом они долго шли на лыжах. Папа с рюкзаком впереди разведывал дорогу, то и дело убегал вперед и снова возвращался, а Гоша шел, стараясь держать ровный темп, как его учили, а мама подбадривала, говорила: «Молодец! У тебя очень здорово получается!» А потом они устроили привал, развели костер, растопили в котелке снег и сварили густой суп из пакетика. Вот на этой прекрасной зимней поляне, окруженной елками, не похожими ни на что, кроме елок, папа сказал Гоше, что они давно хотели с ним поговорить, что он теперь уже совсем взрослый и поэтому ему нужно знать, что не все книжки хорошие, часть из них плохо написана и к тому же в них написана неправда. Почему-то Гоша сразу догадался, что речь идет о книжке, которую он читал в электричке, — но ничего не сказал, потому что папа рассказывал о том, что вовсе не все до Проведения Границ было так уж плохо. На самом деле во многом жизнь живых была лучше: они могли видеть своих мертвых, учиться у них, торговать с ними. Неправда, сказал тогда папа, будто все, что делали живые, отходило мертвым, — ведь до сих пор мы многое получаем от мертвых, а до Проведения Границ получали еще больше.

— Как вам объясняют в школе, что мертвые вещи настолько лучше наших? — спросил папа.

— Это потому, — ответил Гоша, — что мертвые еще с дограничных времен накопили много ценностей. И во время войны еще много от нас вывезли.

— Чушь, — сказал папа, а мама засмеялась, — полная чушь. Если бы так — то зачем было бы столько институтов, которые заняты только тем, что отправляют в Заграничье ученых шаманов, чтобы те привозили оттуда разные мертвые секреты и технологии? Откуда у нас появились телевизоры, и магнитофоны, и даже компутеры? Их же все придумали мертвые, а мы только скопировали.

Дело в том, объяснил папа, что в старые времена мертвые накопили не материальные ценности, а знания. Знания всех живых в самом деле в конце концов достаются мертвым. Более того, у мертвых есть свое, особое, Знание — и до Проведения Границ живые могли им свободно пользоваться. Сейчас, конечно, тоже есть специальные люди, которые это Знание добывают, — но раньше-то это могли делать все кто угодно!

— Мне бабушка рассказывала, — сказала мама, — люди собирались, садились в круг, брались за руки, а на стол ставили такой специальный самописец, задавали мертвым вопросы, и мертвые писали ответы.

— Про что? — спросил Гоша. — Про будущее?

— Про будущее тоже, — ответила мама, — но чаще про разную ерунду. Что надеть к празднику, будет ли дождь, что сейчас с каким-нибудь дальним родственником, от которого нет писем.

— Клево, — сказал Гоша, но при этом немного напугался. Выходило, в школе говорят одно, а мама с папой — другое. Оказывается, великие изобретатели, портреты которых висят в школьном кабинете технологии, — они сами ничего не изобретали, а только копировали или тайком привозили из Заграничья то, что сделали до них мертвые. Конечно, путешествовать в Заграничье — опасно и страшно, но все равно получалось, что в школе говорят неправду. Во всяком случае — папа намекал именно на это.

Гоше было неприятно и немного страшно, он привык — во всех фильмах и книжках взрослые, которые говорят не то, что в школе, в конце концов оказываются злодеями и шпионами мертвых.

Мама и папа не могли, конечно, быть шпионами — и всю дорогу до станции Гоша думал об этом. Когда они сели в поезд, он прижался к маме, прошептал на ухо: «Но ведь Май все равно был не зря?» — мама ответила: «Конечно», и Гоша сразу успокоился.

С тех пор прошло три года. Выяснилось, многие ребята знают, что на самом деле многие изобретения сделаны мертвыми, а вовсе не живыми, как рассказывают в школе. Поэтому с мертвыми и приходится дружить, хотя вообще-то они — наши враги. Вот Маринин папа с ними торгует, а Рыба на одном из уроков рассказывала о подвиге ученого шамана, который вернулся из Заграничья слепым, но добыл рецепт лекарства от нового гриппа. У Рыбы получалось, что лекарство от гриппа было у мертвых, потому что мертвые сами грипп и придумали, но Лева после урока сказал, что это — глупости, новый грипп получается сам по себе, потому что вирусы мутируют, он об этом в учебнике за десятый класс читал.

«Интересно, — думает Гоша, — есть ли у Майка это специальное мертвое знание? Вот было бы клево, если бы не требовалось самим ходить в Заграничье, а можно было бы вытаскивать мертвых сюда, узнавать у них, что надо, и отпускать назад! Когда мама вернется, — думает Гоша, — обязательно спрошу ее об этом».

Он все-таки немножко волнуется: до Нового года всего три дня, успеет мама или нет?

2

— Как это называется? — еще раз спрашивает Марина. На ладони у нее лежит белая плоская коробочка, чуть меньше магнитофонной кассеты. На матовой поверхности — несколько круглых кнопок и плоский квадратный экран, по которому ползут буквы мертвого языка.

— Это ай-по, — говорит Майк, — у вас еще нет таких?

Вчетвером они сидят в заброшенном доме, через забитые окна пробивается холодный зимний свет, посреди комнаты зияет дыра, сорванная с петель дверь валяется неподалеку от входа — все так же, как две недели назад, когда Майк впервые попал в мир живых. Только тогда им было страшно — а сейчас они приходят сюда как к себе домой.

— У нас только плееры, — отвечает Марина и вынимает из кармана куртки плеер фабрики «Электронная жизнь».

Майк вертит его в руках, открывает крышку, рассматривает штекер наушников.

— Это для кассет, да? — спрашивает он. — Говорят, в дальних областях такие есть. В нашем городе только в музее, наверное, можно найти. Но здесь, наверное, это такой крутой гаджет, что дайте две.

Они говорят на всеобщем языке, но Майк то и дело вставляет в речь неизвестные мертвые слова. Но и без этого его речь иногда кажется Марине неудачным переводом с мертвого языка — все эти бесконечные «прикинь?», «отжигать», «дайте две» или вот «гаджет».

Ника надевает наушники ай-по и нажимает кнопку.

— Что это за группа? — громко спрашивает она.

Марина забирает у подруги ай-по и нажимает «паузу».

— Подожди, — говорит она Майку, — я сама переведу. Это вот тут написано, верно? — Майк кивает. — Ну, значит, группа называется «Живые могут танцевать». Правильно?

— Ага, — говорит Майк, — только это еще и каламбур. Потому что по-нашему это звучит почти так же, как «в ожидании конца времен».

— Здоровско, — говорит Лева.

Свою шапку он отдал Майку, и теперь его рыжие волосы ярким пятном выделяются в полумраке. Марина прячет замерзающие ладони в карманы куртки и смотрит на зябнущего Майка. В разноцветном мертвом свитере, Марининых варежках, Никином шарфе и Левиной шапке он напоминал бы пленных мертвых из старых фильмов о войне — если б не широкая улыбка.

Раньше Марина считала, что мертвые должны быть мрачными и печальными. Так их описывали во всех книгах и изображали во всех фильмах — и не только в тех, что снимали здесь, но и в мертвых фильмах, которые два-три раза в год показывали в кино: безработные, несчастные, живущие в вечном сумраке. Первый раз, когда Майк появился в этой комнате, он был точно такой же: напуганный, потный, дрожащий. Когда Лева выдернул его из круга, он отскочил в угол и несколько мгновений затравленно озирался по сторонам.

— Где я? — спросил он.

— В мире живых, — ответил Лева на мертвом языке.

— Закройте окно, — попросил мертвый, и Марина сначала удивилась — все окна в комнате и так были заколочены, — но потом Лева сообразил: Майк говорит про дыру в Границе, которую они проделали. Гоша поднял погасшую магнитную свечу и показал: мол, все закрыли, можешь не нервничать.

И тогда мальчик впервые улыбнулся: широко, во весь рот, показав ровные белые зубы, схваченные сверкающей металлической скобкой.

— Меня зовут Майк, — сказал он на всеобщем языке и добавил: — Здесь у вас холодно.

Так они познакомились — и с тех пор несколько раз в неделю приходят в заколоченный дом и вызывают Майка. Теперь они научились это делать без грохота и шума: надо зажигать магнитную свечу через равные промежутки времени. Тогда Майк, где бы он ни находился, чувствовал, что его зовут, и мог выбрать удобное место для переноса.

Жалко только, он никак не привыкнет, что здесь холодно.

— А что у вас вместо кассет? — спрашивает Лева. — Я слышал про специальные диски. Куда их здесь вставляют?

— Диски — это отстой, — отвечает Майк, — мы берем музыку из компутера. Подсоединяем к нему ай-по и синхронизируем треклист.

— Это правда, что у мертвых компутеры в каждом доме? — спрашивает Марина.

— Что значит — в каждом доме? — удивляется Майк. — У каждого свой компутер, ну, если денег хватает.

Майк часто говорит о деньгах — Марина это сразу заметила. У нее дома не говорят о деньгах, и в школе, разумеется, тоже. Марина, конечно, понимает: у нее довольно богатая семья, например, богаче Левиной — хотя бы потому, что она никогда не видела у Левы ни одной мертвой вещи, — но это ведь совершенно неважно! Главное — они друзья, а у кого сегодня есть деньги на мороженое — никакой разницы.

Конечно, Марина знала, что деньги связаны с мертвыми, они заменяют им время, которого в Заграничье нет, и поэтому мертвые должны много говорить о деньгах, — но одно дело знать, а другое — слышать, как мальчишка, твой сверстник, то и дело говорит «если денег хватит», «у кого денег больше» и так далее.

— А еще, — продолжает Майк, — бывают записные компутеры, чтобы с собой носить, и даже движки с компутером, хотя, конечно, там компутер слабенький совсем.

Лева уточняет, что такое записной компутер и движок, а Ника спрашивает:

— Если у вас есть движки, то вы всегда можете связаться с другими мертвыми? Ну, узнать в справочном номер и позвонить, правильно?

— Ну, не совсем, — отвечает Майк, — многие не любят, чтобы им незнакомые звонили. Да и не у всех есть движок. Это от области зависит, я же говорил уже.

Оказалось, что Заграничье разбито на множество областей — в каждой из которых свой язык и свои обычаи. Вероятно, предположила Марина, в какую область попадает мертвый, зависит от того, где и когда он был живым. Люди, жившие давным-давно, попали в далекие области, где технологии толком не развиты, и куда мертвые из области Майка забредают только как туристы или чтобы снимать кино.

В каждой из областей почти не происходит изменений: люди не старятся, дети не взрослеют, даже новые изобретения не появляются. Как известно, у мертвых нет времени — но теперь стало ясно, что у них есть много областей пространства, которые удерживаются вместе движением денег, которое регулируется сложными и непонятными законами.

Наверное, папа мог бы рассказать об этом подробней, но Марина не понимает, как начать с ним разговор. Хотя на каникулах вроде бы это гораздо проще: обычно, когда папа встает, Марина уже в школе, а сейчас можно дождаться, пока он проснется, и поговорить за завтраком (для Марины, конечно, это будет скорее обед). Но все никак не получается: вечно находятся какие-то дела — то на каток с Левой и Никой, то в кино, то в заколоченный дом.

Как все-таки Марина мало знала о мертвых до встречи с Майком! Ладно там всякие технологии, но только сейчас она выяснила: как правило, мертвые не помнят, кем были при жизни и как они ушли. Конечно, существуют специальные архивы, где хранятся персональные истории, но, как правило, доступ туда имеют только специальные сотрудники, по описанию похожие на коллег дяди Коли.

Поэтому Майк не знает, что было с ним до смерти. Не знает, например, кто была его мать.

Отец Майка живет с ним. Он — невозвращенец, работает в какой-то секретной лаборатории и целыми днями пропадает на работе. В тот день, когда они познакомились, Майк залез в отцовский кабинет и случайно запустил в компутерной системе какую-то программу. Система повела себя как-то странно — Майку явно не хватало слов живого языка, чтобы описать, как именно, — и он немного перепугался, а когда неведомая сила протащила его через распахивающееся окно в полу заброшенного дома, испуг перешел в панический ужас. Он был уверен, что отец телепортирует его в свою лабораторию, чтобы наказать за вторжение, — и поэтому сразу успокоился, когда понял, что всего-навсего попал в мир живых.

— Я всегда мечтал к вам попасть, — сказал он, — я раньше считал себя живчиком, ну, так у нас называют тех, кто хочет быть как живой. Одевался особым образом: вот, футболку носил специальную, там спереди написано «Быть живым, живым — и только», а сзади — «Живым — и только. До конца». Я даже ваш язык начал учить, ну, всеобщий язык, как вы его называете. По дядиному самоучителю. А потом его у меня отец отобрал и выкинул.

— Почему? — спросила Марина.

— Они в ссоре, дядя с отцом, — объяснил Майк. — Давно уже, еще до моего появления. Отец на него очень зол, — добавил Майк и поежился.

Марина уже заметила: каждый раз при упоминании отца Майк испуганно сжимается. «Наверное, у мертвых родители воспитывают своих детей, как в старые времена, — думает она. — Колотят, бьют, порют по пятницам — короче, все как в кино».

Марина, правда, не решалась спросить об этом Майка, а то однажды Лева спросил, мол, правда, что в Заграничье всюду преступность, гангстеры, мафия и все такое, а Майк ответил, что это все ерунда, они стреляют только друг дружку, просто надо свой город хорошо знать, куда можно ходить, куда нет, — и все будет нормально.

Марина так и не поняла, что значит — знать свой город? Что, в городе есть целые районы, куда лучше не заходить? А кто же там живет? А что делают все остальные — обходят их, что ли, как обходили «пятнашку», пока они не наваляли Вадику и его дружкам?

Непонятно, как это можно так жить.

Хотя чему удивляться: мертвые они и есть мертвые, это и по кино видно.

— А кино какое-нибудь ты можешь принести? — спрашивает Лева. — Я только несколько мертвых фильмов видел.

— Так вы, наверное, кино тоже на кассетах смотрите, — говорит Майк, — у меня на кассетах нет ничего.

— Не, мы его не смотрим на кассетах, — отвечает Лева, — для этого специальный магнитофон нужен, а у нас таких нет. Я думал, может, у вас какой-нибудь прибор специальный есть.

Марина улыбается: она-то помнит, что осторожный Лева был единственным, кто после первой встречи предостерегал друзей.

— Вы только представьте, что будет, если про это кто-нибудь узнает, — говорил он, — тайные встречи с мертвым! Это же чистый шпионаж, вы что, книжек не читаете?

— Так это книжки, — ответила Ника, — ты же сам видишь: он нормальный, наверняка из хороших мертвых.

— Мой папа тоже с мертвыми общается, — сказала Марина, — и никто его ни в чем не обвиняет.

— Твой папа — другое дело, — ответил Лева, — он на работе общается, а не абы где, неизвестно с кем!

— Да никто не узнает, — сказал Гоша, — мы ведь можем сюда другой дорогой ходить. Пару досок оторвать вон там и заходить не с улицы, а со двора. Майка отсюда выпускать не будем, так что никто ни нас, ни его не увидит.

Марина не видела Гошу уже дней десять: позвонила ему после Нового года, но никто не подходил к телефону. Она позвонила еще пару раз, а потом решила, что, наверное, Гоша, как в прошлом году, ушел с родителями в какой-нибудь зимний поход. «Странно только, что не позвонил предупредить, — удивляется Марина. — Ну ничего, — думает она, — вернется — позвонит».

Но до конца каникул Гоша так и не появился.

3

Новый год был ужасен.

Накануне к тете Свете приехала тетя Галя, Галина Семеновна, Галка. Юркая, низенькая и черноволосая, она в самом деле напоминала птицу, а скрипучий голос довершал сходство.

Им обеим было уже под шестьдесят, и они дружили большую часть жизни: начиная с того времени, как еще молодыми оказались в одном партизанском отряде. Сейчас они жили в разных городах и виделись редко: только когда Галя приезжала в столицу. Прошлый раз это было два года назад, и Ника помнит, как папа шутил что-то про дым коромыслом и про то, что не буду мешать тетушке отдыхать.

Теперь Ника поняла, что папа имел в виду: в новогоднюю ночь тетя Света выставила на стол запотевшую бутылку водки, и подруги начали отмечать праздник, не дожидаясь полуночи. К тому моменту, когда в других домах открывают шампанское и ждут боя часов на главной башне, Ника сидит, забившись в угол, с ужасом слушая, как боевые подруги вспоминают войну: рейды в тыл мертвых, убийства офицеров, допросы пленных — почти всегда безрезультатные, мертвые куда больше боялись своего «черного отряда», армейской контрразведки, чем живых партизан, пусть даже и вооруженных серебряными ножами.

Вспоминала все больше Галина Семеновна, а тетя Света только наливала, поддакивала, да время от времени вставляла что-то вроде: «А помнишь, Галка, тогда в Шапетовке…»

— Конечно, помню! — откликалась Галка. — Нам тогда с Большой Земли привезли два ящика разрывных ртутных — вот пошла потеха! Мы втроем тогда целую зомби-команду положили: у них головы лопались, как воздушные шарики, только кровь во все стороны летела.

Тут тетя Света наконец заметила Нику.

— Иди спать, — махнула она рукой, — ты, Галка, мне совсем ребенка застращала. Не пугай девочку почем зря, у нее еще все впереди.

При словах «еще все впереди» Ника вздрогнула. У себя в комнате она легла и накрыла голову подушкой, но все равно из кухни доносился резкий голос Галины Семеновны: «Вся кожа слезла, только кости торчат. И я по этим костям — топором, топором! А оно орет таким тонким голосом, словно котенок плачет…»

Ника думала, что на самом деле прошедший год был очень хорошим: ушла из ненавистной «пятнашки», появились новые друзья, Марина, Лева и, главное, Гоша, — и вспоминала, как стояла на затоптанной площадке посреди гаражей, а Гоша спрыгнул, будто с неба, толкнул ее в снег — и тут на Вадика и его подручных обрушился град ледышек и снежков. Хороший был год — но скрипучий голос все равно пробивался сквозь стену, сквозь подушку, в самый мозг:

— …а Нинка видит: ниже колена ноги нет уже, только клочья свисают, ну и просит: девчата, серебряные пули есть у кого? Пристрелите меня, а? Не хочу завтра к вам с той стороны прийти…

«У нас тоже была война, — подумала Ника. — Маленькая, детская, но война. С засадами, обстрелами, ловушками. С настоящим страхом, настоящей болью, настоящей дружбой. Мне даже показалось — с настоящим предательством. И неважно, что в этой войне не было мертвых, что мы воевали живые против живых, все равно: живые бывают разные, и мертвые тоже бывают, теперь-то я это точно знаю. Жалко, что они ничего не помнят, — и, значит, даже если Майк встретит моих маму с папой, он не поймет, что это — они».

А потом Ника снова подумала про Гошу: ничего, мол, страшного, что Новый год получился такой дурацкий, все равно: впереди — десять дней каникул, они будут кататься на коньках, гулять, ходить в заброшенный дом разговаривать с Майком, она сходит к Гоше в гости, Гоша обещал, его мама расскажет про экспедицию, когда вернется, — и Ника засыпает, и улыбается во сне, а на кухне тетя Света задумчиво говорит:

— Красивый был такой офицер… прям как сейчас вижу, какое у него лицо изумленное было, когда я ему нож в сердце с первого удара загнала…

— Ну, поехали! — Ника разбегается и, расставив руки, скользит по ледяной дорожке. Тетя Света всегда ругается на нее — мол, раскатывают, раскатывают, а потом старые люди падают, ноги ломают. Но тети Светы рядом нет, некому Нику одернуть — и она доезжает до конца и со смехом бежит дальше, оборачиваясь через плечо на Леву.

Лед кончается, мальчик пытается затормозить, не может удержать равновесие и падает. У него такой растерянный вид, что Ника смеется. Лева густо краснеет и встает.

— Ладно, ерунда, — говорит он, — все нормально.

Они возвращаются из кино. Яркое, почти что летнее, солнце играет на белоснежных сугробах слева и справа от дороги. На чистом голубом небе — ни облачка. Настоящая новогодняя погода.

— Как ты думаешь, — говорит Ника, — удобно спросить Майка, почему его отец стал невозвращенцем?

Лева пожимает плечами. Он рад, что разговор ушел в сторону от неловкого падения:

— Конечно, удобно, — говорит он, — почему нет? Это же для нас невозвращенцы — предатели, а для мертвых — наверное, наоборот. Герои.

В школах, где училась Ника, учителя несколько раз рассказывали про невозвращенцев. Считалось, что мертвые сманивают живых, попавших в Заграничье, обещают — если те останутся, их ждет счастливая, сытая жизнь. Теперь Ника хорошо представляет, как все происходит: человеку показывают эти гаджеты — ай-по, видеомагнитофоны, машины, красивую удобную одежду, — и он решает остаться в Заграничье, забыть родных и друзей, не возвращаться. На уроках говорили, что потом невозвращенцы горько жалеют о сделанном, ведь жизнь у мертвых — тоскливая и тяжелая, вовсе не похожая на те обещания, которые давали невозвращенцам.

Ника немного разочарована. Когда Майк появился впервые, она подумала: «Ух ты, как это необычно — мертвый мальчик! Он столько сможет рассказать! Может быть, — надеялась Ника, — я лучше смогу представить, как теперь живут мои родители».

Но стоило послушать Майка внимательней — и оказалось, что ему особо и нечего рассказать. «Жизнь у мертвых мало отличается от нашей, — думает Ника. — Слов много непонятных — это да. Ипотека, закладная, ссуда, кредит. А так — то же самое, обыкновенная жизнь. Да и сам Майк — самый обыкновенный, ничуть не лучше ее одноклассников. Лева, например, гораздо умнее, а сравнивать Майка с Гошей — так просто смешно».

— Тебе Гоша не звонил? — спрашивает она Леву.

— Нет, — отвечает Лева и сразу мрачнеет.

«Странно, — думает Ника, — стоит мне спросить про Гошу, у Левы сразу портится настроение. Не понимаю — почему?»

— Как ты провела каникулы? — спрашивает Зиночка.

Ника смотрит на учительницу в недоумении. Попросила задержаться после урока, Ника думала — по поводу математической олимпиады, а вместо этого — спрашивает про каникулы.

— Нормально, — отвечает она, — в кино ходила, гуляла…

— С друзьями?

— Ну да, — отвечает Ника, — с Мариной и с Левой.

Вообще-то Зиночка нравится Нике: она не вредная, на уроках у нее интересно, математику Ника любит, на олимпиаде собирается победить. Но сейчас Ника нервничает: в первый день занятий Гоша так и не появился в школе. На переменке сбегала на первый этаж, позвонила из телефона-автомата — в трубке только длинные гудки. Вот бы когда пригодился движок: можно было бы позвонить Гоше, где бы он ни был! Ну ничего, со временем движки тоже научатся делать — делают же сейчас плееры и телевизоры. И не намного хуже, чем мертвые.

— А с Гошей ты дружишь? — спрашивает Зиночка.

— Да, — отвечает Ника и тут же добавляет: — С ним что-то случилось?

— Ну, не совсем с ним, — говорит Зиночка. — Нам звонили из района… его мама пропала в экспедиции на Белом море. Гоша с отцом ездили туда, на поиски — ничего не нашли.

— Гошина мама… погибла? — осторожно спрашивает Ника.

— Никто не знает, — отвечает Зиночка, — вообще-то считается, что мы никому не должны говорить об этом, но я подумала, что ты — его подруга и вообще должна понимать такие вещи…

Ника кивает: да, она должна понимать такие вещи, ну конечно. Но сейчас она ничего не понимает — как же так? Что будет теперь с Гошей?

— Видимо, Гошина мама сейчас мертвая, — говорит Зиночка, — но что случилось, так и непонятно. Из района нам намекнули, что, возможно, она сама не вернулась… ну, ты понимаешь? Решила остаться там.

Ника удивленно смотрит на Зиночку. Она не понимает: как же так? Гошина мама — невозвращенка? А как же Гошин папа, как же сам Гоша? Как она смогла их оставить?

— Я только тебе сказала, — говорит Зиночка, — потому что я думаю, что Гоше нужна будет поддержка его друзей. Он, наверное, очень переживает.

Переживает. Какое глупое слово! Разве это так называется? Может, у мертвых есть слова, чтобы говорить об этом? Но Зиночка не знает мертвых языков, и Ника толком тоже не знает — разве за один урок в неделю выучишь! — и вот поэтому они говорят на живом языке, но с каждой репликой живые слова теряют смысл, ссыхаются, мертвеют.

Переживает. Поддержка. Остаться там.

Невозвращенка.

4

«Что же мне делать? — думает Лева. — Сказать „привет!“, будто я ничего не знаю? Ждать, пока Гоша сам расскажет? Или самому все сказать? И что — всё? Что его мама пропала или что ее считают невозвращенкой? Или что я в это не верю? Что я знаю: Гошина мама не могла его бросить?»

В утреннем сумраке Лева спешит в школу. Мешок со сменкой бьет по ногам, руки мерзнут в тонких варежках. Шурка молча идет рядом, словно чувствует — брата лучше сейчас не трогать.

«А если Гоша и сегодня не придет в школу? — думает Лева. — Тогда — сразу после уроков — пойдем все к нему. Марина, Ника — все пойдем. Или нет. Пойти одному. Все-таки мы дружим с детского сада, восемь лет уже. Он меня всегда защищал, точно. С самого первого дня, когда ко мне на прогулке подготовишки привязались. Рыжий, рыжий, злой, упрямый, родился от мертвой мамы. Я расплакался тогда, а они скакали вокруг и кричали: рыжий, рыжий, злой, упертый, родился от мамы мертвой, — и тут прибежал Гоша и сразу двинул кому-то, замахал палкой, устроил такую кучу-малу, что сбежались все воспитатели. Да, он меня защищал, как я — Шурку. Будто он — мой старший брат».

— Как подружки? — спрашивает Лева, нагибаясь к сестре. — Соскучились за каникулы?

— А я с Машкой поругалась, — отвечает Шурка, — у меня подружек больше не осталось.

Родинка на круглой Шуркиной щеке смешно подергивается: это Шурка кривит курносый нос.

— Надо помириться, — строго говорит Лева, — друзьями так легко не разбрасываются.

Родился от мамы мертвой. Если Гошину маму так и не найдут — он и будет от мертвой мамы. Как Ника. Нет, хуже чем Ника, потому что про Гошину маму теперь всюду будут говорить, что она — невозвращенка и предательница. «Странно, — думает Лева, — я всегда думал, что она — геолог, как же она могла в Заграничье попасть? Ерунда какая-то.

А ведь сколько раз был в гостях. Добрый день, Нина Георгиевна. Добрый день, Лева. Ужинать будешь? Хочешь чаю? Нет, спасибо, я сыт. Вот так и говорили. Хотя неправда — пару раз в год Нина Георгиевна собирала Гошиных друзей, показывала слайды, рассказывала, как была в Сибирии, в Якутистане, в разных других северных краях. Вот поэтому, кстати, я и думал, что она — геолог. И ведь неудобно теперь спросить: Гоша, а кем была твоя мама? Тогда уж: а кем работает твоя мама? Нет, тоже нельзя.

Что же мне делать? — снова и снова спрашивает себя Лева. — Что сказать? Просто „привет!“, будто ничего не случилось?»

И вот Гоша идет по проходу между парт, дребезжит звонок, через секунду в класс войдет Дмитрий Данилович, у Гоши всего-то и осталось времени, что сесть на свое место и достать учебник, — и Лева никак не может сказать первые слова, и тогда Ника поворачивается и говорит:

— Они ведь продолжают искать, да?

Гоша только кивает, и тут ДэДэ входит в класс, сразу начинается урок, так что Лева успевает только прошептать:

— Я уверен, они найдут. Честное слово! — и Гоша грустно улыбается в ответ.

— Я специально немного сократила урок, — говорит Рыба, — чтобы у нас осталось время поговорить о важных событиях, случившихся в жизни нашего класса. Я бы не хотела называть никаких имен, но, наверное, ни для кого не секрет, что мама одного из наших учеников не вернулась из Заграничья.

«Хорошо, что хотя бы имени не назвала, — думает Лева. — Теперь главное делать вид, будто я не знаю, о чем идет речь. Не выдать Гошу, не смотреть на него, сидеть, будто ни в чем не бывало».

— Сейчас компетентные органы выясняют обстоятельства, — продолжает Рыба, — но для нас это еще один повод вспомнить: война не закончилась, как многие думают. Враг коварен, и он продолжает вести свою подрывную работу. И на этот раз его оружие — не зомби-команды, не тинги, не фульчи. Сегодня на вооружении мертвых — джинсы, туфли, сережки. Музыка, фильмы, даже книги. Проиграв в открытом бою, они ведут теперь тайную, шпионскую деятельность. Они пытаются соблазнить живых — и теперь мы знаем, что иногда это им удается!

Лева успокоился: про джинсы, туфли, сережки Рыба говорила при каждом удобном случае и, едва начав, без остановки мчалась к концу десятиминутной речи. Для Гошиной мамы места явно не оставалось.

Небось, если бы Рыба узнала, что мы встречаемся с настоящим мертвым мальчиком, — ее бы удар хватил.

— Не только взрослые, но и дети находятся сегодня под угрозой, — продолжает Рыба, — более того: именно вы — основная мишень наших врагов. У мертвых нет будущего, они знают об этом, поэтому так сильна их ненависть к детям, к тем, кто символизирует будущее для нас, живых. И поэтому вы должны удвоить бдительность, внимательней присматриваться друг к другу, помнить: яблочко падает недалеко от яблони! И сын невозвращенки, сын предательницы может оказаться прекрасным оружием в руках наших врагов!

На этих словах Рыба поднимает костлявый палец и указывает на Гошу. Класс замирает. Лева видит, как сжимаются лежащие на парте Гошины кулаки.

Звенит звонок, словно точка в длинной речи, — Рыба, как всегда, точно рассчитала время.

Ученики толпой выходят из класса, и сквозь шум Лева слышит Олин голос:

— Девочки, вы к нему лучше не подходите, может, это заразно. Вот он с Кикой дружил — и его мама тоже тю-тю.

Секунда — и Лева уже держит девочку за горло.

— Гадина, дрянь, — шепчет он, — попробуй еще раз открыть свой поганый рот — тебе самой будет тю-тю. У Гоши мировая мама, она обязательно вернется, не смей так говорить, поняла?

Оля кивает, но стоит Леве отпустить ее, начинает верещать:

— Валентина Владимировна, Валентина Владимировна! Меня Столповский задушить хотел!

Рыба появляется из класса, грозная и неотвратимая.

— Прекрасно, — говорит она, — драться с девочкой! А еще родители — учителя! Чтобы завтра же были в школе!

— Хорошо, Валентина Владимировна, — отвечает Лева и бежит следом за своими друзьями.

В раздевалке Зиночка подходит к Гоше. Сегодня урока математики не было, так что учительница видит его впервые после каникул.

— Я слышала, Валентина Владимировна сказала очередную речь? — говорит она.

Гоша сдержанно кивает.

— Я просто хотела, чтобы ты знал: вовсе не все учителя разделяют ее позицию, — говорит Зиночка, — и лично от себя хочу добавить, что я уверена, что с твоей мамой все будет благополучно.

Гоша стоит молча, за него отвечает Ника: «Спасибо, Зинаида Сергеевна, мы тоже очень надеемся!» — и Лева снова удивляется: какая все-таки Ника необычная, умная девочка. Как здорово, что он в нее влюблен!

— Позвонили прямо 31 декабря, — рассказывает Гоша, — мы с папой покидали вещи в рюкзак и сразу на вокзал. Второго утром начали поиски — и тут выяснилось, что никто толком не знал ни маминого маршрута, ни промежуточных остановок. Думали, может, она заблудилась, не может выйти к людям — хотя мы-то знали, как мама хорошо ориентируется в любом лесу. Подняли вертолеты, летали, высматривали — и ничего. А через пять дней прилетело начальство из института — и вот тогда я и услышал: «Только невозвращенки нам не хватало!»

— Послушай, — спрашивает Ника, — я одного не понимаю. Лева говорит: твоя мама — геолог. Не орфей, не ученый шаман. Как она могла не вернуться из Заграничья, если она туда и не попадала?

— Я не знаю, — отвечает Гоша, — но почему-то все были уверены, что она там была. И уже не один раз.

Они сидят в сквере, на полпути от школы к дому. Снег такой глубокий, что приходится сидеть на спинке скамейки, поставив ноги на сиденье, почти сливающееся с окружающими сугробами.

— А что говорит твой папа? — спрашивает Лева.

— Ничего, — отвечает Гоша, — ничего не говорит. Думаешь, я его не спрашивал? Как это так могло быть, чтобы мама бывала в Заграничье — а я об этом не знал? Она бы мне сувенир какой-нибудь привезла, мертвую вещь какую-нибудь. А папа отвечает: все очень сложно, Георгий, ты сейчас не поймешь. А когда пойму? Когда маму перестанут искать?

— Послушай, — говорит Марина, выпустив изо рта каштановую прядку, — у меня идея: давай спросим Майка. Может быть, он сумеет что-нибудь узнать.

5

— Нет, про это я бы точно знал, — говорит Майк, сверкая скобкой на зубах, — невозвращенец, да еще и женщина… это был бы большой хайп.

Сегодня Майк хорошо подготовился: на нем куртка, огромная, будто надутая воздухом, теплый шарф и шапка-ушанка. Они сидят все в той же комнате, только Гоша захватил с собой фонарик — на улице уже темно.

— У меня же отец — невозвращенец, — продолжает Майк, — и когда новые невозвращенцы появляются — в нашей области или в любой другой, — он с ними обязательно встречается. Я бы знал про твою маму.

Майк обращается к Гоше, но то и дело оглядывается на Марину. Кажется, он очень доволен, что сегодня может быть полезен в чем-то более существенном, чем ай-по, движки или компутеры.

— А если она просто… ушла? Стала мертвой? — спрашивает Гоша. — Тогда ты мог бы узнать?

— Нет, конечно, — отвечает Майк, — знаешь, сколько их каждый день прибывает? Да к тому же это невозвращенцы помнят, что с ними было раньше, — поэтому их так и ценят. А обычные мертвые — ну, они как я. Никаких воспоминаний о том, что было при жизни. Я даже свое живое имя не помню. Правда, дядя говорит: меня звали Миша…

— А твой дядя — он помнит? — спрашивает Марина.

— Мой дядя, конечно, не совсем невозвращенец, — говорит Майк, — но и не обычный мертвый. Я с ним об этом не говорил, но вроде он специально отправился следом за отцом, когда отец остался у нас. Вроде они поссорились еще при жизни, а потом дядя его преследовал повсюду. Так что дядя тоже добровольно ушел к нам — и поэтому, наверное, помнит так много про Заграничье… то есть про мир живых.

— Ладно, ладно, — говорит Гоша, — а скажи, какие есть способы попасть туда, к вам. Ну, я знаю, есть ученые шаманы — они долго учатся, изучают разные науки, болеют, сдают экзамены и в конце концов могут путешествовать туда и обратно. Есть орфеи — эти просто поют или пишут стихи, ну, и каким-то образом благодаря этому попадают к вам. Есть разведчики, которые проходят сквозь разрывы, которые специально ради них открывают в Границе. Но мама не была ни ученым, ни орфеем, ни разведчиком — и если она ходила в Заграничье, то как она это делала?

— Не знаю, — говорит Майк, — вот я же хожу к вам — и как я это делаю?

— Ерунда какая-то, — бормочет себе под нос Гоша, — мы только попусту тратим время.

— Наверное, мой отец знает, — продолжает Майк, — но я боюсь его спрашивать. Мне кажется, он подозревает, что я хожу к вам. А если он узнает наверняка — мне не поздоровится, это точно. Поэтому я с ним про Границу говорить не буду. Вы, чуваки, извините.

— Он трус, — говорит Лева, — и чего он так боится? Ведь уже мертвый, что с ним еще случится?

Ника вдруг вспоминает: пронзительный голос, низенькая юркая старушка, — «да уж, „черного отряда“ они боялись побольше, чем нас. Что там с ними делали — не знаю, но я тогда поняла: есть вещи пострашнее смерти».

— А почему мы вообще считаем, что ему можно верить? — говорит Гоша. — Может, этот Майк — на самом деле шпион. Его, может, специально заслали к нам, чтобы нас с толку сбивать, за нос водить?

— Скармливать дезинформацию, — кивает Лева, — да, я читал, такое бывает.

— Да вы совсем рехнулись, — не выдерживает Марина, — шпион! Тоже мне скажете! Кто будет засылать шпиона к четырем школьникам? Кому надо скармливать нам дезинформацию? Имейте в виду, мы его сюда затащили, когда с Гошиной мамой все еще было нормально!

— Все равно, — упрямо говорит Гоша, — вдруг он врет? Вдруг есть способ связаться с мертвыми? Выяснить, мертвый человек или нет?

— Когда мамы с папой не стало, — вспоминает Ника, — мне тоже хотелось с ними как-нибудь связаться. Мечтала найти какой-нибудь способ — а вот сейчас, когда Гоша об этом заговорил, поняла, что давно уже об этом не думаю.

