Софи Кинселла

ТЫ УМЕЕШЬ ХРАНИТЬ СЕКРЕТЫ?

Посвящается Х., от которого у меня нет секретов. Ну или не слишком много

Большое спасибо Марку Хедли, Дженни Бонд, Рози Эндрюс и Оливии Хейвуд за их великодушные советы.

И, как всегда, огромная благодарность Линде Эванс, Патрику Плонкингтон-Смайту, Араминте Уитли и Селии Хейли, моим друзьям и советчикам.

1

Конечно, у меня есть секреты.

Еще бы! У каждого имеется хоть парочка секретов. Совершенно нормальное явление. Уверена, что у меня их не больше, чем у любого другого.

Я имею в виду не глобальные, эпохальные секреты. Не типа того «президент-задумал-бомбить-Японию-и-только-Уидл-Смит-способен-спасти-мир». Всего лишь обычные, банальные, маленькие секреты. Вроде тех, что я могу перечислить с ходу и наугад, не слишком копаясь в памяти:

1. Моя сумочка от Кейт Спейд — подделка.

2. Я люблю сладкий херес — самый отстойный напиток во Вселенной.

3. Понятия не имею, за что ратует НАТО. И вообще что это такое.

4. Мой вес девять стоунов три фунта,[1] а не восемь стоунов три фунта, как считает мой бойфренд Коннор.[2]

5. Я всегда считала, что Коннор чем-то смахивает на Кена. Того самого, приятеля Барби.

6. Иногда, прямо в момент страсти в постели, меня так и подмывает рассмеяться.

7. Я лишилась девственности с Дэнни Нусбаумом в спальне для гостей, пока мама и папа внизу смотрели по телевизору «Бен Гура».

8. Я уже выпила вино, которое отец велел мне хранить двадцать лет.

9. Сэмми, золотая рыбка моих родителей, совсем не та самая золотая рыбка, за которой па и ма просили меня присмотреть, когда уезжали в Египет.

10. Когда моя сослуживица Артемис доводит меня до белого каления, я потчую ее растение апельсиновым соком (то есть фактически каждый день).

11. Однажды мне приснился совершенно бредовый лесбийский сон насчет Лиззи, моей соседки по квартире.

12. Мои стринги врезаются в кожу.

13. В глубине души я всегда свято верила, что отличаюсь от окружающих, что не такая, как все, и что вот-вот, прямо за углом, меня ждет новая, волнующая жизнь.

14. Понятия не имею, о чем распространяется этот тип в сером костюме.

15. И вообще напрочь забыла его имя.

А ведь впервые я увидела его всего десять минут назад.

— Мы верим в созидательные союзы, построенные по законам логистики, — дребезжит он гнусавым, монотонным голосом, — и стараемся не отступать от них.

— Да, конечно, — жизнерадостно киваю я, словно призывая всех и каждого поддержать оратора.

«Логистика». Это еще что за штука?

О Боже! Что, если меня спросят?

Не дури, Эмма. С чего это они вдруг потребуют объяснить, что означает слово «логистика», меня, такого же специалиста по маркетингу? Да я просто по определению обязана знать подобные вещи.

Но если в разговоре еще раз всплывет это слово, я тут же сменю тему. Или скажу, что я лучше разбираюсь в постлогике, или придумаю еще что-нибудь в этом роде.

Сейчас самое главное выглядеть уверенной и деловитой. Уж это я смогу. Раз мне выпал такой редкий шанс, я его не профукаю.

Я сижу в офисе штаб-квартиры «Глен ойл» в Глазго и любуюсь своим отражением в оконном стекле. Выгляжу я классно — просто топ-бизнесвумен. Волосы распрямлены, в ушах скромные серьги, в точности как советуют носить в статьях «Как-получить-престижную-работу», и еще на мне шикарный новый костюм. (Вернее, практически новый. Я купила его в магазине «Кансер рисеч»,[3] пришила пуговицу взамен потерянной, так что ни в жизнь не отличить!)

Здесь я представляю «Пэнтер корпорейшн», то есть фирму, где работаю. Это совещание должно окончательно узаконить соглашение о продвижении на рынок нового клюквенного энергетического напитка «Пэнтер прайм» между нашей фирмой и «Глен ойл», и я только сегодня специально прилетела из Лондона, за счет компании, конечно.

Как только я появилась, маркетинговые типы из «Глен ойл» затеяли одну из своих длинных выпендрежных «кто-путешествовал-больше» бесед о воздушных милях и новом ночном рейсе в Вашингтон. Я тоже принялась врать, и, по-моему, вполне убедительно, если не считать того, что заявила, будто летала в Оттаву на «конкорде». Прозвучало это солидно, хотя позже оказалось, что «конкорд» не летает в Оттаву. Но, по правде говоря, мне впервые пришлось путешествовать куда-то по делам.

О'кей. Если уж совсем честно, это первая сделка, в которой я участвую. Точка. Одиннадцать месяцев я проработала в «Пэнтер корпорейшн» стажером службы маркетинга, и до этих пор мне всего-навсего милостиво позволяли распечатывать копии документов, оповещать других сотрудников о совещаниях, сгонять за сандвичами и брать вещи босса из химчистки.

Так что сегодняшнее задание — что-то вроде большого прорыва. Я питаю крохотную тайную надежду, что, если все пройдет хорошо, меня, возможно, и повысят. Объявление насчет моей вакансии гласило: «Возможность повышения по истечении года», а в понедельник у меня ежегодная аттестация, которую обычно проводит мой босс Пол. Я просмотрела раздел «Аттестации» в руководстве для служащих компании, и там было сказано, что это «идеальная возможность для обсуждения вероятных перспектив карьерного роста».

Карьерный рост!

При мысли об этом я ощущаю в груди знакомый укол самолюбия. Все же покажу отцу, что я не совсем уже конченая неудачница. И маме. И Керри. Представляете, заявляюсь я домой и этак небрежно бросаю: «Кстати, меня повысили. Теперь я полноправный специалист по маркетингу».

Эмма Корриган, руководитель службы маркетинга.

Эмма Корриган, старший вице-президент, служба маркетинга.

Если сегодня все пройдет как надо. Пол сказал, что условия сделки обговорены, все улажено и мне остается только кивать, пожимать руки, а на такое способна даже я. И пока, похоже, волноваться нет причин.

Конечно, я действительно не врубаюсь в смысл их рассуждений, то есть не понимаю примерно девяносто процентов того, что здесь говорится. Впрочем, я не понимала ровно столько же французских слов на устном выпускном экзамене в школе и все же получила В.[4]

— Смена марки… анализ… рентабельность…

Мужчина в сером костюме все еще нудит по поводу неизвестно чего. Я, по возможности незаметно, подвигаю ноготком его визитку и вытягиваю шею.

Дуг Гамильтон. Ну да, верно. О'кей, это я вполне могу запомнить. Дуг. Дуга. Легко.

Я представляю тонкую дужку сережки. Вместе с «гам». Шум-гам… который утонул в иле… и…

Нет, лучше просто записать.

Я записываю в блокноте: «Смена марки», «Дуг Гамильтон» — и неловко ерзаю на стуле. Господи, до чего же трусики неудобные! Черт, стринги даже в лучшем случае нельзя назвать слишком удобными, но эти просто кошмар. Вообще-то это вполне естественно, ведь они на два размера меньше, чем нужно. Их же покупал Коннор. Он и сказал продавщице, что я вешу восемь стоунов три фунта. Вот она и решила, что у меня должен быть восьмой размер. Восьмой!

(Лично я считаю, что это она от злости. Должно быть, догадалась, что я приврала.)

Представьте: сочельник, мы обмениваемся подарками, я разворачиваю свой и вижу шикарные светло-розовые шелковые трусики. Восьмого размера. И у меня, в сущности, два выхода.

1. Честно признаться: «Видишь ли, они мне малы. У меня скорее двенадцатый. И кстати: я, в общем, вешу не восемь стоунов три фунта».

Или…

2. Втиснуть себя в трусики.

Впрочем, последнее оказалось не так уж и трудно. Красные рубцы на коже почти не были видны… потом. И это означало одно: придется быстренько срезать с одежды все этикетки, чтобы Коннор ни о чем не пронюхал.

Стоит ли говорить, что после этого я почти не носила его роскошный подарок. Но стоит мне увидеть стринги в комоде, такие шикарные и дорогие, как я думаю: «Да брось, не могут же они быть такими уж тесными», — и каким-то образом впихиваюсь в них. Сегодня утром, в очередной раз проделав эту процедуру, я даже решила, что, должно быть, похудела, поскольку особого неудобства не ощутила.

Уж такая я оптимистичная кретинка.

— …к сожалению, поскольку смена марки… иная концепция… новый подход… переоценка политики… чувствуем, что нам необходимо рассмотреть альтернативную деятельность…

До этой минуты я только сидела и кивала, воображая, что все идет как по маслу. Плевое дело эти бизнес-совещания. Но голос Дуга Гамильтона постепенно начинал проникать в подсознание. Что он там бормочет?

— …два совершенно различных продукта… становятся несовместимыми…

Что там насчет несовместимости? Что там насчет переоценки политики?

И тут мне становится как-то тревожно. А вдруг это не просто треп? Может, он на самом деле что-то дельное говорит? Быстро, быстро, слушай.

— Мы ценим функциональное и продуктивное партнерство, так много давшее в прошлом и «Пэнтер», и «Глен ойл», — продолжает Дуг Гамильтон. — Но все мы согласны с тем неоспоримым фактом, что последнее время фирмы избрали различные направления.

Различные направления?

Так он об этом толковал все время?

У меня в желудке что-то сжимается. Потом дергается.

Не может же он…

Неужели он пытается уклониться от сделки?

— Простите, Дуг, — вмешиваюсь я с самым непринужденным видом. — Поверьте, я крайне внимательно следила за ходом вашей мысли… — Следует дружелюбная «мы-профессионалы-должны-держаться-вместе» улыбка. — …но не могли бы вы… еще раз изложить ситуацию, для большей ясности?

«Только на обычном английском», — мысленно умоляю его я.

Дуг Гамильтон и второй тип переглядываются.

— Видите ли, нам не слишком нравится ваша ориентация.

— Моя ориентация? — в панике переспрашиваю я.

— Ориентация марки продукта, — поясняет он, взирая на меня с несколько странным видом. — Как я уже объяснял, мы в «Глен ойл» изменяем марку и видим наш новый имидж другим. Продукт, который мы продвигаем, должен быть «ухаживающим за машиной», можно сказать, должен беречь ее. Я, конечно, имею в виду бензин. Этому и соответствует наш новый логотип с нарциссами. И мы считаем, что «Пэнтер прайм», с его упором на спорт и элемент состязательности, чересчур агрессивен.

— Агрессивен? — Я просто ошарашена. — Но… но это фруктовая вода.

Что за чушь? «Глен ойл» производит вонючий, быстро испаряющийся, портящий экологию бензин. А «Пэнтер прайм» — невинный напиток с клюквенным вкусом. Как он может быть чересчур агрессивным?

— Имеются в виду ценности, которые с его помощью проповедуются. — Дуг тычет пальцем в рекламные брошюры на столе. — Драйв. Элитарность. Мужественность. Да и сам слоган «Не останавливайся!» кажется несколько устаревшим. — Гамильтон пожимает плечами. — Мы, видите ли, не думаем, что совместная акция возможна.

Нет. Нет. Это происходит не со мной. Немыслимо. Он не может дать задний ход!

Все в офисе решат, что это моя вина. Подумают, будто я все провалила, а значит, я полное дерьмо.

Мое сердце готово выскочить из груди. Щеки горят. Я не могу допустить провала. Но что сказать? Я вообще не готовилась к этому совещанию. Пол твердил, что все улажено и мне останется только всем пожать руки.

— Прежде чем принять окончательное решение, мы, несомненно, все обсудим еще раз, — заявляет Дуг, сдержанно мне улыбаясь. — И, как уже было сказано, мы хотели бы продолжить сотрудничество с «Пэнтер корпорейшн», так что в любом случае это была полезная встреча.

Он отодвигает стул.

Я не могу позволить ему ускользнуть! Нужно попробовать убедить их! Склонить на свою сторону. Закрыть сделку.

То есть, я хотела сказать, завершить сделку.

— Погодите! — слышу я собственный голос. — Минутку. Я еще не высказалась. Хотелось бы привести вам кое-какие аргументы.

О чем это я? Нет у меня никаких аргументов.

На столе стоит банка «Пэнтер прайм», и я хватаюсь за нее в поисках вдохновения. Пытаясь выиграть время, встаю, выхожу на середину комнаты и поднимаю банку повыше, чтобы все ее видели:

— «Пэнтер прайм»… напиток для спортсменов.

Я запинаюсь. Все вежливо молчат. Мое лицо покалывают сотни иголочек. Просто нервный зуд какой-то.

— Я… э… он очень…

О Господи! Что я делаю?

Давай, Эмма, Думай. Думай… «Пэнтер прайм»… Думай. «Пэнтер-кола»… Думай… Думай!..

Да! Конечно!

Отлично, все сначала.

— С самого появления напитка «Пэнтер-кола» в конце восьмидесятых продукция «Пэнтер» стала символом энергии, энтузиазма и совершенства! — выпаливаю я.

Слава Богу! Это стандартная рекламная аннотация «Пэнтер-колы». Я печатала ее столько миллиардов раз, что могу повторить даже во сне.

— Напитки «Пэнтер» — это маркетинговый феномен, — продолжаю я. — Эмблема «Пэнтер» — одна из наиболее узнаваемых во всем мире, а классический слоган «Не останавливайся!» даже попал в словари. И теперь мы предлагаем компании «Глен ойл» уникальную возможность выступить вместе с этой первоклассной, всемирно известной маркой.

По мере того как растет уверенность, я начинаю расхаживать по комнате, размахивая банкой.

— Покупая тонизирующий напиток «Пэнтер», потребитель тем самым демонстрирует окружающим, что выбирает самое лучшее. — Я резко хлопаю ладонью по банке. — И следовательно, в свою очередь, ожидает лучшего от своего энергетического напитка, лучшего от бензина и лучшего от самого себя!

Я парю! Я фантастична! Потрясающа! Если бы Пол видел меня в эту минуту, он тут же повысил бы меня в должности!

Я подступаю к столу и смотрю Дугу Гамильтону прямо в глаза:

— Открывая эту банку, потребитель делает выбор, говорящий всему миру, кто он есть на самом деле. И я прошу «Глен ойл» сделать такой же выбор.

С этими словами я ставлю банку в центр стола, тянусь к колечку и с хладнокровной улыбкой дергаю за него.

Это очень похоже на извержение вулкана.

Шипучий клюквенный напиток с шумом вырывается из банки, разливается по столу, окрашивая документы и бумаги в ярко-красный цвет, и… нет, пожалуйста, только не это… фонтаном бьет в лицо Дугу Гамильтону.

— Мать твою! — ахаю я. — Ой, мне, конечно, очень жаль…

— Иисусе, — раздраженно цедит Дуг Гамильтон, поднимаясь и доставая из кармана платок, — Эта штука оставляет пятна?

— Э… — беспомощно бормочу я, вцепившись в банку, — не знаю.

— Сейчас принесу салфетку! — восклицает другой тип, поспешно вскакивая.

Дверь за ним закрывается, и воцаряется тишина, прерываемая только стуком капель клюквенного напитка, медленно падающих на пол.

Я таращусь на Дуга Гамильтона. Лицо пылает, в ушах стучит кровь.

— Пожалуйста, — выдавливаю я хрипло и откашливаюсь, — не говорите моему боссу.

Вот и все. Я провалила дело.

Едва волоча ноги по вестибюлю аэропорта Глазго, я чувствую себя совершенно опустошенной. Правда, под конец Дуг Гамильтон был настоящим лапочкой. Сказал, мол, совершенно уверен, что пятно отойдет, и пообещал не выдавать меня Полу. К сожалению, насчет сделки он не передумал.

Мое первое серьезное задание. Первый серьезный шанс — и вот как вышло. Мне хочется все бросить. Позвонить в офис и сказать: «Это все. Конец. Я больше никогда не вернусь, и, кстати, на этот раз именно я сломала ксерокс».

Но я не могу. Это мое третье место за четыре года. Должно же хоть на этот раз получиться! Это важно для самооценки. Для моего самоуважения. И ещё потому, что Я должна моему па четыре штуки.

— Итак, что вам принести? — спрашивает бармен, по виду австралиец, и я непонимающе смотрю на него. Я приехала в аэропорт на час раньше и сразу же отправилась в бар.

— Гм… — В голове пустота. — М-м… белого вина. Нет, лучше водки с тоником. Спасибо.

Едва он отходит, я снова оседаю на табурет. Подходит стюардесса с заплетенной по-французски косой и садится через два табурета от меня. Улыбается мне, и я слабо улыбаюсь в ответ.

Не представляю, как другие ухитряются делать карьеру. Я не из таких. Взять хотя бы мою лучшую подругу Лиззи. Она всегда знала, что хочет стать адвокатом, и теперь — трам-пам-пам! Она барристер,[5] ведущий дела, связанные с разными там махинациями. Но я окончила колледж, абсолютно не зная, куда потом податься. Сначала я работала в агентстве недвижимости, и пошла туда только потому, что всегда любила рассматривать обстановку чужих домов, да еще встретила на ярмарке вакансий женщину с потрясающими ярко-красными ногтями, которая рассказывала, будто сколотила такое состояние, что к сорока годам смогла отойти от дел.

Но я возненавидела это занятие с первой же минуты. Возненавидела всех остальных агентов-стажеров. И невзлюбила некоторые профессиональные приемчики. Например, если кто-то говорил, что может позволить себе дом за триста тысяч, нам полагалось немедленно подсовывать ему описания домов не меньше чем за четыреста и при этом драть нос с видом, мол, как, у тебя всего триста тысяч? Ну, дорогой, да ты просто неудачник!

Поэтому через полгода я объявила, что меняю профессию и собираюсь стать фотографом. Это был фантастический момент! Точно как к кино или что-то в этом роде. Па одолжил мне денег на курсы фотографии и камеру, и я собиралась начать потрясающую творческую карьеру. И это должно было стать началом моей новой жизни…

Да только все вышло не совсем так.

Ну, для начала: вы имеете хоть какое-то представление, сколько платят ассистенту фотографа?

Ничего. Совсем ничего!

При этом, заметьте, я не стала бы возражать, предложи мне кто-нибудь на самом деле должность ассистента фотографа.

Я испускаю тяжкий вздох и смотрю на свое несчастное лицо в зеркале за стойкой бара. В довершение несчастий мои волосы, старательно выпрямленные сывороткой сегодня утром, уже успели скрутиться в мелкие колечки. Чего и следовало ожидать.

Что ж, по крайней мере не я одна ничего не добилась. Из восьми студентов моей группы один тут же стал знаменитым и теперь делает снимки для «Вог» и еще кучи модных журналов, один стал свадебным фотографом, одна завела роман с преподавателем, один отправился путешествовать, одна родила ребенка, один работает в «Снэппи Снэпс»,[6] а последний — в «Морган Стенли».[7]

А я тем временем все больше и больше влезала в долги и принялась подрабатывать в разных местах и одновременно искать фирму, где бы действительно платили. Так одиннадцать месяцев назад я стала референтом службы маркетинга в «Пэнтер корпорейшн».

Бармен ставит передо мной водку с тоником и окидывает любопытным взглядом.

— Выше нос! — советует он. — Не так уж все плохо.

— Спасибо, — благодарно выдыхаю я и делаю первый глоток. Сразу становится немного легче. На втором глотке звонит мой мобильник.

Желудок делает нервное сальто. Если это из офиса, притворюсь, что не слышала.

Но нет — на маленьком дисплее мигает мой домашний номер.

— Привет, — говорю я, нажимая зеленую кнопку.

— При-и-иветик, — слышится голос Лиззи. — Это всего лишь я! Ну, как все прошло?

Лиззи — моя соседка по квартире и самая старая на свете подруга. У нее непослушные темные волосы, ай-кью около шестисот, и лучшего, чем она, человека я не знаю.

— Просто жуть, — шмыгаю я носом.

— Что случилось? Сделка сорвалась?

— Сорвалась. И к тому же я залила директора службы маркетинга «Глен ойл» чертовым клюквенным напитком.

В этот момент я замечаю, как стюардесса пытается скрыть улыбку, и предательски краснею. Полный абзац! Теперь о моих похождениях узнает весь мир!

— О Господи!

Я почти ощущаю, как Лиззи пытается придумать что-то позитивное.

— Что ж, по крайней мере тебе удалось привлечь их внимание, — изрекает она наконец. — Они не так легко тебя забудут.

— Полагаю, ты права, — мрачно отвечаю я. — Мне звонили?

— О! Хм… нет. То есть твой па действительно звонил, но э… знаешь… это не… — уклончиво бормочет она.

— Лиззи! Что ему надо?

Молчание.

— Похоже, твоя кузина получила какую-то премию, то ли за трудолюбие, то ли за усердие, не поняла толком, — снова извиняясь, объясняет она. — Они собираются отметить это дело в субботу, одновременно с днем рождения твоей мамы.

— Вот как? Класс.

Я растекаюсь на табурете, как перестоявшее тесто. Только этого не хватало! Моя кузина Керри будет триумфально потрясать серебряным кубком с надписью «Лучшему-турагенту-в-мире-с-пожеланием-стать-лучшим-во-Вселенной».

— Коннор тоже звонил — узнать, как у тебя дела, — поспешно добавляет Лиззи. — Такой милый. Сказал, что не хочет звонить тебе по мобильному во время совещания — вдруг попадет не вовремя.

— Правда?

Впервые за сегодняшний день я немного веселею.

Коннор. Мой бойфренд. Мой чудесный заботливый бойфренд.

— Он такой зайчик, — продолжает Лиззи. — Сказал, что весь день пробудет на важном заседании, но специально отменил игру в сквош на случай, если захочешь поужинать сегодня в ресторане.

— О да, — задыхаюсь я от восторга. — Это было бы неплохо. Спасибо, Лиззи.

Я отключаюсь, делаю очередной глоток, чувствуя себя несравнимо лучше.

Мой бойфренд.

Как верно сказала Джулия Эндрюс,[8] когда собака кусает, когда пчела жалит… я просто вспоминаю, что у меня есть бойфренд, и все внезапно перестает казаться таким уж дерьмом.

Или как там еще она выразилась.

Да, и не просто какой-то бойфренд. Высокий, красивый, умный бойфренд, которого «Маркетинг уик» назвала одной из ярчайших звездочек современных маркетинговых исследований.