Ника понимает: родители ушли так давно, что она уже привыкла к тому, что их больше нет. На секунду Нике кажется, будто она предала их — впрочем, нет. Просто слишком много времени прошло, слишком много — и Ника уже не верит в чудо, точно так же, как через несколько лет не будет верить в чудо Гоша.

Если, конечно, чуда не случится и Гоша в самом деле не найдет свою маму.

Но сегодня Ника не верит в чудо ни для себя, ни для Гоши.

— Я могу спросить папу, — говорит Марина, — он много с мертвыми работает, наверняка что-нибудь знает.

— А ты, Гоша, еще раз спроси своего, — советует Лева, — может, он скажет что-нибудь, кроме «это все очень сложно».

Они идут по улице, вдоль дощатого забора, обнесенного сверху колючей проволокой. Там, внутри, заколоченный дом без привидения, дом с мертвым мальчиком, появляющимся по сигналу магнитной свечи. Здесь — старые дома, глубокие сугробы, следы от протекторов на снегу. Они идут по улице, и вдруг Нике начинает казаться: кто-то смотрит на них. То ли из окон соседнего дома, то ли вообще — из дальних, неведомых краев. Она оглядывается — нет, никого.

Померещилось, наверно.

6

— Хороший вопрос, дочка, — говорит Маринин папа, — очень интересный, хороший вопрос. В учебнике на такой вопрос ответа не найдешь, это уж точно.

Папа сидит на своем любимом месте — во главе стола, напротив телевизора. Марина — на узеньком кухонном диванчике, поджав под себя ноги, поглаживая шелковистую спинку Люси. На подаренных часах — час ночи. Сегодня папа пришел рано, еще не было полуночи. Мама уже спала, а вот Марина — дождалась.

— В большинстве случаев ответ на твой вопрос очевиден. Есть тело, есть факт смерти — значит, человек ушел, стал мертвым. Но тебя, наверное, интересует — как быть, если тела нет?

Марина кивает. Когда-то, много лет назад, она очень любила вот так сидеть рядом с папой. Тогда он еще не работал по ночам и каждый вечер присаживался у Марининой кровати: читал книжки, рассказывал сказки, а когда Марина выучилась читать — просто разговаривал.

До сих пор Марине немножко жалко, что больше по вечерам они не сидят с папой вот так, вдвоем. Может быть, поэтому она и обрадовалась поводу — дождалась его с работы и вот слушает, склонив голову на бок.

— Я так и думал. Мне есть что сказать тебе об этом, но я хочу быть честным. Давай я сначала отвечу на все твои вопросы — а потом дам тебе совет, и ты послушаешь меня. Идет?

— Конечно, — Марина улыбается и пожимает плечами. Она ведь для этого и сидит здесь, на кухне, — чтобы внимательно слушать.

— Итак, как определить, мертвый человек или нет, если у нас нет его тела? — Папа откидывается на стуле, закладывает большие пальцы за отвороты поддетой под пиджак жилетки. — Для этого существуют специальные приборы, и приборы эти, разумеется, глубоко засекречены. Собственно, дело в том, что они существуют не совсем для этого: они позволяют связываться с мертвыми, обмениваться с ними сообщениями. Для начала мы посылаем запрос, делаем вызов — и если человек откликается, то он, очевидно, мертвый. А вот если мы не получаем ответа — то это, к сожалению, не значит ничего. Может, человек жив, может — мертв, но недостижим, может — ни то, ни другое, застрял где-то в промежуточных мирах.

Марина удивляется: как спокойно папа говорит обо всем этом. Ну да, последние пять лет он работает с мертвыми — но все равно.

— Что значит — в промежуточных мирах? — спрашивает она.

Папа достает из кармана пачку сигарет — разумеется, мертвых, — не спеша закуривает.

— После смерти человек не сразу попадает в Заграничье, — говорит папа, — некоторое время он скитается по, как бы это точнее сказать, приграничным областям. Ни мы, ни мертвые не контролируем эти области — именно там и происходит обычно наше общение с мертвыми. Торговля, переговоры, ну и, конечно, взаимный шпионаж, подкуп, вербовка, перевербовка… Большинство ученых шаманов и орфеев не проходят дальше этих мест — в принципе, там достаточно материалов для работы: все-таки мертвые тоже привозят в эти области все свои технологические новинки — оттуда-то мы их и забираем.

— Покупаем? — спрашивает Марина.

Папа смеется.

— Покупаем тоже. Но, конечно, не только покупаем. Часть приходится вывозить тайком — в особенности, если речь идет о последних технологических разработках. Но тут надо иметь в виду одну вещь, — и он затушил сигарету в массивной пепельнице, — все, что мы получаем от мертвых, — потенциально опасно.

— Даже джинсы? — улыбается Марина.

— На самом деле — да, — отвечает папа, — джинсы тоже. Откуда мы знаем, что у них внутри нет специальной начинки, которая передавала бы секретную информацию в Заграничье? Почему я так уверен, что эти сигареты не отравлены? Готов ли я поручиться, что плеер работает только в одну сторону — то есть воспроизводит звук, а не записывает его? Если честно — нет. Но мы вынуждены идти на этот риск, потому что технологически все еще сильно уступаем мертвым.

Папа говорит очень серьезно: как всегда в такой момент между бровей у него залегает глубокая морщина. Марина смотрит на нее и думает: папа совсем не изменился. Точно так же когда-то он объяснял мне, как переходить улицу.

— Так вот, прибор для разговоров с мертвыми — это неоправданный риск. Не следует говорить с мертвыми — они всегда врут, всегда сообщают недостоверную информацию. Вступив с ними в переговоры, ты сразу оказываешься на чужой территории: в том, что касается слова и его ловушек, им нет равных. Недаром у них не один язык, как у нас, а множество.

Люси устало урчит под Марининой рукой, девочка смотрит на кошку, потом — на мужчину, сидящего за столом.

— Почему, кстати, у них много языков?

— Это нормальное следствие распада. Точно так же, как человеческое тело после смерти начинает разлагаться, после пересечения Границы начинает разлагаться язык. Он распадается на множество языков, чем-то похожих друг на друга, но с каждым годом все больше и больше разъезжающих в разные стороны.

— Разве у всех мертвых тела разлагаются? — снова спрашивает Марина.

— Нет, — отвечает папа, — обычно тела разлагаются у тех мертвых, которые покидают свой мир, пересекают границу в обратную сторону. Обычному мертвому это так же нелегко сделать, как живому человеку — не шаману и не орфею — попасть живым в Заграничье. Иногда мертвые появляются в нашем мире как призраки — то есть души, лишенные плоти. Иногда — как зомби, фульчи или ромерос, то есть тела, лишенные сознания, фактически — движущееся оружие, пушечное мясо. Некоторые мертвые становятся упырями — довольно неприятная разновидность, обычно они служат низшими чинами в армии и слепо подчиняются своему создателю-командиру, который и сделал из них упырей. Но я, как правило, имею дело с другими мертвыми, с мертвыми экстракласса, которые могут спокойно перемещаться через Границу в обе стороны. Именно они и становятся торговцами, дипломатами или шпионами. Их почти нельзя отличить от живых — и они-то опасней всех.

— Почему же ты встречаешься с ними только ночью? — спрашивает Марина.

— Ну, они же ходят с охраной — а у охраны известные проблемы с дневным светом, — улыбается папа, — я, правда, думаю, проблемы с дневным светом у очень многих, но это не принято обсуждать, а они и ездят всюду с охраной, так что не разберешь — из-за кого мы вечно встречаемся по ночам.

Люси устало спрыгивает на пол. Марина вспоминает, как они играли когда-то втроем: папа, Люси и маленькая Марина. Папа привязывал катушку к нитке, Люси ловила лапами, играла, а девочка хлопала в ладоши и смеялась. Сейчас Марина вспомнила об этом так отчетливо, словно увидела в кино.

— Ну вот, — говорит папа, закуривая следующую сигарету, — а теперь я скажу тебе, почему ты спрашиваешь меня обо всем этом, и дам тебе тот совет, которого ты обещала послушаться.

Марине кажется: она обещала не послушаться, а послушать, но сейчас не время спорить.

— Давай, — говорит она.

— Ты спрашиваешь меня про мертвых, потому что у твоего друга Гоши исчезла на Белом море мама, — говорит папа, — если тебе интересно, я знаю об этом уже неделю.

— Откуда? — спрашивает Марина.

И если знал — то почему не сказал? Почему ждал, пока она сама придет с разговором?

— Коля рассказал, — улыбается папа. На мгновение его лицо скрывает голубоватый дым, потом он продолжает: — В министерстве заинтересовались этим делом. Это ведь не просто исчезновение — выяснилось, что в лаборатории практической этнографии они занимались прелюбопытными вещами. И вовсе не такими уж невинными, как может показаться на первый взгляд.

— Разве Гошина мама — этнограф? — удивляется Марина. — Он мне никогда не говорил.

— Ну, формально они были геологи. Но лет семь назад им удалось убедить руководство Академии наук, что важная геологическая информация скрыта в древних преданиях. Для извлечения этой информации как раз и была создана эта лаборатория. Надо ли говорить, Марина, что занимались они чем угодно, только не поиском полезных ископаемых.

Теперь папа сидел, облокотившись на стол и глядя на Марину почти что в упор.

— Чем занимались родители твоего друга Гоши, становится ясно только теперь. Они, как и многие этнографы, изучали древние предания и обычаи, возникшие еще до Мая. Но только те предания, что интересовали их, были предания о путешествиях в мир мертвых. О героях-трикстерах. О мужьях, спасающих из царства мертвых своих жен. О великих шаманах — я не имею в виду ученых шаманов, я говорю о древних шаманах, которые действовали не по науке, а по наитию. Ты понимаешь, что это все значит, Марина?

Девочка качает головой. Папа сидит перед ней в облаке голубоватого дыма, крупный, массивный. Он смотрит Марине прямо в глаза — и ей становится страшно.

— Они искали способ нелегально пересечь Границу. Они хотели уйти туда. Судя по всему, маме твоего приятеля это в конце концов удалось. Единственное, что непонятно: почему она сделала это одна?

— Я не верю, что она бросила Гошу, — твердо говорит Марина. — Вот ты бы смог бросить меня и маму?

Папа улыбается сквозь сигаретный дым.

— Я бы не смог. Но множество мужчин бросают своих жен и детей. И, не забудь, я бы никогда не стал искать способ нелегально перейти Границу. Поэтому вот тебе мой обещанный совет: тебе не нужны такие друзья, как Гоша. Он, конечно, хороший мальчик, спортивный и все такое — но ты понимаешь, что значит быть сыном невозвращенки? И у него, и у его отца могут быть серьезные проблемы — мне бы не хотелось, чтобы они затронули тебя, пусть даже немного.

Марина замирает. Ей кажется — она ослышалась. Папа советует бросить друга? Бросить, когда у него дома беда? Не может быть.

Всю жизнь, и в школе, и дома, ее учили: дружба — самое главное, что есть у человека. Друзей не предают. Друзей не бросают в беде. От друзей не отказываются.

— Я понимаю, — продолжает папа, — это будет нелегкое решение. Но, поверь мне, оно единственно правильное. Гоше самому будет легче, если он будет отвечать только за себя, а не за всех, кто в этот момент случайно оказался рядом.

Это не мой папа, говорит себе Марина. Мой папа никогда бы так не сказал. Мой папа читал мне книжки о смелых людях, рассказывал сказки о бесстрашных героях, учил не бояться и не отступать — он не может советовать бросить Гошу.

— Я понимаю, что ты чувствуешь сейчас, — говорит папа, — но придет время, и ты поблагодаришь меня за этот совет.

Марина молчит, ничего не отвечает.

Папа вздыхает и медленно встает. Он идет по коридору к ванной, Марина смотрит вслед, вспоминает, как они когда-то играли с Люси, и впервые понимает: не только кошки стареют, не только дети растут — взрослые тоже меняются.

На пороге ванной папа оборачивается:

— Кстати, если тебе интересно: Гошину маму приборы не находят. Но это, как я уже говорил, ничего не значит.

Марина кивает.

— Спасибо, — говорит она, — я поняла.

Марина произносит эти слова уверено: и в самом деле — этой ночью она поняла что-то очень важное. Вряд ли — про Гошину маму. Может быть — про папу, может быть — про себя.

7

Гоша открывает дверцу шкафа и замирает на пороге. Когда он был маленький, он любил здесь прятаться. Он зарывался в мамины вещи, тихонько закрывал дверь и ждал, пока его начнут искать. Взрослые бегали по квартире, кричали: «Георгий! Гоша! Ты где?» — а он лежал, вдыхая запах маминой одежды, и ждал, пока наконец не распахнется дверь и тогда уже можно будет выскочить с криком, колесом пройтись по квартире, вознаградить себя за долгие минуты неподвижности.

Сейчас ему кажется — мама играет с ним в такую же игру. Она спряталась где-то — и теперь уже он, Гоша, должен ее отыскать.

Марина сказала: секретный прибор не находит Гошину маму среди мертвых. Она также сказала, что это ничего не значит, — но Гоша убежден: если бы мама случайно погибла, она бы обязательно вышла на связь. Значит, ее исчезновение — часть какого-то большого и сложного плана, который он, Гоша, должен разгадать.

Благодаря Марине он теперь знал, что такое практическая этнография, — и, как ему казалось, мог наконец-то поговорить с отцом в открытую. Гоша злился на него: почему его заставляют разгадывать загадки, почему нельзя было сразу все рассказать? А если бы Маринин папа работал где-нибудь в другом месте — как бы тогда Гоша обо всем узнал?

Гошин папа сидел в глубоком кресле перед телевизором. Кажется, он дремал — во всяком случае, когда Гоша вошел в комнату, глаза его были закрыты.

— Я знаю, чем вы с мамой занимались, — сказал Гоша, — в древних легендах вы искали указания на то, как можно тайком перейти Границу, как можно посещать Заграничье так, чтобы об этом никто не знал.

Папа рассмеялся.

— Глупость, — сказал он, — какая чудовищная глупость! Тебе-то кто все это наговорил? Мало мне идиотов в институте, этого паразита-директора и двух бездельников-замов — так и родной сын то же самое заладил. Подумай сам, как можно в древних легендах искать указание на переход Границы — ведь сама Граница появилась совсем недавно! Мы с мамой сто раз объясняли тебе: в древности мертвые не были врагами, у разных народов они назывались по-разному — Духи Предков, Пращуры, Основатели. Живые уважали их, а мертвые давали им знания, учили ремеслам, земледелию, начаткам технологий. То, что сейчас выкрадывают наши ученые шаманы, в древние времена мертвые отдавали сами — в обмен на уважение, подношения и символические жертвы. Вот это мы с твоей мамой и изучаем — точнее, изучали, потому что, похоже, лабораторию прикроют, и мне придется искать себе другую работу, попроще.

— Если вы не хотели убежать, — сказал Гоша, — то что же вы хотели? Неужели вы просто читали эти тексты или, ну, я не знаю, записывали древние сказания?

Папа рассмеялся — горько, одними губами.

— Вот это и есть сложный вопрос — чего мы хотели. Но уж точно не того, что получилось, тут уж ты мне поверь.

— Ты все время говоришь «это сложный вопрос», — разозлился Гоша, — ты думаешь, я это хочу от тебя услышать?

Папа пожал плечами:

— Ты, вероятно, хочешь услышать, что это легкий и простой вопрос. Но я же не могу тебе соврать, правда? Если я говорю «это сложный вопрос» — значит, так оно и есть. К сожалению, это единственный ответ, который ты от меня получишь. Поверь, с ним тебе будет куда проще жить, чем с любым другим правдивым ответом. А врать я не люблю, ты же знаешь.

И он снова устало закрыл глаза.

Вот так они поговорили вчера — и вот поэтому Гоша сейчас стоит перед раскрытым шкафом, как будто опять собирается играть в прятки.

Но нет, Гоша осторожно опускается на колени и начинает перебирать мамины вещи.

Гоша думает: если мама понимала, что может не вернуться, она бы наверняка оставила что-то для него, для Гоши. Она бы спрятала это в таком месте, куда Гоша не полезет до ее возвращения — но где сможет найти, если с ней что-то случится.

Лучшего тайника, чем шкаф, нельзя было и придумать.

Гоша выбрасывает на родительскую постель ворох летней одежды — платья, цветастые юбки, легкую куртку, несколько рубашек. Потом он внимательно проверит карманы — а сейчас посмотрит, что лежало под всем этим добром на дне шкафа.

Ну, босоножки на платформе. Туфли на каблуке.

Большая картонная коробка из-под зимних сапог.

Гоша открывает крышку — коробка плотно заполнена тетрадями. Гоша пролистывает их одну за другой — похоже, это институтские конспекты, старые, никому не нужные. На всякий случай он просматривает все тетрадки — нет, ничего, что могло бы дать ему хоть какую-нибудь подсказку.

Он снова залезает в шкаф. Пахнет нафталином, старым деревом. Гоша закрывает дверцы и на мгновение представляет: ему опять шесть лет, он опять играет в прятки.

На этот раз его никто не ищет.

Вздохнув, он открывает двери и подходит к постели, где цветочной грудой разложена мамина одежда.

Гоша уже не надеется найти что-либо. Он ощупывает платья и рубашки — механически, одну вещь за другой. Последним лежит белый летний пиджак с большими карманами — мама надевала его, когда они ездили в гости или когда ей предстоял какой-нибудь важный доклад. Гоша сует руку в карман и нащупывает что-то твердое, точнее — гибкое, достаточно большое, чтобы с трудом умещаться.

— Ух ты! — говорит он тихо.

Это — компьютерный диск. Плоский черный квадрат, со стороной сантиметров двенадцать. На уроках информатики Зиночка говорила, что на таком диске может уместиться целый роман.

Наверное, это и есть — весточка от мамы.

Гоша откладывает диск в сторону, еще раз берет белый пиджак, прижимает к лицу, замирает на краю кровати.

Да, Гоша не может обмануться, это в самом деле он — слабый-слабый, почти позабытый мамин запах.

Интермедия

Только кровь и грязь

Тетя Света, Светлана Васильевна, режет на кухне картошку, краем глаза смотрит в телевизор: маленький, черно-белый, старый. На экране — красивый мальчишка с трофейным шестизарядным «Смитом» отстреливается от мертвых серебряными пулями. Как фильм называется? Ах да, «Неуловимый».

Такие фильмы совсем не страшно смотреть. Там война совсем другая, нестрашная. Даже если герои в конце гибнут, даже если все плохо кончается.

Как может фильм кончаться хорошо или плохо? Он кончается словом «конец», вот и все. А потом передают новости, а в новостях — каждый день одно и то же.

Каждый день — все хорошо.

Все хорошо — потому, что нет войны.

В жизни войны нет, в новостях нет и даже в фильмах про войну. Потому что в фильмах война ненастоящая.

В фильмах у войны нет запаха.

Нож равномерно двигается в руке тети Светы. Вжик-вжик. Тонкие ломтики картошки ложатся на разделочную доску. Вжик-вжик.

Где-то в глубине шкафа, в старой коробке лежит серебряный нож. Майор Николаев отдал ей, когда уходил, — так всю войну с собой проносила. В ладонь ложился как будто влитой. Одно движение — и только дымок вьется. Главное — попасть прямо в сердце.

Жаль, до войны никого не учили с ножом обращаться. Винтовки, пистолеты — сколько угодно. Вот и казалось, что враг будет где-то далеко, как в тире, знай целься и стреляй. Опять же — никакого запаха.

Потому никто и не знал, какая она — война. Думали — повоюем неделю-другую, отбросим мертвых, закрепим границу — и по домам, праздновать победу. Не война — так, легкая прогулка. Нинка, когда к ним в отряд пришла, с собой взяла летнее платье и плюшевого медвежонка, трогательного такого, с пуговицами вместо глаз. Как она его звала? Мишка Сашка, да.

Что случилось с медвежонком, Светлана Васильевна не помнит. Зато она помнит, что стало с детьми в деревнях, захваченных мертвыми.

Иногда она хотела бы об этом забыть.

Хорошо, что мертвые игрушечные медвежата не приходят назад. Вата лезет из разорванных швов, глаза свисают на ниточках. И запах… тяжелый, сладкий, мертвый запах.

На черно-белом экране смазливый парнишка рапортует командиру о выполнении задания. Командир отечески улыбается. Вот дети — насмотрятся таких фильмов, все мечтают о подвигах, о сражениях и победах. Ника, когда была маленькая, тоже все расспрашивала: как оно там было, на войне? Тетя, расскажи, как ты воевала!

А что тут рассказывать? Там, на войне, только кровь и грязь. И еще — запах.

Но девочке, конечно, такое не скажешь. Зачем девочке об этом знать? Война — не женское дело. Дай бог, обойдется. Проживет Ника всю жизнь — и войны так и не случится.

Вот племянница Маша, Никина мама, войны и не застала — а уже ушла. С одной стороны, жалко, что такая молодая. А с другой — повезло. Счастливая жизнь. Ни грязи, ни крови. А если пахнет плохо — так это в магазине тухлую замороженную курицу подсунули. Выкинуть — и все. Денег, конечно, жалко, а так — не страшно совсем.

Маше можно только позавидовать. Любимый муж, чудесная дочка. Счастливая жизнь, иначе и не скажешь.

Короткая только.

А ведь раньше жизнь никогда не была короткой. Старшина Егоров рассказал как-то ночью, после фульчи-атаки: он-то помнит, раньше никто не боялся уходить, потому что все уходили ненавсегда, ненадолго. Родные шамана позовут, дары принесут, свечи зажгут или там палочки специальные — и возвращайся на здоровье. И главное, раньше, до Проведения Границ, мертвые все помнили: всех родственников, чей там муж или, скажем, сын. Если бы Маша тогда ушла — возвращалась бы сколько влезет, Нику бы навещала. Нашли бы как-нибудь на шамана денег, на ребенке экономить бы не стали.

Но это все до Мая было, теперь уже, конечно, мертвые совсем другие.

Раньше изображения мертвых всегда в домах на почетном месте были — это Светлана Васильевна и сама помнит. У них в гостиной большая картина висела. Бабушка, папина мама. Папа с ней здоровался каждый день, говорил «здравствуйте, мама». Иногда, конечно, бабушка и сама приходила, но картина запомнилась гораздо лучше.

Куда она делась после Проведения Границ — кто ж знает?

У самой Светланы Васильевны спрятан в шкафу фотографический альбом и там — карточки ее мамы и папы, а еще — Маши и Степы, Никиных родителей. Говорят, это небезопасно — хранить дома снимки мертвых, но чего уж тут бояться? Что бы ни случилось — страшней, чем на войне, не будет.

Все будет хорошо — лишь бы войны не было. Она, проклятая, до сих пор по ночам снится. Проснешься ночью — лежишь в кровати, сердце бухает в груди. Иногда такое увидишь, что и забыла уже.

В кино такое не показывают. Вот стояли они в одной деревушке, местных жителей почти не осталось, так что расселились по пустым избам. И вдруг ночью полезли мыши — изо всех щелей, из подвалов, с чердаков. С писком, скрежетом, визгом. Галка, оказывается, с детства мышей боялась — залезла за скамью и визжит. А они отовсюду валят — спереди, сзади, сверху, с боков… Галка визжит, мыши пищат, а Светке вроде и противно, и вместе с тем — смешно. Галка же всегда смелая была. Фульчи, ромерос, тинги — хоть бы что, зубы стиснула и вперед. А тут — визжит как маленькая.

Хотя чего уж страшного — всего-навсего мыши.

А на рассвете — началось… те, кто уцелели, обсуждали потом: мыши бава-прорыв чуют, вот и убегают.

Считай, верная примета. Может, Нике рассказать? Вдруг пригодится?

Впрочем, не дай бог. И так девочке досталось. Родители ушли, совсем одна осталась. И в спортшколе, оказывается, дети ее травили — как я только не поняла сразу? Сейчас вроде наладилось — друзья какие-то появились, даже мальчики вроде.

Ника-то уже скоро совсем большая будет. Если не уйду быстро — может, и правнуков дождусь.

А уходить — не хочется. Егоров рассказывал, что после ухода не сразу по ту сторону попадаешь: сначала бродишь в каких-то промежуточных мирах. В старые времена живые тебе помогали дорогу найти: то ли шаманов посылали, то ли молитвы читали, то ли еще чего. Опять же — все заранее понимали, что там будет, после ухода. Мертвые приходили, рассказывали, объясняли. А сейчас — уйдешь и сама не знаешь, куда попадешь. Как ночью в тумане бродить, даже страшнее.

Иногда Светлане Васильевне снится: горит спелая рожь, полыхает во мгле, а она с девчонками пробирается этим горящим полем, словно ищет брод. Все они — молодые, яростные, злые. Готовы сражаться, пока хватит сил, до последней капли крови, до последнего патрона.

Они готовы уйти этой же ночью.

Они не знают: впереди — целая жизнь.

Светлана Васильевна думает: может, в самом деле лучше было уйти тогда, в пылу битвы, в азарте схватки, там, где кровь и грязь, где душный сладкий запах мертвой разлагающейся плоти? Уйти — и не знать, что дома никого не осталось, только племянница Маша, совсем маленькая, военная сирота? Уйти — и не знать, что Маша уйдет раньше нее, что она снова останется с девочкой-сиротой на руках? Может, так в самом деле — лучше?

Так она думает — но потом успокаивается, лежит в ночной тишине, закрыв глаза. Лежит и повторяет про себя: все будет хорошо, все будет хорошо. Только бы войны не было, лишь бы не было войны.

Вжик-вжик, говорит нож, вжик-вжик. Надо все-таки научить девочку с ножом управляться, думает Светлана Васильевна. Не дай бог, конечно, но вдруг пригодится?

8

— Вы не понимаете, — говорит Майк, — вы совсем ничего не понимаете!

Руки его трясутся, по лицу течет пот, светлые волосы слиплись, голубые глаза широко распахнуты.

Никогда еще — даже месяц назад, при первой встрече — Марина не видела его таким напуганным.

Что месяц! Еще два дня назад Майк был уверен в себе, весел, остроумен. Он взялся прочитать диск Гошиной мамы, если понадобится — распечатать на бумаге, и даже обещал принести специальный движок, посредством которого можно связываться с любым человеком в любой области этого мира и Заграничья.

— Структура связи похожа на ячейки сот, — объяснял Майк, — чем больше людей будут образовывать отдельную соту, чем более надежной будет связь. Надо только знать ник-код человека, ну, что-то вроде адреса — и тогда можно связаться с ним, где бы он ни был.

— Даже в промежуточных мирах? — спросил Гоша.

— Да, даже в промежуточных мирах, — кивнул Майк, — но у твоей мамы ведь нету своего ник-кода, а если есть — мы его не знаем. Но зато мы можем связываться друг с другом, обмениваться письмами даже не приходя сюда.

Марине тогда очень понравилась эта идея — и она с нетерпением ждала, когда Майк принесет на пробу чудесный движок. В последнее время она вообще полюбила заколоченный дом — и было уже странно вспоминать, что когда-то он пугал ее, казался заколдованным, мертвым, пристально смотрящим сквозь окна-глазницы. Может, за эту зиму они обжили старое здание, наполнили его своей жизнью, которой дом не знал уже много лет, — а может, Марине просто было неприятно возвращаться домой, неприятно видеть не только отца, но и маму — как будто тот ночной разговор связал их с отцом какой-то грязной тайной, каким-то неслучившимся предательством, таким мерзким, что об этом разговоре невозможно было сказать никому, даже маме. Тем более — маме.

Вот и выходило, что заколоченный дом теперь — Маринина штаб-квартира, самое родное и любимое место в городе, единственное место, где Марина может чувствовать себя в безопасности.

И вот теперь здесь сидит Майк и, зябко обхватив плечи руками, раскачивается взад-вперед, монотонно повторяя:

— Вы не понимаете, вы совсем не понимаете!

Четверо ребят растерянно смотрят на него. Пять минут назад они вызвали Майка — но едва он появился, как тут же начал, путая живые и мертвые слова, умолять отпустить его назад. Несколько раз он пытался спрыгнуть в дыру, и каждый раз девочки удерживали его, пока Гоша не применил бойцовый захват и не отволок Майка подальше от выхода в Заграничье.

Вот тогда-то Майк сел на стул и начал, раскачиваясь, повторять:

— Вы не понимаете, вы совсем не понимаете!

Ребята стоят в растерянности. «Что же случилось? — думает Марина. — Что его так напугало? И если это что-то — в том мире, то почему он так рвется туда?»

Марина подходит к Майку и обнимает его за плечи, как папа когда-то обнимал ее, чтобы успокоить. Обнимал когда-то очень давно, когда он еще не работал ночами, не давал непрошеных советов, а только рассказывал на ночь сказки про дружбу, которую нельзя предать.

Запах Майка — терпкий, чуть затхлый, немного резкий. Это запах страха, а может быть — запах смерти. Марина не знает — она обнимает Майка за плечи и говорит:

— Успокойся, успокойся. Скажи мне, что случилось?

Марина гладит его по мокрым волосам и думает, что, наверное, со стороны это должно быть похоже на любовную сцену в кино. Эта мысль почему-то приятна Марине, и она еще раз повторяет:

— Ну, не волнуйся. Скажи мне, что случилось?

Майк поднимает огромные голубые глаза, в которых застыли слезы, еще раз всхлипывает, сглатывает и с трудом начинает говорить — сбивчиво, судорожно, то и дело путая живые и мертвые слова.

— Отстой, полный отстой. Я вляпался, да? Это так называется? Вы дали мне флоппи, а я облажался. У фатера в кабинете старый писюк, я и полез туда. Только вставил — упс, автономный режим, только копи-бар по экрану. Я пытаюсь вынуть — ни фига, заблокировано. Я — в полном дауне, чего делать — не знаю, и тут — дверь нараспашку, превед, медвед, отец пришел.

Марина слушает Майка, гладит его по голове, обнимает за плечи — и вдруг сквозь все эти всхлипы, бессвязное бормотание, сбивчивые слова проступает картинка, словно на экране старого телевизора, когда медленно разогревается кинескоп. Марина видит небольшую комнату, множество незнакомых предметов, какие-то из них, очевидно, компутеры, но совсем другие, не похожие на те, что у них в школе. Около стола — Майк, такой же перепуганный, но безмолвный. Посреди комнаты — высокий человек, Марина не может разглядеть его лица.

— Флоппи-диск копируем? — спрашивает мужчина. — Откуда антик?

Он подходит к компутеру и легко вынимает диск из щели, подносит к лицу, втягивает ноздрями воздух.

— Мне кажется, мой мальчик стал частенько наведываться за Границу, не так ли? Наверное, у него там завелись друзья, может быть, даже подружки, верно?

Майк молчит, и тогда мужчина подходит к нему и двумя пальцами берет за подбородок. Лицо совсем близко: Майк мог бы почувствовать его дыхание, если бы не замер, не в силах даже вдохнуть.

— Мне кажется, тебе лучше ответить самому, — говорит мужчина, — мне бы не хотелось поступать с тобой так, как я поступаю с людьми, которые не отвечают на вопросы.

Майк начинает тихо поскуливать, обвисая в руках отца. Брезгливым жестом мужчина роняет мальчика в кресло.

— Я помогу тебе, — говорит он, — я буду задавать очень простые вопросы, можешь только кивать. Итак, ты меня понял?

Майк неподвижен, и тут мужчина кричит, громко и страшно:

— Ты меня понял? — И Майк медленно кивает.

— Вот и хорошо, — говорит мужчина, а потом один за другим задает вопросы, и каждый раз Майк слабо дергает головой:

— Ты встречаешься с живыми? Это дети? Где это происходит? В городе? В заброшенном доме? Сколько их — четверо? Двое на двое? Прекрасно, просто чудесно, — и тут мужчина улыбается, и от этой улыбки Марину пробивает холодный пот. Она вцепляется в плечи Майка и дрогнувшим голосом говорит «не волнуйся, не волнуйся», словно несколько минут назад, но на этот раз, кажется, говорит себе самой.

— Я не должен сюда больше приходить, — всхлипывает Майк, — вы драйвовые чуваки, и мне клево с вами, но если он сказал «прекрасно, просто чудесно», то мне лучше больше никогда вас не видеть. Я не знаю, может, он даже сейчас у меня на хвосте. Может, он через минуту будет здесь.

— Не дрейфь, — говорит Гоша, — мы-то твоего отца не боимся: как придет — так и уйдет. В конце концов, здесь мы на своей территории.

Майк смеется — громким, отрывистым смехом. Марина отскакивает, смотрит на него испуганно.

— Я просто не объяснил вам, кто такой мой отец. Ему все равно — живые, мертвые. Он всюду на своей территории. Слышали про «черные отряды», да? Ну так отец у них — глава тринадцатого отдела, по работе с военнопленными. Он хотел, чтобы я прошел там стажировку — я продержался неделю. Я видел, как человек за несколько дней превращается в фульчи — как начинает заживо гнить плоть, отслаиваться кожа, выпадать глаза. Я слышал, как человек умоляет сделать с ним что угодно, как сам клянется сделать что угодно, что прикажут. Я видел, как матери приносят ее ребенка, и как она… — голос Майка прервался, не разберешь — от всхлипа или от смеха, — я много видел, а еще больше мне рассказывали. И вы еще спрашиваете, почему я боюсь? Почему я хочу навсегда закрыть сюда дверь? Почему прошу вас больше не приходить?

Все молчат. Марина видит: Ника прижалась к Гоше, а тот даже не замечает этого. Марину колотит дрожь, но тут раздается спокойный голос Левы:

— Хороший рассказ, Майк, но это всего лишь рассказ. Я столько книжек прочел в своей жизни, что меня не напугать еще одной историей — пусть даже такой, как твоя. Давай сюда наш диск и возвращайся. Ты еще обещал нам чудо-движок, но это уж ладно.

Майк вытирает слезы и протягивает диск Леве.

— Вы считаете меня трусом, да? — говорит он. — Но я же не за себя боюсь, за вас. Я же — только приманка. Ему зачем-то нужны два мальчика и две девочки — и я готов никогда вас больше не видеть, только чтобы этими четырьмя оказались какие-нибудь другие дети. Разве это трусость? — спрашивает Майк и обводит всех голубыми, наполненными слезами глазами.

— Нет, — говорит Марина, — это не трусость. Ты смелый парень, просто тебе сильно не повезло с отцом.

«А мне — повезло?» — думает она.

— Спасибо, — говорит Майк и делает легкое, почти невидимое глазом движение в сторону Марины, потом замирает на секунду, встает и медленно идет к зияющей посреди комнаты дыре.

— Ну что, попрощаемся? — говорит Лева и первый обнимает Майка. Затем подходят Гоша и Ника, последней — Марина.

Ей кажется, что Майк обнимает ее на секунду дольше, чем остальных ребят. Она снова вдыхает его запах — и на этот раз различает что-то еще, что-то кроме страха, паники и отчаяния.

Майк берет в руки магнитную свечу.

— Я на всякий случай закрою с той стороны, — говорит он и прыгает.

Светловолосая голова исчезает в провале, и Марина думает: «Вряд ли Майк закрыл окно с той стороны, чтобы его отец не нашел их. Скорее, Майк сделал все, чтобы они не могли снова вызвать его».

— Но мы ведь все равно будем сюда приходить? — говорит Гоша.

— Конечно, — тут же соглашается Марина, — прекрасное место, почему нам не приходить сюда?

«Штаб-квартира, — думает она. — Да, наш штаб, наше секретное убежище».

— И что мы будем теперь делать с диском? — спрашивает Гоша.

— Придется, значит, проникнуть в кабинет информатики, — отвечает Лева, — знал бы, что так выйдет, — вообще с Майком не связывался бы.

— Да ладно, — говорит Ника, — с кем не бывает. Он ведь на самом деле хороший парень, я по нему скучать буду.

«Я тоже», — думает Марина и с неожиданной грустью вспоминает, как вздрагивали под руками худые мальчишечьи плечи.

9

Сегодня Зиночка принарядилась, замечает Лева. А может, и не в одежде дело, думает он, может, просто у нее сегодня такое счастливое лицо, которое редко видишь у молодой учительницы в школе.

— Дети, — говорит Зиночка, — я хочу сделать важное объявление. Как вы знаете, каждое лето Дмитрий Данилович организует туристические походы. В этом году у него запланирован интереснейший маршрут по берегам Белого моря, самого северного моря нашей страны. Вы, конечно же, знаете об этом — но сегодня я говорю об этом походе, потому что мы договорились, что я тоже пойду туда. Мне кажется, это будет интереснейшее приключение — и конечно, я буду рада видеть всех вас.

Лева сразу вспоминает, как Гоша видел Зиночку проскальзывающей в подъезд ДэДэ. Леве немножко обидно: Зиночка всегда ему нравилась, а географ… что географ? Всем известный козел — занудный, противный и все время придирается. В поход с таким Леву не заманить никакими коврижками — и уж конечно, участие Зиночки в этой скучной бессмыслице ничего не меняет.