Я сижу, вертя в руке бокал с водкой, позволяя утешительным мыслям о Конноре вытеснить из головы все остальные. Думаю о том, как его светлые волосы блестят на солнце. О его неизменной улыбке. И о том, как вчера он без всяких просьб обновил все программы на моем компьютере, и о том, как он… он…

И на этом все. В голове абсолютная пустота. Что за вздор! То есть, конечно, Коннор — настоящее чудо. И в нем так много хорошего. Начиная хотя бы с… его длинных ног. Да. И широких плеч. Не говоря уж о том, как он ухаживал за мной, когда я свалилась с гриппом. Многие ли бойфренды отважились бы на такое? Вот именно.

Я такая счастливая! Да, мне повезло. Правда-правда.

Я прячу телефон, наскоро приглаживаю волосы и смотрю на часы за стойкой бара. До вылета сорок минут. Не так уж и много. Нервные окончания зудят, как миллионы крохотных насекомых, и я наспех глотаю остатки водки с тоником.

— Все будет хорошо, — повторяю я себе в тысячный раз. — Все будет прекрасно.

Мне нечего опасаться. Просто… просто… Ладно, скажу честно: я перепугана до смерти.

16. Я боюсь летать.

Этого я никогда никому не говорила. Уж очень, жалко звучит. То есть это вовсе никакая не фобия или что-то вроде того. Мне не становится плохо в самолете, но… при всех остальных равных условиях я предпочла бы остаться на земле.

Раньше со мной такого не было, но за последние несколько лет я постепенно распустилась. Хотя знаю, что это совершенная глупость. Сотни и сотни людей летают ежедневно, и это даже безопаснее, чем просто лежать в постели. У вас меньше шансов разбиться, чем… чем найти в Лондоне мужчину, и тому подобное.

Но все же мне это не нравится.

Может, не помешало бы попросить еще водки с тоником?

К тому времени как объявляют мой рейс, я успела повторить заказ дважды и теперь смотрю на мир куда оптимистичнее. Конечно, Лиззи права. По крайней мере я произвела впечатление, так ведь? По крайней мере они меня запомнили.

Направляясь на посадку с портфелем в руках, я снова чувствую себя почти уверенной, удачливой бизнес-леди. По пути ловлю улыбки встречных, и сама широко улыбаюсь, ощущая теплый прилив дружелюбия. Вот видите, мир действительно не так уж плох. Главное — позитивный взгляд на вещи. В жизни все случается, верно? Никогда не знаешь, что ждет за углом.

Я подхожу к самолету, и у входа, собирая посадочные талоны, стоит стюардесса с косой. Это она недавно сидела в баре.

— Еще раз привет! — улыбаюсь я. — Вот это совпадение!

Стюардесса смотрит на меня как на помешанную.

— Привет. Э…

— Что?

Почему у нее такой сконфуженный вид?

— Простите… разве вы не заметили?

Она смущенно показывает на мою грудь.

— Что там? — вежливо спрашиваю я, опускаю глаза и в ужасе застываю.

Шелковая блузка каким-то образом расстегнулась, пока я шла по залу. Сразу три пуговицы! Края разошлись, в них выглядывает лифчик. Мой розовый кружевной лифчик. Тот самый, который немного полинял после стирки.

Так вот почему все мне улыбались! Не потому, что мир прекрасен, а потому что я — Женщина В Линялом Розовом Лифчике.

— Спасибо, — бормочу я, неуклюже возясь с пуговицами. Лицо горит от стыда и унижения.

— Сегодня не ваш день, верно? — сочувственно спрашивает стюардесса, протягивая руку за посадочным талоном. — Простите, я случайно подслушала ваш разговор.

— Все тип-топ, — бормочу я, выдавливая улыбку. — И вы правы, это не самый счастливый день в моей жизни.

— Вот что, — тихо говорит она, — не хотите место получше?

— Это как? — тупо переспрашиваю я.

— Все очень просто. Вы заслужили небольшую передышку.

— Правда? Но… не можете же вы вот так просто пересаживать людей?

— Можем. Если есть свободные места. Мы предпочитаем об этом не распространяться. Да и полет такой короткий. — Она заговорщически подмигивает и шепчет: — Только никому не рассказывайте, ладно?

Она ведет меня в передний салон и указывает на большое широкое удобное кресло. Мне еще в жизни ничего не улучшали! Поверить невозможно, что она действительно пустила меня сюда!

— Это первый класс? — интересуюсь я, жадно впитывая атмосферу ненавязчивой роскоши. Справа от меня мужчина в дорогом костюме, что-то печатает на лэп-топе, две пожилые женщины в углу надувают подушки.

— Бизнес-класс. На этом рейсе нет первого класса, — говорит стюардесса уже обычным голосом. — Вам удобно?

— Лучше не бывает! Огромное вам спасибо.

— Без проблем.

Она снова улыбается и отходит. Я заталкиваю портфель под переднее сиденье.

Вот это да! Уж повезло так повезло. Удобные сиденья, подставки под ноги и все такое! «Похоже, меня ждет приятное путешествие, от начала и до конца», — говорю я себе, как ни в чем не бывало застегивая ремень и пытаясь игнорировать неприятное щекочущее ощущение в животе.

— Хотите шампанского?

Это новая приятельница-стюардесса лучезарно улыбается мне.

— С удовольствием. И еще раз спасибо, — киваю я.

— А для вас, сэр? Шампанского?

Мой сосед даже не поднял глаза. На нем джинсы и старый свитер, и он упорно смотрит в окно. И только когда, отвечая, поворачивается, я успеваю рассмотреть темные глаза, недельную щетину и глубокую морщину на лбу.

— Нет, спасибо. Только бренди. Спасибо, — отвечает он сухо, с американским акцентом. Я уже хочу вежливо осведомиться, откуда он родом, но сосед тут же отворачивается и снова таращится в окно.

Вот и хорошо, потому что, если честно, я тоже не в настроении вести светские беседы.

2

Ладно. Если честно, мне тут не нравится.

Я знаю, что это бизнес-класс. Знаю, что никогда еще не летала в такой роскоши. Но в животе по-прежнему ворочается тугой ком страха.

Пока мы взлетали, я медленно считала с закрытыми глазами, и это вроде как сработало. Но на «триста пятьдесят» я выдохлась. Так что теперь просто сижу, попиваю шампанское и читаю статью в «Космо» «Тридцать дел, которые нужно успеть совершить до тридцатилетия». Я старательно изображаю невозмутимую деловую женщину, важную шишку, директора службы маркетинга, для которой бизнес-класс — дело привычное. Но Господи, почему я вздрагиваю от малейшего шума? Почему от каждого толчка перехватывает дыхание?

Стараясь сохранять внешнее спокойствие, я тянусь к заламинированной инструкции по безопасности и пробегаю ее глазами: «…запасные выходы… кислородные маски… Если возникнет необходимость в спасательных жилетах, помогите сначала старикам и детям…» О Господи…

Почему я вообще читаю все это? Неужели мне легче от созерцания маленьких фигурок, прыгающих в океан на фоне горящего самолета?

Я поспешно сую инструкции в кармашек и глотаю шампанское.

— Прошу прощения, мадам.

У моего кресла возникает другая стюардесса, с рыжими локонами.

— Деловая поездка?

— Да, — киваю я, гордо приглаживая волосы. — Совершенно верно.

Она вручает мне брошюрку «Услуги для руководства» с яркой фотографией, где изображена группа бизнесменов, оживленно беседующих перед доской с каким-то пестрым графиком.

— Это информация о нашем новом салоне бизнес-класса в Гатуике. Мы предоставляем все услуги для устройства конференций, а также совещательные комнаты, если потребуется. Вас это наверняка заинтересует.

О'кей. Я топ-бизнесвумен. Я руководитель высокого полета.

— Вполне возможно, — небрежно бросаю я, искоса глядя на брошюрку, — Да… вполне возможно, мне понадобится одна из таких комнат для инструктажа. У меня большая команда, которой, естественно, необходим инструктаж. Вопросы бизнеса, знаете ли… — Я откашливаюсь. — В основном… связанное с логистикой.

— Не желаете зарезервировать комнату сейчас? — услужливо предлагает стюардесса.

— Э… нет, спасибо, — заикаюсь я после небольшой паузы. — Моя команда в настоящее время… дома. Я всем дала выходной.

— Вот как?

У стюардессы несколько озадаченный вид.

— Возможно, в другой раз, — поспешно заверяю я. — И пока вы здесь… скажите, этот звук… он нормальный?

— Какой именно?

Стюардесса склоняет голову и прислушивается.

— Этот самый. Что-то типа завываний, со стороны крыла.

— Я ничего не слышу, — заверяет стюардесса, участливо глядя на меня. — Вам не по себе?

— Нет! — выкрикиваю я с нервным смешком. — Нет, я в порядке. Просто спросила. Исключительно из интереса.

— Попытаюсь узнать, — любезно отвечает она. — А вы, сэр? Не хотите ознакомиться с информацией об услугах для руководителей в Гатуике?

Американец молча берет брошюрку и тут же, не глядя, откладывает. Стюардесса отходит, слегка спотыкаясь, когда самолет проваливается вниз.

Почему он проваливается вниз?

О Господи! Волна страха внезапно накрывает меня с головой. Это безумие. Безумие!!! Сидеть в этой тяжелой коробке, не имея возможности вырваться на волю, в тысячах и тысячах футов над землей…

Сама я не справлюсь. И вдруг чувствую непреодолимое желание поговорить с кем-то, способным успокоить, ободрить.

Коннор.

Я инстинктивно выуживаю свой мобильник, но рядом мгновенно возникает стюардесса.

— Извините, у нас на борту нельзя пользоваться мобильным телефоном, — сообщает она с сияющей улыбкой. — Не могли бы вы убедиться, что он отключен?

— О… простите.

Ну конечно, тут нельзя пользоваться мобильником. Об этом мне говорили всего лишь пятьдесят пять миллиардов раз. Но такая уж я безмозглая дура. Впрочем, не важно. Не играет роли. Я в порядке.

Убираю мобильник в сумочку и стараюсь сосредоточиться на эпизоде из «Фолти тауэрс».[9]

Может, стоит снова начать считать? Триста сорок девять, триста пятьдесят. Триста пятьдесят о….

Черт! Моя голова дергается. Почему самолет опять провалился? Неужели столкновение?!

О'кей, не буду паниковать. Это лишь воздушная яма. Уверена, что все лучше некуда. Мы, возможно, натолкнулись на голубя, или что-то в этом роде. Так, на чем я остановилась?

Триста пятьдесят один, триста пятьдесят два, триста пятьдесят…

И все рушится. Вот оно! Тот самый момент. Действительность распадается на осколки.

Над моей головой волнами проносятся крики еще до того, как я осознаю, что происходит.

О Боже! О БожеоБожеоБожеоБоже, ой. ОЙ! НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Мы падаем. О Боже, мы падаем.

Летим носом вниз. Самолет как камень разрезает воздух. Вон того мужчину только сейчас подбросило и ударило головой о потолок. Лицо залито кровью. Я задыхаюсь, вцепившись в подлокотники и стараясь не подскочить. Но меня упрямо тянет вверх, будто сила тяжести внезапно изменила направление. Времени подумать не остается. Да и голова не работает…

Повсюду разбросаны сумки, из опрокинутых стаканчиков льются напитки, стюардесса упала и хватается за сиденье…

Мать твою!..

О Боже, О Боже!.. О'кей, кажется, становится потише. Обошлось?!

Я смотрю на американца. Он стискивает подлокотники. Так же судорожно, как и я.

Меня тошнит. То есть вроде как… тошнит. О Боже.

Ладно. Похоже… похоже… все образовалось.

— Леди и джентльмены, — доносится голос из динамика, и все дружно вскидывают головы, — с вами говорит капитан.

Сердце трепыхается в груди. Не могу слушать. Не могу думать.

— Мы попали в зону турбулентности, и поэтому попрошу пассажиров немедленно вернуться на свои места и пристегнуть ремни безопасности…

Очередной страшный рывок не дает ему договорить. Голос тонет в общих воплях и криках.

Все это как дурной сон. Кошмар с «американскими горками».

Бортпроводники торопливо пристегиваются ремнями. Одна стюардесса вытирает с лица кровь. Минуту назад она безмятежно раздавала арахис в меду.

Все это происходит с другими людьми в других самолетах. С людьми в фильмах по технике безопасности.

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, — твердит капитан. — Как только мы получим дополнительную информацию…

Сохранять спокойствие?

Да я дышать не могу, не то что сохранять спокойствие.

Что нам делать? Что?! И мы должны просто сидеть здесь, пока самолет брыкается, как взбесившаяся лошадь?!

Кто-то позади читает молитву Богородице, и новый удушливый водоворот паники утягивает меня на дно. Люди молятся. Все это происходит с нами.

Мы умрем.

Мы все умрем.

— Простите?

Сосед-американец смотрит на меня. Лицо белое и напряженное.

Неужели я произнесла это вслух?

— Мы все умрем.

Я смотрю ему в лицо. Наверное, это последний человек, которого я вижу перед гибелью.

Я жадно вбираю глазами морщинки вокруг его темных глаз; решительный, потемневший от щетины подбородок.

Самолет неожиданно снова дергается вниз, и я невольно взвизгиваю.

— Не думаю, что мы действительно умрем, — роняет он. Тогда почему же сам боится отпустить подлокотники? — Говорят, это лишь турбулентность…

— А что еще они могут сказать?! — Я отчетливо слышу истерические нотки в собственном голосе. — Неужели вы ожидали, что они заявят: мол, отлично, люди добрые, на этом все, вам конец?

Самолет ныряет носом вниз, и я в панике хватаюсь за соседа.

— Нам не выжить. Я точно знаю, не выжить. Это все. Господи, мне только двадцать пять. Я еще не готова. Ничего не достигла. Не рожала детей. Не спасла ничью жизнь…

Взгляд случайно падает на статью «Тридцать дел, которые нужно успеть совершить до тридцатилетия».

— Я ни разу не поднялась на гору. Не сделала тату. Не знаю даже, есть ли у меня точка G.

— Простите, — растерянно повторяет мужчина, но меня уже понесло.

— Моя карьера — полная чушь. Я вовсе не топ-бизнесвумен. — Я почти со слезами показываю на свой костюм. — И никакой команды у меня нет. Я всего лишь вшивый стажер и только что проводила первое настоящее совещание, которое обернулось полным провалом. До меня почти не доходило, о чем они вообще толкуют. Не знаю, что такое логистика, никогда не получу повышения, должна собственному отцу четыре штуки и никогда по-настоящему не любила…

Я дергаюсь и замолкаю. Что это со мной?

— Простите, — бормочу я, прерывисто вздыхая. — Наверное, вам все это неинтересно.

— Ничего страшного. Все в порядке, — кивает мужчина.

Господи. У меня просто крыша едет.

Кроме того, я наврала с три короба. Сказала, что влюблена в Коннора. Должно быть, на такой высоте мысли путаются.

Я раздраженно откидываю волосы со лба и пытаюсь взять себя в руки. О'кей, придется опять считать. Триста пятьдесят… шесть. Триста…

О Боже. О Боже! Нет. Пожалуйста…

Самолет снова трясет. Мы летим носом в землю.

— Я никогда не давала повода родителям гордиться мной, — выпаливаю я, прежде чем успеваю прикусить язык. — Никогда.

— Уверен, что это не так, — любезно отвечает сосед.

— Чистая правда. Может, они когда-то и гордились мной, но потом у нас поселилась моя кузина Керри и мои родители словно перестали меня, замечать. Видели только ее одну. Тогда ей было четырнадцать, а мне — десять, и я думала, что нам вместе будет здорово… ну, вы понимаете. Все равно что иметь старшую сестру. Но все сложилось не так…

Не могу остановиться. Просто не могу.

Каждый раз, когда самолет дергается или трясется, из моего рта выливается очередной поток слов, как вода из шланга.

Либо говорить, либо кричать. Третьего не дано.

— …она была чемпионкой по плаванию и по всему прочему. А я… всего лишь ничто в сравнении…

…курсы фотографии, и я искренне думала, что это изменит мою жизнь…

…восемь стоунов три фунта. Но я собиралась сесть на диету…

…я пыталась устроиться на любую работу, какая только существует. И так отчаялась, что даже хотела…

…жуткая девица по имени Артемис. Новый письменный стол привезли вчера, а она вот так взяла и внаглую заняла его, хотя я сижу за настоящей развалиной…

…когда Артемис доводит меня до белого каления, я поливаю ее дурацкий паучник апельсиновым соком, только чтобы отомстить…

…милая девушка Кэти, которая работает в отделе кадров. Знаете, мы даже разработали свой секретный код, так что когда она приходит и спрашивает: «Не можем мы просмотреть кое-какие цифры, Эмма?» — на самом деле это означает: «Не удрать ли нам в „Старбакс“?»

…кошмарные подарки, а приходится притворяться, что мне нравится…

…кофе на работе — самая что ни на есть омерзительная бурда, которую в рот не возьмешь, чистая отрава…

…написала в автобиографии, что имею А по математике, хотя в аттестате стоит С.[10] Понимаю, что так нечестно. Конечно, мне не следовало так поступать, но уж очень хотелось получить работу…

Что со мной творится? Обычно какой-то внутренний стопор, не дает выкладывать все, что на уме. Держит меня в узде.

Но сегодня стопор сломался. И правда хлещет из меня бурным потоком, и я не могу его остановить.

— …иногда я вроде верю в Бога, иначе как же еще мы появились? Но потом думаю: да, все так, но как насчет войны и всего такого…

…ношу стринги, но они такие неудобные…

…восьмой размер, и я просто не знала, что делать, поэтому сказала: «Вот это да! Абсолютная фантастика…»

…самое любимое блюдо — жареный сладкий перец…

…вступила в литературный клуб, но так и не смогла одолеть «Большие ожидания». Поэтому пробежала глазами аннотацию и соврала, что дочитала…

…давала Сэмми специальную еду для золотых рыбок. Честное слово, так и не поняла, что случилось…

…стоит только услышать эту песню «Карпентерз» «Рядом с тобой», и я начинаю плакать…

…вправду хотела бы иметь грудь побольше, то есть, конечно, не третий размер, как у безмозглых телок, а… ну, вы понимаете, побольше. Только чтобы понять, каково это бывает…

…идеальный поклонник начинает с шампанского… которое появляется на столе как по волшебству…

…я просто сломалась, потихоньку купила огромную коробку «Хааген-Дэц»,[11] слопала в одиночку, тайком от Лиззи…

Я не осознаю, что происходит вокруг. Мир сузился до меня, этого незнакомца и моих губ, выплевывающих все сокровенные мысли и тайны.

Я едва понимаю, что говорю. Знаю только: иначе не могу, от этого становится легче.

Значит, именно в этом смысл психотерапии?

— …звали Дэнни Нусбаум. Ма и па смотрели внизу «Бен Гура», и я помню, как думала: если именно из-за этого весь мир сходит с ума, значит, весь мир спятил…

…лежу на боку, потому что так ложбинка между грудями кажется глубже…

…работает в маркетинговых исследованиях… Когда я увидела его в первый раз, просто ахнула… До чего же хорош! Очень высокий блондин, потому что он наполовину швед, с поразительно голубыми глазами. Так вот, он пригласил меня…

…всегда перед свиданием опрокидываю стаканчик сладкого хереса, только чтобы успокоить нервы…

…он чудесный. Коннор просто чудесный. Мне так повезло. Все мне твердят, какой он потрясающий. Милый и добрый, преуспевающий, и все называют нас идеальной парой…

…я никогда бы никому не сказала, даже через миллион лет. Но иногда мне кажется, что он слишком красив. В точности кукла. Как Кен. Кен-блондинчик…

Перейдя к Коннору, я окончательно распоясалась и говорю то, о чем едва смела думать. Мало того, вообще не представляла, что такое может быть у меня в голове.

— …подарила ему на Рождество отличные часы на кожаном ремешке, но он все носит эту оранжевую электронную штуку, потому что может узнать по ней температуру воздуха в Польше и еще что-то, такое же дурацкое…

…водил меня на все эти джазовые концерты, а я из вежливости притворялась, будто мне нравится, и теперь он вообразил, что я люблю джаз…

…наизусть все фильмы Вуди Аллена и цитирует каждую фразу до того, как ее успевают произнести с экрана, и от этого я на стену лезу…

…вечно уставится на меня, словно я говорю на другом языке…

…помешался на том, что должен найти мою точку G, поэтому мы весь уик-энд занимались этим в различных позициях, а к концу я так вымоталась, что хотела только пиццу и смотреть «Друзей»…[12]

…все твердил: как это, как это… поэтому пришлось поломать голову… ну, я и сказала, что это просто потрясающе и что тело мое раскрылось, словно цветок, а он спросил, какой именно цветок, вот я и ляпнула, что бегония…

…нельзя же ожидать, что былая страсть сохранится. Но как поймешь, угасла ли она? Может, долгие отношения переросли в дружбу, а может, настала пора сказать: «Мы больше не влюблены друг в друга»…

…рыцарь в сверкающих доспехах — это нереально. Но я по-прежнему иногда хочу пылкой, невероятной романтики. Мне нужна страсть. Желаю, чтобы меня покоряли. Хочу землетрясения или… не знаю… смерча… чего-нибудь волнующего. Порой мне кажется, что совершенно новая, захватывающая жизнь ждет меня где-то совсем близко, и если бы я только…

— Простите, мисс…

— Что? — Я поднимаю ошалелый взгляд. — В чем дело?

Стюардесса с косой улыбается мне:

— Мы приземлились.

Я непонимающе смотрю на нее:

— Приземлились?

Что за чушь! Как это приземлились?

Я оглядываюсь — и точно. Самолет стоит на поле. Мы на земле.

Я чувствую себя Дороти. Секунду назад темный вихрь кружил меня в стране Оз, но теперь я проснулась, и все вокруг спокойно, тихо и безмятежно.

— Нас больше не трясет, — растерянно бормочу я.

— Нас перестало трясти довольно давно, — сообщает американец.

— Мы… мы не умрем.

— Мы не умрем, — соглашается он.

Я смотрю на него, словно вижу впервые, и тут до меня доходит: я безостановочно трепалась целый час с совершенно незнакомым человеком! Одному Богу известно, что я ему наболтала.

Нужно как можно скорее убираться отсюда.

— Простите, — неловко извиняюсь я. — Вы должны были остановить меня.

— Это было трудновато, — отвечает он со сдержанной улыбкой. — Вы несколько разошлись.

— Мне так стыдно…

Я стараюсь улыбнуться, но не могу посмотреть этому парню в глаза после того, как рассказала о своих трусиках, о точке G!