Возможно, впрочем, математичка так сияет вовсе не из-за похода. Как-никак сегодня олимпиада — а из Левиного класса неожиданно вызвались трое учеников: к Леве и Нике, на которых Зиночка давно рассчитывала, неожиданно присоединилась Марина. Прекрасно, что девочка тянется к математике, подумала, наверное, Зиночка — и, конечно, ошиблась: к математике Марина по-прежнему равнодушна. Просто на этот раз на олимпиаде обещана задача по программированию.

А это означает: олимпиада пройдет в кабинете информатики.

В отличие от любой другой школьной комнаты, кабинет информатики, он же — компутерный класс, заперт почти всегда, а ключ выдается только Зиночке, отвечающей за сохранность дорогих компутеров. Вот и получается, что олимпиада — единственный способ оказаться за компутером не на уроке.

Честно говоря, Лева сам еще не знает, как воспользоваться этим шансом, но на всякий случай он уговорил Марину присоединиться к ним: две головы хорошо, а три — лучше.

— Сегодня трое наших учеников примут участие в подготовительном туре олимпиады, — гордо объявляет Зиночка, — давайте пожелаем им удачи!

«Да уж, — думает Лева, — удача нам не повредит».

Лева всегда удивлялся: зачем проводят подготовительный тур олимпиады? Не то — формальность, не то — проверка на честность: ведь все участники решают задачи у себя в школе, и только потом работы отвозят в район и там определяют лучших. Лева уверен: не один и не два учителя помогают своим ученикам или в лучшем случае закрывают глаза на коллективное решение и списывание результатов. Его это, впрочем, не слишком волнует — Лева знает, что все равно выйдет в следующий тур, а потом, скорее всего, и на городской — как и последние три года.

Он очень гордится: на городском туре почти все — ученики специальных математических школ. Родители год назад хотели его в такую отдать, но Лева сказал, что он и в своей родной отлично все выучит. И ничего — справляется!

Задачи подготовительного тура, как всегда, легче легкого, но в этот раз Левина задача куда сложнее олимпиадных. Вот перед ним большая прямоугольная коробка с темным, покрытым пылью экраном. Это — компутер. В кармане у Левы — диск. Чтобы включить компутер и прочитать, что записала Гошина мама, требуется где-то полчаса — и, конечно, на такое время Зиночка их в классе не оставит. Можно, конечно, сделать вид, что он решает задачу по программированию, но Зиночка то и дело останавливается за спиной, сразу увидит, если на экране будет что-то не то.

Все, что может сделать Лева, — заранее включить компутер и надеяться на чудо. А пока — решать олимпиадные задачи.

За соседней партой Ника, покусывая ногти, сосредоточенно заполняет клетчатый листок. Туго заплетенные косички раскачиваются в такт движению правой руки. Сидящая чуть впереди Марина по обыкновению глядит в окно. Лева уже решил три задачи из пяти, когда Зиночка встает с учительского места, смотрит на часы и говорит, что вернется через пять минут.

— Что будем делать? — шепчет Ника. — Вставляй диск, может, хоть что-то успеем прочитать.

Через минуту на черном экране появляются зеленые буквы — Лева вводит несколько команд и видит содержимое диска. Он сразу понимает: за три минуты ничего не успеть: Гошина мама записала пять больших файлов, их читать — часа два, не меньше.

— Что будем делать? — повторяет Ника.

— Давайте я спрячусь, — вдруг предлагает Марина, — залезу в шкаф, а Зиночке скажите, что я ушла домой. А когда все уйдут, я вылезу, прочту файлы, отопру дверь изнутри — и уйду.

Лева распахивает дверцу шкафа: там сложены старые геометрические чертежи и блок-схемы. Он смотрит на Марину и качает головой: ничего не получится.

— Может, я помещусь? — говорит Ника. — Я маленькая.

— Нет уж, — возмущается Лева, — давайте лучше я.

Две драгоценные минуты проходят в препирательствах. В конце концов Лева побеждает: дверцы шкафа закрываются, и он оказывается в полной темноте, в обнимку с собственным портфелем.

Так ему сидеть часа два, не меньше.

«Надо было быстрей задачки решать, — думает Лева, — а то — три из пяти, не видать мне районной олимпиады как своих ушей.»

Чтобы время текло быстрее, Лева думает про Зиночку и географа. Интересно, что она в нем нашла? Нет, никогда он не поймет женщин, так всю жизнь проживет один, состарится, будет старый, как Мина, морщинистый и с панцирем.

Не понимает он женщин — и, главное, ни маму, ни Маринку об этом спросишь. Разве что бабушку Розу? Вот кому не стыдно задать любой вопрос!

Интересно, думает Лева, случайно ли географ живет как раз напротив нашего дома с привидениями? А вдруг он присматривает за ним? Или даже поддерживает связь с отцом Майка, в точности как Оля — с Вадиком из «пятнашки»? И в поход он собирается как раз на Белое море — туда, где исчезла Гошина мама…

Не слишком ли много случайностей, думает Лева и жалеет, что у него нет часов: не определить, как долго еще сидеть в темноте.

Темнота. Только зеленые буквы на черном фоне. Лева осторожно нажимает клавиши — кажется, любой звук отдается по всей опустевшей школе. Пять файлов. Два часа чтения как минимум. Он смотрит на часы — интересно, догадается кто-нибудь зайти к Шурке и соврать, почему он задержался? Если нет — сидит сестренка дома, волнуется…

Три файла из пяти — первые главы диссертации. Четвертый — заметки, написанные Гошиной мамой для памяти, чтобы не забыть внезапно пришедшую в голову мысль. Что-то вроде научного дневника. И наконец, пятый — маршрут последней экспедиции, подробный, с указанием всех ключевых точек.

Через два часа Лева будет знать все; еще через час Гоша, Ника и Марина в молчании будут сидеть в Левиной комнате. Только что Лева коротко рассказал им, чем занимались последний год Гошины родители.

— Да, — говорит Марина, — ничего себе история. Ты точно ничего не напутал?

— Точно не напутал, — отвечает Лева, — только немножко сократил в пересказе.

Изучая древние предания, Гошина мама смогла восстановить картину мира, каким он был до Проведения Границ. В те времена между мертвыми и живыми не было вражды. Когда человек становился мертвым, все имущество оставалось ему — в благодарность за это, Духи Предков посылали живым уникальные знания, полученные ими в Заграничье. Они учили живых ремеслам, земледелию, архитектуре — потому что знали, что все, созданное живыми, рано или поздно попадет к мертвым.

В те времена мертвые не забывали о своей живой жизни и часто приходили к живым родственникам и любимым. Граница была проницаемой — и люди не боялись смерти.

В течение столетий система немного видоизменялась — например, часть накопленного богатства стали оставлять родственникам ушедшего, но основные принципы оставались неизменными: право мертвых на свое имущество, право живых на знания мертвых и свобода перемещения между двумя мирами. Более того, Гошина мама предполагала, что в тот момент два мира воспринимались как один Открытый Мир, единый и неразделимый.

Часть работы была посвящена обсуждению мелких, но дискуссионных вопросов, Лева даже не знал, что вокруг происхождения мертвых языков кипят такие страсти. Он всегда считал, что живой язык в Заграничье разваливается на множество мертвых, но теперь узнал противоположную теорию: изначально было множество языков, и живые заимствовали их у мертвых точно так же, как заимствовали технологии. Начиная с некоторого момента, заметно предшествовавшего Проведению Границ, все языки, которыми пользовались живые, объединились в один всеобщий язык. Как водится, разные народы называли в качестве объединителя разных героев.

Судя по всему, четвертая глава должна была рассказать о том, почему в конце концов случилось Проведение Границ, а пятая, как предположил Лева, объяснять, что не так в нынешнем положение вещей. Так, во всяком случае, он заключил из разрозненных заметок, составлявших четвертый файл.

Надо сказать, что краткое изложение этой теории Гоша еще несколько лет назад слушал на заснеженной лесной поляне. Однако даже для него полной неожиданностью стали последние записи в дневнике.

Выяснилось: во время осенней экспедиции Гошиной маме удалось ознакомиться с несколькими древними космогоническими текстами, описывающими — задолго до Мая — единственно возможную структуру Границы между мертвыми и живыми. Судя по всему, из этих текстов также следовало, что эта структура является условно-нестабильной — иными словами, Граница может быть разрушена бесконечно малым усилием, приложенным в определенное время в определенном месте. Последние несколько страниц дневника заняты вычислениями пространственно-временных координат этих, как их называла Гошина мама, бифуркационных точек. Несколько возможных мест были указаны на карте Беломорского побережья, как раз в том районе, где она пропала спустя несколько месяцев.

Финальные строки дневника не оставляли сомнений в настоящей цели экспедиции — Гошина мама вовсе не собиралась перебежать в Заграничье. Ее цель была куда грандиозней — одним точечным ударом она хотела вернуть на землю Золотой Век, когда не было страха смерти, а между живыми и мертвыми царил мир.

— А если твои родители ошибались? — спрашивает Марина. — Если нам говорят правду в школе, не было никакого Золотого Века, а была всего лишь эксплуатация мертвыми — живых?

— А я им верю, — перебивает ее Ника, — я считаю, так и должно быть: открытый мир, мертвые и живые вместе, рука об руку.

Ника не может сдержать восхищения: она-то думала, что Гошина мама — просто какой-то геолог, а она, оказывается, была готова разрушить Границу! Ничего себе!

Выходит, Гошина мама жила в каком-то совсем другом мире. Вот, например, в нынешней школе носить сережки — это страшное преступление. А в центровой школе, где Ника училась до смерти родителей, Аннабель запросто ходила не то что с пятью сережками, но вообще — объявляла себя смертницей. Это, конечно, было страшно круто — а теперь выходит: если сравнить Аннабель с Гошиной мамой, то… в общем, даже говорить не о чем!

Ника видела Гошину маму всего пару раз — и даже толком не помнит, как она выглядит. Разве что запомнила прическу «конский хвост», ничего особенного, многие взрослые прихватывают волосы резинкой.

То ли дело Аннабель — куртка с молниями, серьги в ушах! Ника даже боялась к ней подойти, такая она была крутая.

А теперь выходит — надо было с Гошиной мамой поговорить. Про Границу, про мертвых. Про маму и папу.

— Как же тогда война? — говорит Марина. — Все было зря, что ли? Надо было позволить мертвым нас завоевать и отменить Границу?

— Да, об этом там тоже написано, — вспоминает Лева, — после Проведения Границы по обе ее стороны установилась жестокая система подавления. В результате у мертвых к власти стали приходить такие, как отец Майка…

— …а у нас — такие, как Рыба, — смеется Ника.

— Примерно так, — кивает Лева, — короче, если снова сделать Границу прозрачной, то в течение нескольких лет оба мира изменятся и снова установится равновесие и гармония.

— По правде сказать, — говорит Марина, — меня несколько пугает такая перспектива. Мне кажется, с Границей жизнь как-то безопасней…

— А что граница? — говорит Лева. — Мой папа говорит, что для науки нет границ, она одна и та же, что тут, что в Заграничье.

— Так то для науки, — отвечает Марина.

— Ладно, хватит спорить, — подает голос молчавший до того Гоша, — в любом случае у них ничего не вышло. Граница как была, так и осталась. И лично я не собираюсь ее разрушать прямо сейчас: я бы сначала нашел маму, а потом уже разбирался с Границей и этими бифуркационными точками.

— Без бифуркационных точек нам не обойтись, — говорит Лева, — твоя мама должна быть где-то там, в этих областях нестабильности. Неудивительно, что ее не могут засечь ни живые, ни мертвые. Туда, наверное, вообще никакой сигнал не проходит.

— И что мы будем делать? — спрашивает Ника.

— Поедем на Белое море, — говорит Марина, — искать эти бифуркационные точки. Вместе с Зиночкой и ДэДэ.

И она корчит недовольную рожу. Лева смеется.

— Ну поедем мы на Белое море… даже если мы найдем эти самые точки — у нас же нет ни оборудования, ни опыта, — говорит Ника, — мы даже не понимаем, как мы можем проходить Границу в тех местах, где может быть Гошина мама.

— Нам нужен эксперт, — говорит Марина, — кто-нибудь, кто хорошо понимает про мертвых и живых.

— Твой папа? — предлагает Лева.

— Забудь, — отвечает Марина, — и про моего папу, и про Гошиного. И про своих родителей тоже забудь, и про Павла Васильевича с Зиночкой. Взрослым нельзя доверять — они слишком напуганы. Если мы хотим спасти Гошину маму, мы должны действовать сами.

«Как это у нее получается? — думает Ника. — Как это Марина умеет так легко говорить „мы должны действовать сами“! Как мне все-таки повезло, что у меня такие друзья».

— Я знаю одну девочку, — говорит Ника, — которая, наверное, понимает в этих делах больше нас. Она старше меня на пару лет, но, наверное, все равно еще не слишком взрослая, ведь так?

— На пару лет старше — годится, — кивает Марина, — а что это за девочка?

— Из моей старой школы, — говорит Ника, — ее зовут Аннабель. То есть в журнале у нее какое-то другое имя, но на него она не отзывается. Два года назад она была самая крутая смертница во всем центре.

Крутая смертница. Да уж, после того, что рассказал Лева, не так уж круто быть смертницей.

Как же все-таки Гоше повезло с мамой.

— Смертница? — переспрашивает Гоша.

— Ну да, — кивает Ника, — да ты же ее знаешь: помнишь, когда вы с Вадиком дрались, она как раз проходила мимо?

— Я просто не знал, что ее зовут Аннабель, — отвечает Гоша, — и, сдается, она не захочет иметь дела со мной.

10

Ника не была здесь почти два года. Ей казалось — она давно обо всем забыла, но нет — ноги сами находят дорогу, а сердце отзывается на каждый поворот, на каждый шаг.

Этой дорогой Ника шла в первый класс — с мамой и папой. Белый фартук, туго заплетенные косички. Вот здесь первые полгода мама встречала ее — потом она уже ходила из школы сама. Промокшая от дождя куртка, вечно мерзнущие руки. А вот здесь, однажды в субботу, ее встретил папа — нежданно-негаданно, без предупреждения, шел из магазина и решил встретить Нику.

Мамы и папы давно уже нет — и все эти месяцы только косички оставались теми же: туго заплетенными, торчащими над головой, словно антенны.

С первого класса — и до сегодняшнего дня.

Теперь Ника идет той же дорогой. Впервые ее волосы убраны в «конский хвост». Никаких косичек.

Она так и подумала утром — надо прийти в старую школу новой. Такой, чтобы никто не узнал ту Нику, какой она была когда-то.

Почему-то при этом Ника все время думала о Гошиной маме. Ну да, у нее была такая же прическа. Взрослая прическа, которую носят женщины, способные разрушить Границу.

Ника идет знакомой дорогой — той, по которой ходила с мамой и папой. Идет со своими тремя друзьями. Тремя новыми друзьями, ни один из которых никогда даже не видел ее родителей.

— А если Аннабель не будет в школе? — спрашивает Гоша.

— Значит, придем в другой раз, — отвечает Ника, но сама думает: хорошо бы все получилось прямо сегодня. Ей совсем не хочется снова и снова возвращаться сюда.

— А она тебя помнит? — снова спрашивает Гоша.

— Нет, — отвечает Ника, — но я ее помню. Я к ней подойду и поговорю, не прогонит же она меня?

Когда родители стали мертвыми, Ника еще несколько месяцев проучилась в этой школе. Именно тогда она заметила Аннабель: смертники только появились, газеты еще не писали о них фельетонов, и прохожие, оборачиваясь на девочку в черной с серебром куртке, даже не знали что и думать.

Весной после гибели родителей, теплым апрельским днем Ника увидела в дальнем углу школьного двора Аннабель и еще двух девочек-смертниц. Все трое курили — для этого и вышли во двор. Ника подошла поближе и прислушалась.

— Смерть, — говорила Аннабель, — это то, что нас объединяет. Как бы мы ни жили, в конце концов мы уйдем. Так почему же люди боятся смерти?

— После смерти мы становимся мертвыми, — сказала одна девочка.

— Правильно, — кивнула Аннабель и в этот момент стала похожа на учительницу, похвалившую прилежного ученика, — да, мы боимся стать мертвыми. И значит, чтобы избавиться от страха смерти, нам надо стать мертвыми прямо сейчас!

— Покончить с собой? — спросила другая девочка.

— Можно, но необязательно, — ответила Аннабель, — надо просто вести себя как будто ты — мертвая. Чувствовать как будто ты — мертвая. Ощущать мир как мертвая. Вот что я имею в виду!

Ника запомнила эти слова. Ее мама и папа только что стали мертвыми — почему бы не стать мертвой и ей? Она стала пытаться представить себе, как видят мир мертвые, как они воспринимают живых — но почему-то у нее никак не получалось жить вызывающе и ярко, как Аннабель. Вместо того чтобы шокировать прохожих черной с серебром одеждой и высокими ботинками (на которые все равно не было денег), Ника часами сидела, глядя в одну точку и кусая пальцы. И к концу третьего часа она чувствовала себя еще более мертвой, чем вначале.

«Наверное, — думала тогда Ника, — у меня и у Аннабель разные мертвые. Что тут поделать — не всем же быть яркими и запоминающимися. Вот даже рыбки у меня в аквариуме посерели, что уж там».

Сейчас Ника вовсе не хочет быть похожей на Аннабель. Она хочет познакомить с ней своих друзей и попросить у нее помощи.

— А если она нам откажет? — спрашивает Гоша.

— Что-нибудь придумаем, — раздраженно отвечает Марина.

«Наверное, Марина ревнует, — думает Ника. — Гоша же всегда с ней был, а тут так психует из-за этой Аннабели. А я — ревную? — спрашивает она себя и, подумав, отвечает: — Наверное, нет. Все равно я привыкла, что мальчики, которые нравятся мне, всегда выбирают других девочек. Марина так Марина, Аннабель так Аннабель».

Они входят на школьный двор в тот самый момент, когда Аннабель с подружками спускается по лестнице. На ней — теплая зимняя куртка, вся в серебряных молниях и сердцах, на плече — сумка, от руки разрисованная такими же узорами. Первым Аннабель замечает Гошу и презрительно поднимает брови.

Ника делает шаг вперед и говорит:

— Привет!

— Привет! — удивленно отвечает Аннабель.

— Я когда-то училась в этой школе, — говорит Ника, — ты меня, наверное, не помнишь.

— Ага, — кивает Аннабель, — не помню.

— Это мои друзья, мы теперь в одном классе, — продолжает Ника, — и нам нужна твоя помощь.

Ника еще раз смотрит на Гошу и, улыбаясь, говорит:

— Что, побить кого-нибудь маленького и слабого?

— Нет, — отвечает Ника, — мы никогда не бьем маленьких и слабых. Ты тогда пришла к самому концу, а в начале было все наоборот — их много, а я — одна. И Гоша с друзьями меня спас.

Ника не говорит, что сначала именно Гоша с друзьями оставили ее одну против целой толпы пятнашек — как говорится, проехали. Простили и забыли.

— И что же вам от меня нужно? — спрашивает Аннабель.

— Мы хотим изменить мир, — отвечает Марина.

— Иными словами, — говорит Аннабель, — вы примерно знаете место, но не понимаете, как освободить человека, застрявшего в этом месте между мирами?

— Ну да, — как всегда за всех отвечает Марина, — то есть мы знаем самые простые способы: дэдоскоп, звезда в круге, магнитные свечи и так далее. Но мы боимся, что в тех местах это не подействует.

Они сидят у черного хода старого каменного дома. Где-то здесь живет Аннабель, но никого к себе не зовет, принимает гостей здесь, на лестнице. Холодно, зато подальше от родителей.

«Интересно, — думает Ника, — если бы мама и папа были живы — я бы тоже со своими друзьями сидела на лестнице, а домой никого не приглашала? У тети понятно — в подъезде не рассидишься, а с мамой и папой мы тоже жили в старом доме, не хуже этого. И черный ход там тоже был. У нас, впрочем, есть наш заколоченный дом. Гораздо лучше любого подъезда. Секретное место, известное только нам четверым».

— Я, конечно, знаю более действенные методы, — говорит Аннабель, — есть места, где Граница тоньше. И если там сделать правильный ритуал — то в Границе образуется брешь.

— Прекрасно, — говорит Марина, — а ты можешь показать нам этот ритуал?

Аннабель задумчиво поднимает голову, развернувшись к собеседникам в профиль. Как и полтора года назад, Ника любуется — настолько все у Аннабель выходит выразительно и красиво.

— Да, могу. Если вы, конечно, не боитесь.

— Я ничего не боюсь, — говорит Гоша, — я уже все равно что мертвый.

— Вот и умничка, — отвечает Аннабель, — а все остальные — тоже готовы?

— К чему? — спрашивает Лева.

— Ко всему, — отвечает Аннабель, — ко всему и к самому худшему.

Внезапно Нике становится смешно: для них с Гошей самое худшее уже случилось. Были ли они готовы к нему? И как им следовало подготовиться?

Впрочем, Ника прячет улыбку в ладонь — всем кажется, что она как всегда обкусывает ногти, — и с самым серьезным видом повторяет «да» за Левой и Мариной.

— Ну что же, — говорит Аннабель, — тогда на той неделе я отведу вас туда, где мы сможем проделать брешь в Границе. Если, конечно, за это время никто не передумает.

— Если кто передумает — пойдем без него! — говорит Гоша.

— Не выйдет, — поправляет его Аннабель, — нужно пять человек, ни больше, ни меньше. Так что если кто струсит — все отменяем.

— Мы не струсим, — говорит Марина, — а ты нас не пугай попусту!

Некоторое время обе девушки с вызовом смотрят друг на друга. Аннабель первой отводит глаза.

— Ладно, — говорит она, — мне пора идти. Встретимся через неделю у школы, после уроков.

— Договорились, — говорит Марина, а Ника думает, что, кажется, она зря затеяла эту историю: ничего хорошего из прогулки с Аннабель не выйдет.

11

Весна всегда наступает внезапно: еще вчера серое небо нависало над столицей, сугробы громоздились по обе стороны дороги, метель бросала в лицо пригоршни снега — а сегодня капель отбивает свою барабанную дробь, и солнце светит так, что хоть шапку снимай. Еще немного — и вдоль дорог побегут ручьи, малыши запустят кораблики, в школу понесут брызгалки, а куртки оставят дома: придет весна.

Сегодня — только предчувствие весны. Яркое солнце в голубом небе, перестук капель, срывающихся с исполинских сосулек, первые лужицы посреди ледовых дорожек. Гоша идет рядом с Левой, чуть сбоку — Ника, а впереди — Марина и Аннабель.

Гоша смотрит на черную спину Аннабель, покрытую серебряными молниями и сердцами, расколотыми так, что расколы кажутся негативом все тех же молний. Рисунки наносились по трафарету — и теперь Гоше видно, что местами краска облетела и протерлась.

Сегодня Аннабель без шапки, и короткие черные волосы колышутся при каждом ее шаге — то ли от ветра, то ли от того, что девушка все время оборачивается, будто проверяя: не следят ли за ними. Когда она оглядывается слишком сильно, Гоша видит ухо — то левое, то правое — с гирляндой серебряных колец, спускающейся к самой мочке.

Эх, если бы на месте Гоши был его кузен Илья — он бы легко подошел к Аннабель, поговорил с ней, рассказал что-нибудь смешное про киносъемки, показал бы класс.

Гоша так не умеет.

Лева спрашивает шепотом:

— Как ты думаешь, куда она нас ведет?

Гоша пожимает плечами: он и сам не знает. Аннабель обещала отвести их туда, где два года назад вместе с девочками видела привидение. Именно там, сказала она, и надо ломать Границу.

— А я знаю куда, — говорит Ника.

— Да ну? — спрашивает Лева. — И куда же?

— Прямо в пасть мальтийской птицы, вот куда! — отвечает Ника и на всякий случай показывает язык.

Обиженный Лева замолкает: Ника сегодня какая-то злая, будто не она предложила идти к Аннабель.

Уже четверть часа они петляют по дворам и пустынным переулкам, словно их проводница пытается запутать следы — или, наоборот, сделать так, чтобы ребята не смогли второй раз найти дорогу. Наконец они выходят из арки и видят знакомый дощатый забор.

— Здесь, — шепотом говорит Аннабель.

Гоша замирает в растерянности. «Это же наше секретное место, — думает он, — сюда нельзя никому, кроме нас».

И тут же другая мысль догоняет его: «Как все-таки здорово, что Аннабель сама нашла этот дом! Значит, она будет здесь вместе с нами! Мы будем вместе! Как здорово!»

— Здесь, — повторяет Аннабель.

— Здесь мы уже были, — отвечает Марина, — и не раз. И как раз сюда мы совершенно не собираемся идти. Я имею в виду — вместе с тобой.

Аннабель смотрит на нее с презрением:

— Что, струсила? Я так и знала: у вас кишка тонка.

— Вовсе и не струсила, — пожимает плечами Марина, — просто мы с тобой в этот дом не пойдем!

— Конечно, не пойдете, — говорит Аннабель, — потому что боитесь, да?

— Ничего мы не боимся, — отвечает Марина, — мы там сто раз были, а с тобой — не пойдем.

— И почему это?

— А почему это я тебе должна отчитываться?

Теперь они стоят друг напротив друга: Аннабель немного выше, и Марине приходится тянутся вверх, чтобы стать с ней вровень. Девочки стоят к Гоше в профиль, он видит, как у обеих раздуваются крылья носа.

— Да вы все трусы, — говорит Аннабель, — только и умеете, что вдесятером на одного!

Тут Гоша не выдерживает:

— Вовсе мы не трусы, — кричит он, — мы в этом доме уже были и даже вызвали… не то что привидение — настоящего мертвого!

— Ты что, мы же слово дали? — шепчет Лева, а Аннабель поворачивается к Гоше и, кажется впервые, смотрит на него с интересом:

— Это как — настоящего мертвого?

— Да врет он все, — быстро говорит Марина, — никакого мертвого мы не вызывали, с чего бы это?

Но Гоша видит: Аннабель сразу поверила ему.

— Да ладно, ребята, — говорит он, — раз уж мы к ней пришли — чего в молчанку играть? Давайте все расскажем, а?

— Трепло, — говорит сквозь зубы Марина.

Даже Лева смотрит исподлобья, но тут Ника неожиданно говорит:

— В самом деле, ребята. Мы же собрались Гошину маму спасать — чего секреты разводить? Давайте расскажем, чего уж там.

— Я видела привидение здесь, — говорит Аннабель, останавливаясь посреди третьей комнаты, той самой, где когда-то их напугала крыса. — Давайте здесь и начнем.

Она снимает с плеча разрисованную молниями и сердцами сумку, кладет на пол и, порывшись в учебниках, вынимает два свертка: один, небольшой, из черного бархата, другой — из обычной газеты. Гоша заглядывает через плечо и, когда девушка разворачивает ткань, видит маленький серебряный ножик. Не боевой кинжал, знакомый Гоше по военным фильмам, — обычный столовый нож, только остро заточенный с двух сторон.

— Вампиров убивать? — ехидно говорит Марина.

— Нет, — отвечает Аннабель, — вены резать.

Марина фыркает. Гоша смотрит на нее с упреком и быстро спрашивает Аннабель:

— А зачем резать вены?

Девушка убирает бархотку в сумку, застегивает молнию.

— Когда-то это был такой способ самоубийства, — говорит она. — Способ сделать себя мертвым. Разрезать себе вены. Самоубийство — главное, что может сделать человек. И когда любой из нас режет себе вены, он говорит мертвым и всему Заграничью — смотрите, я ваш! Я хочу быть с вами! Мы, смертники, часто режем себе вены. Это как клятва верности смерти! Да вообще, перерезать вену — это как будто немного прорезать брешь в Границе.

Аннабель закатывает рукава, и Гоша видит худые руки, покрытые небольшими шрамами.

— Ух ты! — говорит он.

— А это больно? — спрашивает Лева.

— Конечно, это больно, — отвечает Аннабель, — но мы не боимся боли. Мы считаем себя мертвыми и поэтому ничего не боимся.

— И часто вы это делаете? — спрашивает Марина.

— Когда надо — тогда и делаем, — отвечает Аннабель.

— Что-то ты слишком живая для мертвой. И одежда у тебя как у живых, и даже ножичек — самодельный.

— Мертвая одежда — для мажоров, — говорит Аннабель, — смертники сами делают себе одежду. Мы сами делаем и свою одежду, и свою судьбу!

Девочки опять стоят друг напротив друга, и Гоша думает: что они, как с цепи сорвались? Неужели нельзя по-нормальному? Ему неудобно перед Аннабель, он хочет ей объяснить: Марина на самом деле вовсе не такая вздорная, она — клевая девчонка, с ней хорошо дружить. Но Гоша помнит: Аннабель не забыла драки у гаражей, — и молчит.

Лева смотрит на друга, потом вздыхает и говорит, почти как взрослый:

— Девочки, может, хватит? Что вы, в самом деле, как маленькие, ей-богу.

Марина пожимает плечами и отворачивается. Аннабель берет в правую руку нож и рассекает вену на левой.

Ника вскрикивает.

— Теперь вы, — говорит Аннабель, — потом мы смешаем кровь, нарисуем звезду и попробуем пробить дыру. Ну, кто первый?

Она смотрит на четырех друзей.

— Чего, опять боитесь? — говорит она, и тогда Гоша протягивает руку.

Пальцы у Аннабель совсем холодные.

Гоша сжимает нож покрепче — короткая вспышка боли, вовсе не так страшно, как он думал. Он растерянно смотрит, как порез набухает кровью. Густые капли падает на пол.

— Дай мне, — слышит он голос Ники.

Девочка берет нож, Гоша встречает ее взгляд. Не отводя глаз, Ника делает почти незаметное движение — и тут же вскрикивает, выронив нож.

Гоша думает: надо сказать Нике что-нибудь, но не может придумать — что.

Марина поднимает упавший нож, смотрит на него с недоумением, закатывает рукав, пожимает плечами и каким-то будничным жестом — словно режет хлеб — рассекает вену.

— Ну, Лева, давай, — говорит она.

— Давай, Левка, это не больно совсем, — вторит ей Гоша, хотя рука с каждой минутой болит все сильнее.

Лева прикладывает лезвие к запястью и несколько раз возит туда-сюда.

— Резче давай, — советует Гоша. Лева дергается — получилось! — и возвращает нож Аннабель.

К этом моменту она уже размотала второй сверток: теперь Гоша видит, что в газете лежат пять магнитных свечей, таких же, как та, которой они три месяца назад вызвали из Заграничья Майка.

— Ну вот, — говорит Аннабель, — теперь мы должны кровью нарисовать звезду в круге, стать каждый в верхушке луча, поставить перед собой магнитную свечу, зажечь и взяться за руки. Тут главное — не разжимать рук, что бы ни происходило.

— Мне кажется, мы это уже однажды проходили, — говорит Марина, — только без крови и с одной свечой. Боюсь, во второй раз этот дом вообще развалится.

— Ладно, — говорит Ника, — давайте уж закончим, если начали.

Звезда получилась совсем небольшой, и ребята почти касаются друг друга плечами. Гоша держит за руку Нику и Леву, Лева — Аннабель, та — Марину. Магнитные свечи горят уже несколько минут. Ничего не происходит.

— А почему ты думаешь, что это должно сработать? — говорит Марина.

— Я знаю, что должно, — отвечает Аннабель.

— А ты пробовала когда-нибудь?

Аннабель молчит.

— Пробовала или нет?

— Сама нет, но мне говорили…

Марина смеется.

— Обалдеть! Мы, как дураки, режем себе руки, заливаем все кровью, жжем магнитные свечи и водим здесь этот дурацкий хоровод — а оказывается, тебе это только говорили! Где говорили? В детском саду? В младшей группе?

— Вовсе и не в детском саду! — отвечает Аннабель, и в этот момент в дальнем конце дома раздается грохот.

— Началось! — говорит Ника.

— Я же говорила! — торжественно заявляет Аннабель.

— Тихо! — говорит Лева, и только тогда Гоша слышит, что кто-то идет к ним анфиладой комнат. Ника что есть силы сжимает его руку.

Гоша смотрит на Аннабель: ее глаза широко распахнуты, она смотрит куда-то ему за спину. Он оборачивается: в проеме двери мало-помалу проступает угловатая фигура.

— Я так испугался, чуваки, — говорит Майк, — а это снова вы!

12

— А еще у меня с собой есть интердвижок, смотрите! Майк достает из кармана небольшой диск, чем-то похожий не то на ай-по, не то на блюдце. Со всех сторон торчат провода с кольцами на конце.

Они все сгрудились вокруг. Даже Аннабель молча заглядывает Майку через плечо. «Небось, первый мертвый в ее жизни, — злорадно думает Марина. — Тоже мне, смертница!»

— Надо всем взяться за кольца, — поясняет Майк, — чем больше народу, тем лучше прием. Потом надо натянуть провода, чтобы интердвижок висел в воздухе.

Майк просовывает палец в одно из колец и тянет на себя. Другой рукой он по-прежнему сжимает кисть Марины. Ей чуть больно, но почему-то это пожатие ей приятно. Рука у Майка теплая и немного влажная.

— Он начнет вращаться, и надо, чтобы кто-нибудь набрал вот здесь ник-код, — и Майк, отпустив кольцо, тыкает в буковки на небольшом экране, — мы называем этого человека СМИ — сокращенное от Старший Модератор Интердвижка.

— Ник-код — это что-то вроде номера телефона, да? — спрашивает Лева. — А тут есть телефонная книжка?

— Да, конечно, — Майк быстро пробегает пальцами по экрану, и Марина видит, как сменяют друг друга незнакомые имена и фамилии, написанные на каком-то мертвом языке, — но вам это не нужно, вы же никого здесь не знаете. Это я все удалю, а впишу свой номер.

— А как люди получают такие номера? — спрашивает Лева. — Им их выдают?

— И долго надо стоять в очереди? — спрашивает Ника.

— Зачем — в очереди? — удивляется Майк. — Нужно вот сюда зайти, ввести свое имя и выбрать себе ник-код.

— Любой?

— Нет, свободный, — Майк отпускает Маринину руку, — я сейчас сам сделаю, это нетрудно, подождите минутку.

Некоторое время Марина смотрит, как пальцы Майка бегают по экрану. Сегодня он совсем не похож на того перепуганного мальчишку, которого она видела в последний раз. Губы чуть приоткрыты в полуулыбке, поблескивает скобка, голубые глаза не отрываются от маленького экранчика.

— Вот, — говорит Майк, — я завел вам ник-коды. Легко узнать: там обязательно должна быть такая загогулина, ну, вот эта. Мы ее называем собачий хвост или просто хвост. В записной книжке, смотрите — я только по-нашему имена написал, ничего?

— Нормально, — говорит Лева, — мы в школе мертвые языки проходим, уж имена-то как-нибудь прочтем.

— А на каком из мертвых языков ты говоришь? — спрашивает Аннабель.

Это первые слова, которые она произносит с тех пор, как появился Майк.

— На инглском, — говорит Майк, — и немного на франском.

— Здорово! — Аннабель берет его за руку и говорит на инглском: — Я специально изучала ваш язык, чтобы говорить с мертвыми. Я — смертница, я хочу быть такой, как вы!

Майк смотрит на нее удивленно.

— Зачем? — спрашивает он на всеобщем языке. — Зачем ты хочешь быть мертвой? Ты ведь рано или поздно все равно такой станешь? Все живые станут мертвыми, а вот мертвые живыми — никогда.

Аннабель замолкает, и Гоша трогает Майка за плечо:

— А ник-код моей мамы — никак нельзя узнать?

— Ну я и лох, — Майк хлопнул себя по лбу, — чуть было не забыл! Я же прочитал ваш флоппи: у отца сохранилась копия в писюке. Там в одном файле есть код твоей мамы. Я его уже ввел в интердвижок.

— Спасибо, — сказал Гоша, — значит, я могу связаться с моей мамой?

— Ну да, — смутился Майк, — если там, где она есть, нормальный прием. Если долго вращать блюдце, то должно получиться.

«Ага, — подумала Марина, — вращать блюдце — это значит звонить по этой штуке. Надо запомнить». Она протянула руку и взяла у Майка интердвижок. «Вот клево, теперь у нас будет своя мертвая вещь. И не какой-нибудь плеер или видик, а совсем уникальная, секретная вещь! Небось, даже папа такой никогда не видел! Разве что дядя Коля, да и то — вряд ли».

— Спасибо, — говорит она Майку и пожимает руку. Пальцы мальчика на мгновение стискивают ее ладонь, Майк смотрит Марине в глаза, словно хочет сказать что-то — и в этот момент они слышат треск, а потом — истошный визг Ники.

Марина сразу понимает: кто-то отрывает доски от заколоченного окна, — она почему-то сразу думает про Дмитрия Даниловича. Но нет: снаружи к стеклу прижимается нечто — не лицо, не маска, не морда, нет, сплошные струпья, язвы и гнойники; раны, открытые словно лишние пары глаз или беззубые рты.

Нике кажется: ее крик заглушает все остальные звуки, но все равно она слышит треск, с которым существо за окном отдирает доску за доской, слышит скрип, с которым гниющие пальцы скребут стекло.

— Ромерос, — шепчет Майк, — зомби. Кранты, чуваки, надо валить отсюда.

— Шкаф! — кричит Лева. — Надо закрыть окно шкафом!

— Верно, — отзывается Гоша, — в кино так всегда и делают!

Все вместе они бросаются к шкафу, стоящему у стены, валят, волокут к окну. Ника старается не смотреть в ту сторону — но все равно слышит треск и скрип. Шкаф такой тяжелый, что ей кажется: еще немного, и у нее что-то порвется внутри. Она видит покрытое потом лицо Аннабель, совсем близко. Девушка тяжело дышит, мокрая черная челка прилипла ко лбу. Пальцы у Ники почти разжались, она упирается спиной в стену и, скосив глаза вправо, видит страшное существо совсем близко — и тут стекло со звоном лопается. Ника кричит, разжимает пальцы и отскакивает.

Шкаф с грохотом падает, завалив окно и преградив путь зомби.

— Откуда он взялся? — говорит Гоша.

— Я не знаю, — отвечает Майк, — они лезут через дыры в Границе, но откуда они снаружи дома?

В этот момент снова раздается треск — это отлетают доски на противоположном окне.

— Бежим отсюда, — кричит Марина, — мы не закроем все окна! Надо прятаться!

Ника бежит, перед ней — Марина и Майк, следом — Аннабель и Гоша с Левой. Анфилада кажется бесконечной, слева и справа трещат доски на окнах, Ника старается не слушать, не смотреть.

Они вбегают в последнюю комнату — что-то вроде кладовки. Ника понимает, почему Марина вела их сюда — здесь нет окон.

— Надо чем-то завалить дверь, — говорит Лева.

Ника осматривается в полумраке — если не считать нескольких поломанных стульев, комната пуста.

— Сундук в соседней комнате, — говорит Марина, — если притащить сюда, мы сможем забаррикадироваться.

Гоша распахивает дверь и кивает Аннабель:

— Пошли!

Майк и Лева бегут следом, Марина и Ника — за ними.

Сундук старый, обитый железными обручами, с четырьмя кожаными ручками по бокам.

— Майк, Гоша — беритесь спереди, — командует Марина, — я с Левой — вот эту, Аннабель с Никой — ту. Поднимаем на раз-два-три!

— Мы не дотащим, — говорит Майк, — они уже в доме.

— Не дрейфь, — говорит Марина, и Ника удивляется ее спокойствию. — Это — как эстафета на физкультуре. Кто быстрее: мы или они? Главное — держаться всем вместе. Мы хорошая команда, у нас — все шансы на победу. Раз-два-три!

Сундук отрывается от пола, Ника слышит шумное дыхание Аннабель, видит перекошенное лицо Гоши, набухшие жилы на шее.

Шаг за шагом они двигаются к спасительной кладовке.

— Еще немного, — хрипит Марина, — мы почти дошли.

И в этот момент медленно, словно в кошмаре, распахивается боковая дверь, и Ника видит, как сочащийся гноем обрубок хватает Гошу за плечо, а следом уже тянется клоака рта, кровоточащие десны, желтые зубы.

Кожаная ручка вырывается из сведенных пальцев, Ника кричит, не в силах пошевелиться — и в этот момент кто-то отталкивает ее, она падает на сундук и едва успевает заметить черную с серебром спину, метнувшуюся навстречу зомби, а потом — выкрик хэ! на самом выдохе, и тут же — звериный визг, не то стон, не то плач. Ника поднимает голову: это вопит зомби. В полуметре от нее, покачиваясь, блюя кровью, размахивая обрубком. Вместо кисти — дымящийся срез. Ника видит, как Гоша разворачивается и бьет ромерос ногой в грудь — тем же ударом, что когда-то Вадика. Уродливая фигура вываливается в дверной проем. Аннабель в замешательстве смотрит на дымящийся серебряный нож, словно раздумывая, что с ним делать, потом сует в карман куртки.

— Что стоите? — кричит Марина. — Раз-два-три — взяли!

— Они его точно не сдвинут? — с опаской спрашивает Ника.

В кладовке темно и тесно. Совсем рядом — шумное дыхание. Чьи-то пальцы касаются Марининой руки — и она узнает Майка.

— Не сдвинут, — говорит она, — ты же видела, какой он тяжелый.

— Все равно, — говорит Аннабель, — мы должны подготовиться. У кого-нибудь есть оружие?

Все молчат.

— Мы можем заточить ножки от стульев, — предлагает Гоша, — и стараться бить в голову.

— Можно и не затачивать, — говорит Марина, — просто — бить!

Пальцы Майка сжимают ее кисть, и она думает: да, я молодец. Быстро взяла себя в руки. Теперь главное — не расслабляться. Даже если они смогут опрокинуть сундук — одну дверь всегда можно оборонять.

Вот только вопрос — как долго?

В темноте слышно, как Гоша с Левой обламывают ножки от стульев и передают их Аннабель.

— Нет, — говорит девушка, — прочное дерево, серебряный нож такое не возьмет. Марина права: будем просто бить.

— Я все время думал о тебе, — шепчет ей Майк, — все эти годы. Ждал, пока ты позовешь. Я так счастлив, что мы снова вместе. Я еще тогда хотел тебе сказать — ты самая лучшая на свете.

Марина пытается в темноте разглядеть его лицо — но ничего не видно. Она пожимает плечами: самая лучшая? С чего бы это?

— Глупости, — тоже шепотом отвечает она, — я самая обычная.

— Нет, нет, — шепчет Майк, — ты смелая, ты умная, ты очень красивая.

Она чувствует руку на своем плече. «Он обнимает меня, — удивляется Марина, — он, что, влюбился?»

Марина знает: мальчики иногда влюбляются в девочек. Девочки тоже все время влюблялись, на переменах вечно обсуждали — кто в кого. Мальчики говорили с мальчиками, девочки — с девочками. Никогда мальчики не говорили девочкам о любви, не говорили таких слов. Несколько лет назад Марина подозревала, что Лева влюблен в нее, — но они никогда не говорили бы об этом.

Влюбленные должны вздыхать вдалеке, писать любимое имя на своей сумке или в своих тетрадках. Если и заговорить — то о какой-нибудь ерунде. Сказать «ты самая лучшая на свете», взять за руку, обнять за плечи — это невероятно, невозможно.

Так же невозможно, как атака зомби-команды посреди столицы.

Марина замирает. Ладони Майка касаются ее лица. «Как будто гладит», — думает Марина и совсем близко чувствует в темноте дыхание, а потом — чужие мертвые губы прижимаются к ее губам.

Это — поцелуй, да. Марина чуть разочарована: в книжках столько написано — сердце рвется из груди, все такое.

Не похоже: сердце вроде на месте.

Может, все случилось слишком неожиданно?

Майк шепчет, уже совсем тихо: «Я тебя люблю», а потом — страшный хруст, снова визжит Ника, сундук больно бьет Марину по бедру, откуда-то пробивается слабый луч света.

— К двери! — кричит она. — Они атакуют!

Впятером они пытаются придвинуть сундук назад, но дверь выгибается под тяжестью множества тел, одна за другой отлетают доски дверного косяка, в комнату тянутся гниющие руки, сочащиеся слизью пальцы, покрытые струпьями обрубки.

Марина что есть силы колотит ножкой, где-то визжит Ника, на два голоса раздается уверенное хэ! Гоши и Аннабель, но щель все расширяется, и вот в кладовку просовывается голова с распахнутой пастью, с обвисшими слизистыми мешками щек. Марина вбивает палку прямо в пустую глазницу — зомби рушится куда-то вниз, унося с собой ее оружие.

— Дайте еще! — кричит Марина, и Лева из темноты кидает гнутый обломок спинки. Марина принимается орудовать им, как серпом.

Руки, пальцы, головы. Глаза, рты, язвы. Кровь, слизь, гной.

Она не чувствует времени. Опять и опять ругается на мертвом языке Майк, издает боевой клич Гоша, что-то кричит Ника. Хрюканье, визг, стоны — все звуки сливаются.

Зомби падают под ударами, но щель становится все шире. Пот заливает глаза. Марина хочет сбросить куртку, но некогда — зомби все лезут и лезут, тела все рушатся и рушатся.

«Майк сказал: он меня любит, — думает Марина. — Мертвые такие странные».

Ломается спинка, Ника подает какую-то новую деревяшку, рука поднимается и опускается, механически, как во сне. При каждом ударе хлюпает мертвая плоть зомби.

Вдруг все прекращается. Марина переводит дыхание и сбрасывает окровавленную куртку. Недвижные тела почти полностью закрывают проход — возможно, поэтому зомби остановились.

— Хотел бы я увидеть это в кино, — говорит Лева.

— Эй, пацан, покажи класс! — переводя дыхание говорит Гоша, и все смеются.

— Ладно, кино, — говорит Ника, — лучше — в книжке прочитать.

— Ты не поняла, — говорит Лева, — я бы хотел, чтобы про нас сняли кино. Мы же — герои!

— Я — нет, — отвечает Ника, — я жуткая трусиха.

— Мы — герои, — повторяет Марина и, вспомнив слова Майка, добавляет: — Мы — самые лучшие на свете!

— Они вернутся, — говорит Аннабель, — они всегда возвращаются. Что мы будем делать? У нас почти не осталось оружия.

— Давайте посмотрим, — предлагает Гоша, — может, еще что-нибудь найдем?

Марина нагибается и начинает шарить по залитому кровью и слизью полу.

— Черт, ничего не видно!

— Подожди, — говорит Майк и вытаскивает из кармана ай-по. В слабом свете маленького экрана Марина различает лица своих друзей: растрепанные, грязные, окровавленные, они смотрят друг на друга и улыбаются.

— Когда мы станем мертвые, — говорит Ника, — мы же все равно останемся друзьями, правда?

— Не «когда», а «если», — говорит Марина, — не дрейфь. Нас наверняка уже ищут.

— Вряд ли нас ищут здесь, — говорит Лева, — мы же никому про этот дом не говорили.

— Ну все равно, — отвечает Аннабель, — будем держаться, пока есть силы. Не сдаваться же нам, верно?

И тут они снова слышат, как приближаются шаркающие шаги, слышат плотоядное похрюкивание, мычание, взвизги…

— За дело! — говорит Марина.

И вдруг понимает: в комнате кто-то есть.

Странное, необъяснимое чувство — будто в дальнем углу что-то зашевелилось, зашуршало. Может, крыса?

— Посвети туда! — командует она Майку, тот поднимает ай-по, и в тусклом свете Марина видит высокую закутанную фигуру. Человек делает шаг вперед, он стоит совсем близко, теперь уже все видят его. Забыв о приближающихся зомби, они смотрят, как незнакомец сбрасывает плащ. На нем что-то вроде формы, в полумраке трудно различить — какой. Мужчина смотрит на Майка и говорит со слабой улыбкой:

— Привет, племяш! — И добавляет: — Похоже, я чуть было не опоздал!

А потом его руки взлетают вверх, они словно вырастают, словно удлиняются на глазах, ладони вспыхивают серебром — и расцветают яркими, слепящими вспышками.

Марина отскакивает, Майк роняет ай-по — комната и так освещена белым пламенем, толчками вырывающимся из двух серебряных пистолетов в руках незнакомца. Неподвижные тела, загораживающие проход в комнату, разлетаются, объятые огнем. Мужчина одним ударом ноги опрокидывает сундук — рушатся остатки двери, открывается проход.

Озаренная серебристым сиянием выстрелов фигура вырастает в дверном проеме:

— Что, узнали меня? — кричит мужчина, и тьма отвечает паническим воем, отчаянным стоном, ором, лаем. — Узнали? Ну, тогда — встречайте!

И сполохи огня уносятся в темноту.

От грохота у Марины закладывает уши — и вдруг взрывается тишина, опустевшие магазины со щелчком падают на пол, незнакомец поворачивается к Майку:

— Познакомишь меня со своими друзьями, племяш?

— Конечно, дядя, — Майк показывает на стоящих вокруг ребят: — Вот Ника, Лева, Гоша, Аннабель, а это — Марина.

— Очень приятно, — говорит мужчина, — вы молодцы, ребята. Вижу, хорошо сражались. Наверно, даже без меня справились бы, верно?

Он смеется, и Марина вспоминает: десять минут назад она была уверена, что все кончено, — и улыбается в ответ.

— Майк, как всегда, забыл меня представить, — говорит мужчина, — я — дядя Ард, майор Ард Алурин.

— Ух ты! — говорит Лева.

13

— У нас есть минут десять до следующей атаки, — говорит Алурин, — они только отступили. У вас есть серебряные ножи?

— Только у меня, — с гордостью говорит Аннабель.

— Плохо, — качает головой Алурин.

Он сидит на поваленном сундуке, в ногах — зажженный фонарь. Ребята столпились вокруг, на самой границе света и тьмы. Лицо Алурина в тени, хорошо видны только руки, один за другим вставляющие патроны в магазины — и два больших серебряных пистолета.

Гоша осторожно тянется к пистолету и едва касается серебристой рифленой рукоятки.

— Так и просится в руку, да? — улыбается Алурин. — Лучшее оружие, которое можно достать по обе стороны Границы. «Херушингу-2001», 45-й калибр, магазин на 20 патронов, специальная модель с увеличенной убойной силой. Разносит зомби на части с пятидесяти метров. Хочешь взять?

Гоша завороженно кивает и бережно сжимает пистолет в потной ладони.

— Легко взять, трудно выпустить, — усмехается Алурин, — дай-ка его сюда.

— Скажите, дядя Ард, — спрашивает Гоша, — почему если Граница проходит внутри дома, то зомби атаковали нас с той стороны? Как они проникли в город?

В Гошином голосе звучит легкая обида: он так полюбил этот дом, считал его своим даже больше, чем родительскую квартиру, — а вот на тебе!

— Это называется — эффект решета, — объясняет Алурин, — иногда вокруг свежей бреши в Границе образуется множество новых ходов. Вы открыли один проход здесь, внутри дома, — им прошел Майк, — а несколько десятков дыр возникло снаружи: оттуда и потянулись зомби. Такое ощущение, что они стояли наготове, не одиночные ромерос, а целая зомби-команда — уж больно слаженно действуют. Возможно, твой отец, — и Ард кивает Майку, — подготовился заранее.

Алурин говорит уверенно и спокойно. Слабые щелчки патронов, встающих на свои места, словно аккомпанируют ему.

— Мой брат Орлок — опасный и злой человек. Когда мы оба были живыми, я не подозревал, что он работает на мертвых, но теперь понимаю — Орлок всегда хотел власти. Вскоре после Проведения Границ мой брат стал ведущим сотрудником секретной лаборатории Министерства по делам Заграничья. Считалось, что доктор Алурин изучает, как повелители подчиняют себе упырей, — но на самом деле Орлок искал способ подчинить своей воле живых, используя тот же самый механизм. Он действительно был талантливый ученый — так, по ходу дела он открыл принцип ограничения… его еще называют принцип свободы воли. Вы, наверно, проходили его в школе?

— Нет, — сказала Марина, — папа упоминал его однажды, но я не поняла, в чем дело.

Ника вдруг подумала о своем отце: вот, майор Алурин, мертвый, пришел и спас нас, а теперь сидит, разговаривает. Может быть, он встречал где-то моего папу? Должны же хорошие мертвые знать друг друга?

— На самом деле — это очень просто. Вы знаете, у мертвых есть Знание, а у живых его нет. Зато у них — у вас — есть свобода воли, возможность выбирать между добром и злом.

— А мертвые — разве не могут выбирать? — спрашивает Ника.

— Мертвые уже выбрали, — говорит Алурин, — еще при жизни. Или в момент смерти. Или — в одном из промежуточных миров. Очень часто им стыдно за свой выбор — говорят, поэтому они не могут вспомнить, кем они были, пока были живыми. Это очень тяжело, быть мертвым.

Алурин вздыхает, и Ника думает: «Неужели даже такой великий герой, как Ард Алурин, стыдится того, что делал, пока был живым? Интересно, он знает, что в школах детям до сих пор рассказывают о его подвигах?»

— Свобода воли позволила живым воздвигнуть Границу — и она же дает им возможность делать в ней бреши и проходы. Мертвые могут только активировать эти дыры, если они плохо заделаны, — вот почему вы все живете в безопасности, в спокойном и счастливом мире. И эта же свобода воли не позволяет превращать живых в упырей — сначала их надо убить. Орлок понял это довольно быстро — он сделал доклад на Президиуме Министерства, на него посыпались награды, его лаборатории ни в чем не было отказа, какое бы оборудование он ни попросил и какой бы эксперимент ни задумал. Тогда-то он и стал вызывать мертвых, подчинять их своей воле и после этого отправлять в промежуточные миры, где они пребывали в каком-то подобии анабиоза, ожидая, пока Орлок вызовет их снова. Вероятно, мой брат хотел собрать большую армию. Он не довел свой план до конца: один из вызванных им мертвых оказался полковником мертвой контрразведки и сумел завербовать Орлока, прежде чем мой брат превратил его в упыря и отправил в резерв. Спустя некоторое время Орлок активировал полученные от полковника контакты с командованием мертвых — причем в одной из самых милитаристских и жестоких областей Заграничья. Он рассчитывал получить от них необходимые для работы Знания, но в какой-то момент понял, что сам стал пешкой в чужой игре. По плану генералитета здесь, в вашем мире, армия упырей Орлока должна была стать авангардом вторжения мертвых. Орлок понял, что война неизбежна, и решил заранее перейти на сторону тех, кого считал победителями. Он оформил себе командировку в Заграничье — с его влиянием и славой это было проще простого, — а потом стал невозвращенцем.

Алурин снова вздыхает. «Наверное, он жалеет, что не остановил брата, — думает Ника, — не догадался, что с ним происходит».

— Для меня это стало потрясением. Мой старший брат, которым я всегда так восхищался, — и вдруг невозвращенец. Не просто невозвращенец — диктатор, правитель одной из самых страшных областей Заграничья, командир огромной мертвой орды, ждущей только возможности напасть на живых. Возможно, поэтому я и пошел в армию: я хотел искупить вину своей семьи. Там я встретил девушку, мы полюбили друг друга, у нас родилась дочь… а потом началась война.

Ника помнит, что было дальше. Ей становится жалко майора Алурина: он не остановил брата, не спас жену и дочь. Там, в Заграничье, он, наверное, совсем один.

Она подвигается поближе к Арду Алурину и спрашивает:

— Скажите, а там, в Заграничье, есть другие мертвые, которые как вы… которые на стороне живых?

Алурин проводит тяжелой рукой по взлохмаченным Никиным волосам.

— Да, конечно. Мертвые разные, как и живые — разные. Если честно, большинству из нас нет дела до живых. Своих забот хватает. Преступность, безработица, инфляция… ну, вам в школе должны были рассказывать. У мертвых — своя жизнь. Это я сохранил память, сохранил верность тому, во что верил, пока был жив, — но даже я все равно мертвый. Мертвые и живые должны быть разделены — неслучайно мертвым не место в мире живых: с кого-то слезает слоями кожа, кто-то сходит с ума…

— А вы? — спрашивает Лева.

— Я мгновенно сгораю на солнце, — отвечает Алурин, — ну, на живом солнце, конечно.

— Отец говорил: ему нечего бояться в мире живых, — замечает Майк.

— Да, Орлок очень силен, — кивает Алурин, — он использовал свою свободу воли, чтобы стать невозвращенцем. В отличие от большинства из нас, мертвых, он стал мертвым добровольно — и мог как следует подготовиться. Он в самом деле не боится дневного света — это важно для него, потому что он не оставил надежды вернуться сюда и захватить власть над живыми. Поэтому я и говорю твоим друзьям: остерегайтесь моего брата. Он что-то замыслил — и, судя по всему, вы нужны ему для его плана. Будьте осторожны.

— Да, — говорит Марина, — мы уже поняли. Мы будем остерегаться.

— Вы с Орлоком продолжаете враждовать? — спрашивает Лева.

— Да, все эти годы, — усмехается Алурин. — Или столетия. У нас там нет времени, вы же знаете.

— Дядя Ард, — говорит Лева, — я давно хотел спросить: а что происходит с мертвыми, когда их убивают? Серебряной пулей или как-нибудь еще? Куда они попадают?

— Не знаю, — отвечает Алурин, — граница между мертвыми и дважды мертвыми — куда как крепче вашей Границы. Говорят, в некоторых мертвых областях есть люди, которые заглядывали за ту сторону, видели дважды мертвых. По-моему, это только бабьи россказни. Когда мертвых уничтожают — от них ничего не остается. Я, во всяком случае, так думаю.

«Вот что такое — быть мертвым, — думает Ника. — Знать, что если ты снова умрешь, то уже не будет ничего. Все закончится».

Она поднимает голову и тихо говорит Алурину:

— Спасибо, что вы пришли. Я очень боялась.

— Ну что ты, — отвечает Алурин, — на самом деле ты смелая девочка. Любой бы на твоем месте испугался.

— Скажите, — спрашивает Ника, — вы не встречали там, в Заграничье, моих маму и папу? Их зовут Таня и Миша Логиновы, они попали туда два года назад.

— Прости, — Алурин встает, — если и встречал, то они не помнили своих имен. Но я попробую их найти, если хочешь.

— Да, — говорит Ника, — да, пожалуйста. Мне это очень важно. Передайте им, что я их люблю и помню до сих пор и что я уверена — они остались добрыми, хорошими людьми.

— Да, — говорит Алурин, — я передам.

Он гладит Нику по голове, слезы наворачиваются ей на глаза. На секунду она представляет: это папа вернулся, чтобы еще раз сказать — он любит ее.

— Тебя зовут Ника, правильно? — спрашивает Алурин.

Девочка кивает.

— У меня была дочка, — говорит он, — когда Орлок сделал ее мертвой, она была как раз твоих лет.

«Павел Васильевич говорил — она была похожа на меня», — вспоминает Ника, но ничего не говорит.

— Вы видитесь с ней сейчас? — спрашивает Лева, но Алурин не отвечает. Медленно он поднимает длинный белый палец и шепотом говорит:

— Тише!

Майк и Марина, о чем-то шептавшиеся в темноте, замолкают, и теперь все слышат глухой далекий рокот.

— Идут, — говорит Алурин и встает, — держитесь все вместе, старайтесь от меня не отрываться. В бой не лезьте — вы уже сегодня повоевали.

— У меня есть нож! — говорит Аннабель.

— Побереги его для следующего раза, — усмехается Алурин, — сегодня мой праздник, не лишай меня удовольствия.

Он распахивает заслонку фонаря, и луч света освещает коридор. Два десятка зомби медленно приближаются, покачиваясь из стороны в сторону.

— И это всё? — говорит Алурин. — Даже скучно.

Он вскидывает пистолеты, каскад вспышек, грохот выстрелов. Ника видит его лицо — в нем нет ни следа той нежности, которую она чувствовала всего несколько минут назад: только радость, только ярость, только слепое упоение битвы.

Зомби падают на пол, теряют форму, растекаются зеленоватыми лужами гноя. Алурин перезаряжает пистолеты — и в этот момент что-то круглое, вертящееся вылетает из полумрака. С треском снаряд разрывается у Никиных ног, желто-зеленые брызги взлетают в воздух, несколько попадают на руку — и она кричит от неожиданной боли.

— Мертвые головы! — кричит Алурин. — Они выпустили мертвые головы! Назад, все назад!

Лева подхватывает Нику и тащит ее в чулан. Еще один череп разрывается прямо перед ними, по счастью — слишком далеко. За спиной один за другим грохочут выстрелы.

— Вот вы как! — кричит Алурин. — Ну ладно, посмотрим кто кого!

Пульсирующая боль все сильнее. Нике кажется: вся левая кисть превратилась в одну сплошную рану. Обернувшись, она видит: мертвые головы раскалываются в воздухе, разорванные серебряными пулями. Ард Алурин стоит, освещенный вспышками выстрелов, пугающий и прекрасный.

Теперь Ника видит: мертвые головы вылетают из третьей комнаты, где окопалось несколько ромерос, скрываясь за поваленными шкафами. Шаг за шагом Алурин приближается к ним.

— Что это такое? — шепотом спрашивает Гоша Майка.

— Мертвые головы, — отвечает тот, — черепа погибших в битвах, наполненные перебродившим и химически модифицированным гноем. Новая разработка, в прошлую войну таких еще не было. Оружие избирательного действия: поражает только живых. Хорошо, что они только сейчас их подвезли. Бросили бы пару таких в чулан — и всем вам конец.

— Но Алурину они ведь не страшны? — спрашивает Ника.

— Ни капельки, — говорит Майк, — он же мертвый.

Выглядывая из-за поваленного сундука, Ника видит: майор Алурин достиг третьей комнаты. Яркие вспышки огня, грохот, утробный вой, внезапная тишина.

— Идиоты, — говорит Алурин, — они что, не поняли, что меня этим не пронять?

Ника выходит из-за укрытия и, осторожно обходя желто-зеленые пятна, идет к нему. Ей кажется, что она сама пошатывается, словно зомби. На пороге третьей комнаты она хватается за косяк.

— У меня что-то с рукой, — шепчет она.

От боли кажется, что стены дома движутся, колышутся, дрожат. Алурин поворачивается к ней, медленно, словно движется в воде.

— Тебе надо к врачу, — доносится до нее голос, и вдруг что-то падает сверху, ярко-красное, как сгусток крови, Алурин снова начинает стрелять, и Ника видит — стены в самом деле шевелятся, с них один за другим падают какие-то крупные пауки, алые, пятипалые…

— Беги! — кричит Алурин. — Это тинги, беги!

Но Ника не может тронуться с места и только слышит, как бежит по коридору Лева, зовет ее по имени, кричит Сюда! Сюда! — а майор Алурин стоит в ореоле выстрелов, в обрамлении горящих падающих комков, непобедимый, неуязвимый.

Лева хватает ее за плечи — и в этот момент рушится потолок, но там, наверху, вместо чердака и крыши — голубое небо и яркое солнце, почти такое же яркое, как мгновенный пламенеющий шар в центре комнаты, как ослепительная вспышка на том месте, где секунду назад стоял майор Ард Алурин.

— Не-е-е-ет! — кричит Ника. — Не-е-е-е-е-ет!

Она делает еще два шага и падает: в горке обгоревшего тряпья сверкают два серебряных пистолета.

И больше ничего.

Интермедия

Здесь нет времени

Милая Марина, я пишу тебе это письмо, хотя ты никогда не прочтешь его. Я пишу письмо, потому что все равно говорю только с тобой и думаю только о тебе. Когда мне холодно — я вспоминаю, как замерз, когда первый раз попал к вам. Когда жарко — вспоминаю тепло твоих губ, когда поцеловал тебя на прощание. Когда мне грустно — мне теперь почти всегда грустно, — я вспоминаю, как ты грустила. Когда весело — вспоминаю, как ты смеялась. Я вспоминаю твой смех, я думаю, что никогда тебя больше не увижу, — и мне хочется плакать. Поэтому я редко смеюсь последнее время, редко и очень недолго.

Мне хочется плакать, но я не плачу. Не потому, что это якобы недостойно мужчины. Нет. Просто если я заплачу — я вспомню, как слезы текли по твоим щекам, когда ты стояла над горсткой пепла, что осталась от дяди Арда.

Я не хочу об этом вспоминать, Марина, не хочу.

Пусть лучше у меня в памяти останутся только наши счастливые встречи. Помнишь, я рассказывал тебе о нашем мире, о мертвом мире? Поверь мне, на самом деле в нем нет ничего интересного. Для меня, во всяком случае. Особенно с тех пор, как я впервые тебя увидел.

Здесь нет ничего интересного — ведь здесь нет тебя. И никогда не будет.

Понимаешь, Марина, у нас ничего не меняется. Каждый день я иду в школу, в один и тот же класс. Одни и те же учителя, одни и те же одноклассники. И все они ведут себя так, словно верят — в школе можно чему-нибудь научиться. Можно перейти в другой класс. Можно вырасти, можно измениться.

Ты знаешь, Марина, это неправда. Мы изучаем мертвые технологии, узнаем все больше и больше бессмысленных, мертвых деталей. Горы мертвой информации громоздятся у нас в головах, горы мертвых знаний. Сколько бы мы ни узнавали нового — эти знания не меняют нас.

Мы навечно застряли в этом классе. Мы никогда не окончим школу, никогда не станем старше.

Здесь ничего не меняется, Марина. Разве только — погода. Иногда дождь, а иногда — солнце. Но снега почти не бывает.

Учитель географии говорит: у нас мягкий климат. Сегодня в нашем городе идет дождь. Я стою у окна и вижу, как неоновые огни реклам отражаются в лужах, как фары высвечивают одиноких промокших прохожих, как дождевая вода стекает по стеклам витрин.

Идет дождь, и во всем этом огромном мире нет тебя. Здесь ничего не меняется, Марина. Ничего, кроме песен по ящику, кроме рекламных роликов, кроме одежды на манекенах — ничего, кроме моды. Мы гонимся за модой, мы словно пытаемся убедить себя, что время все-таки существует, что завтрашний день хотя бы чем-то отличается от сегодняшнего.

Если бы мы знали, что когда-нибудь вырастем, мы бы не тратили время на эту ерунду.

Но мы не вырастаем. Нам вечно будет пятнадцать лет. На два года больше, чем было тебе, когда мы встретились.

Здесь нет времени, ты же знаешь — а мне трудно представить, что оно есть хотя бы где-то.

Я пишу тебе письмо, которое ты никогда не прочтешь, и представляю ту девочку, которую видел последний раз: каштановая прядка, чуть припухшие губы, голубые глаза. Никакой косметики, никаких украшений. Такой я представляю тебя — а ты, должно быть, давно уже выросла, закончила школу, вышла замуж, родила детей… мальчика и девочку… может, даже назвала мальчика в мою честь, Майком. То есть Мишей. У вас ведь нет имени Майк.

А у нас нет имени Марина.

Есть Марианна, Мэри-Энн, Мария, Мэри… много имен, но Марины нет.

Марины нет.

Здесь нет тебя, понимаешь? И это — самое страшное.

Я бы хотел забыть о тебе. Я бы хотел влюбиться в обычную мертвую девушку, в какую-нибудь Машу или Соню, раз уж мне так нравятся живые имена. Я бы обжимался с ней на переменах, целовался взасос, тискался на школьных дискотеках… был бы как все.

Но так получилось, что я влюбился в живую девочку на два года младше меня. В девочку, которая даже не умеет целоваться. Которая, наверное, даже не понимает, что это такое — влюбиться. Которой, может быть, сейчас больше лет, чем мне, больше лет, чем моему отцу.

Я пишу это письмо, а ты, быть может, сморщенной старушкой лежишь в кровати, не в силах подняться без посторонней помощи, — и во всем огромном мире живых нет ни одного человека, который помнил бы тебя такой, как помню я: маленькой девочкой, еще не сознающей своей красоты.

Когда мы прощались, я сказал, что мертвым нельзя любить живых — потому что у мертвых нет времени. Ты вырастешь, сказал я, а вот я навсегда останусь пятнадцатилетним.

И это значит — мы никогда больше не увидимся. Даже когда ты уйдешь, когда пересечешь Границу — ты будешь совсем другой, ты все забудешь, не узнаешь меня, и, наверно, я не узнаю тебя.

Здесь нет времени, я не могу представить, как время делает из девочки — девушку, потом — женщину, а потом — старуху. Я не могу представить тебя иной, чем видел в тот, последний раз. Для меня ты всегда останешься семиклассницей, юной и прекрасной. И я прошу тебя: не спеши. Проживи свою жизнь до конца, до глубокой старости. Выйди замуж, роди детей, дождись внуков. Может быть, кто-нибудь из них будет похож на тебя. Может быть, когда там, у вас, пройдет много лет, твоя внучка, пиная ногой красные листья, пойдет в седьмой класс теми же улицами, что когда-то ходила ты. Дай Бог, чтобы она была похожа на тебя.

Вряд ли я увижу ее. Вряд ли рискну еще раз пересечь Границу — гибель Арда Алурина оказалась слишком дорогой ценой за подобные путешествия.

Я не хочу рисковать. Я боюсь за тебя, Марина. Я хорошо помню, как мой дядя предостерегал тебя и твоих друзей.

Поэтому я не отправлю это письмо. Я сотру эти слова из компутера, вычищу ему память, чтобы мой отец не мог их прочитать. Не хочу напоминать ему о тебе — но, боюсь, он и так слишком хорошо тебя помнит.

Ты знаешь, Марина, тебя в самом деле нельзя забыть.

Я — никогда не забуду. И хотя ты не прочтешь это письмо, я хочу, чтобы ты знала: я влюбился в тебя навсегда, влюбился на всю смерть.

Видишь, Марина, какое у меня получилось грустное письмо. Честное слово, я не хотел. Я бы с радостью рассказал что-нибудь смешное, шутку или анекдот — но у нас почему-то не бывает свежих анекдотов.

Но все равно — из далекого Заграничья, из мест, куда ты еще не скоро попадешь, я прошу тебя: улыбнись! Улыбнись мне, Марина, и, может быть, я смогу улыбнуться в ответ, смогу больше не сдерживать слезы.

Я снова прощаюсь и снова целую тебя — целую еще раз, целую и люблю всем сердцем.

Твой Майк Алурин.

Часть третья

Тайны живых

1

Весенний ветер раскачивал над улицей праздничный транспарант, надувал, словно парус, морской рябью морщинил голубое полотнище, серебряные буквы переливались, словно пена на гребне волны.

Слов не разобрать, но Лева и так знает: там написано «Живые женщины — свободные женщины!» — классический апрельский лозунг, старый, еще до Проведения Границ, с тех времен, когда живые женщины боролись против притеснения. Какое там было притеснение — сейчас толком никто не говорит: Лева читал, что раньше, когда мужчина становился мертвым, его жена должна была последовать за ним. Но если подумать: что значит «последовать»? Ведь тогда еще не было Границы — значит, можно было последовать, а потом вернуться? Какое же это притеснение?

В летнем лагере кто-то рассказывал, что до Мая мертвые держали специальные гаремы с живыми женщинами — мол, против этого женщины и восставали. Лева даже спросил об этом папу, но папа только фыркнул: «Гаремы? Тоже придумаешь! Романтик!» — и больше об этом не заговаривал.

Вчера Лева вместе с папой купил букет гвоздик — 22 Апреля цветы можно было найти только на рынке, и цены там были о-го-го какие! Букет они спрятали у Левы в комнате и утром вдвоем подарили маме. Получился вроде как один подарок на двоих — но тут уж ничего не поделаешь.

Вечная морока с этими подарками — пока был маленький, все было просто: картинку нарисовал или стишок наизусть выучил — вот и подарок. А теперь — седьмой класс, вроде как несерьезно стишок да картинка. А что дарить — непонятно. Купить он ничего не может, сделать сам — ну что он сделает? В прошлом году попробовал сделать вечный календарь — нашел на помойке пластмассовый ящик, вырезал оттуда пластинки, написал на них цифры, дни недели и месяца. Вбил гвозди в дощечку, надел пластинки на гвозди — все, как задумал.

Получилось ужасно, стыдно вспомнить. Мама, конечно, умилилась, сказала «спасибо», бабушка Роза так даже восхитилась, воскликнула «какая красота!» — но что-то больше Лева этого календаря не видел.

Может быть, поэтому Лева в этом году совсем не радуется первому весеннему празднику. В детстве всегда его любил — всюду цветы, лозунги, солнце светит, — а сейчас никакого праздничного настроения, сам не знает почему.

Ветер задувает под куртку. Куртка живая, холодная, на пуговицах. Мертвые куртки все давно на молнии, но откуда у Левиных родителей деньги на мертвую куртку?

Лева ежится. Вроде и солнце светит, и желтые одуванчики начали появляться на зазеленевших газонах, а вот ветер подул — и холодно. Может, дело в том, что он сидит здесь уже битых полчаса? Пойти, что ли, в школу, подождать в раздевалке?

Нет, не пойдет.

Ведь какая была мысль — как бы случайно прийти сюда. Вроде как пойти в праздничный день погулять, присесть погреться на солнышке, почитать книжку — и как бы случайно встретить Нику, возвращающуюся с олимпиады. А в раздевалке — какое же это «случайно»? Сразу понятно, что он там делает!

Кстати, а чего Лева конспирируется? Почему не сказать Нике, что вот, пришел ее встретить, узнать, как олимпиада? Почему утром сказал маме, что идет гулять с Гошей? Никогда раньше маме не врал — а тут на тебе!

Наверное, это из-за олимпиады. Мама и так огорчилась, когда узнала, что Лева не прошел в финал. Не мог же он объяснить, что на отборочном туре он прятался в шкафу и читал файлы Гошиной мамы! И папа стал говорить, что Лева совсем мало уделяет времени учебе, вот летом собрался в какой-то дурацкий поход на Белое море, а надо больше заниматься, ведь старшие классы — самые важные, а потом стал рассказывать истории про своих одноклассников, которые в пятом-шестом классе были отличниками, а потом все забросили, даже в институт не поступили… Слушая его, Лева вдруг подумал: а что, если ответить папе: «Ну и что, что не поступили! Может, у них-то все и получше получилось, чем у тебя!» — и тут же ему стало противно, хотя он, конечно, ничего не сказал, только подумал. Разве можно так о папе? Конечно, денег у них немного, но зато родители — заслуженные учителя, все их уважают.