— Не стоит расстраиваться. Это стресс. Нам всем пришлось нелегко. Да уж, полет был тот еще. — Он поднимает свой рюкзак, встает и оглядывается. — Вы сами доберетесь до дому?

— Да, не беспокойтесь. Все хорошо. Желаю удачи! — кричу я вслед, но, по-моему, он не слышит..

Я медленно собираю вещи и выхожу. Ужасно жарко, я вся мокрая, волосы в беспорядке, а голова будто распухла.

Аэропорт кажется таким светлым и спокойным после всего, что я пережила в самолете. И земля твердая и надежная.

Сажусь на пластиковый стульчик, пытаясь собраться с мыслями, но, когда встаю, в голове по-прежнему сумятица. Я иду как в тумане, с трудом веря, что все кончилось, что я здесь, что жива. Никогда не думала, что смогу вернуться обратно, на землю.

— Эмма! — доносится со стороны терминала для прибывающих, но я не поднимаю глаз. В этом мире девушек с этим именем более чем достаточно. — Эмма! Я здесь!

Не веря своим ушам, я вскидываю голову. Неужели?..

Нет. Этого не может быть. Просто не может…

Коннор!

Он душераздирающе красив. Кожа отливает этаким изысканным скандинавским загаром, а глаза голубее обычного, но это еще не все. Он бежит ко мне! Ничего не понимаю. Почему он здесь?

Едва мы оказываемся рядом, он хватает меня и крепко прижимает к груди.

— Слава Богу, — хрипло бормочет он. — Слава Богу! Ты в порядке?

— Коннор, что… что ты здесь делаешь?

— Позвонил в справочную авиакомпании узнать, когда ты прилетаешь, и мне сказали, что самолет попал в жуткую болтанку. Я просто не мог не приехать. — Он пристально смотрит на меня. — Эмма, я видел, как садился твой самолет. На поле выслали машину «скорой». А потом… потом все вышли, а тебя не было. Я подумал… — Он судорожно сглатывает. — Сам не знаю, что я подумал.

— Все хорошо. Я только… только пыталась прийти в себя. О Боже. Коннор, какой это был кошмар… — Мой голос отчего-то дрожит, и это совсем уж глупо, поскольку теперь-то я в полной безопасности! — В какой-то момент я даже подумала, что самолет разобьется.

— Когда ты не вышла за барьер…

Коннор замолкает и несколько минут молча смотрит на меня. Потом он продолжает:

— Наверное, именно в этот момент я понял, насколько глубоки мои чувства к тебе.

— П-правда? — заикаюсь я. Сердце прямо-таки грохочет. И кажется, я вот-вот упаду в обморок.

— Эмма, думаю, нам следует…

Пожениться. На этот раз сердце замирает. От страха. Боже мой! Он собирается сделать мне предложение прямо здесь, в аэропорту! И что мне ответить? Я еще не готова выйти замуж. Но если откажу, он повернется и уйдет. Навсегда. Ужас. Ладно. Придется сказать так: «Коннор, мне нужно немного поду…»

— …жить вместе, — заканчивает он.

Нет, все же я кретинка! Очевидно, ему и в голову не приходило просить меня выйти за него.

— Как тебе идея? — Он нежно гладит мои волосы.

— Э… гм… — Я с силой вытираю сухое лицо, пытаясь выиграть время. Собраться с мыслями. Перебраться к Коннору? Вроде вполне разумно. Почему бы и нет?

Но мне никак не удается взять себя в руки. Словно что-то копошится в мозгу, стараясь предупредить… или предостеречь…

И тут вдруг вспоминаются несколько фраз из тех, что я выдала в самолете. Я ведь сказала, что никогда не была влюблена по-настоящему. И насчет Коннора, в сущности, никогда меня не понимавшего, все говорила правильно.

Но ведь все это… все это был просто бред какой-то, верно? Я несла околесицу… потому что боялась умереть! И нужно признать, сознание мое было не то чтобы слишком ясным.

— Коннор, как насчет твоего важного совещания? — вдруг вспоминаю я.

— Я его отменил.

— Отменил? — Я поражена. — Ради меня?

Голова у меня идет кругом. Ноги подкашиваются. Не пойму — то ли от последствий полета, то ли от любви.

О Боже, только взгляните на него! Высокий, красивый — и отменил важное совещание, чтобы броситься меня спасать.

Это любовь. Что же еще?

— Я бы очень хотела жить вместе с тобой, Коннор, — шепчу я и, к своему невероятному изумлению, разражаюсь слезами.

3

Наутро меня будят яркое солнце и восхитительный запах кофе.

— Доброе утро, — доносится голос Коннора откуда-то сверху.

— Доброе, — отзываюсь я, не открывая глаза.

— Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста.

Переворачиваюсь на живот и прячу гудящую голову в подушку, пытаясь хотя бы на пару минут снова погрузиться в сон, что обычно удается мне легко. Но сегодня что-то меня тревожит. Не дает покоя, как заноза в пальце. Что же забыла?

Прислушиваясь к звону посуды и тихому звуку телевизора, я упорно роюсь в затуманенном мозгу. Сегодня утро субботы. Я в постели Коннора. Мы отправились поужинать… о Боже, этот жуткий полет… он приехал в аэропорт и сказал…

Мы будем жить вместе!

Я сажусь как раз в тот момент, когда входит Коннор с двумя чашками и кофейником. Он надел белый махровый халат, в котором просто неотразим. Я ощущаю прилив гордости и тянусь, чтобы его поцеловать.

— Привет, — смеется он, протягивая мне кофе. — Осторожнее. Как ты себя чувствуешь?

— Сносно. — Я откидываю волосы с лица. — Впрочем, мне немного не по себе.

— Неудивительно, — качает головой Коннор, — если учесть, что было вчера.

— Именно, — киваю я, отхлебнув кофе. — И мы… мы действительно будем жить вместе?

— Если ты по-прежнему не против.

— Конечно! Конечно, не против! — ослепительно улыбаюсь я.

И это чистая правда. Я — за. И чувствую себя так, словно за эту ночь повзрослела. Я съезжаюсь со своим бойфрендом. Наконец-то моя жизнь обрела смысл и потечет по верному руслу!

— Мне придется сказать об этом Эндрю, — объявляет Коннор, показывая на стенку, за которой живет его сосед по квартире.

— А мне нужно предупредить Лиззи и Джемайму.

— Теперь главное — найти подходящее местечко. И ты должна дать слово, что будешь драить его с утра до вечера, — поддразнивает он с лукавой улыбкой.

Я немедленно изображаю возмущение:

— Вот это мне нравится! Можно подумать, это у меня пятьдесят миллионов компакт-дисков!

— Это совсем другое!

— Интересно почему?

Я картинно подбочениваюсь, как комедийная актриса, и Коннор смеется.

Затем воцаряется тишина, словно мы оба выдохлись и теперь мирно пьем кофе.

— Так или иначе, — говорит наконец Коннор, — а мне пора.

В этот уик-энд Коннор идет на компьютерные курсы.

— Прости, что не смогу приехать к твоим родителям, — добавляет он.

И ему действительно жаль. То есть, в довершение ко всему прочему, ему действительно нравится бывать у моих родителей.

— Ничего страшного, — великодушно заявляю я. — Это не важно.

— Кстати, совсем забыл! — Коннор таинственно улыбается. — Угадай, куда я раздобыл билеты?

— О-о-о! — взволнованно восклицаю я. — Э… — Так и хочется спросить: «В Париж?»

— На джазовый фестиваль! — Коннор сияет. — Квартет Деннисона! Это их последний концерт в этом году. Помнишь, мы слышали их у Ронни Скотта?

Я на какое-то мгновение теряю дар речи. Который, впрочем, удается найти достаточно быстро.

— Вот это да! — бормочу я. — Квартет… Деннисона! Конечно, помню.

Эти ребята играют на кларнетах. Громко, упорно, нудно, почти два часа, причем не переводя дыхания.

— Я знал, что ты обрадуешься.

Коннор нежно касается моей руки, и я отвечаю вымученной улыбкой:

— Еще бы!

Дело в том, что я, вероятнее всего, когда-нибудь полюблю джаз. В один прекрасный день. Более того, я почти уверена, что так и будет.

Я любящим взглядом слежу за тем, как Коннор одевается, чистит зубы ниткой и берет портфель.

— Ты надела мой подарок, — замечает он с довольной улыбкой, глядя на разбросанное по полу белье.

— Я… я часто их ношу, — заверяю его я, скрестив пальцы за спиной. — Такие роскошные.

— Желаю хорошо провести время с семьей. — Коннор подходит к постели, целует меня и как-то странно мнется. — Эмма?

— Да?

Он садится на кровать и как-то уж очень серьезно смотрит на меня. Боже, какие у него голубые глаза.

— Я хотел кое-что сказать. — Он кусает губы. — Ты ведь знаешь, мы всегда были откровенны друг с другом во всем, что касалось наших отношений.

— Э… да, — подтверждаю я, начиная беспокоиться.

— Это всего лишь идея. Тебе она может не понравиться. Словом, я хочу сказать, все зависит от тебя.

Я в полном недоумении смотрю на Коннора. Его лицо заливает краска. И вид у него ужасно смущенный.

О Господи! Что, если он заделался извращенцем? Потребует, чтобы я напяливала разные кожаные прибамбасы и размахивала плеткой?

Впрочем, я не возражаю на время стать няней. Или медсестрой. Или Женщиной-Кошкой из «бэтмена». Отпад. А если прикупить лакированные сапоги…

— Я тут подумывал… может… мы могли бы… — запинается Коннор.

— И?.. — Я ободряюще кладу ему руку на плечо.

— Мы могли бы… — беспомощно повторяет он и снова замолкает.

— Что?

Следует долгая пауза. Я едва дышу. Чего он добивается? И что имеет в виду?

— Мы могли бы начать обращаться друг к другу «дорогой» и «дорогая»! — смущенно выпаливает он.

— Что? — никак не понимаю я.

— Дело в том… — Коннор багровеет совсем уже угрожающе. — Мы собираемся жить вместе. Что ни говори, а это уже шаг! И я недавно заметил… что мы… мы никогда не говорим друг другу нежных… слов.

Я во все глаза смотрю на него, чувствуя, что попалась.

— Разве?

— Точно.

— Вот как…

Я залпом глотаю кофе. Вообще-то он прав. В самом деле не говорим. Но почему?

— Как по-твоему? Но только если ты сама этого хочешь.

— Ну разумеется, — поспешно киваю я. — То есть ты совершенно прав. Конечно, хочу. — Я откашливаюсь. — Дорогой!

— Спасибо, дорогая, — шепчет он с любящей улыбкой, и я улыбаюсь в ответ, пытаясь не замечать хор протестующих голосов в собственной голове.

До чего же фальшиво звучит!

Я не ощущаю себя «дорогой».

«Дорогая» — это замужняя дама, вся в жемчугах и с полноприводным автомобилем.

— Эмма? — Коннор вопросительно смотрит на меня. — Что-то не так?

— Еще не уверена, — признаюсь я со смущенным смешком. — Просто «дорогая» — это как-то не для меня. Но знаешь, вполне возможно, я со временем привыкну.

— Но мы можем выбрать что-то еще. Как насчет «милая»?

Милая? Он это серьезно?

— Нет, — быстро говорю я. — «Дорогая» — лучше.

— Или «солнышко», «лапочка», «ангел»…

— Может быть. Послушай, давай пока просто забудем об этом.

Лицо Коннора вытягивается, и мне становится стыдно. «Брось, Эмма, ты вполне можешь обращаться к своему бойфренду „дорогой“. В конце концов, ничего в этом особенного нет. Надо лишь привыкнуть».

— Прости. Коннор, — извиняюсь я. — Не знаю, что на меня нашло. Наверное, еще не пришла в себя после полета. — Я беру его руку и сжимаю. — Дорогой.

— Все в порядке, дорогая, — улыбается он, вновь обретая обычное хорошее расположение духа, и целует меня. — До вечера.

Вот видите? Это так легко.

О Боже…

Ладно, у всех парочек бывают моменты неловкости. Совершенно обычное явление… наверное.

Около получаса уходит на то, чтобы добраться из квартиры Коннора в Мейда-Вейл до Айлингтона, где живу я. Открываю дверь и вижу на диване Лиззи. Физиономия у нее сосредоточенная, вокруг валяются бумаги. Она так много трудится, моя Лиззи. Иногда даже слишком.

— Над чем ты работаешь? — сочувственно осведомляюсь я. — Замышляешь очередное мошенничество?

— Нет, читаю статью, — рассеянно отвечает Лиззи, показывая глянцевый журнал. — Здесь говорится, что со времен Клеопатры критерии красоты остались неизменными и есть способ проверить, насколько ты красива. Делаешь кое-какие измерения…

— Правда? — оживляюсь я. — И что там у тебя?

— Еще не закончила. — Она снова хмурится, вглядываясь в страницу.

— Значит, пятьдесят три… минус двадцать… получится… Господи боже, какой кошмар! Всего тридцать три!

— Из?..

— Из ста! Тридцать три из ста!

— О, Лиззи. Какое дерьмо!

— Знаю, — кивает Лиззи серьезно. — Я уродина. И знала это. Понимаешь, знала всю жизнь, в глубине души, но…

— Нет, — отмахиваюсь я, стараясь не смеяться. — Я имею в виду, твой журнал — дерьмо! Нельзя измерить красоту какими-то дурацкими цифрами. Да ты взгляни на себя!

У Лиззи самые большие в мире серые глаза, прекрасная чистая кожа. Абсолютно потрясающее лицо, хотя ее последняя прическа, пожалуй, слишком строга.

— Да кому ты веришь? Зеркалу или идиотской, бессмысленной журнальной статье?

— Идиотской, бессмысленной журнальной статье, — вздыхает Лиззи с таким видом, словно это совершенно очевидно.

Она, конечно, не всерьез. Но с тех пор, как Лиззи бросил Саймон, ее бойфренд, ее самооценка угрожающе снизилась. Поэтому я немного беспокоюсь за нее.

— Это и есть золотые пропорции красоты? — спрашивает наша третья соседка, Джемайма, цокая «кошачьими каблучками».[13] На ней бледно-розовые джинсы, облегающий белый топ, и выглядит она по обыкновению ухоженной и загорелой.

Теоретически Джемайма работает в галерее скульптуры, но практически постоянно пребывает в парикмахерских, массажных салонах и фитнес-центрах, ходит на свидания с банкирами, доходы которых тщательно проверяет, прежде чем сказать «да».

Но мы с Джемаймой ладим. Ну или вроде того. Беда в том, что все предложения она начинает со слов «если хочешь»: «Если хочешь получить обручальное колечко на пальчик…»; «Если хочешь адрес с кодом SW3…[14]»; «если хочешь, чтобы твои вечеринки считали лучшими в городе…».

Конечно, я не против, чтобы мои вечеринки считали лучшими в городе. Просто в данный момент это не самая основная моя забота. Кроме того, по мысли Джемаймы, быть действительно хорошей хозяйкой означает пригласить кучу богатеньких приятелей, обвешать всю квартиру шариками и гирляндами, нанять официантов и поваров и потом хвастаться, что все эти горы еды приготовлены ею собственноручно. Но самое главное — это отослать соседок (меня и Лиззи) в кино, а позже принять оскорбленный вид, если они осмелятся прокрасться обратно в полночь и сварить на кухне шоколад.

— Я тоже проделала этот тест, — сообщает Джемайма, поднимая розовую сумочку от Луи Вюиттона — подарок папочки после того, как она порвала с парнем, сходив на третье свидание. Можно подумать, у бедняжки сердце разбилось!

Заметьте, у него была яхта, так что, вполне возможно, дело действительно дошло до разбитого сердца.

— И сколько у тебя? — спрашивает Лиззи.

— Восемьдесят девять.

Джемайма опрыскивается духами, откидывает за спину длинные светлые волосы и улыбается себе в зеркале.

— Итак, Эмма, значит, это правда, что ты съезжаешься с Коннором?

Я потрясена.

— Откуда ты знаешь?

— Добрые вести не сидят на месте. Сегодня утром Эндрю позвонил Рупсу насчет крикета и все ему рассказал.

— Ты съезжаешься с Коннором? — поражается Лиззи. — Почему же я ничего не знаю?

— Я собиралась сказать, честно, собиралась. Ну разве не здорово?

— Неверный ход, Эмма, — вздыхает Джемайма, покачивая головой. — Очень неразумная тактика.

— Тактика? — Лиззи закатывает глаза. — Тактика?! Джемайма, речь идет о человеческих отношениях. Не об игре в шахматы!

— Любые отношения и есть шахматная партия, — парирует Джемайма, накладывая тушь на ресницы. — Мамочка считает, что необходимо все рассчитывать заранее. Это называется стратегическим планированием. Если делаешь неверный ход, ты в проигрыше.

— Все это чушь! — бросает Лиззи вызывающе. — Отношения — это когда у людей общие интересы и когда две родственные души находят друг друга.

— Родственные души! — иронически усмехается Джемайма. — Помни, Эмма: если хочешь получить обручальное колечко, не съезжайся с Коннором.

Она оглядывается на камин, где почетное место занимает большой снимок. На фотографии запечатлена для истории встреча Джемаймы с принцем Уильямом на благотворительной игре в поло.

— Все еще метишь в королевскую семью? — фыркает Лиззи. — Не напомнишь, на сколько лет он младше тебя?

— Не мели вздор! — рявкает Джемайма, предательски краснея. — Знаешь, иногда ты ведешь себя как дитя малое!

— Так или иначе, а мне колечко на палец ни к чему, — вставляю я.

Джемайма вскидывает идеально выщипанные брови, словно хочет сказать: «Бедная невежественная дурочка», — и закрывает сумочку.

— Кстати! — внезапно восклицает она, угрожающе щурясь. — Кто-то из вас брал мой джемпер от Джозефа?

Следует кратчайшая пауза.

— Нет, — с невинным видом отвечаю я.

— Я даже не знаю, какой он, — пожимает плечами Лиззи.

У меня не хватает духу взглянуть на нее. Уверена, что вчера вечером видела на ней этот чертов джемпер.

Голубые глаза Джемаймы, проницательные, как радарные сканеры, обегают меня и Лиззи. Похоже, она нас насквозь видит.

— У меня очень тонкие руки, — предупреждает она, — и я не хочу, чтобы рукава растянулись. Только не воображайте, будто я не замечу, потому что я вижу все! Чао!

Едва за ней закрывается дверь, мы с Лиззи переглядываемся.

— Черт, — вздыхает Лиззи, — кажется, я оставила его на работе. А, ладно, заберу в понедельник.

Она пожимает плечами и возвращается к журналу.

Честно говоря, мы обе время от времени заимствуем одежду Джемаймы. Без спроса. Но нужно сказать в оправдание, у нее так много шмоток, что она этого часто вообще не замечает. К тому же, по словам Лиззи, одно из основных прав человека заключается в том, что соседи по квартире просто обязаны меняться одеждой. Она утверждает, что это одна из статей неписаной британской конституции.

— И кроме того, — добавляет Лиззи, — она у меня в долгу за то письмо в муниципальный совет насчет ее штрафов за незаконную парковку. Знаешь, она даже спасибо не сказала! — Лиззи отвлекается от статьи о Николь Кидман. — Так что ты делаешь вечером? Пойдем в кино?

— Не могу, — вздыхаю я. — Сегодня у мамы день рождения.

— Ах да, конечно, — сочувствует она. — Удачи. Надеюсь, все пройдет классно.

Лиззи — единственный человек на свете, кто имеет хоть какое-то представление о том, что меня ждет дома. Но даже она не знает всего.

4

Но, сидя в электричке, я решаю, что в этот раз все пройдет лучше. Вчера я смотрела ток-шоу Синди Блейн о воссоединении давно разлученных матерей и дочерей, и это было так трогательно, что я плакала навзрыд. В конце Синди прочла мораль насчет того, что многие относятся к родным как к чему-то само собой разумеющемуся, а ведь родители дали нам жизнь и нам следует ими дорожить. И меня вдруг начинает мучить совесть.

Итак, список моих благих намерений на сегодня.

Я не буду:

разрешать своей семье мотать мне нервы;

завидовать Керри или позволять Неву доводить меня;

смотреть на часы, гадая, когда можно будет благополучно уйти.

Я постараюсь:

оставаться безмятежной, любящей, доброй и помнить, что все мы священные звенья в вечном круге жизни.

(Это я тоже взяла у Синди Блейн.)

Раньше ма и па жили в Туикнеме,[15] где выросла и я. Но теперь перебрались из Лондона в деревушку в Гэмпшире.

Я приезжаю к ним в начале первого и застаю маму в кухне с моей кузиной Керри. Кузина и ее муж Нев тоже переехали в деревню, примерно в пяти минутах езды от ма и па, так что теперь они постоянно встречаются.

Когда вижу эту парочку, сердце знакомо сжимается. Обе орудуют у плиты и выглядят скорее как мать с дочерью, чем тетка с племянницей. У обеих мелированные волосы, хотя у Керри «перышек» больше. На обеих яркие топы, обтягивающие грудь, и обе смеются. Я замечаю полупустую бутылку белого вина на разделочном столе.

— С днем рождения, — говорю я, обнимая маму и украдкой глядя на сверток на кухонном столе. Меня охватывает знакомое с детства предвкушение праздника. Я принесла маме лучший в мире подарок! Просто не терпится вручить поскорее!

— О, привет! — бросает Керри, поворачиваясь и поправляя передник. Ее голубые глаза сильно подведены. На шее висит крестик с бриллиантами, которого я раньше не видела. Каждый раз при очередной встрече на ней новое украшение. — Приятно видеть тебя, Эмма. Последнее время ты редко приезжаешь. Правда, тетя Рейчел?

— Абсолютная, — кивает мама, обнимая меня.

— Взять твое пальто? — спрашивает Керри, когда я ставлю в холодильник принесенную с собой бутылку шампанского. — И как насчет выпивки?

Керри всегда говорит со мной в таком тоне. Словно я посторонняя. Гостья в своем доме.

Ну и ладно. Я не собираюсь комплексовать по этому поводу.

— Не волнуйся, — отвечаю я, стараясь сохранять спокойствие. — Я сама налью.

Открываю сервант, где всегда стояли бокалы, но мой взгляд упирается в банки с томатами.

— Они там, — сообщает Керри. — В другом углу кухни. Мы все переставили! Так удобнее!

— Ну да, верно. Спасибо. — Я беру протянутый бокал и делаю глоток.

— Вам помочь?

— Не стоит, пожалуй… — Керри критически оглядывает кухню. — Все почти готово. Представляешь, тетя, я спросила у Илейн: «Где ты взяла такие туфли?» И она ответила: «У „Маркса и Спенсера“!» Я просто поверить не могла!

— Кто такая Илейн? — спрашиваю я, стараясь вступить в разговор.

— Из гольф-клуба, — туманно отвечает Керри.

Мама никогда не играла в гольф, но после переезда в Гэмпшир они с Керри не вылезают из клуба. И теперь я ни о чем больше не слышу, кроме как о состязаниях, ужинах в гольф-клубе и бесконечных вечеринках с приятельницами из того же гольф-клуба.

Однажды и я туда отправилась — посмотреть, что это такое. Но оказалось, что там завели дурацкие правила насчет одежды, и какой-то пожилой дядечка едва не свалился с инфарктом, потому что я пришла в джинсах. В результате маме и Керри пришлось найти мне юбку и пару жутких туфель с шипами. А когда мы наконец попали на поле, я не смогла ударить по мячу. Поймите меня правильно: не просто неправильно била, нет, я действительно не смогла попасть по мячу. Так что все переглянулись и решили, что мне лучше подождать в помещении клуба.

— Прости, Эмма, я не могу достать… — Керри тянется из-за моего плеча к очередному блюду.

— Извини, — киваю я, отходя. — Ма, мне действительно нечего делать?

— Можешь покормить Сэмми, — отвечает мама, вручая мне банку с кормом для рыб, и озабоченно хмурится. — Знаешь, мне что-то не нравится Сэмми.

— Правда? — лепечу я с замирающим сердцем. — А… почему?

— Он на себя не похож! — Она близоруко щурится на Сэмми, выписывающего круги в аквариуме. — Как по-твоему, он нормально выглядит?

Я смотрю в направлении ее взгляда и задумчиво покачиваю головой, словно изучая черты Сэмми.

О Господи! В жизни не думала, что она заметит! Я из кожи вон лезла, чтобы найти точную копию Сэмми. Эта рыбка тоже оранжевая, с двумя плавниками, плавает, шевеля хвостом… В чем тут разница?

— Может, небольшая депрессия? — предполагаю я. — Ничего, пройдет.

Боже, пожалуйста, не позволь ей отнести новоявленного Сэмми к ветеринару или кому-то в этом роде. Я даже не проверила, того ли рыбка пола. И вообще имеют ли золотые рыбки пол?

— Что еще? — спрашиваю я, щедро насыпав в воду корма в надежде, что маме будет хуже видно.

— Да все под контролем, — добродушно улыбается Керри.

— Почему бы тебе не пойти поздороваться с папой? — предлагает мама, перебирая горошек. — Через минуту-другую сядем за стол.

Папа и Нев смотрят в столовой матч по крикету. Седеющая папина борода, как обычно, аккуратно подстрижена. Рядом стоит серебряная кружка с пивом. Комнату недавно обновляли, но на стене по-прежнему красуются спортивные награды Керри за плавание. Ма полирует их регулярно. Каждую неделю.

Плюс моя парочка розеток за бег на короткие дистанции. Думаю, ма проходится по ним метелкой.

— Привет, па, — говорю я, целуя его.

— Эмма! — Он с деланным удивлением всплескивает руками. — Неужели на этот раз удалось? Никаких отклонений от маршрута? Никаких визитов в исторические города?!

— Не сегодня, — усмехаюсь я.

Однажды, вскоре после того как родители переехали, я села не на ту электричку и очутилась в Солсбери. Теперь отец все время мне это припоминает.

— Привет, Нев.

Я чмокаю его в щеку, стараясь не задохнуться от резкого запаха туалетной воды. Он в легких брюках и белой водолазке. На запястье тяжелый золотой браслет. На пальце блестит обручальное кольцо с бриллиантом. Нев управляет семейной фирмой, поставляющей офисное оборудование по всей стране. Он и Керри встретились на какой-то конференции молодых руководителей. Кажется, разговор начался со взаимного восхищения «Ролексом».

— Привет, Эмма, — кивает Нев. — Видела мой новый мотор?

— Что? — удивляюсь я, но тут же вспоминаю блестящую новую машину во дворе. — О да. Шикарный!

— «Мерседес» пятой серии. — Он жадно тянет пиво. — Сорок две штуки по прайс-листу.

— Вот это да.

— Правда, я заплатил меньше, — сообщает Нев, с хитрым видом постукивая себя по носу. — Угадай, сколько.

— Э… сорок?

— Вторая попытка.

— Тридцать девять?

— Тридцать семь двести пятьдесят, — торжествующе объявляет Нев. — И бесплатный проигрыватель компакт-дисков. За вычетом налогов.

— Правда? Вот это да!

Признаться, я понятия не имею, что еще сказать, поэтому, примостившись на краю дивана, съедаю орешек.

— Вот на что ты должна нацелиться, Эмма, — вмешивается отец. — Как по-твоему, у тебя получится?

— Не знаю… папа, кстати, хорошо что вспомнила… у меня для тебя чек.

Я копаюсь в сумочке и достаю чек на триста фунтов.

— Молодец! — восклицает отец. — Это пойдет на банковский счет. — И глядя на меня, кладет чек в карман.

— Вот что значит ценить деньги! Вот что значит учиться стоять на своих ногах!

— Вы правы. Важный урок, — кивает Нев, не забывая прикладываться к кружке. — Кстати, Эмма, совсем забыл: в какой области ты делаешь карьеру на этой неделе?

Я впервые встретила Нева как раз после того, как ушла из агентства недвижимости, чтобы стать фотографом. Два с половиной года назад. И с тех пор при каждой встрече он повторяет ту же шутку. При каждой чертовой…

«О'кей, успокойся. Цени свою семью. Цени Нева».

— По-прежнему маркетинг, — весело смеюсь я. — Вот уже больше года.

— А, маркетинг. Прекрасно. Прекрасно!

Все смолкают. В комнате тихо, если не считать голоса комментатора. Внезапно отец и Нев хором охают, словно на поле произошла непоправимая трагедия. Впрочем, через минуту вздох повторяется.

— Ладно, — говорю я, — если вы так заняты…

Встаю с дивана и иду к двери. Мужчины даже не оглядываются.

В прихожей я поднимаю картонную коробку, которую привезла с собой. Выскальзываю в боковую калитку, стучусь во флигель и осторожно приоткрываю дверь:

— Дед?

Дед — отец мамы, он живет с нами с тех пор, как десять лет назад перенес операцию на сердце. В старом доме в Туикнеме у него была всего-навсего спальня, но тут места больше, теперь в его распоряжении целый флигель, сбоку от дома, с двумя комнатами и крохотной кухонькой. Дед сидит в любимом кожаном кресле, по радио передают классическую музыку, а на полу перед ним штук шесть картонных коробок, набитых всякой ерундой.

— Привет, дедушка, — говорю я.

— Эмма! — Он поднимает голову, и лицо его мгновенно светлеет. — Дорогая моя! Иди сюда!

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать его, и он крепко стискивает мою ладонь. Кожа на ощупь сухая и холодная, а волосы побелели еще больше с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Я принесла тебе «Пэнтер бар», — объявляю я, кивнув на коробку.

Дедушка просто помешался на энергетических плитках «Пэнтер», впрочем, как и все его друзья по боулинг-клубу, поэтому я бросаю на ветер бешеные деньги, покупая ему целую упаковку каждый раз, когда еду домой.

— Спасибо, любовь моя, — расплывается в улыбке дед. — Ты хорошая девочка, Эмма.

— Куда мне их поставить?

Мы беспомощно оглядываем захламленную комнату.

— Что, если там, за телевизором? — спрашивает наконец дед.

Я пробираюсь через завалы, плюхаю коробку на пол и возвращаюсь, стараясь не споткнуться.

— Послушай, Эмма, вчера я прочел крайне тревожную статью, — начинает дед, когда я сажусь прямо на очередную коробку. — Насчет безопасности в Лондоне.

Заявление сопровождается внимательным взглядом.

— Надеюсь, ты не ездишь по вечерам в общественном транспорте?!

— Э… почти нет, — неуверенно отвечаю я, скрещивая пальцы за спиной. — Только время от времени, когда нужно срочно…

— Ни в коем случае, дорогая! — взволнованно перебивает дед. — Там пишут о тинейджерах в черных масках, с выкидными ножами. Они буквально наводнили метро. Пьяные болваны, разбитые бутылки, стекла, которыми выкалывают прохожим глаза…

— Все не так уж плохо…

— Эмма, не стоит так рисковать, чтобы сэкономить на такси…

Я совершенно уверена, что, если спрошу деда, каков, по его мнению, средний тариф у лондонских таксистов, тот ответит: «Пять шиллингов».

— Честно-честно, дед, я очень осторожна, — уверяю я. — И часто беру такси.

Иногда. Примерно, раз в год.

— Лучше объясни, что это ты делаешь? — спрашиваю я, спеша сменить тему.

Дед тяжело вздыхает:

— На прошлой неделе твоя мать расчищала чердак. Вот я и разбираю, что нужно выбросить, а что оставить.

— Идея неплохая. — Я оглядываю кучи мусора на полу. — Это на выброс?

— Нет! Это я сохраню!

Для пущей верности он даже кладет ладонь на крышку.

— В таком случае где то, что нужно выбросить?

Молчание. Дед старательно избегает моего взгляда.

— Дед! Нельзя же утонуть в мусоре с головой! — восклицаю я, стараясь не засмеяться. — Ну к чему тебе старые газетные вырезки? А тут что? — Я выуживаю из-под груды вырезок старый йо-йо.[16] — Это тебе зачем?

— Йо-йо Джима, — вздыхает дед и тянется к игрушке. Взгляд его смягчается. — Милый старина Джим.

— Кто такой Джим? — недоумеваю я. В жизни не слышала ни о каком Джиме. — Твой друг?

— Мы встретились на ярмарке. Провели вместе день. Тогда мне было девять.

Дед рассеянно вертит в пальцах йо-йо.

— И там же подружились?

— Никогда его больше не видел. — Он рассеянно покачивает головой. — Но так и не позабыл.

Беда в том, что дед никогда и ничего не забывает.

— А как насчет этого? — продолжаю я, вытягивая пачку рождественских открыток.

— За все годы не выбросил ни одной, — объявляет дед, пристально меня оглядывая. — Когда дотянешь до моих лет и поймешь, что люди, которых ты знала и любила, начинают уходить навсегда, сама захочешь сохранить что-то на память. Даже самую мелочь.

— Понимаю, — растроганно шепчу я. Тянусь к ближайшей открытке, открываю и… — Дед! Да ведь это от фирмы Смита по ремонту электрооборудования. За шестьдесят пятый год!

— Фрэнк Смит был очень хорошим человеком, — заводит дед.

— Нет! — Я решительно швыряю открытку на пол. — Это все вон! И тебе ни к чему память о… — Я разворачиваю следующую. — …газовой компании. А двадцать старых экземпляров «Панча»? — Я безжалостно отбрасываю газеты. — Это еще что такое?

Снова сую руку в коробку и вытаскиваю конверт со снимками.

— Здесь те, кого ты действительно…

Тонкая игла входит мне в сердце, и я осекаюсь на полуслове.

В моей руке снимок, на котором мы с папой и мамой на скамейке в парке. На маме платье в цветочек, на папе — дурацкая соломенная шляпа, я сижу у него на коленях, с мороженым в руках. На вид мне лет девять… и все мы кажемся такими счастливыми.

Я молча вытягиваю второй снимок. Теперь папина шляпа перекочевала на мою голову, и мы умираем со смеху. Нас по-прежнему только трое.

Только трое. Значит, это еще до того, как в нашу жизнь вошла Керри.

Я как сейчас помню день ее приезда. Красный чемодан в прихожей, чужой голос, доносящийся с кухни, запах незнакомых духов в воздухе. Я вошла и увидела Керри с чашкой чаю в руке. Тогда на ней была школьная форма, но мне кузина все равно показалась взрослой. Уже тогда Керри могла похвастаться огромным бюстом, золотыми «гвоздиками» в ушах, и «перышками» в прическе. А за ужином мои родители позволили ей выпить стакан вина. Ма все твердила, что я должна быть чуткой и доброй с Керри, потому что ее мать умерла. Мы все должны быть чуткими и добрыми.

Поэтому кузина поселилась в моей комнате!

Я перебираю снимки, безуспешно пытаясь избавиться от застрявшего в горле кома. Я вспоминаю это место — парк с качелями и горками, где мы часто гуляли. Но Керри это показалось чересчур скучным, а мне отчаянно хотелось стать похожей на нее, поэтому я тоже заявила, что мне скучно. И больше мы там никогда не бывали.

Раздается стук в дверь.

Я, вздрогнув, оборачиваюсь. Перед нами появляется Керри с бокалом вина.

— Ленч готов!

— Спасибо. Мы уже идем, — киваю я.

— Ну что же ты, дедушка! — укоризненно грозит пальчиком Керри и указывает на злополучные коробки. — Так ничего и не разобрал?

— Не очень-то это легко! — слышу я собственный негодующий голос. — Слишком много воспоминаний. Их так просто не выкинешь.

— Что ж, если ты так считаешь… — Керри закатывает глаза. — По мне, так этому хламу место на помойке.

Я не могу быть чуткой и доброй с Керри. Просто не могу. Больше всего мне хочется запустить ей в физиономию тортом с кремом.

Мы уже несколько минут сидим за столом и почтительно внимаем Керри. Она же ораторствует безостановочно:

— Все дело в имидже. Все имеет значение — стиль одежды, общий вид, походка. Идя по улице, я излучаю атмосферу успеха, словно объявляя всему миру: перед вами деловая, преуспевающая женщина.

— Ну-ка продемонстрируй! — восхищенно просит мама.

Керри растягивает губы в притворно-скромной улыбке:

— Выглядит это примерно так. — Она отодвигает стул и вытирает губы салфеткой.

— Тебе следовало бы смотреть повнимательнее, Эмма, — советует ма. — Схватить основы.

Под пристальными взглядами собравшихся Керри обходит комнату. Подбородок вскинут, сиськи выпячены, она смотрит куда-то вдаль и при этом задом виляет. Выглядит Керри при этом неким гибридом устрицы и андроида из «Атаки клонов».

— Правда, сейчас я не на каблуках, — говорит она, останавливаясь.

— Когда Керри заходит в конференц-зал, уж поверьте, немало голов поворачивается, — гордо объявляет Нев и хватается за бокал с вином. — Люди прекращают работу и смотрят на нее.

Бьюсь об заклад, так оно и есть.

О Боже! Меня так и подмывает хихикнуть. Не смей. Не смей.

— Хочешь попробовать, Эмма? — спрашивает Керри. — Делай как я.

— Э… не стоит, пожалуй. Я… думаю, я уже усвоила… ритм… и вообще… — Неожиданно для себя я фыркаю, но успешно маскирую промах кашлем.

— Эмма, Керри пытается помочь, — наставительно говорит ма, — и ты должна быть ей благодарна. Ах, Керри, ты так добра к Эмме!

Это уж точно. Керри просто рвется мне помочь.

Именно поэтому, когда я окончательно отчаялась найти работу и попросила позволить мне набраться опыта в ее компании, она отказала. Я написала кузине длинное вежливое письмо, в котором признавала, что ставлю ее в неловкое положение, но готова схватиться за любой шанс, пусть даже пару-тройку дней побыть на побегушках.

А она ответила сухим отказом.

Меня еще никогда так не унижали!

Я была убита, поэтому никому ничего не рассказала. В том числе папе и маме.

— Тебе бы стоило прислушаться к советам Керри, — резко говорит па. — Если бы ты обратила на них хоть немного внимания, может, добилась бы в жизни большего!

— Да это всего лишь походка, — давится от смеха Нев. — Не какое-то чудотворное средство!

— Нев! — журит его ма, но без особого пыла.

— Эмма знает, что я шучу, верно, Эмма? — хихикает Нев, наполняя бокал.

— Разумеется, — выдавливаю я и вымучиваю веселую улыбку.

«Только погодите, вот меня повысят, и тогда… Тогда посмотрим, что вы все скажете!»

— Эмма! Земля — Эмме! — Керри шаловливо помахивает рукой у меня перед глазами. — Проснись, наркоша! Церемония вручения подарков!

— Ах да, — киваю я. — Сейчас схожу за своим.

Мама медленно разворачивает камеру от отца и сумочку от деда. Меня трясет от волнения. Я так надеюсь, что ей понравится подарок!

— Вид достаточно скромный, — бормочу я, протягивая розовый конверт. — Но когда откроешь, сама поймешь…

— Что это? — удивляется явно заинтригованная ма. Разрывает конверт, разворачивает открытку с цветочками и восклицает:

— О, Эмма!

— Что там? — интересуется па.

— День на курорте! — восторгается мама. — Целый день в свое удовольствие!

— До чего же оригинально! — оживляется дед, гладя мою руку. — Ты всегда умела выбрать подарок!

— Спасибо, детка. Ты такая заботливая.

Мама перегибается через стол, чтобы поцеловать меня, и где-то внутри разливается приятное тепло. Мысль пришла мне в голову несколько месяцев назад. Курорт действительно хороший. С бесплатным лечением и прочим.

— Там подают шампанское к ленчу, — гордо объявляю я. — И шлепанцы можно оставить себе.

— Чудесно! — восклицает мама. — Скорее бы! Эмма, милая, что за прелестный подарок!

— О Господи, — сокрушается Керри с нервным смешком, помахивая большим кремовым конвертом. — Боюсь, меня перещеголяли. Ничего страшного. Я просто поменяю на что-нибудь получше.

Я резко вскидываю голову. Что-то в ее голосе меня настораживает. Все это неспроста. Я точно знаю: все это неспроста.

— Ты это о чем? — удивляется ма.

— Ах, не важно, — щебечет Керри. — Я… я обязательно… найду что-то еще. Не стоит волноваться.

Она открывает сумочку и сует туда конверт.

— Керри, дорогая, — уговаривает ма, — немедленно перестань. Не будь глупенькой. Что там такое?

— Ничего особенного. Выходит, нас с Эммой осенила одна и та же идея. — Она с извиняющимся видом вручает маме конверт. — Невероятно!

Я напряглась в ожидании удара.

Нет.

Нет. Она не сделала того, о чем я думаю. Не сделала. Не могла.

Ма в полной тишине распечатывает конверт.

— Иисусе! — восклицает она, вынимая брошюру с золотым тиснением. — Что это? Курорт Меридиен?

Что-то падает прямо ей в руки. Ма на секунду закрывает глаза.

— Билеты до Парижа?! Керри!

Значит, все-таки сделала. Испортила мне праздник. Теперь мой подарок ничего не стоит.

— Вам обоим, — добавляет Керри с некоторым самодовольством. — Тебе и дяде Брайану.

— Керри! Ты сущее золото! — потрясенно констатирует отец.

— Говорят, там совсем неплохо, — продолжает Керри с довольной улыбочкой. — Пятизвездный отель, у шеф-повара три звезды Мишлена…[17]

— Просто глазам не верю, — не унимается ма, возбужденно листая брошюру. — Взгляните только на бассейн! А сад!!!

Моя открытка с цветочками лежит, забытая, среди оберточной бумаги.

И мне вдруг хочется заплакать. Она знала. Знала.

— Керри, ты знала! — выпаливаю я, не в силах сдержаться. — Я говорила тебе, что собираюсь отправить ма на курорт. Говорила! Несколько месяцев назад! В саду.

— Разве? — небрежно спрашивает Керри. — Не помню.

— Помнишь! Конечно, помнишь!

— Эмма! — одергивает меня мама. — Это просто ошибка. Верно, Керри?

— Ну естественно, — уверяет Керри с невинным видом. — Эмма, я тебя расстроила. Могу только извиниться…

— Нет необходимости извиняться, дорогая, — говорит ма. — Всякое бывает. И оба подарка просто чудесные. Оба. — Она снова поднимает мою открытку. — И кроме того, девочки мои, вы лучшие подруги! Не хотелось бы, чтобы вы ссорились, особенно в мой день рождения.

Она улыбается мне, и я пытаюсь ответить улыбкой, но в душе чувствую себя вновь десятилетней. Керри всегда умела подставить меня. С момента своего появления у нас. И что бы она ни вытворяла, все неизменно принимали ее сторону. Еще бы — бедная сиротка! Ведь у нее умерла мама! Мы все должны заботиться о ней. Поэтому у меня не было ни малейшего шанса взять верх. Ни малейшего.

Пытаясь овладеть собой, я тянусь к бокалу и делаю огромный глоток. И обнаруживаю, что украдкой поглядываю на часы. Можно убраться отсюда в четыре, если соврать, что электрички часто опаздывают, а я боюсь ехать вечером. Так что осталось продержаться всего полтора часа. Возможно, мы будем смотреть телевизор или еще что-нибудь подвернется.

— Пенни за твои мысли, Эмма, — шепчет дед, нежно гладя мою руку, и я виновато опускаю голову.

— Да ладно, — отвечаю я, растягивая губы в подобии улыбки. — Я вообще ни о чем не думала.

5

Впрочем, все это не важно, потому что меня ждет повышение. И тогда Нев прекратит отпускать идиотские шуточки насчет моей карьеры, а я смогу отдать долг папе. Вот это будет сцена! Фантастика! Уж тогда я всем покажу!

Я просыпаюсь в понедельник утром, настроенная абсолютно позитивно, одеваюсь в обычный рабочий костюм, иначе говоря, в джинсы и миленький топик, тот самый, что из «Френч коннекшн».

Ну, не совсем оттуда. Честно говоря, я купила его в «Оксфаме». Но на ярлычке стоит «Френч коннекшн». Пока не рассчиталась с папой, не имею права быть слишком разборчивой, так что не все ли равно, в какие магазины хожу? Словом, новый топ от «Френч коннекшн» стоит около пятидесяти квидов,[18] а этот — всего семь пятьдесят. И он практически новый!

Я весело бегу по ступенькам метро. Солнышко сияет, и я полна оптимизма. Вообразите, меня повышают! И я объявляю всем! Мама спросит: «Как дела?» — а я отвечу: «Ну… собственно говоря…»

Нет, стоит подождать, пока я приеду домой и с небрежным видом вручу родителям свою новую визитку.

А может, подкачу прямо на машине компании!

Я просто дрожу от волнения.

Вообще-то я не уверена, есть ли машины у других руководителей… но кто знает? А вдруг директор введет новые правила? Или скажет: «Эмма, мы специально выбрали вас…»

— Эмма!

Я оглядываюсь и вижу Кэти, свою подружку из отдела кадров, которая, слегка задыхаясь, спешит за мной. Кудрявые рыжие волосы в беспорядке, в руке туфля.

— Ради всего святого, что случилось? — спрашиваю я, когда она меня догоняет.