И библиотека у Левы самая большая в классе.

Вот только куртка старая и холодная. Но ведь вещи — это не главное, верно?

Двери школы открываются, оттуда выходят парень с девушкой — наверное, десятиклассники. У девушки в руках букет гвоздик, ветер развивает светлые волосы, у парня на плече — две сумки.

Лева знает: когда мальчик гуляет с девочкой, он должен нести ее сумку. Не потому, что сумка тяжелая или девушки — слабые, нет, это для того, чтобы девочка понимала — он за ней ухаживает.

Ухаживать — это значит ходить вместе, носить сумку, браться за руки, дарить цветы. Потом — поцеловаться, но это еще очень не сразу.

Лева никогда ни за кем не ухаживал. Ну, то есть он ходил вместе с девочками — и с Мариной, и с Никой, и с другими девчонками, если было по пути, — но за руку не брал, цветов не дарил и даже сумку не предлагал понести. Как это так? На ровном месте взять — и предложить понести сумку?

«А ведь можно было сегодня подарить Нике цветы, — думает Лева. — Вроде ничего особенного, праздник, 22 апреля, День Живых Женщин — но это надо было еще вчера купить, денег у папы попросить, объяснять что-то… нет, конечно, какие уж тут цветы!»

А вот этот парень, с двумя сумками, — он девушке цветы подарил. Ну так он уже десятиклассник, совсем другое дело! В десятом классе и Лева тоже будет Нике дарить цветы, там уже можно будет не стесняться.

Лева пытается представить: вот он взрослый, высокий — и Ника тоже повзрослевшая, другая… какими они будут? Нет, ничего не получается. Проще представить себя военным разведчиком, королевским мушкетером, охотником за мальтийской птицей, но невозможно представить в десятом классе ни себя, ни Нику. И тем более невозможно представить, как они идут рядом, две сумки у него на плече, букет цветов у нее в руках.

Разве девочки влюбляются в рыжих очкариков? Да такого ни в одной книжке не вычитаешь!

— Вот ты где! — кричит Гоша. — А я к тебе зашел, а твоя мама сказала, что ты со мной гуляешь! Я подумал: может, ты к Маринке пошел, а она сразу догадалась, что ты Нику ждешь!

— Никого я не жду, — буркает Лева, — так просто сижу, греюсь на солнышке.

Гоша плюхается рядом, Марина трогает скамейку рукой и остается стоять. На ней — белые джинсы, те самые, мертвые. Ну и куртка, конечно, тоже мертвая, теплая, на молнии.

— С праздником тебя! — говорит Лева.

Марина улыбается в ответ:

— Спасибо.

«Чего они все набежали?» — с неожиданным раздражением думает Лева. Хорошо еще, что я в самом деле цветов не принес!

Марина тем временем начинает рассказывать, как она объясняла маме, почему ей так нужно отправиться на Белое море, хотя мама отлично знает, что Марина терпеть не может ДэДэ, да и походы не слишком любит.

— Ну, я-то папу даже и не спрашивал, — говорит Гоша, — просто сказал, что мы едем в поход, он и кивнул. У него сейчас своих забот полно. Его с работы выгнали, он пытается куда-нибудь еще устроиться. Говорит: если не получится, пойдет работать истопником или дворником.

— Ника сказала, что со своей тетей она уже договорилась, — говорит Марина, и тут как раз появляется Ника.

Она сбегает со школьного крыльца, в клетчатом пальто, вязаный шарф развевается от быстрого движения. А с ней рядом — надо же, Лева даже не сразу узнал ее! — Аннабель. На этот раз — без всяких высоких ботинок, молний и сердец. Обычная девчачья куртка, не то белая, не то розовая, туфли на небольшом каблуке, сережки спрятаны под аккуратной прической.

— Привет, ребята, — говорит она, — как дела?

— Ну, ты знаешь как, — отвечает Марина, — на Белое море летом собираемся, готовимся.

— Клево, — говорит Аннабель, — я вижу, и у Ники рука зажила, да?

— Целый месяц лечили, — говорит Ника, — самое трудное было врать, что это я кипятком обварилась. Но сейчас, слава Богу, даже шрама не осталось.

— А на Белое море ты с нами не надумала? — спрашивает Лева.

Аннабель пожимает плечами.

— Ну, я же объяснила уже: я никак не могу. У меня об-гру лагерь, подготовка к областным соревнованиям. И еще летняя школа по математике, она дает преимущества при поступлении.

— А ты куда поступаешь? — спрашивает Ника.

— В Университет, конечно, — отвечает Аннабель.

Лева тоже собирается в Университет: высокое красивое здание в центре зеленого парка. Лучший институт во всем городе, во всей стране. Но у него еще есть время — седьмой класс, поступать только через три года.

— А что это ты сегодня так скучно одета? — спрашивает Марина.

— Ну, так получилось, — отвечает Аннабель, — я вечером с родителями в гости иду, вот и оделась сразу, чтобы домой не заезжать.

— Ну ладно, — говорит Марина, — счастливо тебе в гости сходить!

— Ага, — кивает Аннабель, — увидимся еще!

Она машет рукой, уходит, но в последний момент возвращается. Нагнувшись, она говорит громким шепотом:

— Слушайте, мне обещали принести кассету с той группой!

— Какой? — спрашивает Ника.

— Ну, про которую ты говорила… то есть Майк говорил… «Живые могут танцевать». Говорят, у одного парня есть, ему кто-то из Заграничья привез. Говорит: мировая музыка! Я вам перепишу обязательно.

— Здорово! — говорит Ника, Аннабель снова машет рукой и на этот раз в самом деле уходит, убегает, розовая куртка скрывается в конце школьного двора.

— А что она тут делала? — спрашивает Марина.

— У девятого класса тоже олимпиада, — объясняет Ника, — ну и она тоже была в финале.

— Понятно, — кивает Марина и, помолчав, говорит: — Мне всегда казалось, что она врушка.

— Почему — врушка? — спрашивает Лева. — Думаешь, она соврала насчет кассеты?

Марина смеется — резким, отрывистым смехом, таким непохожим на ее обычный смех.

— Причем тут кассета? Это Аннабель… Леля… она — врушка, потому что изображает из себя такую крутую смертницу, а на самом деле — обычная маменькина дочка, девочка из приличной семьи. Поиграет-поиграет — и пойдет с родителями в гости, одетая как положено. А потом — в лагерь тренироваться и в летнюю школу, чтобы легче в Университет поступить!

— Университет — хорошее дело, — говорит Лева. Ему почему-то хочется заступиться за Аннабель — может быть, он вспомнил, как дымился в ее руке серебряный нож и разлетались под ударами головы зомби.

— Ага, — говорит Марина, — отличное. Просто пока она будет тренироваться и заниматься, мы будем спасать Гошину маму — вот и всё. И вот еще… знаешь, почему она с нами не едет? Не потому, что занятия или там тренировки. Она боится!

— Мертвых боится? — спрашивает Лева. — Не слишком-то она их боялась — там, в доме!

— Нет, — говорит Марина, — мертвых она боится не больше нас. Она другого боится. Вдруг мы в самом деле найдем Гошину маму — что тогда? Ведь Гошина мама — в сто раз круче! Никаких сердец, молний, сережек, никаких тебе разговоров «ах, мы смертники, нам нечего терять!» — а просто пошла и стала рушить Границу! Как будто ей нет разницы — мертвые, живые! Вот это — по-настоящему круто! Что ей Аннабель скажет — что новую мертвую кассету записала? Вот я и говорю: врушка.

— Жалко, — говорит Ника, — она мне всегда очень нравилась. Я даже когда-то хотела быть на нее похожей.

— Она слишком взрослая, — уже спокойней говорит Марина, — как наши родители. Как учителя. Мы не можем на нее рассчитывать, ты же видишь.

— Ой, — вдруг спохватывается Ника, — вы знаете, что Зиночка мне сказала? Что у Павла Васильевича в пятницу был сердечный приступ, увезли по скорой, он в больнице теперь.

— Пойдем его навестим? — предлагает Гоша, и Лева понимает, что это первые слова, которые тот сказал после появления Аннабель.

— Пока к нему нельзя, — отвечает Ника, — может, в конце недели.

— Как олимпиада-то? — говорит Гоша.

— Да вроде нормально, — говорит Ника.

— Задачи-то покажешь? — спрашивает Лева и как бы между делом добавляет: — Кстати, с праздником тебя!

— Разве это праздник? — Ника пожимает плечами. — Тоже мне, День Живых Женщин, большое дело!

«И в самом деле, — думает Лева, — глупость одна. Пора уже взрослеть, какие тут праздники! У нас — дела поважнее. Белое море, Гошина мама, живые, мертвые, Граница и Заграничье».

2

Первая мысль: как он постарел! Неужели всего за месяц можно так постареть? Еще совсем недавно — Марина помнит — он стоял, опираясь на учительский стол, подняв голову в ореоле седых волос, и голос его, обычно тихий, разносился по классу. Павел Васильевич читал: Сзади Нарвские были ворота, / Впереди была только смерть.

Был урок внеклассного чтения. Тема самая банальная: стихи о войне. Оля оттарабанила какую-то героическую балладу, с должным пафосом, но без чувства — по большому счету как и все остальные отвечавшие. Только Ника приготовила грустное стихотворение о том, как хочется вернуться в до войны и предупредить тех, кто должен погибнуть: Мне вон тому сказать необходимо: / Иди сюда — и смерть промчится мимо, — но до нее очередь не дошла. Павел Васильевич устал слушать и, махнув рукой стоявшему у доски Васе Кузину — мол, садись, хватит уже, — стал читать свое любимое: Вот о них и напишут книжки: / «Жизнь свою за други своя».

Марина знала это стихотворение, и следующее тоже знала, слушала вполуха. Она вообще не слишком любила стихи, тем более — если они каждый год одни и те же, пусть даже и про войну, и читает их Павел Васильевич. Марина почти не слушала, думала про будущий поход на Белое море, про то, как улизнуть от ДэДэ, как найти правильное место, но внезапно Павел Васильевич опустился на стул, грустно посмотрел на присмиревший класс и совсем другим голосом начал читать незнакомые стихи о том, как холодно и высоко гудят рельсы, как спасаются беженцы, как идет война и проходит молодость, — и почему-то эти стихи Марина слушала внимательно.

Через три дня его увезла скорая, четыре недели он лежал в реанимации — и только сейчас к нему стали пускать посетителей. Из всего класса Марина пришла первой — и вот теперь стоит в дверях, смотрит: исхудавший, морщинистый, совсем седой. Голова утопает в подушке, руки лежат совсем неподвижно. Какие-то прозрачные трубочки, одинокое яблоко на больничной тумбочке.

— Здравствуйте, — говорит Марина.

Павел Васильевич слабо улыбается в ответ:

— А, Мариночка… проходи, проходи.

Голос совсем тихий, Марина подвигает стул, садится у изголовья.

— Как вы себя чувствуете, Павел Васильевич?

— У меня все хорошо, — слабо говорит он, — все хорошо. Ты лучше расскажи — как там в школе?

И Марина начинает рассказывать: Ника взяла третье место на городской олимпиаде, Зиночка говорит, что ей надо готовиться на матмех, Рыба, то есть Валентина Владимировна, каждый день стала проверять у входа в школу сменную обувь и Гошу два раза уже не допустила до уроков, грозится теперь поставить в году «неуд» по поведению, а еще все собираются на Белое море, то есть Гоша, Лева, Ника и она, Марина, ну, на самом деле мы ДэДэ терпеть не можем, но просто нам надо на Белое море, потому что — вы ведь никому не расскажете? — потому что у нас там важное дело.

Марина рассказывает, а Павел Васильевич слушает, чуть прикрыв глаза, и Марине кажется — может, он спит и ничего не слышит, но так, наверное, даже лучше, потому что, конечно, никому не надо об этом говорить, ведь это их тайна, зачем она все рассказывает, в самом деле? Марина и сама не понимает.

Наверное, просто хотелось рассказать кому-нибудь все — про Гошину маму, про Майка, про атаку зомби, про два серебряных пистолета в горстке серого пепла. Рассказать кому-нибудь, кто поймет, кто знает не из книг, что такое ромерос и тинги, кто может вспомнить, как хлюпает под ударом мертвая плоть и как высыхает на руках зеленоватая чужая слизь.

Марина рассказывает обо всем, но ни слова не говорит о дискете, о записках Гошиной мамы, о разрушении Границы. Когда она умолкает, Павел Васильевич тихо, будто сам себе, говорит:

— Значит, он все-таки достал Арда… жаль…

— Кто — он? — спрашивает Марина. — Орлок?

Павел Васильевич кивает.

— Но, может быть, это была просто… случайность? Несчастный случай?

— Нет, нет, — учитель едва заметно улыбается, — ты не поняла. Это была ловушка: любимый племянник, атака зомби, тинги, разобранная крыша… все было спланировано.

— То есть Майк… то есть мы… мы были приманкой?

— Но вы же этого не знали, — тихий, слабый голос, — что вы могли поделать?

Марина молчит потрясенно. Значит, Орлок расставил Арду Алурину ловушку… точь-в-точь как она тогда — Вадику и пятнашкам.

— Что же мне делать? — спрашивает она.

— Зачем ты меня спрашиваешь? — говорит Павел Васильевич. — Ведь если я скажу «не езди на Белое море», ты все равно не послушаешься?

Марина кивает и, спохватившись, что глаза учителя все еще закрыты, говорит:

— Нет, Павел Васильевич, не послушаюсь.

— Ну что мне тогда тебе сказать? Хочешь, я пожелаю тебе удачи? И еще скажу одну вещь, чтобы ты знала…

Голос совсем тихий, Марина нагибается к самой постели. От Павла Васильевича странно пахнет — каким-то медицинским, химическим запахом, непохожим на запах живого человека.

— Запомни, — продолжает Павел Васильевич, — командир отвечает за свой отряд, за свою команду.

— А у нас нет командира, — говорит Марина, — мы все вместе. Мы друзья, вот и все.

— Командир всегда есть, — отвечает учитель, — даже если он не знает о том, что он — командир. Тот, кто первый говорит: «Значит, поедем на Белое море», или «Бежим отсюда!», или «Ну что, пошли?». Вот он-то и командир, он и отвечает за всех.

Марина молчит. Луч солнца, пробившись меж больничных штор, делит комнату желтой полосой. Незнакомый запах, одинокое яблоко на тумбочке. Большая мужская рука неподвижно лежит на одеяле. Желтоватая кожа скомкана морщинами.

— Беда, Марина, беда… — говорит Павел Васильевич, — я-то надеялся, моим ученикам не придется воевать. Глупо потратить свою юность на войну.

Да-да, то стихотворение, которое он прочел тогда в классе… Там тоже было про войну, юность и беду, а еще — Марина почти помнит слова — о том, как он стоит на полустанке, в какой-то замызганной шапчонке, и даже серебряная звезда на ней — не настоящая, а вырезанная из консервной банки, и разговаривает с какой-то девушкой, и угощает ее хлебом. Марина, конечно, понимает, что «я» в стихотворении — это вовсе не Павел Васильевич, но почему-то вдруг представила его таким — молодой, черноусый, улыбающийся, веселый, задорный, худой… Такой он, наверное, и был когда-то, а теперь лежит неподвижно, он, переживший столько фульчи-атак, сражавшийся с ромерос и тингами, побывавший в Заграничье и вернувшийся назад…

— Вы ведь выздоровеете? — спрашивает Марина. — Выздоровеете и вернетесь в школу?

Павел Васильевич чуть заметно качает головой.

Марина выходит из больницы. Яркое майское солнце, зелень свежих газонов, первые хлопья тополиного пуха. Марина вспоминает поцелуй, прикосновение чужих мертвых губ. Вспоминает, что Майк шептал на прощание… об этом она тоже ничего не рассказала Павлу Васильевичу.

Марина хотела бы еще раз увидеться с Майком, но сейчас перед ее глазами все еще стоят поникшие седые усы, изрезанная морщинами кожа, утопающая в подушке голова, закрытые глаза. «Не хочу запомнить его таким, — говорит себе Марина, — не хочу». Она снова вспоминает тот урок (неужели в самом деле — последний?), вспоминает, как Павел Васильевич стоял, опираясь кулаками на стол, и гулким голосом читал: Сзади Нарвские были ворота, / Впереди была только смерть.

«Как верно, — вдруг понимает Марина, — столько раз я их слышала и только сейчас поняла. Действительно: впереди — только смерть.

Не только у Павла Васильевича — у всех нас».

3

— Я сама видела: они целовались! — шепчет Марина. — Я дверь из тамбура открыла, а они — целуются! Ну как меня увидели — сразу сели так строго, будто ни в чем не бывало. Я даже глазам своим не поверила!

Ника бы тоже не поверила, сколько бы Марина ни говорила «у них роман, у них роман!». ДэДэ и Зиночка! Он же старый совсем, лет сорок, наверное! А Зиночка — три года после института, значит, лет двадцать пять. Что она в нем нашла?

С другой стороны — чего удивляться? Вот Гоша еще когда рассказал, что Зиночка к ДэДэ тайком в гости ходит, — и Марина сама потом говорила: «У них роман, у них роман!» Что ж не целоваться, если роман?

ДэДэ и Зиночка едут в соседнем купе. Едут вдвоем — плацкартный вагон полупустой: всего народу — шумная студенческая компания в одном конце и десять человек их экспедиции — в другом. Десять человек — значит, три купе: ДэДэ и Зиночка, мальчишки из восьмого класса и Ника с друзьями.

ДэДэ — классный руководитель в восьмом классе, и мальчишки, очевидно, его любимцы. Нике они сразу не понравились: заносчивые, громогласные, грубоватые. Только загрузились в поезд, сразу разложили у себя в купе еду, открыли консервы, начали есть, а никого не позвали, только ДэДэ, но тот отказался. Так они и едут сами по себе всю дорогу, будто в какой-то свой отдельный поход.

Вот и сейчас — пахнет вареной курицей и консервированными овощами. Ника сглатывает слюну. Они в дороге уже почти сутки, она немного устала. Стучат колеса поезда, за окном — маленькие неказистые домики, небольшие рощицы чахлых деревьев, телеграфные столбы, редкие полустанки. Уже вечер, но все еще светло.

«Белая ночь за окном, Белое море впереди», — думает Ника.

— Ты как хочешь, — говорит Марина, — а я лягу спать.

Через минуту она уже в спальнике, укрывшись с головой. Только нос торчит, да еще — прядка каштановых волос.

Лева тоже спит, на верхней полке. Гоша минут пятнадцать назад сказал, что пойдет почистить зубы — да так и не вернулся.

«Может, случилось чего?» — думает Ника и выходит из купе.

Проходя по коридору, бросает быстрый взгляд на Зиночку и ДэДэ. Нет, вовсе не целуются — сидят каждый на своем месте. Зиночка вроде читает, ДэДэ смотрит в окно или дремлет.

Ника открывает дверь тамбура. Пахнет нагретым за день железом, машинным маслом, горьким табачным дымом, железнодорожной пылью.

У окна одиноко стоит Гоша.

— Ты чего? — спрашивает Ника.

— Стою, — отвечает мальчик, — в окошко смотрю.

— Можно я с тобой?

— Пожалуйста.

Они стоят рядом. Если скосить глаза, можно увидеть в холодном свете северного солнца Гошин профиль — такой знакомый, со вздернутым носом, припухшими губами. Если смотреть за окно — тот же холодный свет, те же домики, те же рощицы и столбы, уже который час подряд.

— Я считаю, Марина не должна была себе их забирать, — говорит Ника.

— Кого? — спрашивает Гоша.

— «Херушингу», — шепчет Ника, — пистолеты Алурина. Помнишь, он ведь тебе их давал, сказал еще «легко взять, трудно выпустить».

— Да-да, помню, — поднимает голову Гоша, — «Херушингу-2001», 45-й калибр, магазин на 20 патронов, специальная модель с увеличенной убойной силой. Жалко, патронов всего одна коробка осталась. Может не хватить.

Он говорит это так спокойно, что Нике становится не по себе.

— А вдруг — вообще не пригодятся? — спрашивает она.

— Вообще никогда? — удивляется Гоша. — Это вряд ли. Ты представь, ведь если моя мама в самом деле разрушит Границу — все равно надо будет от этой нечисти защищаться. Это ведь древнее оружие, еще до Проведения Границ такое делали. Мертвые — они ведь разные бывают.

— Ну да, — Ника кивает, — я вот тоже… серебряный нож взяла. На всякий случай.

— Кухонный? — спрашивает Гоша. — Как Леля?

В его словах Нике слышится какая-то обида. «Ну да, — думает она, — Гоша, наверное, все еще огорчается, что Аннабель не поехала с ними». Она ему нравилась, Ника помнит.

— Нет, не кухонный, — говорит она, — настоящий боевой нож. У тети Светы взяла. У нее — целый арсенал, я же говорила.

— Клево, — вяло соглашается Гоша.

Они молчат. Ника слышит стук колес, скрип металлических сочленений, механический грохот — и сквозь этот шум еле-еле пробивается слабый звук Гошиного дыхания. За окном — бледным светом горит небо, бесконечными линиями перекрещиваются провода — словно несколько человек опустили карандаши на рулон самописца, слабо двигают ими, а лента все разматывается и разматывается, линии все длятся и длятся, то сближаясь, то расходясь, пересекаясь, сливаясь вместе…

Ника вспоминает, как Алурин погладил ее по голове и сказал, что она похожа на его дочку. Ей немного обидно, что Марина взяла пистолеты себе: совсем немножко, но Ника чувствует себя наследницей Алурина. Ладно бы Гоша, но Марина-то тут при чем?

Провода за окном никак не кончаются, и невозможно оторвать глаз от их лаконичного узора на фоне блеклого неба. Когда-то, много лет назад, Ника тоже ездила на поезде — с мамой и папой, тоже смотрела в окно на перекрещивающиеся линии проводов, на пробегающие домики, тоже слушала стук колес, металлический грохот, механическое дыхание поезда, такое же, как сегодня, неизменное, вечное, нескончаемое, как провода за окном.

— Гоша, — говорит Ника, — мы найдем твою маму. Обязательно найдем, честное слово.

А потом осторожно протягивает в сторону руку и касается Гошиной кисти. Никины пальцы сжимают его ладонь, и ей кажется: мальчик отвечает на пожатие.

Вот так они и стоят: в грязном прокуренном тамбуре, ни говоря ни слова, слушая грохот поезда, глядя в окно, взявшись за руки.

Вагон спит: спят в своих спальниках восьмиклассники, Зиночка улыбается во сне, с лица ДэДэ даже сейчас не сходит брезгливая гримаса, спит, закутавшись с головой, Марина, сопит носом Лева, спит на столике недочитанная книжка, спит в стакане недопитый чай, спят на полу резиновые сапоги, туристические ботинки, кеды, кроссовки, спит аккуратно сложенное платье Зиночки, спит ее мертвая красная куртка, спит костюм ДэДэ, спят брезентовые штормовки, спят в своих чехлах палатки, металлические серебристые колья, тяжелые рюкзаки — а где-то у них на дне, среди прочих девчачьих вещей, спит мертвый интердвижок, спит старый дэдоскоп, спят магнитные свечи, разрывные патроны, два пистолета, серебряный боевой нож.

Гоша уверен — они им еще пригодятся.

4

Мох такой густой, что нога проваливается по щиколотку. Густой и разноцветный: зеленый, бурый, красноватый, даже белый. Словно миниатюрный доисторический лес. Гоша так и видит, будто крошечные древние деревья распрямляются, чтобы скрыть отпечаток Никиных кед — и тут же снова согнуться под Гошиной ногой.

Интересно, где-нибудь в Заграничье остались древние леса с огромными папоротниками и гигантскими лишайниками? Ведь где-то должны пастись ушедшие динозавры и другие исчезнувшие звери?

Лямки рюкзака врезаются в плечи, Гоша идет согнувшись. Пятки Никиных кед, носок его ботинка, левая, правая, левый, правый. Если поднять голову — увидишь Никин брезентовый рюкзак, подрагивающий в такт ее шагам.

У самого Гоши — синтетический самошвейный рюкзак, как у папы и мамы. Легкий и непромокаемый, специально, чтобы ходить в дальние походы.

Гоша вспоминает, как папа прокладывал лыжню в снегу и его рюкзак ярким пятном выделялся в белом зимнем лесу. Папа шел впереди, мама подбадривала Гошу. Теперь папа остался в городе, мамы нет с ним. Некому подбодрить, не на кого надеяться.

Разве что — на себя. На себя — и на своих друзей.

Вот он и идет, как улитка, несет на себе свой домик. Палатка — самый надежный, самый верный дом! Не квартира, где в бессильной печали остался папа с его «это все очень сложно», не заколоченный дом, где кучкой пепла сгинул Ард Алурин, — нет, именно палатка будет теперь Гоше настоящим домом!

Он поправляет лямки: сам рюкзак, может, и легкий, но набит — мало не покажется! Хорошо еще, Гоша умеет рюкзак упаковывать — тяжелое вниз, легкое наверх, вдоль спины что-нибудь плоское, и вообще — стараться все уложить симметрично, чтобы не перекашивало на ходу.

На прошлом привале Гоша подошел к Нике, предложил:

— Слушай, давай я часть твоих вещей к себе переложу?

Он боялся, что Ника обидится. Марина наверняка бы обиделась, сказала бы, что и сама отлично справляется, никакой помощи не надо, ну и так далее, — а Ника только ответила «спасибо» и стала развязывать клапан.

Гоша уже переложил к себе несколько банок с тушенкой и двухкилограммовый пакет овсянки, и тут прибежал ДэДэ и начал кричать: мол, что это происходит, если Вероника пошла с нами, она должна нести столько же, сколько остальные, он всех заранее предупреждал.

— Люди разные, Дмитрий Данилович, — тут же сказала Марина, — одни слабее, другие сильней. У каждого свой предельный вес.

— Предельный вес! — возмутился ДэДэ. — Мы для того сюда и идем, чтобы превысить свои пределы! Чтобы сделать больше, чем мы могли себе представить там, в городе! — И потом еще добавил: — Радуйтесь еще, что комаров в этом году нету!

«Мне кажется, — подумал тогда Гоша, — мы и так все время делаем больше, чем могли бы себе представить еще полгода назад, — и Ника в том числе. Так что ничего, пусть у нее хотя бы рюкзак полегче будет».

Вот теперь приходится идти, согнувшись в три погибели. Пятка, носок, пятка, носок. Зеленый мох, мох бурый, мох красноватый…

На привале Гоша, не снимая рюкзака, падает на спину.

— Чего разлегся, — тут же появляется ДэДэ, — кто дрова будет собирать? Давай, пошел быстро! Ишь, в рыцаря решил поиграть, подружкин рюкзак понести, тоже мне, Тристан нашелся!

«При чем тут Тристан? — устало думает Гоша. — Вряд ли Тристан таскал рюкзаки. Впрочем, и латы, небось, были о-го-го какие тяжелые».

Собрав сучья, он возвращается. Еще издалека видит: ДэДэ разговаривает с Никой, девочка чуть не плачет.

Это еще что такое?

— …ишь, как устроилась! — говорит ДэДэ. — Думаешь, Ламбаев за тебя будет рюкзаки таскать, Петрова еду готовить, а я — сопли вытирать? Нет, милая, тут все самой придется! Вернешься домой — мамочке пожалуешься, а здесь я — главный!

Ника сидит на рюкзаке, вся красная, на глазах — слезы.

И ведь не скажешь ДэДэ: «Эй, поосторожней про маму-то! Нет у нее дома никакой мамы!» — к чему лишний раз поминать? А то начнется еще — и Гоша ясно представил себе, что начнется: «Хорошая команда у нас подобралась — у одной мама мертвая, у другого вообще… невозвращенка!» Только хуже будет.

— Дмитрий Данилович, — говорит Гоша, — Ника тут ни при чем, это было мое решение. Я просто считаю, что мне надо тренироваться. Чтобы преодолевать свои пределы, как вы говорили.

— Может, ты мой рюкзак тоже разгрузишь? — гогочет один из восьмиклассников.

Вот ведь — уже три дня вместе, а Гоша так и не научился различать их по именам.

— Дмитрий Данилович, — вступает Зиночка, — Георгий, мне кажется, прав. Он сильный мальчик, и нет ничего плохого в том, что он хочет помочь товарищу…

— Товарищу! — фыркает ДэДэ. — Тоже мне, товарищ! Девчонке своей он помогает, а не товарищу! Ты гляди, он еще к ней в палатку ночью залезет!

— Что ты говоришь, Дима! — возмущается Зиночка. — При детях!

— Ой, какие мы ответственные! — отвечает ДэДэ. — Целоваться при детях лезть — пожалуйста, а правду сказать — ой, нельзя?

Зиночка краснеет: Гоша впервые видит, чтобы человек так краснел. Лицо учительницы на глазах становится малиновым, даже уши — и те пылают.

— Дима, зачем ты так? — почти неслышно говорит она и, развернувшись, убегает.

ДэДэ уходит проверять, хорошо ли поставлены палатки, от озера с канами воды возвращаются Лева с Мариной.

— Чего это с Зиночкой случилось? — спрашивает Лева. — Она нам навстречу пробежала, вся в слезах.

— С ДэДэ поругалась, — коротко отвечает Гоша. Почему-то ему совсем не хочется пересказывать весь разговор.

Гоша всегда любил походную еду. Мама говорила «нагуляли аппетит», но Гоша думал, дело в запахе. Сваренная на костре каша пахнет дымом, живым огнем, почерневшим алюминиевым каном. Даже если в миски ее раскладывает ДэДэ, это самая вкусная еда на свете.

Вот найдет он маму — и будут снова ходить в походы, втроем: мама, папа, Гоша. Ну, может быть, Нику еще с собой возьмут, если она захочет.

— Значит, так, — говорит ДэДэ, — я тут подумал: ничего у нас не получится. Слишком разная команда подобралась. Мои ребята — крепкие, выносливые, а вы четверо — хлюпики без опыта.

«Это я-то без опыта?» — задыхается от возмущения Гоша, но вслух ничего не говорит.

— Поэтому мы разделимся. Я со старшими ребятами пойду сложным маршрутом, а Зинаида Сергеевна с малышней — более легким. Встретимся через пять дней, на озере.

— Дима, — говорит Зиночка, — то есть я одна пойду, без тебя?

— Зинаида Сергеевна, — официального говорит ДэДэ, — я еще раз повторяю: в целях лучшего проведения похода нам надо разделиться. Вы опытный учитель и вполне справитесь без меня. По крайней мере пять дней.

Зиночка сидит молча. На этот раз она не краснеет, но Гоше все равно кажется — сейчас она заплачет.

— Хорошо, Дмитрий Данилович, — тихо говорит она. — Вы только карту мне дайте и маршрут покажите.

— Это же прекрасно! — говорит после ужина Марина. — Мы же теперь можем спокойно заняться поиском бифуркационных точек. Мы же ради этого сюда приехали! У нас же теперь — целых пять дней без ДэДэ и его кодлы!

— Все равно, — говорит Лева, — как мы при Зиночке будем пользоваться дэдоскопом?

— А мы разделимся, — предлагает Гоша, — я пойду с Зиночкой вперед, а вы сзади, с дэдоскопом. Если что заметите — сразу сигнал какой-нибудь подайте.

— Отлично, — говорит Марина. — Как ты сигнал подашь — я скажу, что ногу подвернула, мы остановимся и ночью, когда Зиночка уснет, сможем начать поиски.

— Да, — говорит Гоша, — так и сделаем.

Они сидят на поваленном бревне, тоже густо покрытом зеленым ковром мха. Штаны сразу промокают, так здесь влажно. Даже костер разводили полчаса: кажется, что черная земля сочится водой.

— Странное место, — говорит Ника. — Я ведь толком из города никогда не уезжала. Может, поэтому мне здесь все кажется… ну, заколдованным, что ли.

— Это всегда так, на окраинах, — говорит Лева. — Мне бабушка объясняла. Вот здесь, на Белом море, Граница тоньше, а в Срединной Азии — наоборот. Почему туда заводы во время войны эвакуировали? Да потому что там, в пустыне, Граница существовала едва ли не до Проведения.

— Как это — до Проведения? — удивляется Ника.

— Не знаю, — отвечает Лева, — я так понимаю, что там просто очень трудно перейти от них — к нам. Поэтому там Границу и проводить не пришлось. Это как если ты строишь забор: там, где и без забора какая-нибудь скала или глубокая река, — там и строить ничего не нужно. Как-то так.

— Понятно, — задумчиво кивает Ника.

И вот снова — пятка, носок, пятка, носок. На этот раз Гоша наступает в следы Зиночкиных резиновых сапог. Сапоги у Зиночки модные, не такие, как были у Гошиной мамы, — они чуть сужаются в щиколотках и выглядят… ну, как обычный сапог, не резиновый.

На Зиночке — красная мертвая куртка. Пижонская такая. Но с другой стороны — хорошо: далеко видно. Ребята даже если отстанут — не потеряются.

У Зиночки много мертвых вещей. Вот на привале она всех угостила жевательной смолой — тоже ярко-зеленой, как та, что они когда-то жевали с Левой, изображая зомби и покатываясь от хохота.

Теперь Гоша знает — получилось у них так себе. Не очень похоже. Настоящие зомби — совсем другие.

Хорошо было, когда он об этом ничего не знал!

Белый, бурый, красноватый мох. Лямки рюкзака впиваются в плечи.

— Да вы не волнуйтесь, Зинаида Сергеевна, — говорит Гоша, — я с родителями сто раз в походы ходил, в картах разбираюсь — о-го-го как! Через пять дней выйдем к этому озеру, все хорошо будет.

— Да, Гоша, спасибо, — отвечает Зиночка, — конечно, через пять дней выйдем к озеру, я в этом уверена.

Только голос у нее дрожит, глаза покраснели и опухли, а на щеках — румянец.

«Ничего, — думает Гоша, — это она только поначалу так переживает, от неожиданности. А потом все нормально будет».

Его беспокоит другое: как там Ника? Хорошо ли он уложил ее рюкзак? Не тяжело ли ей?

Она ведь совсем не умеет ходить в походы.

5

— Вот видите, Зинаида Сергеевна, все у нас прекрасно получается, — говорит Ника, — всего-то три дня осталось.

Вдвоем они сидят у костра. Кажется, огонь почти не дает света — свет словно растворяется в прозрачном северном воздухе, в белой бессонной ночи. Зато — уютное тепло, угасающий жар. Надев на палочки мокрые носки, Ника держит их над углями, словно шашлык жарит. Валит пар, скрывая лица. Ника то и дело проверяет — не загорелись ли? Пока вроде всё нормально.

Зиночка откладывает карту.

— Да, пока идем по плану, — говорит она.

Голос у нее уставший, тусклый.

— Зинаида Сергеевна, — говорит Ника, — вы спать идите. Я угли залью, когда носки просохнут.

— Вроде на ночь можно не заливать, — говорит Зиночка и добавляет: — Я лучше тут посижу. Все равно вторую ночь не могу уснуть. Лежу себе на спине, даже пошевелиться боюсь, чтобы вас с Мариной не разбудить.

— Ну что вы! — смеется Ника. — Мы с Мариной так за день устаем! Спим как убитые. А вам что, не спится?

Зиночка ворошит палкой угли, искры вспыхивают и гаснут, почти незаметные, полупрозрачные в светлой северной ночи.

— Ты, наверное, не поймешь еще, — говорит Зиночка, — я бы в твоем возрасте не поняла. С другой стороны — вы и взрослеете быстрей. Говорят — акселерация.

Ника кивает. Она совсем не хочет быстрее взрослеть, совсем не чувствует себя взрослой, но про акселерацию наслышана, это правда. Хотя какая она акселератка? Худенькая, невысокая.

— Понимаешь, это все из-за Димы, — продолжает Зиночка, — ну, то есть из-за Дмитрия Даниловича. Я вот не могу понять: почему он нас разделил? Неужели так рассердился из-за рюкзака?

— Наверное, ему хотелось пройти более сложный маршрут со своими восьмиклассниками, — говорит Ника, но Зиночка не слушает:

— Вряд ли из-за рюкзака. Я думаю, на меня рассердился. Я ему, наверно, надоела. Помнишь, как он сказал, что я целоваться лезу? Зачем он так? И при всех, при этих его… восьмиклассниках, и при тебе с Гошей… это все-таки наше с ним дело, личное, не школьное. Что его так обсуждать? И вовсе я не лезла целоваться никогда: он сам первый меня в гости позвал, ну и дальше — тоже сам.

— Не переживайте вы так, Зинаида Сергеевна, — говорит Ника, — мы уже все забыли об этом, мало ли что ДэДэ брякнул?

— А я вот все не могу забыть, — отвечает Зиночка, — я, может, потому и уснуть не могу: глаза закрою, а Дима прямо передо мной стоит. И улыбается, ну вот этой своей улыбкой. А я будто хочу его обнять, а он мне: что ты лезешь со своими поцелуями! — и я тут же просыпаюсь! Наверно, неправильно, что я с тобой об этом разговариваю, но мне просто хочется, чтобы ты знала: вы вот Диму не любите, а он на самом деле совершенно замечательный человек. Да, строгий. Да, с трудным характером. Но это оттого, что он предъявляет к другим такие же суровые требования, как к самому себе. Понимаешь?