— Дурацкая туфля, — с досадой объясняет Кэти. — Только вчера ее починила, а каблук отлетел, — Она машет каблуком у меня под носом. — Заплатила шесть квидов за этот каблук! Господи, это не день, а сплошные несчастья! Молочник забыл оставить молоко, а уик-энд был просто кошмарным…

— А мне казалось, что ты проводишь его с Чарлзом, — удивляюсь я. — Разве не так?

Чарли — последнее увлечение Кэти. Они встречаются уже несколько недель, и он вроде как пригласил ее в свой, загородный дом, который ремонтирует по уик-эндам.

— Настоящий ужас! Не успели мы приехать, как он заявил, что пойдет играть в гольф.

Я, как преданная подруга, мгновенно стараюсь отыскать в намерениях Чарлза положительный мотив.

— И что тут такого? По крайней мере он ведет себя непринужденно в твоем присутствии. И это уже плюс.

— Может быть… — все еще сомневается Кэти. — Но потом он спросил, как насчет того, чтобы немного помочь, пока его не будет. Я сказала «конечно-конечно», и представляешь, он вручает мне кисть, три банки краски и говорит, что, если потороплюсь, как раз успею покрасить гостиную.

— Что?!

— Вернулся только в шесть и нахально заявил, что я выкрасила стены кое-как! — жалобно восклицает Кэти. — Но это неправда! Я только немного смазала в одном месте, и то потому, что дурацкая лестница слишком коротка.

— Кэти, ты хочешь сказать, что действительно выкрасила комнату? — поражаюсь я.

— Ну… да, — признается она, поднимая на меня огромные голубые глаза. — Нужно же помочь… только теперь я вдруг подумала… что, если он просто меня использует?

Я чуть дара речи не лишилась. Просто ушам не верю!

— Кэти, конечно, он тебя использует! — заверила я ее наконец. — Ему нужен бесплатный мастер-отделочник. Брось ты его! Немедленно! Сейчас!

Кэти отвечает не сразу, и я немного нервничаю. Лицо ее ничего не выражает, но я отчетливо вижу, что она вся бурлит. Немного похоже на тот эпизод, когда в «Челюстях» гигантская акула исчезает под вспенившейся водой и вы понимаете, что в любой момент…

— О Боже, ты права! — взрывается она внезапно. — Как ты права! Он использует меня! Мне следовало понять это, когда он спрашивал, умею ли я управляться с сантехникой и чинить крышу!

— И когда он это спрашивал? — допытываюсь я.

— На первом же свидании! Я думала, он… ну, понимаешь… просто ищет тему для разговора.

— Кэти, это не твоя вина. — Я стискиваю ее руку. — Откуда тебе было знать?!

— Что со мной такое? — в отчаянии спрашивает она, останавливаясь посреди тротуара. — Почему ко мне вечно липнет всякое дерьмо?!

— Неправда!

— Правда! Вспомни-ка мужчин, с которыми я встречалась! — Она начинает загибать пальцы. — Дэниел занял у меня денег и смылся в Мехико. Гэри послал меня, как только я нашла ему работу. Дэвид изменял. Не находишь, что это уже диагноз?

— Я… Ну… — беспомощно протягиваю я, — возможно…

— Наверное, мне следует сдаться, — мрачно вздыхает Кэти. — Я никогда не найду никого приличного.

— Нет, — мгновенно заверяю я. — Не смей опускать руки. Кэти, я точно знаю, что твоя жизнь изменится к лучшему! Ты встретишь прекрасного, доброго, чудесного человека…

— Но где? — вздыхает она.

— Не знаю… — Я привычно скрещиваю пальцы за спиной. — Но уверена, что так обязательно будет. У меня предчувствие.

— Правда? — тихо радуется Кэти. — Честное слово?

— Честное-пречестное.

Я лихорадочно соображаю, что бы еще сказать.

— Послушай, у меня идея! Почему бы тебе не попробовать пообедать где-нибудь в другом месте? Совершенно другом! А вдруг ты там с кем-нибудь познакомишься?

— Ты так считаешь? — нерешительно спрашивает Кэти. — О'кей. Попытаюсь.

Она снова вздыхает, и мы пускаемся в путь.

— Единственное, что случилось хорошего в этот уик-энд, — добавляет она, когда мы добираемся до угла, — я довязала мой новый топ. Крючком! Ну, что ты думаешь?

Она гордо снимает жакет, поворачивается, и я молча глазею на нее, не зная, что сказать.

Не то чтобы я не любила вязаные вещи…

Ладно. Дело в том, что я действительно не люблю вязаные вещи.

Особенно розовые ажурные топы с круглым вырезом. Черт возьми, да у нее весь лифчик наружу!

— По…поразительно, — выдыхаю я. — Фантастика!

— Правда здорово? — довольно улыбается она. — И я так быстро управилась! Теперь возьмусь за такую же юбку.

— Потрясающе. Просто шик.

— О, какое там! Но мне нравится.

Кэти скромно улыбается и снова надевает жакет.

— Ну а как у тебя? — вспоминает она, когда мы переходим улицу. — Хорошо провела уик-энд? Еще бы! Держу пари, Коннор был необычайно романтичен! Держу пари, повел тебя ужинать, или что-то в этом роде.

— Честно говоря, он просил меня перебраться к нему. — признаюсь я.

— В самом деле? — Кэти с едва уловимой завистью смотрит на меня. — Господи, Эмма, вы идеальная пара! Глядя на вас, я готова поверить, что и у меня все будет хорошо. У тебя все так легко получилось!

Я ощущаю легкий укол удовольствия. Мы с Коннором идеальная пара. Образцы для подражания.

— Все не так уж легко, — застенчиво улыбаюсь я. — То есть мы, бывает, спорим, как все остальные.

— Удивительно! Я никогда не видела, чтобы вы спорили.

— Ну что ты! Все бывает.

Я лихорадочно роюсь в памяти, пытаясь сообразить, когда мы с Коннором в последний раз ссорились. Нет, мы, конечно, ругались. Сотни раз. Как все парочки. Что вполне естественно.

Брось, это глупо. Мы должны…

Да. В тот раз, у реки, когда я считала, что большие белые птицы — это гуси, а Коннор утверждал, что лебеди. Точно. Значит, все вполне нормально. Я это знала.

Мы подходим к зданию «Пэнтер», и, поднимаясь по ступенькам из светлого камня, с гранитными пантерами, летящими в прыжке, я начинаю дергаться. Пол потребует полного отчета о совещании с «Глен ойл».

И что я скажу?

Придется быть предельно честной и откровенной. Но при этом всей правды не говорить…

— Эй, посмотри!

Голос Кэти возвращает меня к реальности. Через стеклянный фасад видно, что в вестибюле царит суматоха. Странно. Что происходит?

Господи, неужели пожар или что-то в этом роде?

Мы с Кэти проталкиваемся через тяжелые вращающиеся стеклянные двери и с недоумением переглядываемся. Настоящий хаос. Люди носятся туда и обратно, кто-то натирает медные перила, уборщица моет искусственные растения, а Сирил, старший офис-менеджер, заталкивает людей в лифты.

— Не могли бы вы разойтись по кабинетам? Не нужно толпиться в вестибюле! Вам давно следует сидеть за своими столами. Здесь не на что смотреть! Прошу вас, поднимайтесь к себе!

— Что тут творится? — шепотом спрашиваю я у охранника Дейва, как обычно, стоящего у стены с чашкой чаю. Он шумно отхлебывает и широко улыбается.

— Приезжает Джек Харпер.

— Что? — восклицаем мы с Кэти в один голос. — Сегодня? Вы это серьезно?

В мире «Пэнтер корпорейшн» это приравнивается к визиту самого папы римского в какую-нибудь епархию. Или Санта-Клауса под Новый год. Джек Харпер — один из отцов-основателей «Пэнтер корпорейшн». Он изобрел «Пэнтер-колу». Я знаю это, потому что напечатала миллион рекламных объявлений, где говорилось о том, как «в 1987 молодые энергичные деловые партнеры Джек Харпер и Питер Ледлер купили дышавшую на ладан компанию „Зут“ по производству прохладительных напитков, переименовали „Зута-колу“ в „Пэнтер-колу“ и придумали слоган „Не останавливайся!“», войдя тем самым в историю маркетинга.

Неудивительно, что Сирил на ушах стоит.

— Минут через пять, — объявляет Дейв, сверяясь с часами. — Хотите — верьте, хотите — нет.

— Но… как это? — не понимает Кейт. — Ни с того ни с сего…

Глаза Дейва лукаво искрятся. Он, похоже, все утро сообщал эту новость всем и каждому и теперь пребывает в восторге от себя самого.

— Наверное, хочет сам проверить, как идут дела в королевстве.

— А я думала, он уже отошел от дел, — острит Джейн из бухгалтерии. Она подбежала к нам, не успев снять пальто, и жадно прислушивается. — Мне говорили, что, когда умер Пит Ледлер, он так страдал, что решил жить затворником и удалился на ранчо или куда-то там еще.

— Это было три года назад, — напоминает Кейт. — Может, сейчас, ему уже лучше.

— Скорее всего хочет нас перепродать, — мрачно предрекает Джейн.

— С чего бы это?

— Кто знает, как дело обернется.

— А я считаю, — начинает Дейв, и все мы дружно вытягиваем шеи, — он желает удостовериться, что все растения чисто вымыты. — Он кивком показывает на Сирила, и мы нагло хихикаем.

— Поосторожнее! — рявкает Сирил. — Не повредите стебли! А вы? Что вы там делаете?

— Уже идем, — заверяет Кейт, и мы плетемся к лестнице, которой я обычно пользуюсь, чтобы не тратить время на тренажеры. Помогает и то, что отдел маркетинга на первом этаже. Мы как раз добираемся до площадки, когда Джейн визжит:

— Смотрите! О Господи! Это он!

К зданию мягко подкатывает лимузин и останавливается у стеклянных дверей.

Интересно, что такого особенного в некоторых машинах? Почему они выглядят такими сверкающими и безупречными, словно сделаны из совершенно иного металла, чем обычные автомобили?

Двери лифта на другом конце вестибюля раздвигаются как по волшебству, и оттуда появляется наш директор Грэм Хиллингтон в сопровождении директора-распорядителя и еще шестерых, в безупречных темных костюмах.

— Довольно, — шипит Сирил на несчастных уборщиц. — Убирайтесь! Оставьте все это!

Мы трое затаились и исподтишка, как дети, подглядываем за происходящим. Дверца лимузина открывается, и оттуда выходит высокий светловолосый мужчина в синем пальто, темных очках и с ну о-о-очень дорогим портфелем в руке.

Вот это да! Он выглядит как миллион долларов!

Грэм Хиллингтон и его спутники уже на крыльце. Они выстроились в ряд на ступенях. По очереди пожимают ему руку и провожают в вестибюль, где уже ждет Сирил.

— Добро пожаловать в «Пэнтер корпорейшн», Соединенное Королевство, — важно провозглашает он. — Надеюсь, путешествие было приятным?

— Не слишком плохим, спасибо, — отвечает блондин с американским акцентом.

— Как видите, у нас тут обычный рабочий день…

— Эй, смотрите, — шепчет Кэти, — Кенни застрял за дверями.

И вправду, на крыльце нерешительно мнется Кенни Дейви, один из дизайнеров, не зная, заходить или нет. И дернул же его черт напялить сегодня джинсы и бейсбольные ботинки!

Кенни делает шаг к дверям, отступает, снова подходит поближе и неуверенно заглядывает в вестибюль.

— Заходите, Кенни, — приглашает Сирил, свирепо улыбаясь. — Это один из наших дизайнеров, Кенни Дейви. Вам следовало быть на месте десять минут назад. Впрочем, не важно.

Он подталкивает ошарашенного Кенни к лифтам, поднимает голову и раздраженным жестом прогоняет нас.

— Пойдемте, — говорит Кэти, — а то хуже будет.

И мы, стараясь не смеяться, бежим к себе.

Атмосфера в отделе маркетинга немного напоминает ту, что воцарялась в моей спальне перед очередной вечеринкой, в классе этак шестом. Все причесываются, душатся, перетаскивают со стола на стол кипы бумаг и азартно сплетничают. Проходя мимо офиса Нила Грегга, занимающегося рекламой, я вижу, как он старательно выстраивает на столе свои награды за эффективность методов маркетинга, а его референт Фиона протирает рамки фотографий, на которых он пожимает руку знаменитостям.

Я едва успеваю повесить пальто, как Пол, начальник нашего отдела, оттаскивает меня в сторону.

— Какого хрена ты натворила в «Глен ойл»? Сегодня я получил очень странное электронное сообщение от Дуга Гамильтона. Ты вылила на него газировку?

От ужаса я застываю на месте. Дуг Гамильтон донес Полу? Он же обещал!

— Все было не так, — поспешно заверяю я. — Просто пыталась показать все преимущества «Пэнтер прайм» и… и вроде как пролила его.

Пол вскидывает брови, и вид у него при этом совсем не дружелюбный.

— Ладно. Видно, я слишком многого от тебя хотел.

— Вовсе нет, — возражаю я. — То есть все было бы прекрасно, но… Честное слово, если вы дадите мне еще шанс, я сделаю все как надо. Обещаю.

— Посмотрим. — Он сверяется с часами. — Займись делом. На твоем столе настоящая помойка.

— О'кей. Э… в котором часу моя аттестация?

— Эмма, на случай, если ты не слышала: сегодня приезжает Джек Харпер, — саркастически сообщает Пол. — Но, конечно, если считаешь, что твоя аттестация важнее, чем тот парень, который основал компанию…

— Я не хотела… я только…

— Иди и наведи порядок на столе, — устало роняет Пол. — И если прольешь долбаный «Прайм» на Харпера, ты уволена.

Я спешу к столу, едва не сбивая с ног взъерошенного Сирила.

— Внимание! — объявляет он, хлопнув в ладоши. — Внимание все! Это неформальный визит, только и всего. Мистер Харпер придет, возможно, поговорит кое с кем, посмотрит, что вы делаете. Поэтому прошу вас, ведите себя как обычно, но при этом будьте на высоте. Чьи это бумаги? — неожиданно рявкает он, тыча пальцем в аккуратную стопку пробных оттисков в углу, рядом со столом Фергюса Грейди.

— Это… эскизы для новой рекламной кампании «Пэнтер гам», — бормочет Фергюс, парень талантливый, но ужасно застенчивый. — У меня места на столе не хватает.

— Прекрасно, но не могут же они оставаться здесь. — Сирил подхватывает стопку и сует Фергюсу. — Спрячьте их. Немедленно. Так вот, если он задаст вопрос, постарайтесь быть вежливыми и естественными. И я требую, чтобы, когда он появится, все работали. Выполняйте обычные задания, как будто ничего не происходит.

Он рассеянно осматривается.

— Кто-то может сидеть на телефоне, кто-то печатать на компьютере, а двое… или трое — даже устроить производственное совещание. Помните: этот отдел — сердце компании. «Пэнтер корпорейшн» славится блестящим маркетингом.

Сирил замолкает, и все мы молча пялимся на него.

— Давайте! — Он снова хлопает в ладоши. — Нечего стоять! Вы! — Показывает на меня. — Ну же! Шевелитесь!

О Господи! У меня на столе просто свинарник!

Открываю ящик стола, сметаю туда бумаги и в легкой панике начинаю наводить порядок в подставке для ручек и карандашей. За соседним столом Артемис Харрисон подкрашивает губы.

— Встреча с ним поистине вдохновляет! — сообщает она, любуясь своим отражением в зеркальце. — Знаешь, куча народу считает, что он лично изменил традиционные представления о практике маркетинга. — Ее взгляд падает на меня. — Новый топ, Эмма? Откуда?

— «Френч коннекшн», — отвечаю я после небольшой паузы.

— Я была там в субботу, — бросает она, с подозрением всматриваясь в мой топ. — Но такого фасона не видела.

— Возможно, все уже распродано.

Я отворачиваюсь и делаю вид, что роюсь в верхнем ящике.

— Как к нему обращаться? — волнуется Кэролайн. — «Джек» или «мистер Харпер»?

— Пять минут наедине с ним, — лихорадочно бормочет в телефонную трубку Ник, один из руководителей службы. — Все, что мне нужно. Пять минут, чтобы изложить идею насчет сайтов. Иисусе, если он согласится…

Господи, общее волнение просто заразительно!

Чувствуя новый прилив адреналина, я непроизвольно тянусь к расческе и проверяю, не стерся ли блеск с губ. Понимаете, никогда не знаешь, как дело обернется. Может, Харпер каким-то образом увидит во мне скрытые возможности? Выделит из толпы?

— О'кей, ребята, — говорит Пол, врываясь в отдел. — Он на нашем этаже. Сначала зайдет к руководству…

— Займитесь повседневными обязанностями! — шипит Сирил. — Немедленно!

Вот черт! Что такое «повседневные обязанности»?

Я поднимаю трубку и нажимаю кнопку голосовой почты. Могу же я прослушать сообщения!

Оглядываюсь и вижу, что остальные делают то же самое.

Но не можем же мы все говорить по телефону! До чего же глупо!

Я включаю компьютер и жду, пока он нагреется.

Пока я наблюдаю, как экран меняет цвет, Артемис громко говорит:

— Думаю, суть концепции — в живости. Энергии, я бы сказала, — уточняет она, то и дело поглядывая на дверь. — Ты понимаешь, о чем я?

— Ну… да, — запинается Ник. — Видишь ли, в современной маркетинговой среде необходимо… гм… добиваться сплава стратегии и прогрессивного видения…

Боже, что-то мой компьютер едва тянет сегодня! Вот-вот появится Джек Харпер, а я, как идиотка, смотрю на пустой экран.

Придумала! Я знаю, что буду делать! Стану Той, Кто Идет За Кофе.

Что может быть естественнее этого?

— Пожалуй, принесу кофе, — смущенно бормочу я, поднимаясь.

— И на мою долю тоже, если не возражаешь, — просит Артемис, на секунду отвлекаясь от разговора. — Так или иначе, на курсах делового администрирования…

Кофейный автомат стоит у входа в отдел, в специальной маленькой нише. Дожидаясь, пока ядовитая жидкость наполнит мою чашку, я поднимаю глаза и вижу, как Грэм Хиллингтон выходит из административного отдела в сопровождении двух подчиненных. Дерьмо! Он идет!

Ладно. Сохраняй хладнокровие. Смотри, как льется бурая струйка. Держись естественно, спокойно…

А вот и он, со своими блондинистыми волосами, дорогим на вид костюмом и черными очками. К моему удивлению, он отступает в сторону, давая дорогу… кому?

Надо же, никто на него не смотрит. Все внимание отдано другому типу. Парню в джинсах и черном свитере с высоким воротом, только что вышедшему в коридор.

Я зачарованно смотрю, как он поворачивается. И, увидев его лицо, чувствую мощный удар, словно в грудь только что врезался мяч для боулинга.

О Господи!

Это он.

Те же темные глаза. Те же морщинки вокруг них. Щетина исчезла. Но это определенно он.

Незнакомец из самолета.

Что он здесь делает?

И почему все так лебезят перед ним? Он что-то говорит, а они ловят каждое слово.

Он снова поворачивается, и я инстинктивно прячусь за угол, пытаясь взять себя в руки.

Что он здесь делает?

Неужели…

Этого быть не может!

Этого просто быть не может.

Едва передвигая ноги, я возвращаюсь к себе, стараясь не уронить чашки.

— Эй, — говорю я Артемис чуть громче, чем требуют обстоятельства, — ты знаешь, как выглядит Джек Харпер?

— Нет, — пожимает она плечами, беря чашку. — Спасибо.

— Брюнет, — сообщает кто-то.

— Брюнет? — Я с трудом глотаю кофе. — Не блондин?

— Он идет сюда, — шипит Кэролайн. — Идет!

Я падаю в кресло и пью кофе, обжигаясь, не чувствуя вкуса.

— …наш глава службы маркетинга и продвижения товаров Пол Флетчер, — доносятся до меня слова Грэма.

— Рад познакомиться, Пол, — звучит знакомый голос с американским акцентом.

Это он. Честное слово, он.

О 'кей, не сходи с ума. Может, он тебя и не запомнил. Подумаешь, один короткий полет. Он скорее всего полжизни проводит в воздухе.

— Внимание! — Пол ведет его в центр офиса. — Я счастлив представить нашего отца-основателя, человека, оказавшего огромное воздействие на целое поколение специалистов по маркетингу, — Джека Харпера!

Взрыв аплодисментов, и Джек Харпер, улыбаясь, качает головой:

— Пожалуйста, никакой суеты. Занимайтесь своими обычными делами.

Он начинает обходить офис, время от времени останавливаясь, чтобы поговорить с кем-то. Пол идет рядом, представляя сотрудников, а за ними бесшумно следует блондин.

— Он уже здесь, — шепчет Артемис, и все сидящие в нашем углу цепенеют.

Мое сердце готово выскочить из груди. Я вжимаюсь в спинку кресла, стараясь спрятаться за компьютер. Может, он меня не узнает. Может, не вспомнит. Может, не…

Ужас. Он смотрит на меня. В глазах мелькает удивление, брови ползут вверх.

Узнал.

«Пожалуйста, только не подходи, — молюсь я мысленно. — Пожалуйста…»

— Кто это? — спрашивает он у Пола.

— Эмма Корриган, одна из стажеров нашего отдела.

Он направляется к нам. Артемис захлопнула рот. Все уставились на меня. Я багровею от смущения.

— Здравствуйте, — вежливо приветствует он.

— Здравствуйте, — выдавливаю я, — мистер Харпер.

Ладно. Он узнал меня. Но вряд ли запомнил все, что я наболтала. Бессвязные реплики невменяемой особы в соседнем кресле. Кому это вообще надо? Может, он даже не слушал меня.

— И чем вы занимаетесь?

— Я… э… помогаю сотрудникам… внедрять… новые методы… сбыта… — сбивчиво сообщаю я.

— На прошлой неделе мы посылали Эмму в Глазго, — вмешивается Пол, одарив меня фальшивой улыбкой. — Мы стараемся как можно активнее вводить младший персонал в круг дела.

— Весьма мудро, — кивает Харпер. Взгляд его скользит по моему столу и зажигается явным интересом, когда наталкивается на пластиковую чашку. Харпер поднимает голову, и наши глаза встречаются.

— Как кофе? — любезно спрашивает он. — Вкусный?

И в моей голове словно прокручивается запись собственной идиотской трескотни: «Кофе на работе — самая что ни на есть омерзительная бурда, которую в рот не возьмешь, чистая отрава…»

— Очень! — не моргнув глазом вру я. — Просто великолепный.

— Рад это слышать, — с улыбкой отвечает он, и я чувствую, что снова краснею.

Он помнит. Черт! Он помнит!

— А это Артемис Харрисон, — говорит Пол. — Одна из лучших молодых специалистов по маркетингу.

— Артемис, — задумчиво повторяет Джек, подходя к ее рабочей станции. — Какой у вас красивый стол, Артемис. Новый?

«…новый письменный стол привезли вчера, а она вот так взяла и внаглую заняла его…»

Он помнит все. До последнего слова.

О Боже. Что же, мать твою, я еще наговорила?

Я сижу, боясь пошевелиться, пока Артемис выпендривается перед Харпером. Несмотря на то что я изображаю благонравную, примерную служащую, думаю совсем не о работе. Клубок моих мыслей лихорадочно отматывается назад. Неужели я выложила все?

Именно.

Именно все!

Всю подноготную.

Какие трусики ношу, какое мороженое люблю, как потеряла девственность и…

Кровь стынет в жилах.

Я припоминаю то, что не должна была говорить ни в коем случае.

Не только ему.

Вообще кому бы то ни было.

«… мне не следовало так поступать, но уж очень хотелось получить работу…»

Я призналась ему, что завысила в своей биографии оценку по математике!

Ну все. Я труп.

Он меня уволит.

И напишет в характеристике, что я лживая мошенница, и никто больше не даст мне работы, и кончится тем, что я попаду в документальный фильм о людях самых непрестижных профессий в Англии, и все увидят меня на экране — в роли… скотницы, например. Буду вычищать коровье дерьмо и фальшиво улыбаться: «Поверьте, это не так уж плохо…»

Ладно. Только не паниковать. Должен же быть какой-то выход. Я извинюсь. Да. Именно. Скажу, что это была ошибка, о которой я глубоко сожалею, и что не собиралась вводить компанию в заблуждение…

Нет. Лучше сказать так: «Собственно говоря, я и получила А! Ха-ха, какая я дурочка, все забыла!»

А потом купить набор для чистописания, подделать аттестат — и дело в шляпе. Он американец. Что взять с американца? Все равно ничего не поймет.

Нет. Он докопается. О Боже, Боже.

О'кей, может, я принимаю слишком близко к сердцу всю эту историю? Давай разложим все по полочкам. Джек Харпер — о-о-огромная шишка. Взгляните только на него! Куча лимузинов, лакеев, гигантская компания, ежегодно приносящая миллионы. Нужны ему вшивые отметки какого-то жалкого стажера. Нет, честно!

И тут нервы меня подводят.

Я вдруг начинаю громко смеяться, и Артемис как-то странно на меня смотрит.

— Я только хотел сказать, что очень рад познакомиться с вами, — говорит Джек Харпер, оглядывая притихший офис. — И представить вам своего помощника Свена Петерсена. — Он показывает на блондинистого парня. — Я пробуду здесь несколько дней, так что надеюсь кое-кого узнать получше. Как вам известно, Пит Ледлер, основавший вместе со мной корпорацию, был англичанином. Это одна из причин, почему Великобритания всегда играла такую важную роль в моей жизни.

По комнате пролетает сочувственный шепоток. Он поднимает руку, кивает и идет к двери. Свита тянется за ним.

Молчание длится ровно до того момента, когда дверь за ними захлопывается. И тут же вскипает бурное обсуждение.

Я слабею от облегчения. Слава Богу. Слава Богу!

Нет, правда, какая я все-таки идиотка! Вбить себе в голову, пусть на секунду, что Джек Харпер запомнит мою болтовню. Да еще и переживать из-за этого! Можно подумать, он отвлечется от действительно важных дел, чтобы беспокоиться о том, сфальсифицировала какая-то ничтожная дурочка свое резюме или нет.

— Эмма!

Я поднимаю глаза и вижу перед собой Пола.

— Джек Харпер хочет тебя видеть, — коротко говорит он.

— Что? — Моя улыбка меркнет. — Меня?

— Комната для совещаний, через пять минут.

— Он сказал зачем?

— Нет.

Пол отходит, а я невидяще смотрю на экран и борюсь с тошнотой.

Мне дурно.

Значит, я с самого начала была права.

Прощай, работа.

Я потеряю работу из-за какого-то дурацкого признания во время какого-то дурацкого полета!

Ну зачем мне понадобилось лезть в этот бизнес-класс? Зачем понадобилось разевать свой кретинский рот? Я просто глупое, глупое трепло!

— Зачем это ты понадобилась Джеку Харперу? — с оскорбленным видом допытывается Артемис.

— Не представляю.

— А еще кого-нибудь он вызывает?

— Не знаю, — рассеянно бросаю я и, чтобы избежать дальнейших расспросов, принимаюсь наугад тыкать пальцами в клавиатуру, перебирая в уме варианты развития событии.

Я не могу потерять эту работу. Позорно провалить еще одну карьеру.

Он не может уволить меня. Просто не может.

Это несправедливо. Я не знала, кто он. Конечно, если бы он честно, с самого начала сказал, кто он на самом деле я бы никогда не упомянула о резюме. И… вообще ни о чем.

Тем более что я никогда и не подделывала свои дипломы или степени, верно?

И не имею уголовного прошлого и судимостей. Я хороший работник. В самом деле, стараюсь как могу и не так уж часто сачкую. Засиживалась в офисе, когда шла рекламная кампания спортивной одежды, организовала рождественскую лотерею…

Я печатаю быстрее и быстрее, и от волнения заливаюсь краской.

— Эмма! — Пол многозначительно смотрит на часы. — Пора.

Я вздыхаю и встаю.

Не позволю меня уволить! Просто не дам!

Я направляюсь к двери, иду по коридору к совещательной комнате, стучу и толкаю дверь.

Джек Харпер сидит за столом для переговоров и что-то царапает в блокноте. Я подхожу ближе. Он поднимает глаза. Лицо у него такое мрачное, что у меня внутри все переворачивается.

Но я должна защищаться. Мне необходима эта работа.

— Привет, — произносит он. — Не могли бы вы закрыть дверь? — Он терпеливо дожидается, пока я выполню просьбу, прежде чем объявить: — Эмма, нам нужно кое о чем потолковать.

— Прекрасно вас понимаю, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — но хотела бы высказаться первой, если позволите.

Джек Харпер на какой-то миг теряется, но тут же насмешливо вскидывает брови:

— Разумеется. Валяйте.

Я смело шагаю к столу, делаю глубокий вдох и смотрю Харперу прямо в глаза:

— Мистер Харпер, я знаю, зачем вы меня сюда пригласили. Да, я была не права. Глупый просчет, о котором я глубоко сожалею. Прошу простить меня. Этого больше не повторится. Но в оправдание… — Мой голос звенит от переполняющих меня эмоций. — В оправдание могу сказать, что тогда я понятия не имела, кто вы. И мне не кажется, что я должна быть наказана за невольную, хоть и глупую ошибку.

Следует пауза.

— Думаете, я собираюсь вас наказывать? — хмурясь, спрашивает наконец Джек Харпер.

Какая жестокость! Как он может быть таким бесчеловечным?!

— Да. Вы должны понять, что я никогда не упомянула бы о деталях своей биографии, если бы знала, кто вы! Это… это все равно что ловушка для мух! И если бы все это происходило в суде, судья не признал бы это доказательством! Вам бы даже не позволили…

— Ваша биография? — Со лба Харпера исчезает морщинка. — А! Отличная оценка в вашем резюме! — Он пронзает меня осуждающим взглядом. — Должен заметить, это фальсификация.

Слышать это невыносимо. Лицо горит все сильнее.

— Знаете, многие сочли бы это мошенничеством, — добивает меня Джек Харпер, разваливаясь в кресле.

— Вероятно. И я сознаю, что поступила нехорошо. Мне следовало… Но на мою работу это не влияет и вообще ничего не значит.

— Вы так считаете? — Он задумчиво покачивает головой. — Не знаю. Изменить оценку с С на А… Ничего себе прыжок! А если нам понадобятся математические вычисления?

— Я знаю математику! — выпаливаю я. — Задайте любой вопрос. Ну давайте, не стесняйтесь.

Вот так.

Его губы как-то странно подрагивают.

— Восемью девять?

Я смотрю на него: сердце трепыхается, в голове пусто. Восемью девять. О'кей. Девятью один — девять. Девятью два…

Нет. Лучше так: восемью десять — восемьдесят. Минус восемь… это…

— Семьдесят два! — кричу я и сжимаюсь, когда замечаю легкую улыбку. — Семьдесят два, — повторяю я уже спокойнее.

— Прекрасно. — Он вежливо показывает на стул. — Итак, вы закончили свою речь или хотите добавить что-то еще?

Я смущенно тру щеку.

— Вы… вы не уволите меня?

— Нет, — терпеливо отвечает Джек Харпер. — Не собираюсь. Теперь мы можем поговорить?

И тут в мою несчастную голову закрадывается ужасное подозрение.

— Вы… — Я откашливаюсь. — Вы хотели меня видеть из-за резюме?

— Нет, — мягко говорит он. — Не из-за резюме.

Я готова умереть.

Умереть прямо здесь и сейчас.

— Ясно.

Приглаживаю волосы, пытаясь собраться с мыслями. Надо взять себя в руки. Выглядеть сдержанной и деловитой.

— Ясно. Так что же вы…

— Хочу просить вас о небольшом одолжении.

— Ясно! — Я мгновенно оживляюсь. — Все, что угодно. Но… что именно?

— По некоторым причинам, — медленно начинает Джек Харпер. — я предпочел бы, чтобы никто не знал о моей поездке в Шотландию на прошлой неделе.

Наши глаза встречаются.

— Мне очень хотелось бы сохранить нашу встречу в секрете.

— Конечно, — киваю я, немного помолчав. — Разумеется. Я буду молчать.

— Вы никому не говорили?

— Нет. Никому. Даже своему… словом, ни одному человеку. Никому.

— Прекрасно. И большое спасибо. Я ценю вашу сдержанность. — Он улыбается и встает. — Рад был снова встретиться с вами, Эмма. Уверен, мы еще не раз увидимся.

— Это все? — ошеломленно спрашиваю я.

— Все. Если вы ничего больше не желаете обсудить.

— Нет! — Я поспешно вскакиваю, больно ударясь щиколоткой о ножку стола.

Ну а что я себе вообразила? Что он попросит меня возглавить новый перспективный международный проект?

Джек Харпер вежливо открывает мне дверь. Уже у выхода я оборачиваюсь:

— Погодите…

— В чем дело?

— Что мне ответить, если спросят, зачем вы меня вызывали?

— Почему бы не сказать, что мы обсуждали проблемы логистики? — предлагает он и закрывает дверь.

6

До конца дня в офисе царила праздничная атмосфера. Одна я сижу на месте, не в силах поверить в случившееся. И даже вечером, по пути домой, мое сердце по-прежнему колотится — слишком необычный оказался день.

И как все несправедливо!

Он чужой, незнакомый человек. И должен был таким оставаться. Весь смысл разговоров с незнакомцами заключается в том, что они растворяются в воздухе и никогда больше не возвращаются. Не появляются в вашем офисе. Не спрашивают, сколько будет восемью девять. Не оказываются вашим мегабоссом и работодателем.

Что ж, могу сказать: пусть это будет мне уроком. Недаром родители всегда твердили: не разговаривай с незнакомыми людьми, не разговаривай с незнакомыми людьми. И были правы. Больше я слова не скажу незнакомцу. Ни за что.

Сегодня мы с Коннором договорились встретиться у него в квартире, и, переступив порог, я чувствую, как становлюсь легкой словно воздушный шарик. Какое счастье оказаться подальше от офиса! От бесконечных разговоров о Джеке Харпере. И Коннор уже готовит ужин. Просто рай!

Из кухни распространяются восхитительные запахи трав и чеснока, а на столе уже ждет бокал с вином.

— Привет! — восклицаю я, целуя Коннора.

— Привет, дорогая, — кивает он, не отходя от плиты.

Черт! Я совсем забыла сказать «дорогой»! Как же мне это запомнить?

Идея! Запишу на руке!

— Взгляни. Я скачал это из Интернета, — объявляет Коннор, широко улыбаясь и показывая на папку.

Я открываю ее и вижу зернистый черно-белый снимок комнаты с диваном и каким-то растением в горшке.

— Квартирные объявления… — растерянно констатирую я. — Здорово! Быстро ты справился! А я еще даже не предупредила хозяйку о переезде!

— Нужно же когда-нибудь начинать, — резонно возражает Коннор. — Смотри. Здесь балкон. А вот квартира с действующим камином.

— Отпад!

Я сажусь на ближайший стул и разглядываю нечеткий снимок, пытаясь представить себя в этой квартире вместе с Коннором. Здесь мы будем проводить все вечера. Только вдвоем. И так неделя за неделей. А может, месяц за месяцем…

Интересно, о чем мы будем разговаривать?

Ну… о том же, что и всегда.

Может, поиграем в «Монополию». На случай, если вдруг станет скучно.

Я переворачиваю листок и в восхищении замираю.

В очередной квартире деревянные полы и ставни! Я всегда хотела деревянные полы и ставни. И взгляните только на эту шикарную кухню с гранитными столешницами…

Просто фантастика! Скорее бы!

Я на радостях опрокидываю бокал и начинаю устраиваться поудобнее, и тут Коннор вдруг объявляет:

— Совсем забыл! Правда, занятно, что Джек Харпер вздумал наконец показаться?

О Боже! Пожалуйста. Больше никаких разговоров о чертовом Джеке Харпере!

— Ты видела его? — интересуется Коннор, подходя с мисочкой арахиса. — Я слышал, он заходил в ваш отдел.

— М-да, видела.

— Днем он заглянул и к нам, но я в это время был на совещании, — с сожалением вздыхает Коннор. — Какой он?

— Какой? Не знаю. Темные волосы. Американец. А как прошло совещание?

Коннор напрочь игнорирует мою попытку сменить тему.

— Да, вот это событие, — говорит он возбужденно. Лицо его сияет. — Джек Харпер…

— Наверное… — Я пожимаю плечами. — Так или иначе…

— Эмма! Неужели тебе все равно? — изумляется Коннор. — Мы говорим об основателе компании! О человеке, разработавшем концепцию «Пэнтер-колы». Взявшем неизвестный брэнд, сменившем упаковку и сумевшем продать напиток всему миру! Он превратил погибающую компанию в гигантскую процветающую корпорацию! И теперь нам выпала возможность увидеть его! Разве ты не находишь это захватывающим?!

— Да, — киваю я наконец. — Ты совершенно прав. Именно захватывающе.

— Для каждого из нас это может стать величайшей возможностью, какая бывает раз в жизни. Поучиться у самого гения! Знаешь, он так и не написал книгу. Джек Харпер не делился своими мыслями ни с кем, кроме Пита Ледлера.

Он лезет в холодильник за банкой «Пэнтер-колы» и дергает за колечко. Коннор, должно быть, самый большой в мире патриот своей компании. Как-то мы поехали на пикник, и я купила пепси. Ему чуть плохо не стало.

— Знаешь, что бы мне хотелось больше всего? — вздыхает он, оторвавшись от банки. — Поговорить с ним один на один. — Коннор смотрит на меня сияющими глазами. — Один на один с Джеком Харпером! Представляешь, какой фантастический взлет карьеры?

Да уж. Беседа с Харпером совершенно точно забросила меня на самый верх служебной лестницы.

— Наверное… — нерешительно бормочу я.

— Ну еще бы! Получить шанс послушать его! Услышать, что он хочет сказать! Пойми, парень сидел взаперти три года! Какие идеи он генерировал все это время? Должно быть, накопил столько открытий и напридумывал столько теорий насчет маркетинга и бизнеса вообще… о том, как нужно работать… о самой жизни…

Восторженный голос Коннора, как соль, въедается в растертую кожу моего самолюбия. До чего же бездарно я разыграла роскошную карту! Сидела в самолете рядом с великим Джеком Харпером, созидательным гением, источником деловой и маркетинговой мудрости, не говоря уж о великих тайнах самой жизни.

И что же я сделала? Задавала исполненные смысла вопросы? Занимала его умной беседой? Познавала новое?

Нет. Несла вздор насчет того, какое белье предпочитаю.

Блестящий карьерный ход, Эмма. Один из лучших!

На следующий день Коннор опять спешит на очередное совещание, но перед самым уходом выуживает откуда-то старую журнальную статью о Джеке Харпере.

— Прочти, — советует он, пережевывая тост. — Тут вся информация о нем.

Не хочу я никакой информации!

Меня так и подмывает высказать все, что думаю о Харпере, но Коннор уже исчезает за дверью.

Я хочу оставить статью дома, но до работы ехать довольно далеко, а у меня нечего почитать. Поэтому беру статью с собой и неохотно разворачиваю в метро. Что ж, довольно интересная история о том, как Джек Харпер и Пит Ледлер подружились и решили заняться бизнесом. Джек был скромным гением, а Пит — общительным плейбоем-экстравертом. Они одновременно стали миллионерами и были друг другу роднее братьев, пока Пит не погиб в автокатастрофе. Джек был безутешен, удалился от мира и сказал, что бросает все.

Читая все это, я снова чувствую себя дурочкой. Мне следовало бы узнать Джека Харпера. Конечно, Ледлера я сразу узнала бы. Во-первых, он похож… походил на Роберта Редфорда. А во-вторых, все газеты сообщали о его гибели. Теперь я живо это вспоминаю, хотя в то время не имела никакого отношения к «Пэнтер корпорейшн». Он разбился на «мерседесе», и все говорили: «Совсем как принцесса Диана».

Я так увлеклась, что едва не проехала свою станцию, приходится в последний момент пробиваться к дверям под осуждающими взглядами всех пассажиров, явно считающими меня последней идиоткой, неспособной запомнить название станции. И едва двери закрываются, я соображаю, что оставила статью на сиденье.

Ну да ладно. Я вроде как успела усвоить основную идею.

Утро выдалось солнечное, и я направляюсь к безалкогольному бару, куда частенько заглядываю перед работой. У меня вошло в привычку каждый день опрокидывать стаканчик мангового сока, потому что это полезно.

И еще я туда заглядываю потому, что за стойкой работает очень симпатичный новозеландец Эйдан. (Честно говоря, я была немного влюблена в него еще до того, как начала встречаться с Коннором.) В свободное от работы время он посещает курсы, где изучают вопросы питания спортсменов, и вечно рассуждает о необходимых для жизни минералах, микроэлементах и нормальном процентном содержании карбонатов в крови.

— Привет! — говорит он, увидев меня. — Ну, как кикбоксинг?

— О, — я слегка краснею, — лучше не бывает.

— Попробовала новые приемы, о которых я тебе рассказывал?

— Да! И мне действительно помогло!

— Я так и думал, — кивает он с довольным видом и наливает мне сок.

Ладно. Значит, дело обстоит так: я не хожу на кикбоксинг. Попробовала раз, в нашем местном центре досуга, и, честно говоря, была шокирована! Не думала, что это такое варварство! Но Эйдан ужасно воодушевился и все расписывал, как здорово это изменит мою жизнь, в результате я не смогла заставить себя признаться, что сдалась после первого же занятия. Все мои отговорки казались такими неубедительными. Так что я… вроде как соврала. Впрочем, вряд ли это так уж важно. Он никогда не узнает. Да и видимся мы только здесь, в баре.

— Один сок манго, — объявляет Эйдан.

— И шоколадное пирожное с орехами. Для… сослуживицы.

Эйдан щипцами кладет пирожное в пакет.

— Знаешь, этой твоей сослуживице не мешает подумать об уровне сахара в крови, — озабоченно хмурится он. — Это уже… четвертое пирожное на неделе?

— Четвертое, — вздыхаю я. — Обязательно ей передам. Спасибо, Эйдан.

— Без проблем, — отмахивается Эйдан. — И помни: один-два — разворот.

— Один-два — разворот, — повторяю я жизнерадостно. — Обязательно запомню.

Стоит мне войти в офис, как из своего кабинета появляется Пол, прищелкивает пальцами и, показав на меня, сурово провозглашает:

— Аттестация.

Сердце мгновенно катится в пятки, и последний кусочек пирожного попадает не в то горло. Я кашляю, не в силах дышать.

О Боже! Вот и расплата. Я не готова.

Вдруг вспоминаю Керри и ее походочку преуспевающей женщины. Да-да, Керри — глупая корова, но у нее собственное туристическое агентство, приносящее миллионы фунтов в год. Должно быть, что-то она делает правильно. А вдруг мне тоже стоит попробовать? Я слегка выпячиваю бюст, вскидываю голову и пересекаю офис с натянутой настороженной улыбочкой.

— У тебя что, критические дни? — бесцеремонно осведомляется Пол, когда я подхожу ближе.

— Нет, — потрясенно выдыхаю я.

— А выглядишь очень странно. Садись.

Он закрывает дверь, садится за стол и берет форму, озаглавленную «Результаты аттестации персонала».

— Прости, что не смог поговорить с тобой вчера. Сама видела, что тут творилось из-за приезда Джека Харпера.

— Ничего страшного.

Я пытаюсь улыбнуться, но во рту мгновенно пересыхает. Неужели я способна так нервничать? Хуже, чем на школьном экзамене!

— О'кей. Значит… Эмма Корриган. — Пол смотрит в форму и начинает ставить галочки в квадратиках.

— В общем, ничего плохого сказать не могу. Обычно не опаздывает… понимает поставленные задачи… достаточно компетентна… хорошо ладит с коллегами, и так далее и тому подобное… бла-бла-бла… Имеются проблемы? — спрашивает он, подняв голову.

— Э… нет.

— Не являешься объектом расовых предрассудков?

— Нет.

— Прекрасно. — Он ставит очередную галочку. — Ну, вот и все. Молодец. Можешь идти. И пришли сюда Ника.

Что? Или он забыл?

— А… а как насчет повышения? — Я стараюсь не выказать чрезмерного волнения, хоть и заикаюсь.

— Повышения? — удивляется Пол. — Какого повышения?

— Специалист по маркетингу.

— О чем это ты, черт возьми?

— Там было сказано. В объявлении… насчет вакансии. — Я вытягиваю из кармана потертый клочок бумаги. — «Через год возможно повышение». Вот здесь.

Я кладу перед Полом объявление. Он с недоумением хмурится.

— Эмма, возможно, но не обязательно. Ты еще не готова. Сначала нужно показать себя.

— Но я стараюсь как могу. Если бы вы только дали мне шанс…

— У тебя был шанс с «Глен ойл».

Пол высоко поднимает брови, и я чувствую, что он поражен моим нахальством.

— Повторяю: ты еще не готова к более ответственной работе. Через год посмотрим.

Год?!