Ника кивает, хотя ее так и распирает возразить Зиночке: какие же такие суровые требования ДэДэ предъявляет к самому себе? Кричать на учеников? Придираться по мелочам? Где они, эти требования?

— Вы просто не видите, какой он талантливый. Для меня, понимаешь, это счастье, настоящее счастье быть рядом с таким человеком! Мне кажется — я и не жила раньше, пока его не встретила. Ты вырастешь, ты поймешь, что это такое — встретить своего мужчину. Это, ну, как будто открыть себя заново. Или нет. Как будто открыть в себе какую-то невидимую часть. Как же тебе лучше объяснить?

Зиночка на секунду замолкает. Палочка в ее руке все еще шевелит угли, словно рисует огнем на затухающей золе костра.

— Вот сейчас, сейчас, — продолжает она, — ты же хорошо математику знаешь, да? Я тогда вот так объясню. Есть такие комплексные числа — их только в институте проходят, ты, наверное, ничего о них не знаешь.

— Не знаю, — соглашается Ника.

— На самом деле это просто, — говорит Зиночка, — я сейчас объясню. Ты помнишь, что такое квадратный корень? Это число, которое, умноженное само на себя, дает то число, из которого извлекается корень.

Ника кивнула. Конечно, она помнит. Корень из четырех — два. Из двадцати пяти — пять. Из ста двадцати одного — одиннадцать.

— А чему равен корень из минус единицы? — спрашивает Зиночка и сама же отвечает: — Вроде бы нет такого числа. Ну потому что квадрат любого числа — он ведь положительный, я сама вам объясняла, правильно?

— Да, — соглашается Ника, — потому что минус на минус дает плюс.

— Вот-вот, — продолжает Зиночка, — значит, мы такого числа не знаем. Но давай мы его с тобой придумаем. Его нельзя записать цифрами, но можно обозначить буквой.

— Как «пи»? — спрашивает Ника.

— Нет же, — отвечает Зиночка, — «пи» как раз можно записать цифрами. Три четырнадцать пятнадцать девяносто два и шесть — все же помнят. А вот это число — его называют «i», — его вообще нельзя цифрами записать. Его даже нельзя помыслить, представить, вообразить. Поэтому оно называется мнимым.

Зиночка рисует на углях — палочка и точка над ней, число i.

— И вот число i — оно мнимое. А есть еще комплексные числа. Это если мы возьмем действительное число, ну, обычное и прибавим к нему другое действительное число, помноженное на i. Получим выражение вида a+bi. — Зиночка пытается нарисовать формулу палочкой, но у нее ничего не получается, только искры летят во все стороны. — Ну ладно, ты ведь поняла, да? У комплексного числа есть действительная часть, а есть — мнимая.

— Поняла, — отвечает Ника, — я только не поняла, почему вы сейчас об этом рассказываете?

— Дурочка, — говорит Зиночка и обнимает одной рукой Нику за плечи, — я тебе про любовь рассказываю. Вот ты живешь, живешь… Десять лет, пятнадцать, двадцать… ну, как кому повезет. И думаешь, что ты все о себе знаешь. Что ты — действительное число. Вот это самое «а». Ты даже считаешь, что ты влюбляешься или в тебя влюбляются. У меня вот даже романы какие-то были. Теперь, конечно, смешно вспоминать, а тогда казалось — все так серьезно! Ну, первая любовь, все такое… как у тебя с Гошей.

— У меня с Гошей? — Нике кажется, что она краснеет. Разве это так заметно? Она-то в него всегда была влюблена, а неужели — и он тоже? Она хочет спросить об этом Зиночку, но та продолжает:

— Вот ты живешь, как это самое обычное число «а». И вдруг случится что-то такое… что-то необычное, неожиданное… ты встретишь человека и поймешь, ты ничего о себе не знала! У тебя была другая часть, вот эта самая, мнимая часть, бэ умноженное на i, и ты только теперь ее открываешь. И становишься — комплексной. То есть — сложной, многосторонней, совсем другой.

— То есть тот, кого ты любишь, — он и есть это i? — спрашивает Ника.

— Нет, нет же, — нетерпеливо отвечает Зиночка, — i — это любовь. А мужчина — это множитель. Ну или знак плюс — я не знаю. Но без него ты снова станешь обычной, ординарной, простой, некомплексной. И вот эта твоя вторая часть — сказочная, волшебная часть — она исчезнет без следа.

— Куда же она исчезнет, — спрашивает Ника, — если вы уже поняли, что это — часть вас?

— Не знаю — куда, — говорит Зиночка, — но только знаю: если Дима меня бросит — я больше жить не смогу. Я лучше уйду… убью себя.

Ника смотрит на Зиночку в изумлении. Вот уж не ожидала такое услышать от учительницы!

— У меня есть одна знакомая, смертница, — говорит Ника, — она мне когда-то очень нравилась, а сейчас, ну, гораздо меньше. Она когда-то говорила, что самоубийство — это единственное, чем мы можем доказать свое существование.

— Почему? — оторопело спрашивает Зиночка.

— Наверное, потому что главное в нас — то, что мы живые. И если мы сами делаем себя мертвыми — ну, мы как будто поднимаемся над собой. Обретаем эту самую комплексность. Потому что ведь эта обычная наша часть, ординарная, действительная, — она ведь живая, правильно? А значит, та мнимая, о которой вы говорили, — она мертвая. Ну как-то так, — неуверенно говорит Ника.

— Не знаю, не знаю, — качает головой Зиночка, — может, ты и права. Может, любовь — это способ увидеть то, что станет с нами, когда мы будем мертвыми. Ну, выходит, я теперь знаю, как я проведу вечность после моей смерти.

— И как?

— Буду служить. Я плохо в этом разбираюсь, как это у мертвых устроено, — но, наверное, там есть какие-нибудь специальные места, где женщины могут прислуживать мужчинам. Таким мужчинам, как Дима, — чтобы уже видеть их было счастьем. А для себя мне ничего, кроме этого, не надо. Только бы видеть его, голос слышать… понимаешь? У меня никогда так не было! А он взял и прогнал меня, отправил с вами… а я и в этот поход пошла, только чтобы быть с ним! Чтобы побыть подольше, а не урывками, как зимой, когда все время боишься — вдруг его жена с работы раньше придет?

— Так ДэДэ женат? — удивляется Ника.

— Ну конечно, — говорит Зиночка, — ты разве не знала?

Конечно, не знала. Кому же интересно — женат коротышка-географ или нет? Разве что — Зиночке.

— Он женат, но только формально. Он жену совсем не любит. А не разводится из-за квартиры — ему ведь тогда съехать придется, пока они не разменяют. Я уж ему предлагала ко мне, но я-то с мамой живу, а мама у меня строгая…

— Вы не огорчайтесь, — говорит Ника, — может, все еще и обойдется. Может, он в самом деле нас отделил, чтобы поход лучше провести, честное слово.

Зиночка качает головой:

— Нет, я знаю: он не любит меня больше, — и начинает плакать.

Она все еще обнимает Нику за плечи, и поэтому Ника откладывает свой сохнущий носок и тоже обнимает Зиночку. Ей неловко: взрослая женщина, учительница, плачет у нее на плече.

— Вы поплачьте, — говорит Ника, — поплачьте. Это так хорошо, что вы плачете, вы даже не представляете, как это хорошо. Вот когда мои мама с папой… когда я узнала, что они… ну, я не могла плакать. Целых полгода. А когда засыпала — мне тоже все время одно и то же снилось: как телефон звонит, и я иду к нему по нашему коридору, иду, иду, иду — бесконечно долго, потому что во сне я уже знаю, что это — последние секунды в моей жизни, когда мама с папой еще живые. Потому что вот я сниму трубку — и все узнаю. И я иду и иду, медленно-медленно, но все равно каждый раз в конце концов дохожу до телефона, тяну к нему руку — и просыпаюсь.

Ника никогда об этом не рассказывала. Ни тете Свете, ни Марине, ни даже Гоше — ей казалось, рассказать — это как будто предать маму с папой, предать последнее, что их связывает. Но сейчас, обнимая плачущую Зиночку, Ника понимает — все нормально: сегодня, в северном лесу, белой июньской ночью, над угасающим теплом костра, она может рассказать о своем сне.

Ника говорит о своих родителях, но думает обо всех — о тех, кто ушел, кто уже перешагнул Границу, и о тех, кто скоро перешагнет ее: о Гошиной маме, о Павле Васильевиче, о Майке, об Арде Алурине; о живых, о мертвых и о мертвых мертвых, — и на мгновение видит всех этих людей, видит жизнь каждого из них: от первого рождения до последней смерти, единую нить, тянущуюся через бесконечное число границ, от рождения живыми — к рождению мертвыми, потом — к новой смерти, потом — к рождению мертвыми, а потом — к следующей смерти, и так — без конца, без предела. И на секунду ей кажется, что у нее в голове помещается вся эта невозможная бесконечность, этот немыслимый корень из минус единицы, этот единый мир, в котором неважно — живой человек или мертвый, потому что в этом мире нет ни человека, ни смерти, а только бесконечная жизнь, длящаяся сквозь множество рождений и смертей.

Некоторое время они сидят неподвижно над догорающим костром. И только когда Зиночка вытрет слезы и начнет собирать разбросанные вокруг костра вещи, замечают, что одна из растревоженных искр сумела пролететь чуть дальше, чем другие, и приземлиться на лежащий рядом лист бумаги. Искра прожгла дыру — не слишком большую, чтобы бумага вспыхнула, но достаточную, чтобы полностью уничтожить ту часть карты, по которой был проложен их маршрут.

6

— Значит, так, — говорит Марина, — главное — не паниковать. Если уменьшить порции, еды нам хватит на неделю как минимум — а то и больше. За это время мы либо выйдем к этому озеру, либо добредем еще до какого-нибудь жилья. К тому же здесь полно ягод.

— А еще мы можем охотиться, — говорит Лева.

— Да, если будет совсем плохо — будем охотиться, — кивает Марина, — но я думаю, это не понадобится.

— Какое охотиться? — нервно смеется Зиночка. — Чем охотиться? Колышком от палатки?

Обхватив колени руками, она сидит на большом валуне, покрытом извилистым орнаментом лишайника. Марина старается не смотреть в ее сторону — мало того что спалила карту, так еще все время ноет! Мы все здесь погибнем! Нас никто не найдет! О нас все забыли! Тьфу.

— Вообще-то у нас есть оружие, — мягко говорит Гоша, — вы, Зинаида Сергеевна, просто не в курсе. На белок им, правда, не поохотишься, но медведя завалить — запросто.

— Это правда, — говорит Зиночке Ника, — у нас действительно есть пара боевых пистолетов.

— Да, совершенно случайно, — кивает Марина, — кроме того, у нас совершенно случайно есть еще разные другие приборы. И если мы вспомним, зачем мы сюда пришли, то как раз сейчас самый подходящий момент пустить их в ход.

— Я с дэдоскопом вчера весь день ходил — ничего, — говорит Лева.

— Может, он не определяет точки бифуркации? — спрашивает Марина.

— Нет, я точно помню — было написано, что дэдоскоп годится. Потому что по своей природе эти бифуркационные точки все равно что-то вроде дыр в Границе.

— Понятно, — кивает Марина, — значит, продолжай искать.

Правильно говорил Павел Васильевич — командир отвечает за всех. Вот теперь она, Марина, и оказалась таким командиром — и больше всего ее потрясло, как легко это приняла Зиночка. Вот если бы она только не ныла — все вообще было бы отлично.

— Значит, поделим обязанности. Лева занимается дэдоскопом, Гоша пытается разобраться, где север, где юг, и следит, чтобы мы не сбились с пути. Ника и Зиночка, то есть Зинаида Сергеевна, готовят еду и собирают ягоды. Все ясно?

Ребята кивают, и Марина добавляет про себя: а я пытаюсь что-нибудь придумать, чтобы мы в самом деле здесь не сгинули.

Два дня назад пейзаж поменялся. Вместо леса — бесконечная равнина, поросшая редкими карликовыми березами и кустами черники. Мхи под ногами сменились лишайниками: огромные замкнутые кривые, опоясывающие валуны и скалы. Тоже — красные, белые, бурые. А еще — зеленые, всех оттенков зелени, от тускло-елового до ярко-изумрудного. Издалека лишайники напоминали пятна плесени, но под ногой опять превращались в доисторический лес.

Гигантские камни громоздятся террасами, налезают друг на друга, внезапно обрываются под ногой — и вот вместо упругого равномерного шага приходится прыгать, словно по ступеням инопланетной лестницы, не приспособленной к человеческой анатомии. Да, идти стало трудней, но Лева говорит, что помнит — только так можно выйти к берегу моря. А ближайшая бифуркационная точка, отмеченная в файле Гошиной мамы, как раз и находится на берегу.

— А озеро? — спросила Зиночка.

— Озеро тоже где-то здесь, — сказал Лева, но как-то неуверенно.

Марина не очень верит, что они могут дойти до озера без карты. Хорошо еще, если выйдут к берегу моря и там наткнутся на рыбацкий поселок или посигналят проходящим лодкам. Опять же — рыбы можно будет наловить.

От голода у Марины сосет под ложечкой. Хорошо еще, черника кругом — но одной черникой не наешься, тем более что они и собирать ее не могут как следует: только на привале. А на привале больше всего хочется упасть и не вставать. Черт с ней, с черникой.

«Вот ведь как все получилось, — думает Марина. — Еще год назад была я обычная домашняя девочка. Мама, папа, мертвые джинсы, школьные друзья. Спешила после школы домой, играла с Люси, читала книжки — и знать не знала, что случится со мной, с нами всеми. Сейчас даже не верится, что это была я: точно, другая какая-то девочка. Хорошая, наверное, — но не я.

Эта девочка любила свою квартиру, доверяла своим родителям. Ей никогда в голову бы не пришло уехать на край света, даже не объяснив им — зачем.

А теперь это не моя квартира, — думает Марина. — Папина, мамина — но не моя. А у меня нет своего дома. Место, где я встретила Майка, было моим секретным пристанищем — но и то ненадолго».

Марина часто вспоминает Майка: прилипшие ко лбу светлые волосы, худые руки. Хорошо бы увидеться с ним снова — может, второй поцелуй в самом деле окажется таким, как пишут в книгах?

Уже третий день они идут двумя группами: впереди — Гоша, рядом с ним — Ника и Зиночка в своей красной куртке, а сзади, чуть отстав, — Лева с дэдоскопом и Марина. Где-то она читала, что в походе командир должен быть не впереди, а сзади — чтобы подбадривать отстающих. Да кроме того — Лева действует на Марину успокаивающе: с дэдоскопом в руке и большим рюкзаком за плечами, он все равно не замолкает ни на минуту и все равно несет примерно то же самое, что по дороге домой из школы: как будто они не идут без всякой карты в совершенно незнакомой местности, на ходу решая, с какой задачи начать — не сдохнуть с голоду или разрушить Границу?

— Я вот думаю: когда Границу откроют, то мертвых фильмов столько будет — вовек все не пересмотреть!

— И книжки еще, — говорит Марина.

— С книжками совсем плохо, — соглашается Лева, — их ведь переводить труднее. С фильмом-то все понятно: бах, трах, бултых, — а кто что говорит, не так уж и важно. Всегда догадаться можно. А вот с книжками…

— А вдруг окажется, — говорит Марина, — что большинство мертвых фильмов — страшная лажа. Вот будет обидно!

— Ну, это вряд ли, — возражает Лева, — вот смотри: мертвых товаров у нас ведь довольно много последнее время — и все качественные, красивые. Почему с фильмами должно быть иначе?

— Наверно, — уклончиво соглашается Марина. Честно говоря, сейчас ее меньше всего беспокоит — много ли в Заграничье хороших мертвых фильмов. Но все равно — разговаривать про мертвое кино с Левой куда приятней, чем слушать нытье Зиночки и утешения Ники.

— А ты когда-нибудь думала, что с тобой может случиться настоящее приключение? — говорит Лева.

— Какое приключение? — не понимает Марина.

— Ну, как сейчас, — поясняет Лева, — одни, среди диких лесов в поисках таинственного прохода…

Марина чуть не рассмеялась: вот, оказывается, почему Лева так спокоен — для него все, что происходит с ними, просто приключение, как в какой-нибудь книжке или фильме. Он знает: такие приключения всегда кончаются хорошо — так что чего волноваться?

Марина улыбается и говорит:

— Нет, я даже мечтать никогда не могла о такой удаче.

— А я, — говорит Лева, — всегда мечтал быть героем книжки, а не ее читателем!

Вот о них и напишут книжки, почему-то вспоминает Марина, и ей становится не по себе.

«Если мы погибнем, — думает она, — то надо будет в Заграничье разыскать Майка. — Она вспоминает прощальный поцелуй и думает: — Главное — узнать Майка. Да и вообще — не забыть все, что здесь было».

А что? У Алурина ведь получилось — почему бы и Марине не попробовать?

— А вот я еще все время думаю, — говорит Лева, — если у мертвых нет времени — откуда у них всякие изобретения? Они же не должны меняться, правильно? И значит, ничего нового придумать не могут. Так почему у них все — и ай-по, и видики, движки всякие?

— Не знаю, — говорит Марина, — вот попадем в Заграничье — там и узнаем.

Этим вечером костер развели в расщелине, чтобы не задувал ветер. С трудом укрепили палатку и приготовили ужин — еще более скудный, чем последние три дня.

— Ты уверен, что мы идем правильной дорогой? — спрашивает Марина Гошу.

— Нет, не уверен, — отвечает Гоша, — а у нас что, есть другой вариант? Залезть на высокое дерево, чтобы увидеть, где здесь море? Собрать из веточек и камешков радиоприемник и вызвать спасателей?

— Вообще-то нам не нужно собирать радиоприемник, — сказал Лева, — у нас же есть интердвижок.

— И что мы с ним будем делать? — спрашивает Марина. — У нас ведь ник-коды только Майка и Гошиной мамы.

— Вот хотя бы Майка и наберем, — предлагает Лева, — по крайней мере еды нам принесет.

— А может быть, — говорит Ника, — и до Гошиной мамы удастся: чего не бывает.

— Ну что, Марин, попробуем блюдце покрутить? — спрашивает Лева.

Марина молчит. Все-таки они толком никогда не пользовались этим интердвижком. С другой стороны — прошло уже четыре дня, и, похоже, это их последний шанс.

— Доставай, — говорит она, — давай попробуем, хуже не будет.

— Ура-а! — кричит Лева и лезет в рюкзак.

«А вот насчет „хуже не будет“ я зря сказала», — думает Марина.

Они стоят кругом, как учил их Майк. Матовый диск держат в руках, пальцы просунули в привязанные к нему кольца.

— А мне обязательно участвовать? — спрашивает Зиночка.

— Чем больше народу, тем лучше прием, — поясняет Лева.

— Ты думаешь, у нас все получится? — спрашивает Ника. — Вдруг выйдет как в первый раз с Майком — хотели вызвать привидение, а вызвали мертвого.

— Вызвали мертвого! — вскрикивает Зиночка и пытается выпустить кольцо.

— В первый раз еще ничего, — замечает Лева, придерживая ее руку, — а вот во второй, когда пытались вызвать мертвого, а вызвали зомби-команду, — вот тогда была потеха!

— Ну и шутки у вас, — облегченно вздыхает Зиночка.

Лева пробегает пальцами по экрану, диск начинает слабо светиться.

— С кого начнем? — спрашивает он.

— С Гошиной мамы, конечно, — говорит Ника.

Лева пробует один ник-код, потом другой — диск слабо вращается, но больше ничего не происходит.

— Наверное, слабый прием, — неуверенно говорит Лева, — может, надо на какую-нибудь гору забраться? С радиоприемниками обычно помогает.

— Нет уж, — говорит Марина, — на гору мы на ночь глядя не полезем. Давайте уж сегодня спать — а завтра еще раз попробуем.

«Какая глупость этот интердвижок, — думает она со злостью. — Неудивительно, что ничего не получилось!»

Марина просыпается посреди ночи от какого-то тревожного предчувствия. Рядом мирно спят Ника и Зиночка, но ей чудится — что-то не так.

Может, дурной сон?

Да нет, последние дни так находишься, что падаешь и спишь без снов — разве что лишайники да камни приснятся, но это не считается.

Или она что-то услышала? Ветер подул сильней? Камень со скалы упал?

Нет, не то. Марина прислушивается: в самом деле… какие-то звуки… будто кто-то ходит снаружи.

Сон как рукой сняло: медведь? Зиночка говорила, что ДэДэ рассказывал: здесь водятся медведи.

Марина осторожно вылезает из спальника, лезет в рюкзак. Хорошо, что сквозь стены палатки просачивается ночной свет, а то в темноте искать — замучаешься.

Где же они, в конце концов?

Ага, вот.

Серебристая рукоятка удобно ложиться в руку. Да уж, медведю не поздоровится!

Марина улыбается и осторожно приоткрывает полог палатки.

Сразу видит: он сидит у погасшего костра, спокойный, невозмутимый.

Незнакомый мужчина, лет сорока. Высокий, крупный. Чем-то неуловимо знакомый.

— Доброй ночи, — говорит он, — простите, я не хотел вас пугать. Вот увидел вчера дым и решил познакомиться с соседями.

— Кто вы? — спрашивает Марина, осторожно пряча пистолет обратно в палатку.

— Да, простите, я не представился, — говорит мужчина, — я Федор, местный охотник.

— Ух ты! — доносится из соседней палатки.

Это, конечно, Гоша.

7

Длинная полоса вдоль моря. То тут, то там валяются выброшенные приливом бревна. Под ногами влажно хлюпают пузырьки водорослей, пахнет морской водой, гнилью, йодом.

Лева знает: это называется литораль — часть берега, скрытая под водой во время прилива. Отсюда — полуживые водоросли, соленые лужицы, иногда — мелкие рачки, морские звезды.

Гоша говорил: мама ему обещала такую с Белого моря привезти. Ну вот теперь они сами на Белом море, и звезд этих на литорали — полным-полно.

Да, Леве казалось, он к экспедиции как следует подготовился, читал дома книги о Белом море, атласы изучал, фотографии смотрел. Лучше бы, конечно, карту как следует вызубрил. Оказалось ведь, что все эти дни море было совсем близко — вместо того чтобы прямо вывести их к берегу, Гоша вел их параллельным курсом: не то запутался в сторонах света, не то что-то не так понял в обгоревшей карте. С дороги они, конечно, сбились и последние два дня только удалялись от озера. Сейчас они идут к рыбацкой деревушке — Федор сказал: день ходу. А там, может, вездеход дадут или на катере провезут вдоль берега, поближе к озеру. ДэДэ, небось, места себе не находит, нервничает.

Хорошо, что Федор им повстречался: хотя бы поели с утра как следует. Как-никак охотник: отошел, добыл птицу, ощипал, приготовил… объеденье.

Лева присматривается к Федору: настоящий охотник, интересно! Раньше только в книжках о таких читал, а вот теперь шагает следом за ним по литорали, море плещется совсем рядом, солнце греет вовсю — даром что Север.

Федор — высокий, крепкий. За спиной — холщовый мешок, в руках — суковатая палка, на плече — ружье. Он идет быстрым шагом, за ним — Гоша с Никой, следом — Зиночка, а потом — они с Мариной.

— Классно здесь, правда? — спрашивает Лева.

— Ага, — соглашается Марина, — классно.

У нее даже голос изменился: бодрый, веселый. А последние дни была нервная, напряженная. Лева из кожи вон лез, чтобы только ее успокоить. Чего только не нес: мертвые фильмы, настоящее приключение! — самому вспомнить смешно. Но вроде ничего, помогало — Марина хотя бы немножко отвлекалась, выплевывала изо рта каштановую прядку, усмехалась, отвечала на шутки.

Слава Богу, что больше не надо придумывать тем для беседы — иди себе за Федором, смотри по сторонам. Красота-то какая! С одной стороны — море, огромное, шумящее, с пенными гребнями прибоя, с другой — скалы, огромные, поросшие лишайниками, с расщелинами, пещерами, тайниками. Раньше, когда в книжках читал «седые скалы», не понимал — почему седые? Теперь-то видно: лишайник взбирается по ним, как седая щетина по скулам. Чайки кричат в небе, водоросли хлюпают под ногами, солнце жарит так, что хоть раздевайся — жалко, рюкзак тут же плечи натрет: это Гоша сказал, да Лева и сам понимает.

«Вот для чего нужны приключения, — думает Лева, — чтобы в конце идти с друзьями по берегу моря, слушать пронзительный визг чаек, всей кожей чувствовать соленый ветер и горячее северное солнце. Это, наверное, и называется „счастливый конец“. Это, наверное, и называется „счастье“».

Тут Лева сам одернул себя: какой еще «счастливый конец»? Он что, забыл, зачем они тут? Надо искать бифуркационные точки, Гошину маму вытаскивать…

Впервые за утро Лева достает дэдоскоп — вот те раз! Рамка вращается, да еще как: быстро и уверенно. Выходит, они наконец-то попали в правильные места!

Как только узнать, какое же место самое правильное, если карту он совсем не запомнил? Впрочем… есть у Левы одна идея — и он убыстряет шаг.

— Скажите, Федор, — спрашивает он охотника, — а вы родились здесь или приехали сюда?

— Местный я, — отвечает Федор, — и отец мой, и дед — все здесь охотились. Пушнину добывали, в город продавали. Раньше-то зверя было — ого-го сколько, не то что теперь!

«Удивительно, — думает Лева, — в самом деле — настоящий охотник! И говорит даже, как в книжках пишут — народным таким говором!»

— То есть предки ваши здесь всегда жили? И до Проведения Границ?

— Завсегда, завсегда. И до Проведения, и во время, и до войны, будь она неладна!

— А разве война и тут была? — удивляется Гоша.

— А то как же! Конечно, — отвечает Федор. — Места-то у нас какие — заповедные, колдовские! Мы, местные, завсегда шаманили помаленьку — и до Проведения, и опосля. Граница-то здесь хлипкая, непрочная — разрывов энтих полным полно. Мы их местами силы кличем. Там любой мальчишка пройдет, коли обучен. Ну вот они и ломанулись, чтоб им повылазило!

«Вот так удача, — думает Лева. — Он-то рассчитывал, что придется долго наводить разговор на шаманов, на потайные места, на всякое такое. А вот, гляди-ка, Федор и сам заговорил!»

— А вы тоже — шаманите? — спрашивает Лева.

— Ну, разве что помаленьку, — отвечает Федор, — если по делу что. Вот ружьишко себе добыл, мерканское, хорошее! У нас таких не делают. До Проведения, говорят, знали секреты, но мертвые как ушли — все с собой унесли. А куда ж охотнику без ружья?

— И места знаете? — спрашивает Лева. — И отвести можете, если попросим?

— Да вы с ума сошли, ребята! — кричит Зиночка. — Что значит, «вот туда и пойдем!». Вы что, забыли? Нас Дима с ребятами у озера какой уже день ждет, волнуется! Вы, конечно, извините, Федор, но ни в какие шаманские места мы с вами не пойдем! И не смейте со мной спорить! Я ваш учитель, в конце концов! Я старшая! Вы должны меня слушать!

— Нет, — спокойно говорит Марина, — старшая здесь — я. И я говорю: у нас есть дела поважнее, чем идти к озеру. Мы не для этого сюда приехали. И сейчас мы пойдем туда, куда нас обещает отвести Федор. И вы, Зинаида Сергеевна, замолчите и пойдете вместе с нами.

Марина старается говорить спокойно, но Лева видит: губы у нее побелели, ноздри дрожат от гнева, маленькие кулачки плотно сжаты.

— Марина! — удивляется Зиночка. — Как ты со мной разговариваешь! Ты забыла, я все-таки учитель!

— Заткнись! — вдруг кричит Марина. — Заткнись, я говорю! Ничего я не забыла! Кто карту спалил? Кто по ночам рыдал? Ах, Димочка меня больше не любит! Тьфу! Влюбленная курица, дура! Вот кто ты, а не учитель! И ты сейчас замолчишь и пойдешь с нами — или останешься здесь, на берегу. И выбирайся тогда сама, как знаешь! Мы тебе помогать не будем!

Лева впервые видит Марину в такой ярости. Даже когда пятнашки избили его, и Марина клялась отомстить — нет, даже сравнить нельзя!

Марина стоит у самой кромки прибоя, визг чаек словно вторит ее крику, каштановые волосы развеваются под ветром… Лева любуется на нее.

— Зачем ты так? — говорит Ника.

— А ты за нее не заступайся, — зло отвечает Марина, — она за тебя не слишком-то заступалась! И когда Оля тебя травила, и когда Димочка ее милый требовал, чтобы ты рюкзак потяжелее несла, — где она была?

— Она пыталась… — говорит Ника.

— Ну, ты тоже попыталась, — отвечает Марина, — вы квиты теперь.

— Ладно вам, девчонки, — говорит Гоша, — как маленькие, в самом деле. Ты, Марина, тоже — разоралась, прям как Рыба в учительской. Зинаида Сергеевна, хватит плакать, пойдемте с нами. Мы ненадолго совсем, нам одно дело надо сделать — а потом и к озеру двинем. Нам в самом деле надо, и нас четверо, а вы одна. Считайте, что мы проголосовали и большинством голосов решили. Давайте я вам рюкзак подам — и пойдемте.

Они трогаются в путь и Лева замечает: Ника тихо говорит Гоше «спасибо», а потом берет его за руку.

«Вот странно, — думает Лева, — еще неделю назад я бы распереживался, что Ника на меня вообще внимания не обращает, — а теперь ничего, нормально. Ну и пусть она от Гоши не отходит, он же в самом деле клевый. И друг — самый лучший. И с Никой мы все равно друзья. Вот и хорошо, вот и ладно».

Лева замедляет шаг, Марина догоняет его. Теперь они идут рядом. Лева смотрит на дэдоскоп — рамка все еще крутится волчком, — но нет-нет да скосит глаза: ветер развевает каштановые волосы, и в солнечном свете они окружают лицо Марины, словно колышущийся ореол.

Интермедия

Как кровь

На стеклянных дверях — табличка «Закрыто на спецобслуживание», но Володя Петров хозяйским жестом распахивает створки.

— А, Владимир Михайлович! — швейцар широко улыбается. — С супругой сегодня? Проходите, проходите! Столик в углу, как вы любите!

Монетка исчезает в широкой ладони, Володя с Наташей проходят в полупустой зал. Официант снимает со стола табличку «Заказано», отодвигает стул. Наташа садится.

Сегодня она — во франкском синем платье. Володя смотрит на жену, улыбается и раскрывает меню.

Наташа хихикает и показывает через стол — наверху затейливым шрифтом написано: «Прейскурант фирменных и старинных блюд живой кухни».

— Даже когда хотят как у мертвых — все равно не могут, — говорит она, — хоть что-нибудь надо обязательно испортить. Почему не написать по-нормальному — «Меню»?

«Действительно, — думает Володя, — почему мы всегда всё делаем так тупо и неотесанно? Неужели это никогда не изменится? Как же мы ошибались тогда, лет двадцать назад!»

По работе Володя часто бывает в этом ресторане, привык к нему и не замечает, как сквозь роскошный декор пробивается обычное убожество. Сегодня он смотрит вокруг Наташиными глазами, и ему немного неприятно.

— Да и интерьер так себе, никакого дизайна, — говорит он, с удовольствием перекатывая на языке мертвые слова.

Официант принимает заказ и гордо удаляется.

— Заметила, какая у него улыбка? — говорит Володя. — Умеют же улыбаться. Для каждого — своя улыбка. Кому — подобострастная, кому — покровительственная, кому — презрительная.

— А нам какая? — спрашивает Наташа.

— Нам — дружелюбная, — говорит Володя. — Это потому, что я знаю, сколько на чай оставлять.

Наташа хихикает.

— Помнишь кафе «Приморское»? — говорит она. — Тогда нам не до официантов было!

— Еще бы! — отвечает он. — «Две чашечки кофе, пирожное и бутылку тавридского портвейна».

Наташа чуть слышно прыснула. Володя очень любит этот ее смех — словно она хочет расхохотаться и сдерживается только усилием воли.

Так же она смеялась, когда уже в столице они снова решили сходить в ресторан, а швейцар не пустил их, студентов. Сказал что-то вроде ходят тут или рано вам еще, помянул войну и Проведение Границ, когда такие же молодые ребята, как вы, а теперь… Володе было очень обидно, а Наташа только смеялась. Потом пошли в сквер с бутылкой портвейна, купленной в ближайшем гастрономе.

Зато теперь — куда хочешь можно идти, швейцары только двери распахивают. Жизнь определенно удалась.

— Сколько лет прошло, — говорит она.

— Пятнадцать лет без десяти дней, — быстро отвечает Володя.

В самом деле — легко посчитать: через десять дней после знакомства он ее и отвел в «Приморское». Хотел ухаживать красиво, как в мертвом кино.

Они тогда все вели себя немного как в мертвом кино: казалось, еще чуть-чуть — и все вокруг будет таким же, как показывали в трофейных фильмах, доставшихся после войны.

Возвращается официант:

— Простите, похлебки с курником нет сегодня, могу предложить щи в горшочке с гречневой кашей.

— Хорошо, пусть будут щи, — соглашается Володя.

Официант снова уходит.

— Похлебка с курником — это куриный суп? — спрашивает Наташа.

— Ну, не называть же его «бульон», — отвечает Володя, — мертвое слово, не забывай.

Она снова смеется — точь-в-точь как пятнадцать лет назад в Тавриде, когда они встретились в спортивном лагере мертвяза. Володя потом удивлялся — как он только не заметил ее раньше в институте? Наташа была на два курса моложе, но в коридорах-то они должны были встречаться? Куда он только смотрел целый год?

Это было прекрасное время, время надежд. Казалось, скоро все изменится: залечились раны, нанесенные войной, мертвые стали приезжать из Заграничья, исчезало недоверие, подозрительность… Думалось — вот-вот мир станет лучше. Мы будем сотрудничать с мертвыми, они отдадут нам свои технологии, мы будем учиться у них, обмениваться идеями… потому-то Володя и пошел в Институт мертвых языков, думал — переводчики будут ох как нужны!

Без работы в самом деле не остался — но о том ли мечталось?

Официант приносит закуски, открывает бутылку франкского вина…

— Ну что, — говорит Наташа, — выпьем за нас? Ведь сегодня — наш день.

Бокалы встречаются с переливчатым хрустальным звоном, Наташа смеется, Володя улыбается и думает: почему мне так грустно? Ведь все хорошо. Любимая жена, хорошая работа, прекрасная дочь…

Вот да — прекрасная дочь. В этом-то все и дело. Марина как-то отдалилась последнее время. Володя понимает: это после того разговора, про Гошу Ламбаева и его родителей. Наверное, она не поняла то, что он пытался ей объяснить. Ну да, когда ему было тринадцать, он бы тоже не понял. И в двадцать, и даже в двадцать пять. Ведь он тогда надеялся на мирное сотрудничество с мертвыми, Коля еще над ним смеялся: какое, мол, сотрудничество? Кто кого быстрей обманет — вот и все сотрудничество.

Брат был циничен, как все эмпэдэзэшники. Наташка однажды спросила: он всегда таким был? Володя задумался, но так и не смог понять: то ли Коля пошел работать в Министерство, потому что был циник, то ли стал циником, потому что работал в Министерстве.

— А я помню, как впервые тебя увидела, — говорит Наташа, — я со Светкой разговаривала, а ты шел с пляжа. Весь такой спортивный, мускулистый… я даже помню, как у тебя на плечах капли воды сверкали…

— Вот-вот, — говорит Володя, — ты на меня посмотрела и даже вида не подала, а я, когда на следующий день тебя увидел, — сразу пошел знакомиться.

— Пятнадцать лет прошло, — вздыхает Наташа и тут же улыбается.

Володя смотрит в ее голубые глаза и думает: как же все-таки хорошо, что мы встретились в том тавридском лагере! Ведь могло же не случиться, могло случиться совсем по-другому… мало ли вокруг было красивых девчонок? Женился бы абы на ком, потом бы разводился, как Пашка или тот же Коля.

— Мне повезло, что я тебя встретил, — говорит он.

Они снова чокаются, официант приносит горшочки со щами, спрашивает:

— Еще хлебца?

— Да, спасибо, — говорит Володя.

Никогда не может отказать себе в хлебе — военное детство как-никак. Лучше хлеба еды не было.

Мог ли он подумать мальчишкой, что будет вот так сидеть с женой в лучшем столичном ресторане, куда ходят только мертвые гости?

Впрочем, мальчишкой он о мертвых гостях думать бы не захотел. А между тем вот вошли только что, садятся за большой стол, чуть левее, в тени, подальше от окна. Володя чуть скашивает глаза: пялиться на мертвых неприлично, за годы работы переводчиком научился себя вести.

Наташа тоже заметила, спрашивает шепотом:

— Мертвые?