— Хорошо? А теперь беги.

В мыслях у меня полный разброд. Но я должна принять поражение хладнокровно и с достоинством. Сказать что-то вроде «я уважаю ваше решение, Пол», пожать ему руку и удалиться. Именно так следует поступить.

Беда в том, что я, кажется, не могу подняться со стула.

Проходит несколько минут.

Пол озадаченно смотрит на меня:

— Иди, Эмма.

Я не в силах шевельнуться. Если я сейчас уйду, все будет кончено.

— Эмма?

— Пожалуйста, повысьте меня в должности! — с отчаянием выпаливаю я. — Мне необходимо повышение, я должна доказать родным, что чего-то стою. Я буду из кожи вон лезть, обещаю вам. Буду сидеть тут в выходные и… и носить модные костюмы…

— Что?!

Пол уставился на меня с таким видом, словно я превратилась в золотую рыбку.

— Вам даже не придется мне больше платить! Я буду выполнять ту же работу, что и раньше. За свой счет закажу визитные карточки! У вас никаких расходов не будет! Вы даже не заметите, что повысили меня… — Я замолкаю, тяжело дыша.

— Думаю, рано или поздно ты поймешь, что это не аргумент для повышения, — саркастически замечает Пол. — Боюсь, что вынужден отказать. Особенно после твоей тирады.

— Но…

— Могу дать тебе совет: если хочешь подняться выше, следует самой создавать себе шансы. Искать новые возможности. А теперь, без шуток — не можешь отвалить отсюда и позвать Ника?

Уходя, я успеваю заметить, как он поднимает глаза к небу и что-то чиркает на форме.

Зашибись. Вероятно, ставит диагноз «душевнобольная психопатка, нуждается в срочной медицинской помощи».

Еле передвигая ноги, я возвращаюсь к себе. Никого не хочется видеть. Но меня перехватывает Артемис.

— Кстати, Эмма, — щебечет она, хитро поглядывая на меня, — только что звонила твоя кузина Керри.

— Неужели? — удивляюсь я. Керри никогда не звонит мне на работу. Собственно говоря, и домой тоже.

— Просила что-нибудь передать?

— Да. Хотела знать, известно ли уже что-нибудь о твоем повышении.

Значит, теперь разнесут по всему офису. Ненавижу Керри.

— Вот как? — бросаю я скучающе, словно ничего из ряда вон выходящего не услышала. — Спасибо.

— Разве тебя повышают, Эмма? Вот не знала! — пронзительно визжит она, и я ловлю несколько заинтересованных взглядов. Сидящие рядом оборачиваются в нашу сторону. — Значит, теперь и ты будешь считаться специалистом по маркетингу?

— Нет, — бормочу я, багровея от стыда. — Не буду.

— Вот как?! — восклицает Артемис с притворным недоумением. — Так почему же она…

— Заткнись, Артемис, — обрывает Кэролайн.

Я отвечаю благодарным взглядом и падаю в кресло.

Еще год. Целый год оставаться вшивым стажером. И все считают, что от меня никакого толку. Еще год выплачивать долг папе, терпеть насмешки Керри и Нева и чувствовать себя полной бездарью.

Я включаю компьютер и нехотя печатаю пару слов. Но внезапно чувствую, что выжата как лимон.

— Пойду за кофе, — вяло говорю я. — Кто-нибудь хочет кофе?

— Кофе нет, — отвечает Артемис, с любопытством поглядывая на меня. — Разве не видела?

— Что?

— Кофейный автомат убрали, — поясняет Ник. — Пока ты была у Пола.

— Убрали? — поражаюсь я. — Но почему?

— Не знаю, — бросает он, направляясь к офису Пола. — Взяли и увезли.

— У нас будет новый! — сообщает Кэролайн, проходя мимо с охапкой эскизов. — Так сказали внизу. Самый современный. С настоящим кофе. Вроде бы сам Джек Харпер распорядился.

Я, оцепенев, смотрю ей вслед.

Джек Харпер заказал новый кофейный автомат?!

— Эмма! — нетерпеливо теребит меня Артемис. — Ты что, не слышишь? Найди брошюру, которую мы делали для рекламной компании «Теско» два года назад! Прости, мамочка, — тут же говорит она в трубку, — нужно было отдать распоряжения моему стажеру.

Ее стажер! Господи, я просто на стенку лезу, когда она вот так высказывается!

Но сейчас я слишком ошеломлена, чтобы обращать на это внимание.

«Все это не имеет ко мне никакого отношения», — повторяю я мысленно, роясь в шкафу с каталогами. И глупо думать, будто Харпер прислушался ко мне. Он скорее всего давно собирался поставить новый автомат. Он скорее всего…

Навьюченная грудой папок, я встаю и едва не роняю их на пол.

Он здесь.

Стоит прямо передо мной.

— Еще раз здравствуйте. — Его глаза искрятся смехом. — Как поживаете?

— Э… хорошо… спасибо… — Я с трудом сглатываю. — Только что услышала о кофейном автомате. Э… еще раз спасибо.

— Не за что.

— А теперь внимание! — восклицает вошедший следом Пол. — Мистер Харпер решил сегодняшнее утро провести в нашем отделе.

— Просто Джек, пожалуйста, — улыбается Харпер.

— Итак, Джек проведет сегодняшнее утро у нас. Посмотрит, что вы делаете, насколько слаженно работает вся команда.

Глаза Пола останавливаются на мне.

— А, Эмма! Ну, как дела? Все в порядке? — спрашивает он с заискивающей улыбкой.

— Да, спасибо, Пол, — киваю я. — Лучше не бывает.

— Прекрасно! Когда у сотрудников все в порядке, и дела идут лучше. Пока вы не приступили к работе… — Он смущенно откашливается. — Позвольте напомнить, что наш корпоративный День семьи празднуется через неделю, в субботу. Прекрасный шанс расслабиться, познакомиться, подружиться семьями и немного повеселиться!

Кажется, все одновременно теряют дар речи. До этого момента Пол неизменно именовал праздник корпоративным дерьмово-гребаным днем. И твердил, что скорее позволит оторвать себе яйца, чем приведет туда кого-то из родных.

— А теперь за работу. Джек, позвольте предложить вам стул.

— Прошу не обращать на меня внимания, — вежливо говорит Харпер, устраиваясь в углу. — Ведите себя как обычно.

Как обычно. Ну да. Еще бы.

Это означало бы плюхнуться в кресло, сбросить туфли, проверить электронную почту, смазать руки кремом, съесть парочку «Смартиз»,[19] прочесть гороскопы в «Вилледж», сначала свой, потом Коннора, несколько раз написать на блокноте витиеватым почерком «Эмма Корриган, директор-распорядитель», украсить цветочной гирляндой, послать электронное письмо Коннору, несколько минут подождать ответа, глотнуть минералки и, наконец, приняться за поиски брошюры «Теско» для Артемис.

Да, сомнительно, что я могу все это провернуть прямо сейчас.

Усаживаюсь за стол, мучительно стараясь придумать какое-нибудь дело. Создать себе шанс. Найти новые возможности. По крайней мере так сказал Пол.

А что это, если не возможность?

Сам Джек Харпер сидит здесь, наблюдая за моей работой. Великий Джек Харпер. Босс и глава корпорации. Неужели я не смогу произвести на него впечатление?

О'кей, пусть начало было не самым блестящим. Но, может, самое время исправить ошибку? Если бы я могла как-нибудь показать, что на самом деле умна, способна и энергична…

Просматривая папки с рекламными материалами, я вдруг понимаю, что держу голову немного выше обычного, словно на уроках по сценическому мастерству. Украдкой оглядываю офис и вижу, что все сидят так же неестественно прямо. До появления Харпера Артемис болтала по телефону с матерью, зато теперь напялила очки в роговой оправе и деловито стучит по клавиатуре, иногда останавливаясь, чтобы улыбнуться, глядя на экран с гордым видом, что должно означать: «Ну и гений же я!»

Ник читал спортивный раздел в «Телеграф», а сейчас, сосредоточенно хмурясь, изучает какие-то разрисованные графиками документы.

— Эмма, — говорит Артемис приторно-сладким голоском, — ты нашла брошюру, о которой я спрашивала? Не то чтобы это так уж срочно…

— Нашла, — отвечаю я, отъезжаю от стола, встаю и иду к ней, стараясь держаться как можно более естественно. Но Господи, это все равно что попасть на телевидение или что-то в этом роде. Улыбка приклеена к лицу, ноги не сгибаются, и в душе крепнет холодящее кровь убеждение, что я неожиданно могу заорать «Мотор!» или что-то в этом роде.

— Вот, возьми. — Я осторожно кладу брошюру на стол.

— Дай тебе Бог здоровья! — неожиданно выпаливает Артемис. Глаза ее сверкают, и я понимаю, что она тоже играет.

Дальше начинаются совсем уж чудеса. Она кладет свою руку на мою и дарит мне теплейшую улыбку.

— Просто не знаю, Эмма, что бы мы делали без тебя!

— Всегда рада помочь, — отвечаю я в тон. — В любое время.

Черт, думаю я, возвращаясь. Следовало бы ответить как-то поумнее. Например: «Взаимодействие — залог успеха любого проекта».

О'кей, не важно. У меня еще есть время произвести впечатление на Харпера.

Я с небрежным видом поворачиваюсь к компьютеру, открываю документ и начинаю печатать, стараясь побыстрее нажимать на клавиши, расправив плечи и не забывая об осанке. В офисе никогда еще не было так тихо. Все барабанят по клавишам, никто не болтает. Совсем как на экзамене. Нога ужасно зудит, но я не осмеливаюсь ее почесать.

Интересно, как выдерживают люди, снимающиеся в учебных документальных фильмах? Я совершенно вымоталась, хотя прошло не больше пяти минут.

— Все почему-то молчат, — озадаченно замечает Джек Харпер. — У вас всегда так?

— Ну…

Мы нерешительно переглядываемся.

— Пожалуйста, не смущайтесь. И не обращайте на меня внимания. Ведите себя как обычно. Вы ведь наверняка обсуждаете какие-то проблемы. — Он дружески улыбается. — Когда я работал в офисе, мы говорили обо всем на свете. Политика, книги… кстати, что вы сейчас читаете?

— Собственно, я читаю новую биографию Мао Цзэдуна, — тут же отвечает Артемис. — Весьма занимательно.

— А я как раз на середине книги по истории Европы четырнадцатого века, — вторит ей Ник.

— Перечитываю Пруста, — сообщает Кэролайн, скромно пожимая плечами. — В оригинале.

— Вот как… — кивает Джек Харпер с непроницаемым видом. — А… Эмма, кажется? Что читаете вы?

— Э… в общем… — тяну я время.

Не могу же я так взять и сказать: «Интимная жизнь знаменитых людей»!

Хотя, по правде сказать, ужасно интересно.

Быстрее. Думай. Вспомни хоть одну серьезную книгу.

— Ты, кажется, читала «Большие ожидания»? — произносит Артемис. — Для своего литературного клуба.

— Да, — с облегчением выдыхаю я. — Так оно и…

И тут же осекаюсь, встретив взгляд Харпера.

Черт.

В голове назойливо прокручивается мой бессмысленный треп в самолете.

«…поэтому пробежала глазами аннотацию и соврала, что дочитала…»

— «Большие ожидания»… — задумчиво повторяет Джек Харпер. — И что вы думаете об этой книге, Эмма?

Ушам своим не верю. И он еще спрашивает у меня?

Я на несколько секунд теряю дар речи.

— Ну… — откашливаюсь я наконец. — Думаю… это… чрезвычайно…

— Чудесная книга, — убежденно заявляет Артемис, — особенно когда поймешь ее скрытый смысл… основную идею… заложенный в ней символизм…

Заткнись ты, глупая выпендрежница! О Боже! Что сказать?

— Я думаю… это поистине резонансно, — брякаю я наконец.

— Это как? — недоумевает Ник.

— То есть… — Я снова откашливаюсь. — Резонансы.

Следует ошеломленное молчание.

— Резонансы… Резонансные? — переспрашивает Артемис.

— Да! — бросаю я вызывающе. — Именно. И вообще. У меня куча работы.

Я многозначительно закатываю глаза, отворачиваюсь и принимаюсь лихорадочно тарабанить по клавишам.

О'кей. Да, литературная дискуссия прошла не так чтобы очень. Но мне просто не повезло. Бывает. Главное — позитивный настрой. Еще есть время все исправить. Впечатлить его…

— Просто не знаю, что с ним творится! — жеманно жалуется Артемис. — Вроде бы поливаю каждый день…

Она трогает свой паучник и умоляюще смотрит на Харпера.

— Вы разбираетесь в комнатных цветах, Джек?

— Боюсь, ничуть, — отвечает Джек и невозмутимо обращается ко мне. — Как по-вашему, Эмма, что с ним может быть такое?

«…когда Артемис доводит меня до белого каления…»

— По… понятия не имею, — бормочу я, не оглядываясь, чтобы Харпер не заметил мою пылающую физиономию.

— Никто не видел мою кружку с «Кубком мира»?[20] — хмуро осведомляется вошедший Пол. — Что-то нигде ее не видно.

«…На прошлой неделе я разбила кружку босса и спрятала осколки в сумочку…»

Вот дерьмо.

Ну и пусть. Плевать. Подумаешь — разбила какую-то несчастную кружку. Это не имеет никакого значения. Продолжаю печатать.

— Эй, Джек, — начинает Ник этаким компанейским, типа «мы-парни-всегда-заодно» голосом, — на случай, если вдруг подумали, что нам и повеселиться некогда, взгляните на это!

Он кивает в сторону фото огромной задницы в стрингах. Этот снимок висит на доске объявлений с самого Рождества.

— Мы до сих пор не угадали, кто это…

«…перепила на последней рождественской вечеринке…»

Вот теперь я хочу умереть. Кто-нибудь, пожалуйста, убейте меня!

— Привет, Эмма! — раздается голос Кэти.

Поднимаю глаза и вижу, как она, розовая от волнения, влетает в офис, но, увидев Джека Харпера, застывает.

— Ничего страшного. Я просто муха на стенке, — добродушно поясняет он. — Не стесняйтесь, здесь все свои.

— П-привет, Кэти, — запинаюсь я. — Что случилось?

Услышав ее имя, Джек Харпер настораживается и впивается в меня взглядом.

И этот взгляд мне очень не нравится.

Что я наговорила ему о Кэти? Что?!

Лента воспоминаний бешено отматывается назад.

Что я сказала? Что я…

И тут меня как током бьет. О Боже.

«…Знаете, мы даже разработали свой секретный код, так что когда она приходит и спрашивает: „Не можем мы просмотреть кое-какие цифры, Эмма?“ — на самом деле это означает: „Не удрать ли нам в „Старбакс“?“»

Я выдала наш тайный код.

Я отчаянно смотрю в напряженное личико Кэти, пытаясь каким-то образом предупредить ее. Но она, разумеется, ничего не воспринимает.

— Я только… хм…

Она деловито откашливается и смущенно косится в сторону Джека Харпера.

— Не могли бы мы просмотреть кое-какие цифры, Эмма?

Блин!

Краска бросается мне в лицо. По спине бегут мурашки.

— Знаешь, — отвечаю я неестественно-жизнерадостным тоном, — вряд ли это сегодня возможно.

Кэти удивленно таращится на меня.

— Но мне… мне действительно нужно просмотреть кое-какие цифры, — твердит она, взволнованно кивая.

— У меня много работы, — говорю я с вымученной улыбкой, подавая ей знаки заткнуться.

— Но это недолго. Минут пятнадцать.

— Сейчас совсем нет времени.

— Эмма, это очень важные данные. Мне действительно… нужно проверить…

— Эмма!

Я подскакиваю как ужаленная.

— Эмма, — Джек Харпер подается вперед с заговорщическим видом, — может, вам действительно следовало бы помочь Кэти с цифрами?

Несколько долгих секунд я смотрю на него. Язык не слушается. В ушах грохочет кровь.

— Конечно, — соглашаюсь я после бесконечной паузы. — О'кей. Сейчас.

7

И вот мы шагаем по улице, и, хотя я все еще не отошла от пережитого ужаса, меня так и подмывает разразиться истерическим смехом. Весь отдел из кожи вон лезет, выставляясь перед Джеком Харпером, а я перед его носом внаглую ухожу пить капуччино.

— Прости, что помешала, — весело щебечет Кэти, толкая дверь кафе «Старбакс», — тем более что у вас там Джек Харпер и все такое. Честное слово, мне в голову не пришло, что он может там сидеть. Но ты не волнуйся, он ни о чем не догадался. Я была о-очень осторожна.

— О, не волнуйся, — уныло бормочу я. — Ему ни за что не понять, хоть миллион лет пройдет.

— Ты в порядке, Эмма? — вдруг спрашивает Кэти, с любопытством поглядывая на меня.

— В полном! — с надрывным оптимизмом заверяю я. — Лучше не бывает! Итак… что за экстренность?

— Я просто должна была рассказать! Два капуччино, пожалуйста! — Кэти взволнованно улыбается. — Ты просто не поверишь!

— Да что с тобой?

— У меня свиданье! Я познакомилась с парнем!

— Нет! Не может быть! Вот это скорость!

— Представляешь, это произошло вчера, ну в точности как ты сказала. Я решила последовать твоему совету и отправилась на ленч в другое место, тихое, но очень милое. За мной в очереди стоял симпатичный мужчина, и мы… мы как-то разговорились. Потом сели за один столик и поболтали… а когда я уходила, он вдруг спросил, не хочу ли я как-нибудь выпить с ним в баре.

Она, сияя, берет чашки.

— Фантастика! — восторгаюсь я. — Ну, рассказывай, какой он?

— Говорю же, просто прелесть. Его зовут Филипп! Такие чудесные веселые глаза, он очень обаятельный и вежливый, а какое чувство юмора…

— Поразительно!

— Вот и я так думаю. Мне он сразу понравился, — признается Кэти, краснея. — Он совсем не похож на остальных. И пусть это звучит глупо, но… — Она колеблется. — Мне все время кажется, что это ты нас познакомила.

— Я?!

— Без тебя я никогда бы не посмела вступить с ним в разговор.

— Но я лишь…

— Ты сказала, я обязательно встречу порядочного мужчину. Поверила в меня. Так все и вышло! — Кэти просто светится. — Прости, — шепчет она, промокая глаза салфеткой. — Я немного нервничаю.

— О, Кэти…

— Мне кажется, что на этот раз моя жизнь действительно переменится. И притом к лучшему. И все благодаря тебе!

— Но, Кэти, — неловко бормочу я, — это пустяки…

— Не пустяки! И я хочу тоже кое-что для тебя сделать!

Кэти роется в сумочке и вытаскивает широкую полосу оранжевого кружева.

— Это я связала вчера вечером. — Она выжидающе смотрит на меня. — Это шарф.

Я столбенею. Оранжевый вязаный шарф. Только этого мне и не хватало.

— Кэти, — шепчу я, вертя в руках жуткую вещицу, — ты… тебе не следовало…

— Но я хотела! Чтобы отблагодарить тебя! Особенно после того, как ты потеряла поясок, который я связала на Рождество.

— Да… — Я сгораю от стыда. — Да… так жалко! Чудесный был поясок. Я ужасно расстроилась, когда его потеряла.

— О, какого черта! — Ее глаза снова наполняются слезами. — Я свяжу тебе новый!

— Не надо! — с тревогой отказываюсь я. — Нет, Кэти, не стоит!

— Но мне хочется! — Она всем телом подается вперед и обнимает меня. — А иначе на что нужны друзья?!

Проходит еще двадцать минут, прежде чем мы приканчиваем по второй чашке капуччино и возвращаемся в офис. Подходя к зданию «Пэнтер», я смотрю на часы и с упавшим сердцем вижу, что мы отсутствовали более получаса.

— Знаешь, у нас новый кофейный автомат! Просто фантастика, да? — пыхтит Кэти, пока мы бежим по ступенькам.

— О да, еще бы!

В животе противно сосет, когда я думаю о необходимости снова общаться с Джеком. Так сильно я не нервничала с тех пор, как в первом классе сдавала экзамен по игре на кларнете. Когда экзаменатор спросил, как меня зовут, я позорно разрыдалась.

— Что же… до вечера, — говорит Кэти на первом этаже. — И спасибо, Эмма.

— Не за что, — откликаюсь я. — До вечера.

Шагая по коридору к отделу маркетинга, я вдруг сознаю, что иду не так быстро, как обычно. Мало того — по мере приближения к двери я все больше замедляю ход…

Одна из секретарш бухгалтерии бодро обгоняет меня, оглядывается и как-то странно усмехается.

О Боже. Не могу я идти туда.

Нет, могу. Все образуется. Главное — сидеть очень тихо, не возникать, и спокойно работать. Может, он даже не заметит меня.

Ну же! Чем дольше тянешь, тем страшнее.

Я глубоко вздыхаю, закрываю глаза, делаю несколько шагов и снова открываю глаза.

Какая-то толчея у стола Артемис, и ни следа Джека Харпера.

— Лично я считаю, что он собирается перепрофилировать компанию…

— Ходят слухи, что какой-то секретный проект…

— Он не сможет полностью централизовать функции маркетинга! — заявляет Артемис, пытаясь перекричать всех.

— Где Джек Харпер? — спрашиваю я как можно небрежнее.

— Ушел, — сообщает Ник, и я слабею от облегчения.

Убрался! Наконец-то!

— Он вернется?

— Вряд ли. Эмма, ты уже напечатала мне письма? Я отдал их три дня назад…

— Сейчас напечатаю, — весело обещаю я Нику. Садясь за стол, я чувствую себя легче воздушного шарика. Немедленно скидываю туфли, тянусь к бутылочке «Эвиана» и замираю.

На клавиатуре лежит сложенный листочек бумаги, на котором незнакомым почерком написано: «Эмме».

Я с недоумением оглядываю офис. Никто не смотрит на меня в ожидании, пока я схвачу записку. Мало того, похоже, никто ничего не замечает. Все слишком заняты обсуждением визита Джека Харпера.

Я медленно разворачиваю записку и смотрю на аккуратные черные буквы.

«Надеюсь, встреча была плодотворной. Я всегда считал, что цифры дарят мне самые захватывающие ощущения. Джек Харпер.»

Могло быть и хуже. Он мог посоветовать мне привести в порядок стол.

Но даже при всем при этом я весь день провожу как на иголках. Каждый раз, когда кто-то входит в отдел, меня трясет. А если за дверью ведутся громкие разговоры на тему: «Джек говорит, что, пожалуй, снова заглянет в отдел маркетинга», я серьезно подумываю отсидеться в туалете, пока он не уйдет.