Володя кивает. Ну да, мертвые. Судя по повадке — скорее коммерсанты, чем дипломаты. Две высокие белокожие женщины в черных платьях с открытыми плечами, двое мужчин в джинсах и водолазках. Еще один — в костюме, это, понятно, сопровождающий. Может, Володин коллега, а может — Колин.

Мысль о Коле почему-то кажется сегодня неприятной. Брат звонил утром, вроде поздравить с годовщиной. Что за ерунда, никогда Коля их не поздравлял. Тем более — это же их личная, почти секретная годовщина: пятнадцать лет знакомства, даже не юбилей свадьбы.

Зачем звонил, на самом-то деле?

— А знаешь, мне в «Приморском» больше всего понравилось, как ты говорил о том, что мы — в начале новой эпохи, что всё зло, поднятое войной, скоро должно уйти, и тогда мы, живые и мертвые, будем жить совсем иначе. Помнишь?

Володя кивает. Он помнит — и ему немножко стыдно за эти воспоминания. И немножко грустно, что теперь он не верит в новую эпоху и чудесные перемены.

— Это все ерунда, — говорит он, — неважно, что я говорил. Мы просто были молодые и были влюблены друг в друга. Вот это и была наша новая эпоха — персональная, только для меня и для тебя.

— И для Марины, — говорит Наташа.

— И для Марины, — соглашается Володя.

«Ничего Марине не объяснишь, — думает он, — ничего. Как объяснить, что ничего никогда не изменится? что не нужно ждать будущего, торопить перемены? что ей безумно повезло жить в мирную, спокойную, сонную эпоху? В эпоху, когда главное — не раскачивать лодку, не высовываться, не шуметь, чтобы, не дай бог, не разбудить те силы, которые спят до поры, до времени, не потревожить демонов разрушения. И тогда, если повезет, все будет хорошо: поступит в Университет, найдет хорошую работу, встретит какого-нибудь милого мальчика из правильной семьи, будут любить друг друга, нарожают детей, будут счастливы, как они с Наташей… и вот это счастье и будет частью каких-то незаметных, тихих перемен, мелких изменений, перманентной эволюции, если говорить мертвыми словами. Вот так мир и станет лучше, постепенно, медленно, но станет — ведь стал же он лучше за время его, Володиной, жизни? А ведь обошлось без Воздвижения и без Разрушения. Дай бог, и дальше обойдется, — думает он, — дай бог на Маринкин век хватит», — и тут понимает, зачем звонил Коля.

— А со своего Белого моря она нам позвонить может? — спрашивает он.

— Откуда? — удивляется Наташа. — Она же в походе! Где они телефон возьмут? Разве что в поселке каком-нибудь, да и то вряд ли. Телеграмму пошлет в лучшем случае, но мы вроде об этом не договаривались.

— А у них нет, я не знаю, рации какой-нибудь?

— Ты что? — смеется Наташа. — Откуда у школьников рация? Да что ты так разволновался?

Сказать? Нет, не надо. Только зря будет нервничать — тем более и связаться никак нельзя. Изо всех сил Володя улыбается, отвечает: «Просто соскучился», — и понимает, что Наташку он никогда не обманет, пятнадцать лет вместе, знает как облупленного.

Вот сидит напротив, в синем мертвом платье, каштановые волосы рассыпались по плечам, улыбается своей улыбкой — лукавой, ироничной, чуть грустной. Смотрит на него и видит насквозь.

Любимая, родная.

Володя отводит глаза, наливает вино в бокалы.

— Хорошее вино, — говорит он, с видом знатока рассматривая бутылку.

Нет, вовсе не поздравить с годовщиной звонил с утра Коля. Он звонил узнать, нет ли вестей от Марины. И это значило, где-то там — в глубине Министерства, в самом Комитете или даже в Заграничье — дернулась какая-то ниточка, натянулась струна, закружились зубчатые колеса, завертелись вокруг своей оси магнитные стрелки, и одна из них, дрожа, указала на его дочь. Зачем? Почему? Что случилось? Какие-то проблемы в школе? Дело Ламбаевой? Поездка на Белое море?

Только вечером, лежа в постели и обнимая спящую жену, Володя сложит два плюс два и поймет, что мама Гоши исчезла именно там, куда сейчас отправилась его дочь.

«Я идиот», — с прозрачной ясностью подумает он. Сообрази я чуть раньше, я бы ее не отпустил.

Сон снимет как рукой. Станет холодно, холодно до дрожи. Он пойдет на кухню, нальет мертвого коньяку прямо в чашку, выпьет до дна — но дрожь не уймется. Он будет сидеть, смотреть, как светлеют за окном контуры новостроек, и думать: «Позвонить Коле? Спросить — что он знает? Что указало на Марину? Кто упомянул ее? В каком документе, докладе, донесении? Можно ли сделать хоть что-то?» А под утро тихонько прокрадется в спальню, ляжет рядом с Наташей, обнимет ее и заснет — словно провалится в бездонную темную пропасть без сновидений.

Но это будет потом. А сейчас Наташа говорит, улыбаясь:

— Давай выпьем за нее. Хорошо, что мы ее родили, правда?

— Да, — кивает Володя, — подумать только: если бы мы не встретились пятнадцать лет назад — ее бы не было.

Он поднимает бокал: в хрустальном конусе плещется франкское вино — красное, как кровь.

8

После полудня они свернули в лес. Федор сказал — дальше по берегу дороги нет, надо идти в обход. Заодно поохотимся и привал устроим — а потом, километрах в трех к северу, снова к морю выйдем.

Сначала карабкались по скалам, потом — узкой тропинкой вдоль невысоких деревьев, по щиколотку утопая во мху, то и дело хлюпая черной болотной водой. Федор шел впереди, показывая дорогу. То и дело он убегал вперед, потом возвращался, поворачивал то к югу, то к северу, как будто искал что-то.

Наконец дорогу им преградил невысокий холм, а может быть — насыпь. Федор ловко вскарабкался на гребень и махнул детям рукой.

— Вона она где, голуба, — сказал он, показывая куда-то вниз.

Гоша поднялся к Федору, Ника, запыхавшись, последовала за ним.

Бросив взгляд по ту сторону холма, она не сразу поняла, что показывает им Федор. Только потом разобрала — среди густого мха еле заметно виднелись заржавленные рельсы и почерневшие шпалы.

— Железная дорога? — сказала Марина. — Откуда она здесь?

— Узкоколейка, — ответил Федор, — давно, еще до войны, будь она не ладна. Тута ведь раньше тоже люди жили, энто сейчас разбежались все.

Они спустились и пошли вдоль дороги. Странно было видеть здесь рельсы, среди мхов и торфяников: словно какой-то ребенок, уезжая с дачи, позабыл игрушку — и, вернувшись уже взрослым, нашел ее, ненужную, проржавевшую, изъеденную временем.

Шагать по шпалам было неудобно — Никин шаг приходился ровно на полтора пролета. Поэтому она шла рядом, где поросшая мхом земля еще хранила в глубине темно-зеленой доисторической чащи остатки гравия.

«Интересно, — думает Ника, — кто и зачем проложил эту дорогу? Что делали здесь люди до войны? Лева рассказывал, что эти места известны своими охотниками, — но зачем охотникам железная дорога? Может, здесь валили лес? Вон какие ели вымахали — до самого неба!»

Они идут вдоль дороги чуть больше часа, когда рельсы вдруг обрываются — словно тот, кто строил дорогу, бросил начатое на полпути: ни станции, ни даже какого-нибудь столба с названием.

— А теперя нам туда идти нужно, — говорит Федор, и они сворачивают в лес. Черная вода чавкает под ногами, рюкзак тянет к земле, Ника пытается сосчитать, как же долго они идут без привала? Четыре часа? Пять?

— Ты устала? — спрашивает Гоша.

Ника качает головой. «А скажи „устала“ — что бы изменилось? Нет уж, буду идти, пока есть силы».

— Держитесь, робяты, — говорит Федор, — до привала недалече. Еще немного — и отдохнем.

И в самом деле, вот уже деревья расступаются, и, следом за охотником, ребята выходят на поляну.

После лесного сумрака солнечный свет на мгновение ослепил Нику — и вот понемногу проступают странные, непонятные очертания: полуразрушенные бревенчатые стены, срубы с провалившимися крышами, высокие прозрачные башни, построенные, кажется, из одних жердей…

— Что это? — спрашивает Ника.

— Фактория, — отвечает Федор, — крепость. От диких зверей да от лихих людей. Давно построили, да и забросили давно. Видишь, как обветшала-то!

— А башни зачем? — спрашивает Гоша.

— Башни? — удивляется Федор. — Разве ж то башни? Это ж вышки называется! Чтоб видно, значит, было дальше.

— Чего ж здесь видеть — лес ведь вокруг?

— Так это сейчас! А раньше здесь одни болота были, кругом все как на ладони! Ну, сам-то я не помню, но дед мне так говорил! Здесь, значит, у нас привал и будет. Вы пока костер разведите, а я в лес схожу, подстрелю чего-нибудь… птицу там или зайца…

Лишайники съедают дерево, делают его бледным, почти белым. Остаются лишь черные проплешины дыр да рыжие сучки ржавых гвоздей, не способных удержать вместе рассохшиеся доски. Виснут на одной петле ставни, проваливаются ступени крыльца, выламываются из косяков двери, крыши оседают между стропилами. Последними обрушатся бревенчатые стены — но их черед пока не пришел.

Лишайники съедают дерево — а потом приходит черед мха. Густой темно-зеленой волной он взбирается по разрушенным ступеням, влажным одеялом укрывает упавшие на землю двери, подбирается к стенам, укутывает дома глубоким ворсом, подступает растущим дышащим ковром.

Так приходят лишайники и мхи; так приходит северный лес. То тут, то там уже видны изогнутые стволы карликовых берез, что прикрепились к полуразрушенным стенам, освоили рухнувшие крыши. Люди бросили факторию на произвол судьбы — и она раскинулась, обессиленная, захваченная распадом.

«Как будто мертвое тело, — думает Ника. — Мертвое тело, которое уже начало разлагаться. Словно зомби, пришедший из Заграничья».

Лес колышется до самого горизонта, как море — бурное, темно-зеленое. А дальше, у кромки этого моря, угадывается то, другое — темно-синее, с редкими барашками волн, почти невидимое. Ветер пробегает по вершинам деревьев, изредка поднимется в воздух птица — словно летучая рыба над водой.

— Здорово ты это придумал, — говорит Ника, — сюда подняться.

— Ага, — отвечает Гоша, — а то сиди и жди, пока Федор вернется. А так — когда мы еще так высоко заберемся?

Они стоят на шаткой деревянной платформе, на самом верху башни — то есть вышки. Внизу — огонек костра, рядом — маленькие фигурки Марины и Левы. Зиночки не видно — наверное, ушла в одну из развалившихся изб.

Избы тоже странные — длинные, почти без окон, похожие друг на друга. Федор сказал: они называются «бараки».

Ветер качает вышку, деревянный каркас скрипит, и Ника невольно ближе подходит к Гоше.

— А она не рухнет? — спрашивает она.

— Ну, за столько лет не рухнула — и сейчас не упадет, — отвечает Гоша и, словно успокаивая, обнимает одной рукой.

Ника слышит стук и не может понять: то ли это стучит ее сердце, то ли Гоша так близко, что она различает его сердцебиение. Немного кружится голова — наверное, от высоты.

— Помнишь, — говорит Ника, — как ты тогда меня спас, ну, в гаражах? Когда Маринка меня бросила и пятнашки набежали, а ты спрыгнул, схватил меня — и спас.

— Да я просто так тогда, — отвечает Гоша, — я же не думал, что мы будем… ну, друзьями. Я вообще про тебя не думал, я просто решил: это неправильно как-то, девочка, одна, а тут эта кодла налетела! Я тогда про тебя ничего такого не думал, честное слово, я в Лелю был влюблен, ну, в Аннабель. Ух, как я обломался, когда она меня там увидела, — даже вспомнить страшно!

Отсюда, с вышки, все как на ладони. Вот Лева встает и направляется к лесу: видимо, посмотреть, не идет ли Федор. Голова кружится, какая высота!

Ника осторожно обхватывает Гошу одной рукой — как будто они не обнимаются, а просто прижимаются друг к другу, чтобы не так было страшно на такой скрипящей, колышущейся высоте.

Или все-таки уже обнимаются?

— Как хорошо, что мы вместе, — говорит Ника, — я когда в эту школу пришла — я и подумать не могла, что так получится. А теперь мне хочется, чтобы мы всегда-всегда были вместе.

— Конечно, — отвечает Гоша, — мы всегда будем вместе. Что же может с нами случиться?

— Я боюсь, — говорит Ника, — ты же такой смелый. Вдруг ты куда-нибудь полезешь… на какую-нибудь вышку или еще куда… с тобой что-нибудь случится и… и ты станешь… как мама и папа… мертвый.

— Да ничего со мной не случится, — отвечает Гоша, — что со мной может случиться? Мы будем жить долго-долго, до самой старости.

— До самой старости, да, — эхом отзывается Ника, а потом испуганно добавляет: — А я слышала: мужчины живут меньше женщин. Как же я тогда буду, без тебя? Одна.

— Ну, — отвечает Гоша, чуть задумавшись, — ты же тоже потом станешь мертвой. И мы снова будем вместе. Не такая уж большая разница у мужчин и женщин, перерыв тоже небольшой будет.

— Но ты, пожалуйста, будь живым подольше, — говорит Ника и думает, что не хотела бы «жить долго и уйти в один день». Знает она, что такое — «в один день». У мамы с папой так и получилось.

Нет уж, не надо.

И в этот момент Гоша обнимает ее второй рукой, их лица оказываются друг напротив друга, совсем близко, и Нике кажется, что в мире не осталось никаких звуков, кроме стука ее — а может быть, Гошиного? — сердца, никаких звуков, только тук-тук-тук, все быстрее и быстрее, чаще и чаще, тук-тук-тук — и она тянется навстречу Гоше, сердце бьется сильнее и сильнее, и вдруг истошный, нечеловеческий крик заглушает этот стук.

Это кричит Марина.

Отсюда, с вышки, все видно как на ладони. Провалившиеся крыши домов, Левина фигурка у самой кромки леса, огонек костра, несколько рюкзаков — и кричащая Марина, к которой медленно приближаются три фигуры. Медленно, неспешной походкой, раскачиваясь из стороны в сторону, растопырив руки.

С такой высоты нельзя почувствовать, но Нике все равно кажется: она различает их запах, запах распада, гниющей плоти. Страшный, мертвый запах неотвратимо приближающихся зомби.

— Пистолеты, — кричит Ника, — где пистолеты?

Что кричать — она и сама знает где. В рюкзаке — в одном из рюкзаков, сложенных возле костра.

Похоже, Марина тоже вспомнила про пистолеты, сломя голову она бежит к костру, зомби бредут следом за ней.

Марине надо пробежать всего метров семьдесят, она успеет, она должна успеть!

— Вниз, — кричит Гоша, — быстрее вниз!

И он начинает спускаться по ступенькам деревянной лестницы, а Ника спешит за ним и сквозь прозрачный каркас вышки видит, как Марина бежит вдоль домов к костру и не знает: скрытые углом полуразвалившегося барака, ей навстречу идут еще двое зомби — медленно, неотвратимо, все так же раскачиваясь.

Все видно как на ладони — но ничего нельзя поделать.

— Назад! — кричит Ника. — Туда нельзя!

Но ветер уносит ее слова, Марина не слышит, все ближе и ближе, сейчас она повернет за угол — и всё!

Гоша не успеет, Ника не успеет, и Лева, бегущий от кромки леса, — тоже не успеет.

— Назад, назад! — кричит Ника, и ей кажется — это тот же сон, она вновь идет по коридору, чтобы снять телефонную трубку, и знает, что сейчас случится, и ничего не может поделать, и только молится, чтобы время растянулось, чтобы будущее никогда не наступило.

И когда Марина уже почти повернула за угол — из дверей барака бросается наперерез зомби одинокая, хрупкая женская фигура в мертвой красной куртке.

Слишком далеко, и Ника не может слышать, но все равно слышит, как Зиночка кричит:

— Это же дети! Не смейте трогать детей!

А потом крик обрывается, и фигура в красной куртке исчезает из виду, скрывается под навалившимися сверху мертвыми телами.

Все видно как на ладони — и хорошо еще, что не слышно урчания, чавканья, чмоканья.

Ника видит: на мгновение Марина останавливается, словно хочет броситься на помощь Зиночке, и в этот момент один из преследователей хватает ее за руку. Марина вбивает ему в глаз палку, зомби падает, но другие уже окружают, и Гоша, не добравшись до конца лестницы, прыгает на землю и, резко вскрикнув, бежит, как-то странно держа на весу правую руку, а Ника плачет, потому что Зиночка погибла, Марина сейчас погибнет, а потом — Гоша, отважный, одинокий, безоружный, а потом — и она, но это уже будет неважно.

Ника уже почти добралась до земли, ей уже не видно, что происходит, она только слышит взрыв, грохот, бух-бух-бух, снова и снова, бэнг, бэнг, бэнг — и еще не знает, что Марина все-таки добралась до своего рюкзака и, опрокинувшись на спину, стреляет с двух рук, почти в упор, забрызганная летящей во все стороны мертвой кровью и слизью.

9

— Не знаю, откуда они полезли, — говорит Федор, — здесь отродясь таких не видывали. Зомби, да, иногда забредали, но это ж не зомби, это упыри.

На земле — шесть мертвых тел. Пять — дважды мертвых и шестое — Зиночкино тело, в разодранной красной куртке, с обглоданной до локтя рукой, с перегрызенным горлом.

Лева сглатывает слюну и поднимает глаза. Вот они, его друзья, стоят рядом.

Ника всхлипывает; Гоша придерживает на весу правую руку, закусив губу, пытаясь ничем не выдать, что ему больно; Марина, вся в крови и слизи, все еще сжимает «Херушингу».

Она убила семерых зомби, восьмого застрелил Федор.

«Появись Федор на пять минут раньше, — думает Лева, — Зиночка была бы жива.

Если бы я не оставлял Марину одну. Если бы не отпустил Гошу с Никой на вышку. Если бы не заговорил с Федором о шаманах. Если бы лучше запомнил карту с дискеты Гошиной мамы. Если бы вообще не стал читать эту дискету.

Если бы бегал быстрее, хотя бы это, — думает Лева, — если бы я успел первым — Зиночка была бы жива».

— А Зиночка… она точно уже мертвая? — спрашивает дрожащим голосом Ника.

— Не совсем, — говорит Федор, — сейчас она, как мы это называем, в мытарном мире.

«Промежуточном», — переводит про себя Лева.

— Мертвой она будет через полчаса — так что у нас еще есть время.

— Время для чего? — спрашивает Ника, но Лева понимает: слишком много раз он читал, что происходит с людьми, которых загрызли упыри.

Федор протягивает Марине руку:

— Дай пистолет, дева. Не для тебя эта работа… все ж таки училка твоя.

Марина качает головой. Серебряный пистолет словно прирос к ее руке. «Легко взять, трудно выпустить», — снова вспоминает Лева слова Арда Алурина.

— Нет-нет, — кричит Ника, — не делайте этого! Может, можно чем-нибудь помочь… как-нибудь по-другому!

— Можно и по-другому, — говорит Федор, — из ружья можно или кол вбить.

— Не трогайте ее! — и Ника бросается к изуродованному телу Зиночки. — Она Марину спасла! Она сама уйти хотела! Из-за Димы этого проклятого! Она, она… не делайте этого!

«Не из-за Димы, — хочет сказать Лева, — из-за меня. Это я не успел вовремя».

Ника все еще кричит, но Гоша подходит к ней и обнимает за плечи:

— Послушай, — говорит он, — ты же знаешь, нам в школе сто раз рассказывали, и в кино мы видели, и в книжках читали… иначе нельзя. Если упырь укусил, лучшее средство — серебряная пуля в голову. Ты не переживай: может, там, после смерти мертвых, за границей Заграничья, может, там — еще одна жизнь, дважды мертвая жизнь. И она прекрасная совсем, лучше нашей, лучше мертвой. И там у Зиночки все будет хорошо, она будет счастлива там, все будут любить ее, и она сама будет совсем новой, смелой, сильной, такой, что сможет защитить тех, кто любит ее, ну, если там понадобится защищать кого-нибудь, в том, дважды мертвом мире.

И Ника перестает плакать, поднимает глаза, смотрит на Гошу и говорит:

— Тогда я сама, — а потом протягивает руку Марине, и та бережно, даже нежно кладет ей в ладонь серебристый пистолет.

Пока Федор и Ника пытаются наложить лубок на поломанную Гошину руку, Лева подходит к Марине. Она переоделась, кое-как вытерев лицо старой рубашкой, и теперь стоит, не зная, куда деть окровавленный комок.

— Давай сожжем, от греха подальше, — предлагает Лева.

На мгновение огонь окрашивается зеленым, выхлоп черного дыма взлетает к небу.

— Ты как? — спрашивает Лева.

— Я нормально, — отвечает Марина, но голос у нее дрожит, а лицо такое бледное, что Лева словно впервые видит — какие у Марины голубые глаза. Как проблеск неба среди облаков.

И вдруг Леве становится неважно — быстро ли он бежал, мог ли он спасти Зиночку, что за всю свою жизнь он сделал не так. Лева смотрит в голубые Маринины глаза и говорит:

— Ты ведь нас всех спасла, ты понимаешь?

Марина качает головой.

— Я очень напугалась, — говорит она.

Они заходят в ближайший барак, в первую же открытую дверь, в сумрак длинной полуразвалившейся избы. Марина садится на корточки, и даже в полутьме Лева видит, что ее трясет.

— Я очень напугалась, — повторяет она, — гораздо больше, чем там, в доме. Мы тогда были все вместе и я…

— Ты была главная, — говорит Лева.

— Ну да, главная, — усмехается Марина, — приказы раздавала, чтобы самой не бояться. Тоже мне — главная! Скажи еще — старшая! Помнишь, как я на Зиночку сегодня наорала?

Маринин голос снова дрожит.

— Я думаю, она тебя простила, — говорит Лева, а сам думает: «Не могу же я сказать: „Какая ты была при этом красивая!“ — хотя это и правда».

— Не знаю, — отвечает Марина, — вон Ника считает: она просто хотела уйти, не быть больше живой. Из-за ДэДэ. Подумать только. Представляешь: она любила ДэДэ, а мне жизнь спасла. Жизнь спасла, а я ее презирала. Знаешь, как стыдно!

Лева тоже опускается на корточки. В полутьме кажется: Маринины руки светятся каким-то матовым сиянием. Может, это потому, что она сейчас такая бледная?

— Ты знаешь, я сначала почти не испугалась, — вдруг говорит Марина, — ну, заорала, побежала, думаю еще — палка есть, буду отбиваться, до рюкзака добегу, пистолеты возьму… если бы эти двое из-за угла не выскочили — я бы успела, точно. Я же хорошо бегаю!

— Я — нет, — говорит Лева, — я вот не успел.

— Ты просто был далеко, — говорит Марина, — тут никто бы не успел, даже Гоша.

— Если бы Федор вернулся чуть раньше, ничего бы не случилось, — говорит Лева.

— Или если бы Гоша с Никой не полезли на вышку. Или если бы я осталась у костра. Или если бы бежала побыстрей.

— Ты бежала как могла, — говорит Лева, — главное — ты не испугалась.

— Это я сначала не испугалась, — говорит Марина, — а потом про Майка вспомнила.

— Почему — про Майка? — удивляется Лева.

— Ну да, ты же не знаешь. Он мне в доме, в последний раз, в любви признался. Когда мы стояли там… в темноте… никто нас не видел. Он меня вроде как обнял и потом поцеловал. Сказал, что я самая красивая и все такое.

Леве неприятно это слышать. Майк же мертвый, хороший мертвый, но все равно… как он мог поцеловать Марину? Как Марина могла с ним целоваться?

Целоваться с мертвым — это все равно что самой стать мертвой на время.

— А ты? — спрашивает он.

— А что я? — отвечает Марина. — Я никогда не целовалась раньше… с девочками в шутку в летнем лагере не считается, да? Ну… я тоже поцеловалась.

— И больше вы никогда не виделись?

— А как бы мы увиделись? Он мне знаешь, что сказал, когда прощался? Что мертвым нельзя любить живых — потому что у мертвых нет времени. Я вырасту, а он навсегда останется пятнадцатилетним.

— Ну да, в самом деле, — потеряно кивнул Лева, — я не подумал даже.

— И, знаешь, сегодня, когда я от этих бежала… я вдруг это все вспомнила. Подумала, что если не убегу — тоже останусь навсегда вот такой, как сейчас.

— Была бы с Майком почти одного возраста, — говорит Лева.

— И я вдруг поняла — я не хочу. Мертвой быть не хочу, даже если при этом с Майком встречаться — все равно не хочу. Я же ничего еще не успела. Ни школу закончить, ни мужа там, ни детей… И вот тут-то я и напугалась — как всё это поняла. И я подумала: если убегу — буду совсем по-другому жить.

— Это как? — спрашивает Лева, но тут распахивается дверь, на них падают Гоша и Ника, следом вбегает Федор и кричит:

— Баррикадируйте дверь, идиоты! Баррикадируйте дверь!

За спиной всхлипывает Ника, рядом бормочет Федор: «Эти еще откуда, на хрен, взялись? Что за хрень, вашу мать!» — а Лева смотрит в узкую щель между рассохшихся бревен и видит: они приближаются. Выходят из соседних бараков, поворачивают из-за углов, вязнут ногами в густом мху.

Они приближаются.

Их много, очень много — наверное, полсотни.

Маленькие девочки в трогательных, давно вышедших из моды детских платьях. В полуспущенных рваных гольфах. В атласных, протертых до дыр туфельках. С лентами в спутанных волосах.

Они сжимают в руках кукол, плюшевых медведей, одноухих зайцев — свои самые любимые игрушки.

Игрушки, которые не покинули своих хозяев даже после смерти.

Они приближаются. Ближе, ближе, ближе…

И вместе с ними приближается запах — душный, трупный, одуряющий запах. Леве хочется заткнуть нос, отвернуться, бежать — нет, нельзя. Нельзя бежать, некуда бежать — Ника здесь, Марина и Гоша, все они вместе, как тогда, в заброшенном доме.

Но теперь никакой Ард Алурин не появится, чтобы их спасти.

Марина тоже чувствует запах — и еле слышно говорит:

— Это фульчи.

— Фульчи, фульчи, мать их, — повторяет Федор, — откуда они-то взялись? Кто, чтоб ему, проворонил?

— Что мы будем делать? — спрашивает Марина. — У меня в рюкзаке еще коробка патронов, но рюкзак — он у костра остался, мы не добежим.

— Много патронов-то? — спрашивает Федор.

— На две обоймы, — отвечает Гоша.

— Всех не уложим, но хоть отпугнем, — говорит Федор, — а потом придумаем что-нибудь.

Охотник внимательно оглядывает ребят и подзывает к себе Леву.

— Эй, очкарик, из ружья стрелять умеешь?

— Умею, — говорит Лева, — я в тире пару раз стрелял.

— Дайте мне, — говорит Гоша, — я отлично стреляю, знаете, в самое яблочко попадаю!

— Куда тебе! — говорит Федор. — Как ты с рукой своей стрелять будешь?

В самом деле: Гошина правая рука плотно зажата между двух перебинтованных дощечек. Ни спуск нажать, ни даже прицелиться как следует.

— Дайте мне хотя бы один пистолет, — говорит Гоша, — я и левой могу!

— Нет, — отвечает Федор, — с пистолетами я пойду, они мне самому пригодятся. А ты, — кивает он Леве, — бери мое ружье, ложись сюда. Как я выскочу — начинай стрелять. Да смотри, по мне не попади, не то вернусь — урою. Я за рюкзаком — и обратно. Винтовка у меня многозарядная, полуавтоматическая. Стреляй одиночным, экономь патроны. Рассчитай так, чтоб минуты на две хватило.

— А они вас не тронут? — спрашивает Ника.

— Не тронут, на хрен, не тронут, — отвечает Федор, — особенно если твой дружок стрелять хорошо будет.

Федор обводит ребят задумчивым взглядом, качает головой:

— Ну, я пошел.

Его силуэт на секунду появляется в открытом дверном проеме. С пистолетами в руках Федор чем-то похож на Алурина — такой же высокий, крепкий, широкоплечий. «Наверное, оружие определяет человека», — успевает подумать Лева, но дальше думать некогда, потому что Федор уже бежит по улице, Лева старается лучше прицелиться и в оптическом перекрестье видит лица фульчи — искаженные страхом, отчаянием, слепым голодом.

Лица напуганных, несчастных детей.

Вот девочка с порыжевшим от времени бантом в спутанных волосах. «Это как в тире, — говорит себе Лева, — прицелиться — и плавно нажать, вот и все… И не смотреть».

Девочка, взмахнув руками, оседает на землю, Лева наводит винтовку на следующую, невысокую, светловолосую в полосатом платье с воланами. На секунду в кругу оптического прицела появляется набивная кукла — точно такая же была когда-то у Шуры. Лева плавно сгибает палец, пуля входит девочке в левый глаз — словно проваливается в кровавый омут, — и та опрокидывается на спину, выпустив куклу из рук.

Они лежат рядом — залитая кровью девочка и утопающая во мху набивная кукла.

Федор уже на половине пути, стреляя с двух рук, он прокладывает себе дорогу. Фульчи в замешательстве снуют по проулку, но Лева видит — их все больше и больше, они ближе и ближе. Даже если Федор принесет патроны — не поможет, врагов слишком много.

И тогда, забыв, чему его учили в тире, Лева стреляет снова и снова.

Он не смотрит в мертвые лица, он просто стреляет. С каждым выстрелом винтовка толкает в плечо, словно подбадривая. Давай, словно говорит она Леве, покажи им! Ты медленно бегаешь? Ты плохо дерешься? Ты рыжий очкарик, над которым все смеются? Давай стреляй! У тебя осталось мало патронов, мало времени, у тебя нет ни одного шанса? Стреляй!

Черноволосая девочка, пошатываясь, движется наперерез Федору. В окошке прицела Лева видит только затылок и две тонкие косички, торчащие в разные стороны, — точь-в-точь такие, как у Ники в первый день, когда она пришла в их класс. Трогательные, тонкие черные косички.

Стреляй, говорит ему ружье, это вовсе не Ника. У всех девочек такие косички. Стреляй!

Стреляй в то, что ты плохо бегаешь, в то, что ты пропустил олимпиаду, в то, что девочки не любят рыжих очкариков, в то, что ты не спас Зиночку.

Девочка оборачивается, и Лева видит: у нее припухлые губы, круглые щеки, чуть курносый нос — и даже родинка совсем такая же, как у Шуры. Палец замирает на спусковом крючке, он смотрит в мертвое Шурино лицо и видит: у девочки нет глаз, вместо них — пустые кровавые дыры. И струйки крови — словно слезы по бледным щекам.

Стреляй во все, что ты любишь, говорит ему ружье — и Лева отворачивается, чтобы не видеть, как третьим глазом расцветает во лбу пулевое отверстие.

Еще три выстрела — и Федор, с дымящимися пистолетами в руках и с рюкзаком за плечами, снова вбегает в барак.

— Неплохо поработали, — говорит он, — ну, перезарядим пистолеты — и за дело.

Он роется в рюкзаке, и на его лице появляется изумление, потом радость. Мгновение — и в его руках матовый диск с несколькими кольцами.

— Ах, черт! — говорит он.

— Это интердвижок, — поясняет Лева. — Его используют для связи.

— Да знаю уж, — усмехается Федор. — А вы-то сами — умеете тарелочку крутить?

— Немножко умеем, — отвечает Марина.

— Вот и отлично, — кивает Федор, — значит, так: вы, мальчики, берите пистолеты и стреляйте, не жалея патронов. Мне нужно, чтобы мы продержались хотя бы минут десять — и ни одна эта тварь сюда не вломилась. Понятно?

— А потом? — спрашивает Лева.

— А потом — суп с котом, — отвечает Федор. — Суп с хвостом и ушами. Понял?

10

Они снова идут по лесу, друг за другом. Федор впереди, за ним — Гоша с рукой на перевязи, следом Ника, Лева и Марина.

— Я так и не понял, как Федор это сделал, — говорит Лева.

— Набрал какой-то ник-код, — отвечает Марина, — что-то сказал по-мертвому, вот и все.

— Какой ник-код? Наш? Гошиной мамы? Там же нет других!

— Нет, какой-то другой. Там же буквы есть, он буквами набирал, по памяти.

— Как сказал бы Гоша: «Ух ты!» — говорит Лева, — но я все равно ничего не понимаю. Я стрелял, ну, как мог. Я же не очень хорошо стреляю, у меня зрение плохое. Ну, я стрелял, и Гоша стрелял, левой рукой, тоже не очень метко, но все равно лучше меня. Мы стреляли, а вы сзади вращали это блюдце, и вдруг все фульчи замерли, а потом развернулись и ушли. Буквально пять минут — и все, будто и не было их.

— А ты Федора спросил?

— Ну да. Он ответил: я же шаман, мы, шаманы, и не такое умеем.

— Повезло нам, что мы его встретили, — говорит Марина.

— Наверно, — отвечает Лева, хотя он не так в этом уверен. Слишком уж много совпадений: случайный охотник, случайно оказывается шаманом, который случайно умеет пользоваться интердвижком. И этот охотник-шаман случайно заводит их в место, где на них сначала нападают упыри, а потом — фульчи. И теперь они, как ни в чем не бывало, продолжают дорогу к месту силы, которое — Лева в этом был уже почти уверен — окажется той самой бифуркационной точкой, которую он видел на карте.

Лева снова достает дэдоскоп — рамка вертится все так же быстро, как будто дорога, которой они идут, построена мертвыми. Правда, что тут строить? Никакой дороги, так, тропинка. В другой раз Лева бы обдумал все это как следует, но сегодня так много случилось, что мысли никак не хотят задерживаться.

Он снова идет по литорали рядом с Мариной, солнце освещает ее профиль. Иногда он тихонько, словно случайно, касается Марининой руки, и это помогает идти: они покинули факторию часов пять назад и все это время шли не останавливаясь. Федор идет впереди, задавая темп.

— Мы должны успеть до прилива, — объяснил он.

«Почему — до прилива?» — думает Лева, но и эта мысль тут же уходит куда-то. Остается только шум моря, крик чаек и хлюпанье водорослей.

Они огибают мыс, и Лева видит странное поле — огромное, сплошь усеянное водорослями. Обычно ширина литорали не превышает десяти метров, а здесь отлив обнажил дно небольшой бухты. В самом центре возвышается несколько скал, словно прислоненных друг к другу. Указывая на них рукой, Федор говорит:

— Нам вон туда. — И они идут, оступаясь в лужицах соленой воды и с опаской глядя на то, как линия прилива приближается все ближе и ближе.

Теперь Лева понимает: остров — это и есть место силы, достичь его можно только в отлив. Ясно, почему Федор так спешил: теперь у них осталось не больше пятнадцати минут, чтобы добраться до нагромождения скал. Он снова достает дэдоскоп — рамка вращается все так же ровно. «Интересно, — думает Лева, — почему еще вчера она вообще не двигалась?»

— Быстрее, быстрее, — кричит Федор, — вы что, спите на ходу? Ну-ка, соберитесь! Последний рывок — и мы у цели!

«Он что-то не то говорит», — думает Лева. Но рюкзак больно бьет по спине, ноги гудят от шестичасового марш-броска, под ложечкой сосет. «Потом, потом, — думает Лева. — Сейчас дойдем, сниму рюкзак, разведем костер, я отдохну и как следует обо всем подумаю».

О, костер!

— Федор, простите, — кричит Лева, — а мы не должны принести с собой какого-нибудь хвороста? Как же мы костер разведем?

— Не боись, парень, — отвечает Федор, — все нормально будет. Нам главное — до прилива успеть. Десять минут осталось, некогда разговаривать!

Лева бросает взгляд на Марину: она идет, закусив каштановую прядку, сжав кулаки, глядя себе под ноги. Сам Лева нет-нет да повернет голову к морю — полоса прибоя все ближе и ближе.

Маленькие соленые лужицы давно остались позади, теперь они превратились в небольшие озерца, которые приходилось переходить по колено в воде. Потом пришел черед бурных ручьев, на глазах сливающихся в кипящую морскую поверхность, под которой один за другим скрываются камни. Вот уже они идут по пояс в воде — у Левы сводит ноги, он видит, как Ника проваливается почти по грудь, Гоша спешит на помощь, тянет к ней левую руку. Волна окатывает его с головой. Федор вытаскивает Нику, Гоша выбирается сам.

Водоросли скользят под ногами, Лева падает в воду. Поднявшись, он видит: Марина, обернувшись, ждет его.

— Иди, иди, я сам! — кричит он. — Давай быстрее, чего стоишь!

Марина послушно поворачивается и бредет к скалам, вокруг которых уже кипит прилив.

Лева идет, словно в бреду. Соленая вода заливается в рот, еще немного — придется бросить намокший, отяжелевший рюкзак и плыть — но в этот момент Федор хватает его и втаскивает куда-то наверх.

— Ну, слава богу, добрались, — говорит он, — молодцы, ребята. Я уж боялся — кого-нибудь недосчитаемся. Тогда — привет медвед! Ну, у кого из вас магнитные свечи?

— У меня, — говорит Лева.

— Доставай, — командует Федор, — рюкзаки бросайте, мы вон туда пойдем, там площадка ровная, звезду рисовать удобно.

— Может, передохнем сначала? — говорит Марина.

— Некогда, — отвечает Федор, — сейчас самое подходящее время. Время силы, место силы — все отлично сложилось. Пошли, пошли, недолго уже.

Лева несет магнитные свечи, пытается поймать какую-то мысль… какую-то очень важную мысль, только что промелькнула — и все.

— Так, — командует Федор, — у кого-нибудь нож есть?

Они окружают охотника со всех сторон, Ника тянется к карману штормовки, где лежит тетин боевой нож, — и в этот момент Лева наконец ухватывает за хвост потерянную мысль, еще свежую, недодуманную, необработанную, но как раз такую, чтобы громко сказать, глядя прямо в глаза Нике: «Ни у кого из нас нет ножа!» — сказать и с облегчением увидеть, как девочка опускает руку.

— Ну и ладно, — говорит Федор, — у меня есть, не беда.

Рисуют звезду, расставляют свечи, а Лева все пытается подобраться к Марине, потому что он, кажется, понял что-то важное, и надо рассказать, посоветоваться, объяснить: что-то снова не так, и на этот раз — гораздо хуже, чем в заколоченном доме. А может быть — даже хуже, чем в лесной крепости. Но Федор торопит, мысль, только что бывшая такой ясной, куда-то проваливается, а внутренний голос предательски шепчет: ну и что, он же сам сказал, что много раз бывал в Заграничье? — и вот уже Федор произносит формулу, а в ответ море словно вскакивает, и Лева кричит:

— Гасите свечи, немедленно — гасите свечи! — И тогда Федор одним ударом сбивает его с ног, а когда Лева поднимается, уже поздно, уже все видят — из моря один за другим выходят упыри. Вода льет с их лохмотьев, они скалят гнилые зубы в плотоядной усмешке, карабкаются на скалы, плотным кольцом окружают площадку, тянут руки, все ближе, ближе… И когда их скрюченные пальцы почти касаются Левиного горла, он слышит голос Федора:

— Отставить, — и в этот момент окончательно все понимает.

11

«Вот и конец, — думает Марина. — Выходит, Зиночке повезло. Раз — и готово. А потом — серебряная пуля в голову. Нам так легко не отделаться».

Упыри оттеснили их в центр звезды, все четверо стоят, тесно прижавшись друг к другу. Марина чувствует холод мокрой Левиной штормовки. Он шепчет:

— Слишком поздно догадался, надо было еще в лесу понять.

— Что ты мог понять? — спрашивает Марина.

— Ну, когда этот… Федор… по-человечески заговорил, а не как в книжках охотники. А я, только когда он сказал «привет медвед», начал догадываться.

Марина обнимает Леву за плечи.

— Ну, все мы хороши, — говорит она, — а что он нам нес про интердвижок? Как мы купились?

— В самом деле? Как это вы купились? — хохочет Федор. — Не вы первые, не вы последние! Уж мой брат, известный умник, и тот в конце концов попал впросак. Да что я вам говорю — вы ж сами видели! Только клочья полетели!

«Его брат? — думает Марина. — Нет, не может быть!»

— Орлок, — шепчет Лева.

— Он самый, к вашим услугам, мои юные живые друзья, — и мнимый охотник, гримасничая, пытается отвесить поклон, — Орлок Алурин, ученый, дипломат, военный. В ближайшем будущем — покоритель двух миров.

Он садится на камень, и Марина на секунду вспоминает — точно в такой же позе сидел Ард Алурин, рассказывая историю своего брата.

— Не будем отступать от традиции, — говорит Орлок, — в финале жертва должна узнать, как же она оказалась жертвой. До начала церемонии еще пятнадцать минут, так что, дабы не тратить времени на ваше нытье, я позволю себе рассказать вам подлинную историю вашего путешествия. Я бы даже сказал — вашего соучастия в событиях столь грандиозных, что ими пристало гордиться.

Марина еще раз оглядывается по сторонам — бежать некуда. Упыри окружают площадку тесным кольцом, за их спинами бурлит ледяное море. Ни оружия, ни надежды.

— Итак, начнем, пожалуй, с моего сына. Видит бог, это было чистой случайностью. Я не планировал его использовать — вы сами вытащили Майка из нашего мира, из Заграничья, как вы его называете. Когда я узнал об этом — о, я страшно обрадовался! Это был подарок: два мальчика и две девочки. Я даже ушам своим не поверил. Понимаете, я давно занимаюсь — как бы это сказать по-вашему? — ну, определенного рода экспериментами. И в результате этих многолетних исследований — я бы даже сказал многовековых, у нас ведь, как вы знаете, нет времени, — да, так вот, в результате мне удалось установить, что подобная комбинация — четверо тинейджеров, то есть в предпубертате или в раннем пубертате, ну, неважно, так вот четверо, точнее, двое на двое — короче, это идеальный вариант. Конечно, я мог раздобыть детей по своим каналам, не вопрос! Но если судьба сама принесла мне добычу — как можно было отказаться?

Орлок посмотрел на часы, улыбнулся удовлетворенно и продолжил:

— Первым делом я подстроил ловушку моему брату. Дал ему понять, что его племянник якшается с живыми, и я хочу с этим разобраться. Конечно, он стал отслеживать перемещения Майка, конечно, пришел вам на помощь. Самое сложное было рассчитать время — ну, с этим я справился. Результат вы видели: выше стропила, плотники! Крыша падает, живое солнце испепеляет великого героя живых майора Арда Алурина. Жаль, я не мог видеть эту волнующую картину! Ну, что поделать: в ловле на живца есть свои минусы. Например, живец оказывается единственным зрителем, не так ли?

«Павел Васильевич был прав, — думает Марина. — Да, это была ловушка. Как когда-то в гаражах — только на этот раз на месте Ники оказались они все, и никто не упал с небес спасти Арда Алурина». Она снова вспоминает: яркая вспышка, истошный крик, дымящееся тряпье и два пистолета.

«Лучше бы мы все погибли там», — думает Марина.

— Второй этап начинается с некой дискеты. Мой чудесный сын забыл ее в моем компьютере, когда копировал. Насколько я понимаю, молодой человек, это работа вашей матери, — и Орлок кивает Гоше. Тот стоит неподвижно, бледный как мел, сжимая руку Ники, — прекрасная работа, скажу честно. Без нее я бы никогда не узнал о существовании бифуркационных точек, а я давно чувствовал, что для завершения моих исследований мне не хватает чего-то подобного. Так или иначе, оставалось привести вас сюда — и эта задача, слава богу, упростилась, потому что вы сами отправились прямо ко мне в объятия. Как все разлеглось, а? Не прочти вы флоппи, никогда бы не узнали, что надо ехать на Белое море. А заманить вас так далеко от столицы было бы ох как непросто! Короче, все получилось само, как по волшебству. Оставалось только найти вас здесь — и тут вы мне изрядно помогли, врубив посреди дикого леса интердвижок, который по эту сторону Границы, считай, только в Министерстве по делам Приграничья и может быть. Конечно, вы не знали, что его легко запеленговать. Конечно, вы не знали, что где-то совсем близко — или бесконечно далеко, это как смотреть, — сидит Орлок Алурин и ждет, ждет, ждет вашего сигнала. У нас там вечность, вы в курсе, да? Много времени для ожидания!

Орлок снова смотрит на часы.

— Ну, поговорили и хватит, — усмехается он, — пора приготовиться к переходу.

«Вот и все, — думает Марина. — Вот и конец. Надо же что-то сделать, правда? Я же здесь самая главная, я за всех отвечаю».

— У меня вопрос, — говорит она, — а ДэДэ как-то связан с вами?

— ДэДэ? Это кто? А, этот кретин-походник? Почему он должен быть со мной связан?

— Живет напротив того самого дома, — пожимает плечами Марина, — отправляется в поход в эти самые места.

— А вот тут — сплошные случайности. Или — предопределенности, но очень глубинного порядка. Я пока не всем управляю — подчеркиваю: пока.

— А упыри и фульчи? — спрашивает Лева. — Они-то вам зачем понадобились?

— О, фульчи — это досадное недоразумение. Должно было прийти пять упырей, разобраться с этой дурой-училкой, которая все хотела идти к озеру и не хотела идти сюда. Ну, видать, здесь такие места, что все формулы работают в турборежиме. Вместе с упырями привалила стайка фульчи. Пришлось звонить своим, просить, чтобы отозвали их на хрен. Я и сам — знаете как удивился, когда они поперли? Даже забыл, что у вас интердвижок с собой. Не побеги за рюкзаком — съели бы вас за милую душу, остался бы я на бобах.

— А что с моей мамой? — спрашивает Гоша.

— Понятия не имею, — пожимает плечами Орлок. — Я думаю, она застряла в одном из промежуточных миров. Ну, это теперь неважно. Я сейчас, дорогие живые друзья, собираюсь распотрошить ваши юные тельца в этом магическом кругу на этом месте силы. Если мои расчеты — и, кстати, расчеты твоей мамы — верны, то в вашей хваленой Границе образуется столько дыр, что никакой армии не хватит их латать. И тогда мои упыри войдут в мир живых — и я получу власть над этим миром. Заметь, сынок, мечта твоей матери об открытом мире сбудется: Границы больше не будет. Так что тебя употребят по назначению!

Орлок поднимается. Солнце по-прежнему висит в небе. Марина думает: вот так все и кончится.

— С кого начнем? — спрашивает Орлок. — Может, сами выберете? Или проголосуем? Или кто мне больше приглянется?

Марина что есть силы вцепляется в Левину руку. В ней больше нет страха — только ярость. Броситься на Орлока — и будь что будет!

— Начни с меня, — слышит она голос Ники, — все равно я не хочу видеть, как мои друзья станут мертвыми. Начни с меня, давай! Может, я увижу маму и папу!

— Это навряд ли, — говорит Орлок, улыбаясь, — честно тебе сказать, детка, после процедуры от тебя вообще ничего не останется: ни здесь, ни за Границей, ни за всеми другими Границами. Если, конечно, мои расчеты верны.

Все так же улыбаясь, Орлок подходит к Нике. Схватив девочку одной рукой, другой он высоко поднимает тяжелый охотничий нож — но, прежде чем лезвие успевает опуститься, Ника делает почти незаметное движение… будто сверкнула серебряная молния, а потом — шипение, струйка дыма, рука Орлока разжимается, колени подгибаются и дважды мертвое тело валится прямо на Марину, которая едва успевает отскочить.

Ника стоит в растерянности, глядя на мертвого с рукояткой боевого ножа тети Светы в груди, и не верит — неужели это я сделала?

Но тут Лева хватает Марину за руку и втаскивает ее назад в круг, потому что снаружи кипит море гноя, зеленоватое, булькающее море распадающейся плоти, из которой на секунду высовывается колено, голень, скрюченная рука, оскаленный в немом крике рот.

— Что это? — спрашивает Марина.

— Упыри, — шепчет Лева, — хозяина больше нет, вот они и распадаются.

— Ух ты! — говорит Гоша.

Четверо друзей стоят, обнявшись, прижавшись друг к другу в самом центре пентаграммы, кругом шипит, булькает, плещется слизь, стекая в бескрайнее море, растворяясь в бесконечной соленой воде, зеленоватое в сине-зеленом, вечно мертвое в вечно живом, и Марина понимает: гниющая плоть, гниющие водоросли — кто различит запахи? Литораль примет все, море примет все, слизнет остатки мертвых жизней, поглотит, унесет в заветную глубину.

А потом Марина поднимает глаза, смотрит на далекий берег и там, у самой кромки прибоя, видит одинокую женскую фигуру, видит самой первой и, боясь ошибиться, не в силах поверить, не говоря ни слова, жестом показывает Леве. И тогда Лева трогает за плечо Гошу, к которому прижимается дрожащая Ника, и говорит:

— Гош, ты, конечно, сам посмотри, но, по-моему, это твоя мама.

12

Гоша гладит мамино лицо и повторяет:

— Мам, это правда ты? В самом деле? Правда? — снова и снова, а мама сидит на камне, у самой кромки прибоя, почти неподвижно, слабо улыбаясь, — и гладит Гошину руку.

— Ты вернулась, правда? Как это случилось?

Его друзья стоят рядом. Наверное, они улыбаются. Наверняка они рады за него. Гоша ничего не замечает, он снова и снова спрашивает:

— Это правда ты? Ты вернулась? В самом деле? — Но мама молчит, ничего не говорит и только движение руки, слабое, почти невесомое, будто отвечает: да, сынок, это я. Я вернулась. Это правда.

— Я прочитал твою дискету, — говорит Гоша, — ну, то есть мы прочитали. Лева, и Ника, и Марина — мы все это делали вместе. Мы сражались, мама! А Ника вот, мама, это Ника, вы же, кажется, знакомы, да? Вот Ника, она убила Орлока, серебряным ножом — прямо в сердце, представляешь? Самого Орлока, ты должна была о нем слышать, ну, там, где ты была… а где ты была?

— Я не знаю, — отвечает мама слабым, не своим голосом.

— Мы предполагали: это какой-то промежуточный мир, — говорит Лева, — ну, который ни по ту, ни по эту сторону Границы.

— Наверно, — отвечает мама.

— Вы знаете, — говорит Ника, — мы прочитали вашу дискету! Это очень здорово! Мы тоже хотим разрушить Границу и установить Открытый Мир.

Гоша смотрит на маму, словно говорит ей: ну, посмотри, правда, Ника — замечательная? Она умная и отважная, она похожа на тебя, она должна тебе понравиться.

Но мама смотрит на Нику, словно не понимая.

— Разрушить Границу? — переспрашивает она. — Открытый Мир?

— Да, да, — говорит Ника, — как вы писали, как вы пытались. У вас, наверное, что-то не получилось, да? Но мы продолжим, мы учтем ошибки, мы еще раз попробуем…

— Девочка, — говорит мама, и на секунду Гоша узнает родной и привычный мамин голос, с его уверенностью, сарказмом, иронией, — девочка, ты хоть представляешь — как он выглядит, этот твой Открытый Мир?

— Конечно, — говорит Ника, — вы же писали. Мертвые и живые, все вместе. Без Границы. Как в Золотом Веке.

— Не было никакого Золотого Века, — говорит мама, — это все мифы.

— А как же… — начинает Гоша.

— Открытый Мир, — повторяет мама, — я видела этот Открытый Мир! Я в нем несколько лет прожила… или несколько месяцев?.. Я не помню… Открытый Мир, да.

Мы живем в прекрасном мире, сынок. В прекрасном, справедливом мире. Где каждый может найти себе дело по душе: ученые занимаются наукой, учителя учат, шаманы ходят в Заграничье, Министерство Приграничных Территорий ловит шпионов, студенты сдают экзамены, дети играют в парках.

Мы живем в зеленом городе, где всем хватает места. Вокруг наших домов растут деревья и кусты, зеленеют газоны, всего лишь несколько машин стоят у подъезда.

В магазинах продаются живые вещи, настоящие, наши вещи. Их всем хватает. Да, конечно, мертвые вещи красивей, нарядней — но ведь и их можно достать, правда? Не всем достается — ну и ладно. Мы-то сами живые — зачем нам столько мертвых вещей?

Ты говоришь: Открытый Мир, мир без Границы.

Я там побывала. Я видела этот мир.

В этом мире заправляют мертвые. Мертвых намного больше, чем живых. Они заполонили наши скверы, наши парки и бульвары, наши улицы и площади. Они привезли с собой мертвые машины, быстрые, красивые, убивающие все живое. Во дворе, где раньше играли дети, где гуляли матери с малышами, — там парковка мертвых машин. На улице, где раньше проезжали одна-две машины, мертвые автомобили стоят сплошной пробкой, днем и ночью. В метро, где было так светло и просторно, ходят толпами мертвые, а с потолка льется тусклый свет.

Склеп, сынок. Они сделали наше метро похожим на склеп. Чему ты удивляешься? Они же мертвые, им нравятся склепы.

Они завесили окна наших домов своими мертвыми рекламными плакатами. Хуже того — они снесли наши старые дома, они построили на их месте новые, мертвые. Построили, чтобы мы в них работали. За эту работу они платят нам мертвые деньги — а чтобы нам было на что их тратить, на наших площадях они построили свои магазины и там за свои мертвые деньги продают нам свои мертвые вещи.

Вместо пяти живых высоток они возвели десятки мертвых зданий, огромных, до самого неба. Живые люди не могут жить в таких домах. Это — дома для мертвых.

Наш город — это город мертвых.

Где были живые уютные дворы — там мертвые здания.

Где были просторные площади — там мертвые магазины.

Где были прямые проспекты — там стойбище мертвых машин, неподвижных, ночью и днем.

Где были кусты и деревья — там только газ и гарь.

Мы боимся ходить по нашим улицам.

Мы боимся заходить в наши подъезды.

Мы боимся отпускать из дома наших детей.

Если бы ты жил в этом Открытом Мире — я бы не позволила тебе одному даже идти в школу.

Потому что мертвые ходят по городу — такие как Орлок. Они ищут себе поживу, ищут жертву, жаждут крови, живой плоти.

Я не отпустила бы тебя на улицу, сынок.

Я бы сказала: сиди дома, читай книги.

Они отняли у нас наши книги. Вместо них они дали нам миллионы мертвых книг.

Вместо наших фильмов, живых фильмов о мужестве и любви, они дали нам мертвые фильмы, тысячи мертвых фильмов о призраках, зомби и вампирах.

Они вошли в каждый дом: с экрана телевизора, со страниц газет, с вращающихся тарелок интердвижков.

Мертвые отняли все, что у нас было: наши книги, наши фильмы, наши улицы. Нашу работу. Наши дома. Наш город. Нашу жизнь.

Я сама уже не могу отличить живого от мертвого.

Наши сыновья живут по ночам как вампиры. Как вампиры они жаждут крови.

Наши ученые научились менять одни мертвые деньги на другие и на этом зарабатывают еще и еще мертвых денег.

Наши учителя учат нас мертвым наукам, от которых живые сохнут и мертвеют.

Они учат нас мертвым наукам, чтобы сделать наш мир еще более мертвым.

Ты скажешь: мертвые дали нам свои изобретения?

Да, правда. Но в обмен они забрали у нас все, что было. В конце концов, раньше у нас были шаманы, чтобы узнавать секреты мертвых, — а теперь секретов не осталось, но не осталось и наших тайн.

Они захватили все.

Открытый Мир, девочка? Мир без Границы?

Ты не захочешь жить в этом мире, поверь мне.

Мама снова молчит, Гоша тоже молчит, и только Ника дрогнувшим голосом говорит:

— Извините, но это неправда. Это просто видение. Неудачный вариант. Все может быть по-другому.

Мама качает головой.

— Нет, девочка, — говорит она, — все должно быть так, как есть. Живые отдельно. Мертвые отдельно. Мы были дураками, когда хотели это изменить.

— Но вы же ничего не изменили, — почти кричит Ника, — вы только увидели что-то! Вы даже не знаете — что это было! Вы, вы… просто испугались!

Мама слабо улыбается.

— Не сердись на нее, — говорит Гоша, — она очень хорошая, честное слово. Я столько ей про тебя рассказывал, она так хотела с тобой познакомиться! Она мне так помогла вернуть тебя, не обращай внимания на ее слова, она просто расстроена.

Мама все еще улыбается, а потом тихо говорит:

— Она права. Я в самом деле испугалась, — и поднимает взгляд на Нику, — ты смелая девочка. Похожа на меня. В молодости я тоже мечтала изменить мир.

— Мы думали, мы изменим мир вместе! — говорит Гоша.

— Нет, сынок. Это только в книжках четверо друзей навсегда меняют мир. В жизни — не так, — и, помолчав, добавляет: — Сынок, я очень устала. Пойдем домой.

Гоша помогает маме подняться, придерживает ее, идет рядом. И только тут она наконец смотрит на него внимательно и спрашивает:

— Сынок, а что у тебя с рукой?

Разве расскажешь в двух словах! Сегодня был длинный день! Они с Никой обнимались на вершине деревянной башни, он прыгнул и сломал руку, а потом дважды чуть не стал мертвым. А потом Ника убила Орлока, а к нему вернулась мама — и он понял: хотя мама вернулась, все уже никогда не будет таким, как раньше.

Гоша так устал сегодня. Он чувствует себя живым — и очень взрослым.

Он повторяет про себя «только в книжках четверо друзей навсегда меняют мир», он хочет сказать маме: «Нет, мам, ты не права. Мы все равно изменили мир. Мир уже никогда не будет прежним. Ни для тебя, ни для меня, ни для кого из нас всех».

Но ничего не говорит, идет молча, взбирается на валуны, перепрыгивает через лужи. Это раньше он бы полез спорить. А теперь — нет.

Да, в самом деле: мир никогда уже не будет прежним.

13

Зиночку хоронят в закрытом гробу. Ни один гример не может восстановить лицо после выстрела в упор. Ника старается не вспоминать: серебряное дуло «Херошигу-2001», белый мертвый женский лоб, потом — вспышка и… нет, не хочет вспоминать.

Гроб утопает в цветах. Казалось бы — лето, никого в городе, но сколько народу пришло: те, с кем Зиночка вместе училась в школе, в педагогическом, те, кто знали ее совсем девочкой, те, у кого она училась, и те, кто учились у нее.

Они стоят вчетвером, как обычно. Ника, Гоша, Лева, Марина. Чуть в стороне. Нике хорошо видно гроб — как и положено, серебряный с голубым. Хорошо слышно траурные речи — сдержанные, скорбные, вежливые. Никто не упомянет, что Зиночка — дважды мертвая.

Выступает Рыба. Как всегда — с пафосом, с лозунгами. «Мертвые шпионы унесли от нас…»

Подходит Павел Васильевич. Идет с трудом, опирается на палку. Молча стоит у гроба и так же медленно уходит. Говорят, он больше не будет преподавать — здоровье не позволяет.

Выступают другие учителя, один за другим. Только ДэДэ нет. Говорят, он под следствием: считается, Зиночка погибла по его вине. Марина говорит: это несправедливо. Его ведь даже рядом не было, когда все случилось, что же он мог поделать? Надо пойти и рассказать, как все было, говорит Марина.

Впрочем, что рассказывать? Как четверо подростков хотели изменить мир?

Им никто не поверит.

Пускай все считают, что они просто заблудились, и на них напали упыри, убили Зиночку, и Федор, местный благородный охотник, выстрелил ей в голову серебряной пулей, а потом сам погиб, в последней схватке с ожившими мертвецами на берегу моря.

Конечно, легко выяснить, что никакого Федора никто в округе и не знает, но, может, обойдется? Может, не будут копать так глубоко?

«Лучше молчать о том, что случилось, — говорит себе Ника. — Не раскрывать карты до поры, до времени. Мы еще повоюем. Я еще вернусь на Белое море, я еще попробую обрушить стену, толкнув ее в одной бифуркационной точке.

Гошина мама меня не убедила, — думает Ника. — Она просто сломалась. А я — не сломаюсь. Я — сильная, я ничего не боюсь».

Она слушает Рыбу, слушает других учителей, думает: «Эти люди построили стены, воздвигли Границу, придумали законы. Они пытаются запереть меня внутри этих стен, оградить меня Границей, заставить выполнять законы. Но это — не мои стены, не моя Граница, не мои законы.

Если я смогу разрушить стены — я их разрушу. Если я сумею перейти Границу — я ее перейду. А законы я просто не признаю, вот и все.

Гошина мама меня многому научила, — думает Ника. — Она доказала, что можно жить так, как ты хочешь, как считаешь нужным. Можно изучать этнографию — и научиться пересекать Границу. Можно уйти — и вернуться.

А еще — и пусть Гошина мама сама не верит в это — можно изменить мир. В конце концов он не так уж хорош, если вдуматься».

Старая женщина подходит к гробу. Она плачет, цепляется за обитые голубым бархатом углы, причитает: деточка моя, доченька.

Это — Зиночкина мать.

«Зиночка не хотела больше быть живой, — думает Ника. — Вот и Аннабель говорила: самоубийство — главное, что может сделать человек».

Какая все-таки глупость!

«Деточка моя, маленькая моя, зачем ты ушла от нас, на кого ты нас оставила, как же мы будем без тебя, что же мы делать-то будем?»

Ника слушает, как плачет Зиночкина мать, и повторяет про себя: самоубийство — самая большая глупость, которую может сделать человек.

Почему-то она вспоминает, как однажды, летней ночью на Белом море, сидела, обнявшись, с Зиночкой и вдруг увидела настоящий мир без границ — единый мир, связывающий всех ушедших и всех живых, мир, в котором жизнь бесконечной лентой вьется через смерти и рождения, мир, где смерть — только запятая в нескончаемой цепи причин и следствий. «Зиночка сейчас там, — думает Ника, — в самой глубине этого мира, ничего не помнит, ничего не знает, с новым именем, с новой судьбой. Как жаль, — думает Ника, — что никому я не могу рассказать об этом, разве что — Гоше. Как жаль, никто не поверит, никто не узнает — вот Зиночкина мать плачет, причитает: как мы будем без тебя, деточка моя, девочка моя маленькая!

Что я ей скажу? — думает Ника. — Что отвечу?

Нечего мне сказать, нечего ответить.

Так она и будет спрашивать да причитать, плакать и рыдать.

В этом мире так положено.

Вот я и говорю: не так уж он и хорош, этот ваш мир».

14

— Знаешь, Шура вчера из лагеря вернулась, — говорит Лева, — не представляешь, я так по ней соскучился! Не мог дождаться, выбежал из дома, полчаса у подъезда стоял, каждый автобус встречал. А потом они вышли, мама с Шурой, и Шура как побежит ко мне. Бежит по двору, я все боюсь: вдруг споткнется и упадет? Но не упала, добежала!

— Всегда хотела младшую сестру, — говорит Марина, — или брата.

— Хочешь, я тебе буду младшим братом, — отвечает Лева, — мне надоело все время старшим быть.

Марина смеется. Вчетвером они идут по зеленым бульварам, по высоким мостам над прекрасной рекой, по пустым летним улицам, просторным, широким, свежим от недавнего дождя. Проходят мимо кинотеатра — на большой афише Илья с наганом, надпись поперек груди: «Сын подпольщика». Покупают в киоске мороженое — у Марины как раз восемьдесят копеек, хватит на четыре порции, еще четыре копейки останется.

Вот и хорошо, у метро газировку попьем.

— Послушай, Маринка, — говорит Лева, — я вот уже который год говорю: может, ты будешь старостой? Ну ее, эту Олю, а?

Марина откусывает пломбир, приятный холод проскальзывает в желудок. Она улыбается, отвечает:

— А что? Может, и в самом деле?

— Точно, точно, — говорит Гоша, — тебя все в классе поддержат, ты же знаешь.

«Мне „все“ не нужно, — думает Марина. — Вы меня поддержите — и всё у меня будет отлично».

Так она и думает: всё будет отлично. И в самом деле: чистый город, зеленая трава, теплое солнце в небе, ледяное мороженое во рту — вот оно, обещание счастья!

— Скажи, Гош, а как твоя мама? — спрашивает Лева.

Гоша идет рядом с Никой, держит ее за руку.

— Вроде ничего, — отвечает, — на работу, правда, устроиться никак не может, но что-нибудь придумаем. Я тут в прошлом месяце на почте подработал немного… так что денег хватает.

— Рука не мешала? — спрашивает Марина.

— Да не, — отвечает Гоша, помахивая загипсованной кистью, — я уже привык. Да и осталось недолго: в понедельник пойду гипс снимать.

— Здорово, — говорит Лева.

— Одно жалко, — продолжает Гоша, — так мне толком и не удалось из «Херошигу-2001» пострелять. Левой рукой — это разве стрельба?

— Ну, раздобудешь патроны — я тебе дам пострелять, — говорит Марина, выбрасывая в урну бумажку.

Всегда жалко, когда мороженое заканчивается.

— Все-таки здорово, что мы твою маму вытащили, — говорит Ника, — хотя она меня не слишком любит.

— Ладно тебе, — отвечает Гоша, — мама к тебе нормально относится, чего ты?

— Я вот часто думаю, — говорит Лева, — что было бы, если б мы не пошли тогда в тот дом, не вызвали Майка, не получили интердвижок…

— Не приманили Орлока с его упырями, — продолжает Марина, — не погубили бы Арда Алурина и Зиночку…

— Вот именно, — говорит Лева, — что тогда? Дискету я бы все равно прочитал, на Белое море мы бы все равно поехали.

— С ДэДэ все равно бы поругались, — кивает Ника, — с Зиночкой пошли бы по лесам блуждать.

— И нас примерно тогда же подобрали бы спасательные вертолеты, — говорит Марина, хотя она так и не поняла — откуда все-таки эти вертолеты взялись, да еще так быстро? Надо будет подумать об этом — когда-нибудь потом.

— Да, подобрали бы — но без моей мамы, — говорит Гоша.

— Угу, — кивает Лева, — так вот я думаю…

— Постой, — перебивает Марина, — я, кстати, так и не поняла: как мы твою маму-то вытащили? Там, на Белом, я как-то не задумалась, а на днях как раз пришло в голову.

— Так когда мы свечи жгли — мы не только всю эту нечисть вызвали, — отвечает Гоша, — мы заодно все вокруг пооткрывали. Это же все-таки бифуркационная точка, не хухры-мухры.

— То есть, выходит, без Орлока мы бы это место не нашли и твою маму не спасли? — говорит Ника.

— Ну да, выходит что так, — соглашается Гоша.

— Вот поэтому я и говорю: мы все правильно сделали, — кивает Ника, — если бы мы в дом не полезли и Майка не вызвали — Гошина мама и сейчас где-нибудь в промежуточном мире болталась бы.

«Зато Зиночка была бы жива, — думает Марина, — и Ард Алурин был бы цел». Странная какая-то арифметика — и Марине она совсем не нравится.

— Ты так сказала, потому что всё еще хочешь разрушить Границу, — говорит Марина.

— Ну и что? — отвечает Ника. — Все еще хочу.

— А что же ты Орлока тогда убила? Он ведь того же хотел.

— Вот и нет, — возражает Ника, — он хотел сделать Границу дырявой, а не прозрачной. Это — большая разница. Прозрачная — ходи кто хочешь, а через дырявую — только сам Орлок и его упыри ходили бы.

Марина думает: «А если и в самом деле — прозрачная Граница? Майк бы приходил в гости к ней, она — к нему.

Впрочем, нет. Пусть Майк остается там, по ту сторону. Он сам говорил: мертвым с живыми не по пути. Майк, наверное, так и остался кем был, а она, Марина, она поменялась.

И к тому же — что бы она ему теперь сказала? Знаешь, моя подруга Ника убила твоего отца?

Отличная история, ничего не скажешь.

Нет уж. Лучше — всё как есть. Мертвые с мертвыми, живые — с живыми».

— Я на днях еще раз об этом думала, — говорит Ника, — в нашем мире хотя и есть Граница, но все-таки она не совсем непроницаемая, так? Дипломаты ездят, кино показывают, ну и вообще — все знают: есть живые, а есть — мертвые. И живые со временем станут мертвыми.

— Ну да, — кивнул Гоша, — и что?

— А ты представь мир, где Граница еще прочней. Где люди вообще не знают, есть у мертвых какая-то жизнь или нет. Типа человек становится мертвым, тело закапывают — и все. Ни от него, ни от кого — никаких вестей. Не Граница — настоящая стена. Знаете, что будет?

— Мертвых фильмов не будет, — говорит Лева.

— Мертвых вещей тоже, — кивает Марина.

— Это да, — соглашается Ника, — но главное — не это. Главное — люди вообще перестанут о мертвых думать и говорить. Ни хорошего, ни плохого. Вот у меня мама с папой стали мертвые — ну, пятнашки меня дразнили, Зиночка меня жалела, все по-разному. А в том мире, который я придумала, об этом вообще никто бы не говорил. Потому что одно дело — я знаю, мама и папа — мертвые, и я верю, они — хорошие мертвые, и, значит, думаю о них, мечтаю, что когда я буду мертвая, я их могу встретить. А тут представь: мертвые — и все. Ничего не известно. Страшно-то как! Мне бы, наверное, вообще ничего не сказали, стали бы врать: мол, папа и мама уехали в далекое путешествие, в другую страну.

— По-моему, с дважды мертвыми все так и происходит, — сказал Лева, — помните, Алурин даже говорил: Граница между миром мертвых и миром дважды мертвых куда крепче нашей.

— Вот и я об этом, — кивает Ника, — мы живые, потому что у нас Граница проницаемая. А если бы она была непрозрачной — мы были бы совсем как мертвые.

— И поэтому, — говорит Марина, — ты и хочешь Границу разрушить?

— Ну да, — кивает Ника, — чтобы мы были по-настоящему живые. Еще живее, чем сейчас.

— А если Гошина мама права? — спрашивает Марина. — И в этом Открытом Мире в самом деле все, как она говорила?

— Ну и что? — отвечает Ника. — Даже так — все равно лучше, чем всю жизнь в клетке, как сейчас.

— Ладно, — говорит Гоша, — если чего с тобой случится — мы знаем уже, как тебя вытаскивать.

— Ножик только возьми, — смеется Лева, — и пистолеты. А то — мало ли что.

— Это да, это точно, — соглашается Гоша, — это я возьму. Ты же, Ника, знаешь: я за тебя с кем угодно готов драться — и с живыми, и с мертвыми.

— Что значит ты готов? — возмущается Марина. — Мы все готовы. И за Нику, и за тебя, и за Леву. За любого из нас.

Почему-то в голове всплывает строчка — не строчка, так, кусочек: «за други своя». Ну да, наверное, так это называется.

— Хотя ты из нас, Ника, все-таки самая дурная, — добавляет Марина.

— А ты знаешь почему? — говорит Ника. — Помнишь, я вас привела к Аннабель знакомиться, и она спросила: что, мол, вам нужно? А ты ответила: «Мы хотим изменить мир». Я навсегда запомнила! Мне тогда казалось, что Аннабель — клевая и классная, а как тебя услышала, я сразу подумала: ого!

— Но я больше не хочу менять мир, — говорит Марина, — если менять мир, слишком много людей зря пропадут. Как Алурин, как Зиночка.

— Да ладно тебе, — отвечает Ника, — на самом деле ты тоже хочешь изменить мир. Мы бы все хотели его изменить, но боимся — у нас не хватит сил. Потому что мы — только дети. Так давайте, когда вырастем, не забудем, что мы хотели: изменить этот мир.

— Но мир меняется все время, — говорит Гоша, — что бы мы ни делали. Вот мы съездили на Белое — и мир изменился.

— Что значит — изменился? — отвечает Ника. — Живые перестали становиться мертвыми? Зло исчезло? Граница рухнула? Есть важные вещи, а есть — ерунда. Ерунда всякая меняется, а важные вещи — нет.

— А что мою маму спасли — тоже ерунда?

— Не ерунда, нет, — говорит Ника, — но все равно давайте даже через много лет не забудем: когда мы учились в школе, этот мир нам не слишком нравился.

У метро они подходят к автомату. Марина выгребает четыре копейки. Один за другим они наливают в единственный стакан газированной воды без сиропа. Пузырьки щекочут небо, в густой зелени поют птицы, ярко светит солнце, ветер несет вдоль тротуара первый осенний лист — ярко-желтый, почти оранжевый.

Скоро кончится лето.

Вечером, засыпая, Марина представляет: Первого сентября она снова пойдет в школу. Расшвыривая ногами листья, привычной дорогой, мимо совсем уже не страшной «пятнашки».

Что там будет, в восьмом классе? Ах да, решено, она будет старостой! Ну и отлично!

И вот, на зыбкой грани яви и сна, Марина видит себя — высокую, стройную девушку, в аккуратной школьной форме, в туфлях на высоком каблуке, в белом переднике. Она стоит во дворе школы, а там Лева — тоже высокий, стройный — несет на плечах маленькую девочку в праздничном платье, по кругу обходит звезду в центре двора, а в руках девочки оглушительно и счастливо заливается серебряный звонок с голубым бантом — и Марина понимает: это другое Первое сентября, выпускной класс, еще через пару лет. И пока звенит звонок, пока смеется счастливая первоклашка, Марина пытается сосчитать, сколько лет осталось, но, так и не сосчитав, засыпает.

Марина спит, спит глубоким сном — и там, во сне, она уже совсем, совсем взрослая.

Content

Сергей Кузнецов
Живые и взрослые

Часть первая Детские секреты

1

2

3

4

5

6

7

Интермедия У самого моря

8

9

10

11

12

13

Интермедия Цветущий кизил

Часть вторая Загадки взрослых

1

2

3

4

5

6

7

Интермедия Только кровь и грязь

8

9

10

11

12

13

Интермедия Здесь нет времени

Часть третья Тайны живых

1

2

3

4

5

6

7

Интермедия Как кровь

8

9

10

11

12

13

14