Ровно в пять тридцать я встаю, не допечатав предложения, выключаю компьютер и хватаю пальто. Не стоит дожидаться, пока он снова появится. Почти слетаю по ступенькам и немного успокаиваюсь, только оказавшись по другую сторону больших стеклянных дверей.

Слава Богу, хоть поезда метро не опаздывают. Уже через двадцать минут я дома. Открываю дверь и слышу странные звуки, доносящиеся из комнаты Лиззи. Топот, глухие удары. Может, она двигает мебель?

— Лиззи! — окликаю я, входя на кухню. — Сегодня такое было, не поверишь!

Открываю холодильник, вынимаю бутылку «Эвиана» и прикладываю к горящему лбу. Чуть погодя открываю бутылку. Делаю несколько глотков, снова выхожу в прихожую и вижу, как дверь комнаты Лиззи открывается.

— Лиззи, — начинаю я, — что это, спрашивается, ты…

И тут я замолкаю. И открываю рот. Потому что это не Лиззи, а мужчина.

Мужчина! Высокий худой тип в сверхмодных черных брюках и очочках в стальной оправе.

— Ой, — бормочу я, хлопая глазами. — Э… привет.

— Эмма! — кричит Лиззи, влетая следом. На ней футболка и серые леггинсы, которых я раньше не видела. В руке стакан с водой. Вид самый что ни на есть растерянный. — Ты сегодня рано.

— Знаю. Я спешила.

— Это Жан-Поль, — представляет Лиззи. — Жан-Поль, моя соседка Эмма.

— Здравствуйте, Жан-Поль, — киваю я, дружески улыбаясь.

— Рад познакомиться, Эмма, — отвечает Жан-Поль с французским акцентом.

Господи, до чего же сексуален этот французский акцент. Ну просто ужасно.

— Мы с Жан-Полем… э… э… просматривали кое-какие материалы дела, — объясняет Лиззи.

— О, чудесно! — с энтузиазмом восклицаю я. — Просто чудесно!

Материалы дела. Ну да, конечно! Именно поэтому за стенкой топало целое стадо слонов!

Ох уж эта Лиззи! Такая темная лошадка! Вернее, тихий омут.

— Я должен идти, — говорит Жан-Поль, глядя на Лиззи.

— Я провожу, — возбужденно бормочет она, и парочка исчезает.

Я слышу, как они шепчутся на лестнице. Делаю еще несколько глотков «Эвиана» и тяжело падаю на диван. Все тело ноет от непривычного напряжения. Подумать только — целый день просидеть как на витрине! Это в самом деле вредно для здоровья! Интересно, как мне удастся выносить Джека Харпера целую неделю! Пожалуй, доза слишком велика, не находите?!

— Итак? — спрашиваю я, когда Лиззи появляется вновь. — Что происходит? Ты и Жан-Поль. И долго вы…

— Вовсе нет, — начинает Лиззи, краснея. — Вовсе нет… мы работали над делом. Вот и все.

— Ну да, конечно.

— Правда! Ничего не было.

— О'кей, — киваю я, вскидывая брови. — Если ты так говоришь…

Иногда Лиззи проявляет совершенно неуместную застенчивость. Она скрывает чувства, как устрица прячется в раковине. Как-нибудь я достану ее, и она во всем признается.

— Как прошел день? — спрашивает она и, опустившись на пол, тянется к журналу.

— Мой день… — Даже не знаю, с чего начать. — Мой день, — повторяю я наконец. — Мой день немного похож на кошмар.

— Правда? — ахает Лиззи.

— Нет, беру слова обратно. Это настоящий кошмар наяву.

— Что случилось? — Теперь Лиззи не до Жан-Поля. — Да рассказывай же!

Так и быть.

Я рассеянно приглаживаю волосы, гадая, с чего, черт возьми, начать.

— О'кей, помнишь тот ужасный полет из Шотландии, на прошлой неделе?

— Ну да! — оживляется Лиззи. — Еще Коннор тебя встречал, и все было так романтично!

— Да. Так вот… — Я откашливаюсь. — До этого… во время полета… там был один мужчина. Сидел рядом. А самолет действительно попал в болтанку. — Я кусаю губы. — Знаешь, я и вправду подумала, что мы погибнем и он последний человек, кого я вижу в жизни, и… я…

— О Господи! — Лиззи прикрывает рот ладонью. — Только не говори, что ты с ним перепихнулась!

— Хуже! Я выложила ему все свои секреты.

Я ожидаю, что Лиззи ужаснется, скажет что-то сочувственное, вроде «о нет», но она непонимающе смотрит на меня.

— Какие еще секреты?

— Мои. Ну, ты знаешь.

У Лиззи такой вид, будто я призналась, что у меня протез вместо ноги.

— У тебя есть секреты?

— Конечно! У каждого есть секреты.

— Только не у меня! — оскорбляется она. — Нет у меня никаких секретов.

— Еще как есть!

— И какие же?

— Ну… ну… — Я начинаю загибать пальцы. — Ты так и не сказала своему отцу, что потеряла ключ от гаража.

— Да это было сто лет назад! — пренебрежительно отмахивается Лиззи.

— Ты так и не сказала Саймону, что надеешься услышать от него предложение…

— Нет, — кивает Лиззи, краснея. — То есть, наверное…

— Ты считаешь, что нравишься тому вечно грустному типу из соседней квартиры!

— Это не секрет! — возражает она, закатывая глаза.

— Ладно. Тогда я могу сообщить ему? — Я высовываюсь из окна: — Эй, Майк! Знаешь что? Лиззи думает…

— Замолчи! — шипит Лиззи.

— Вот видишь? Есть у тебя секреты. Как у всех прочих. Даже у папы римского наверняка найдется парочка.

— Ладно, — бурчит Лиззи. — О'кей. Ты права. Но я не понимаю, в чем проблема. Ну, проболталась ты какому-то типу в самолете…

— А теперь он появился в офисе.

— Не может быть! Ты серьезно? И кто он?

— Он…

Я уже хочу назвать имя Джека, но вспоминаю данное обещание.

— Просто… просто тот парень, который явился понаблюдать за нами, — туманно объясняю я.

— Начальство?

— Он… да. Я сказала бы, большое начальство.

— Черт! — досадует Лиззи. — Но какое это имеет значение? Если он кое-что узнал о тебе, не вижу причин для паники.

— Лиззи, это не просто кое-что, — втолковываю я, краснея. — Все. Говорю тебе, все! Я выложила ему, что завысила оценку по математике в автобиографии.

— Ты завысила оценку? — Лиззи хватается за голову. — Как ты могла?!

— И еще призналась, что поливаю паучник Артемис апельсиновым соком, что мои стринги страшно неудобные…

Я замолкаю, видя потрясенное лицо Лиззи.

— Эмма, — с трудом выговаривает она, — неужели ты никогда не слышала выражения «избыток информации»?

— Но тогда я не думала об этом! — Оправдание звучит неубедительно. — Само собой получилось. После трех порций водки. И потом, я была уверена, что умру! Честно, Лиззи, на моем месте тебе тоже было бы не до геройства! Кругом вопли, крики, люди молились, самолет трясло…

— И поэтому ты вытрепала боссу все свои секреты.

— Но в самолете он не был моим боссом! — упрямо доказываю я. — Просто сосед! И я вовсе не собиралась снова с ним встречаться!

Лиззи молчит, очевидно, переваривая услышанное.

— Знаешь, нечто подобное случилось с моей кузиной, — изрекает она. — Поехала на вечеринку, и первый, кого увидела, оказался тем самым доктором, который всего два месяца назад принимал у нее роды.

— Вот это да!

Я морщу нос.

— Именно! Ей стало так стыдно, что пришлось уйти. Представляешь, он видел все! Позже кузина говорила, что в больнице это почему-то не имело значения, но когда она увидела, как он преспокойно, как ни в чем не бывало стоит с бокалом вина в руке и рассуждает о ценах на дома, ей просто дурно стало.

— Совершенно то же самое, — бормочу я безнадежно. — Этот человек знает самые интимные, самые личные детали моей жизни. Беда только в том, что я-то не могу уйти! Приходится сидеть и притворяться, будто тружусь не покладая рук. И он к тому же знает, что это не так.

— Что собираешься делать?

— Не представляю… Наверное, ничего не остается, кроме как избегать его.

— Долго он еще пробудет?

— До выходных, — говорю я, чуть не плача. — Целую неделю!

Беру пульт и включаю телевизор. Несколько минут мы молча смотрим на толпу танцующих моделей в джинсах «Гэп».

Рекламный блок заканчивается, и я ловлю любопытный взгляд Лиззи.

— Что? Что еще?

— Эмма… — Она смущенно отводит глаза. — У тебя ведь нет секретов от меня, правда?

— От тебя? — теряюсь я.

В мозгу вспыхивает один кадр за другим. Идиотский сон, где мы с Лиззи занимаемся лесбийской любовью. Пара случаев, когда купленная в супермаркете морковь выдавалась за экологически чистую. Тот год, когда нам было по пятнадцать и Лиззи отправилась во Францию, а я тайком от нее закрутила с Майком Эпплтоном, в которого она была по уши влюблена.

— Нет! Конечно, нет! — поспешно выпаливаю я и пью воду. — А почему ты спрашиваешь? У тебя завелись тайны от меня?

Два розовых пятна появляются на щеках Лиззи.

— Нет, как ты могла подумать? — отвечает она не своим голосом. — Я просто так… спросила.

Она принимается листать телепрограмму, старательно избегая встречаться со мной взглядами.

— Из чистого интереса.

— Ну да. — Я пожимаю плечами. — Я так и думала.

Вот это да! У Лиззи завелись секреты. Как бы выведать…

Особенно насчет изучения материалов дела с этим парнем. Она что — считает меня полной идиоткой?!

8

Утром я отправляюсь на работу, думая только о том, как бы избежать встречи с Джеком Харпером. В конце концов, не так уж это сложно. «Пэнтер корпорейшн» — гигантская компания, занимающая огромное здание. Сегодня он наверняка будет обходить другие отделы. Присутствовать на сотне совещаний. Вероятно, проведет весь день на одиннадцатом этаже. Или каком-то другом.

Я успокаиваю себя таким образом всю дорогу, но, подходя к большим стеклянным дверям, замедляю шаг. И неожиданно для себя понимаю, что опасливо заглядываю в вестибюль, проверяя, там ли Джек.

— В чем дело, Эмма? — осведомляется наш охранник Дейв, открывая мне дверь. — Что это ты какая-то растерянная?

— Нет, я в порядке, спасибо, — непринужденно смеюсь я, стреляя глазами во все стороны.

В вестибюле его нет. Отлично. Значит, все обойдется. Джек Харпер скорее всего еще не приехал. А может, и не приедет.

Я уверенно откидываю волосы назад, энергично шагаю по мраморному полу и начинаю подниматься по ступенькам.

— Джек! — неожиданно слышу я чей-то голос, почти добравшись до первого этажа. — У вас есть минутка?

— Конечно.

Это его голос. Где, спрашивается…

Окончательно сбитая с толку, я поворачиваюсь и вижу его площадкой выше, где он что-то втолковывает Грэму Хиллингтону. Мое сердце подскакивает к самому горлу, и я хватаюсь за медные перила. Черт. Стоит ему глянуть вниз, и он меня увидит!

Ну почему ему приспичило стоять именно здесь? Неужели больше некуда пойти? Или дел не осталось? Можно подумать, у— него нет большого просторного офиса!

Впрочем, не важно. Я… я просто пойду другим маршрутом.

Очень медленно отступаю, стараясь не стучать каблуками и не делать лишних движений. Мимо пробегает Мойра из бухгалтерии. Видя, как осторожно я иду задом наперед, она с подозрением на меня смотрит и качает головой. Но мне все равно. Главное — убраться подальше.

Оказавшись вне поля его зрения, я мигом расслабляюсь и мчусь обратно, в вестибюль. Поднимусь на лифте, какие проблемы?

Шагаю к лифтам и замираю как раз в центре безбрежного мраморного пространства.

— Верно.

Опять его голос! И кажется, приближается! Или у меня крыша едет?

— Пожалуй, стоит хорошенько присмотреться…

Просто голова идет кругом! Где он сейчас? Куда направляется?

— …действительно считаю, что…

Что за черт! Он спускается по ступенькам! И спрятаться негде!

Я не раздумывая бегу к дверям, толкаю и выскакиваю из здания. Слетаю по ступенькам, пробегаю с сотню ярдов по дороге и, задыхаясь, останавливаюсь.

Вся эта история до добра не доведет.

Я стою на тротуаре, под утренним солнышком, пытаясь определить, долго ли он еще пробудет в вестибюле. И что теперь делать?

Немного подождав, снова крадусь к дверям. Новая тактика. Если вихрем промчаться наверх, вряд ли кто-то обратит на меня внимание. И какая разница, стоит там еще Харпер или нет?! Я просто не буду смотреть по сторонам и сделаю вид, будто ничего не замечаю… Боже, вот он, тут как тут, разговаривает с Дейвом!

Я не хотела. Честное слово, не хотела! И сама не поняла, как опять оказалась на улице!

Это уже становится нелепым! Не могу же я весь день торчать у входа! Нужно добраться до письменного стола!

Давай же, думай. Должен же найтись какой-то обходной путь. Должен же…

Ура! Блестящая идея! Это наверняка сработает!

Три минуты спустя я в третий раз приближаюсь к дверям, с головой погруженная в статью «Таймс». И ничего вокруг не вижу. И никто не видит моего лица. Лучшее в мире прикрытие!

Толкаю дверь плечом, пересекаю вестибюль, поднимаюсь по лестнице, не глядя по сторонам. Направляясь к отделу маркетинга, по уши зарывшись в «Таймс», я чувствую себя как в теплом, безопасном коконе. Мне следует чаще это проделывать. Так меня никто не достанет. На редкость успокаивающее ощущение, почти такое, словно я невидима или…

— Ой! Простите!

Я на кого-то налетела. Вот дерьмо!

Опускаю газету и вижу Пола, потирающего лоб. Шеф негодующе хмурится.

— Эмма, какого хрена ты вытворяешь?

— Всего лишь читала «Таймс», — лепечу я. — Мне ужасно жаль…

— Ладно! Кстати, где тебя носит? Кто, спрашивается, будет разносить чай и кофе на совещании отдела? В десять ровно.

— Какие чай и кофе? — теряюсь я. — На совещаниях обычно не подают напитки. Да и кто там бывает? Обычно человек шесть, не больше.

— А сегодня подай чай и кофе, — распоряжается он. — И печенье. Понятно? Джек Харпер тоже придет.

— Что? — сокрушенно спрашиваю я.

— Джек Харпер тоже придет, — нетерпеливо повторяет Пол. — Так что поторопись.

— А почему обязательно я? — срывается у меня с языка.

— Что? — непонимающе хмурится Пол.

— Может, кто-то другой…

— Эмма, если ты у нас владеешь телекинезом и можешь передвигать чашки по воздуху, не вставая из-за стола, — язвит Пол, — лично я буду более чем счастлив оставить тебя на рабочем месте. Если же нет, будь добра поднять задницу и явиться в совещательную комнату. Знаешь, для того, кто горит желанием делать карьеру… — Он качает головой и удаляется.

Ну как получилось, что все пошло наперекосяк с самого утра, хотя я еще не успела добраться до отдела?!

Я швыряю сумочку и жакет на стол, спешу назад по коридору к лифтам и нажимаю кнопку «вверх». Уже через минуту один звонит на нашем этаже, и двери раздвигаются.

Нет. Нет!

Это дурной сон.

В кабинке только один человек. И это — Джек Харпер. Не успев опомниться, я испуганно отскакиваю. Джек прячет мобильник, наклоняет голову набок и насмешливо смотрит на меня.

— Поедете? — мягко осведомляется он.

Попалась! Не могу же я сказать: «Нет, я нажала кнопку ради смеха, ха-ха-ха!»

— Да, — вздыхаю я и, едва передвигая негнущиеся ноги, захожу в лифт, — поеду.

Двери сдвигаются, и мы начинаем безмолвное путешествие наверх. Мне дурно. Нет, я просто не выдержу такого напряжения!

— Э… мистер Харпер, — неловко начинаю я. Он поднимает глаза. — Я только хотела извиниться за… вчерашнюю историю с прогулом. Этого больше не повторится.

— Теперь у вас вполне сносный кофе, — замечает Джек Харпер, поднимая брови. — Так что совсем не обязательно сбегать в «Старбакс».

— Знаю. Еще раз простите, — повторяю я, прикладывая ладонь к горящей щеке. — Уверяю вас, это было в последний раз. — Я откашливаюсь. — Поверьте, я искренне преданна «Пэнтер корпорейшн» и впредь постараюсь работать на совесть, отдавая службе все, что могу, сейчас и в будущем. — И едва не добавляю «аминь».

— В самом деле?

Джек смотрит на меня, и я вижу, как его губы знакомо подергиваются. Вот черт!

— Это… здорово! — кивает он и, немного помолчав, спрашивает: — Эмма, вы умеете хранить секреты?

— Д-да, — настораживаюсь я. — А что?

Джек придвигается ближе и шепчет:

— Я тоже сачковал в свое время.

— Что?! — поражаюсь я.

— На своей первой работе, — поясняет он совершенно серьезно, только глаза смеются. — Там у меня был приятель, с которым мы шатались по барам. У нас тоже имелся код. Один из нас просил другого принести папку Леопольда.

— Какого Леопольда?

— Таковой не существовал, — ухмыляется Джек. — Просто предлог, чтобы удрать с работы.

— Правда?

Мне становится немного легче.

Джек Харпер смывался с работы?! А мне казалось, что он едва ли не с рождения играл роль блестящего, творческого, динамичного гения…

Лифт останавливается на третьем этаже, двери открываются, но никто не входит.

— Знаете, ваши коллеги кажутся мне людьми достаточно приятными, — продолжает Джек, как только лифт трогается. — Дружелюбная трудолюбивая команда. Они всегда такие?

— Абсолютно! — мгновенно выпаливаю я. — Мы привыкли работать… в слаженном ритме… на коллективной основе… оперативно.

Я пытаюсь придумать и вставить очередной заковыристый термин, но делаю огромную ошибку, случайно встретившись с ним взглядом.

Он определенно знает, что все это ерунда.

О Боже. Какой смысл врать?

Ладно.

Я прислоняюсь к стенке лифта.

— На самом деле нам в голову не приходит так себя вести. Пол то и дело орет на нас, Ник и Артемис ненавидят друг друга, и мы уж точно не тратим время на литературные дискуссии. Все это чистое притворство.

— Вы меня поражаете! — усмехается Джек. — Атмосфера в административном отделе тоже показалась мне сплошной фальшью. Я заподозрил неладное, когда двое сотрудников хором запели гимн «Пэнтер корпорейшн». Поверите, даже не подозревал о существовании чего-то подобного!

— Я тоже! Просто удивительно! И как гимн? Хороший?

— А вы как думаете? — Он комически разводит руками, и я фыркаю.

Невероятно, но мое смущение куда-то подевалось. Мало того, мы болтаем почти как старые друзья или кто-то в этом роде.

— Как насчет корпоративного Дня семьи? — говорит он. — Не можете дождаться?

— Да, как удаления здорового зуба, — ехидничаю я.

— Я так и понял, — весело кивает Джек. — А что… — Он колеблется. Небрежно ерошит волосы. — Что люди обо мне думают? Можете не отвечать, если не хотите.

— Нет, все вас любят, — заверяю я и, немного подумав, добавляю: — Хотя… некоторые считают, что ваш приятель — довольно несимпатичный тип.

— Кто, Свен?

Джек долго смотрит на меня, потом вдруг откидывает голову и начинает хохотать.

— Свен — один из моих самых старых, близких друзей, и уж несимпатичным его никак не назовешь. Собственно говоря…

Лифт громко тринькает.

Джек замолкает. Мы тут же делаем постные физиономии и немного отодвигаемся друг от друга. Двери открываются, и мне почему-то не хватает воздуха.

В коридоре стоит Коннор.

Увидев Джека Харпера, он вспыхивает, словно не веря собственной удаче!

— Привет, — киваю я, стараясь говорить как можно естественнее.

— Привет, — отвечает он, входя в лифт. Глаза его сияют, он взволнован.

— Здравствуйте, — любезно говорит Джек. — Какой вам этаж?

— Девятый, пожалуйста. — Коннор шумно сглатывает. — Мистер Харпер, могу я вам представиться? — Он с готовностью протягивает руку. — Коннор Мартин из отдела исследований. Сегодня вы собирались посетить наш отдел.

— Рад познакомиться, Коннор. Маркетинговые исследования жизненно важны для такой компании, как наша.

— Вы совершенно правы, — с готовностью соглашается Коннор. — Мне не терпится обсудить с вами последние выводы исследований в области спортивной одежды. Мы получили весьма впечатляющие результаты, куда включены данные о том, какую толщину ткани предпочитают покупатели. Вы будете поражены!

— Я… уверен, что вы правы. С удовольствием ознакомлюсь.

Коннор гордо улыбается мне.

— Вы уже знакомы с Эммой Корриган из отдела маркетинга? — спрашивает он.

— Да, мы встречались, — осторожно отвечает Джек.

Несколько секунд проходит в неловком молчании.

Это странно.

Нет. Не странно, а просто здорово.

— Который час? — спохватывается Коннор. Смотрит на часы, и я с легким ужасом вижу, как взгляд Харпера падает на его запястье.

О Боже.

«…подарила ему на Рождество отличные часы… но он все носит эту оранжевую электронную штуку…»

— Погодите-ка! — вдруг восклицает Джек, очевидно, сообразив что к чему, и смотрит на Коннора с таким видом, словно видит впервые. — Постойте! Вы Кен.

О нет.

О нет, о нет, о нет, о нет, о нет, о…

— Коннор, — озадаченно поправляет тот. — Коннор Мартин.

— Простите! — извиняется Джек, ударяя себя ладонью по лбу. — Коннор. Конечно. И вы двое, — показывает он на меня, — так сказать, идеальная пара?

Коннор смущенно ежится.

— Уверяю вас, сэр, что на работе наши отношения строго профессиональны. Однако в свободное время мы с Эммой… Да, мы встречаемся.

— Прекрасно! — ободряюще заключает Джек, и Коннор расцветает, как бутон под жарким солнцем.

— Собственно говоря, — торжествующе признается он, — мы с Эммой только что решили съехаться.

— Да неужели? — Джек с искренним удивлением смотрит на меня. — Чудесные… новости. И когда же вы приняли такое решение?

— Всего пару дней назад. В аэропорту.

— В аэропорту, — эхом отзывается Джек Харпер после короткой паузы. — Очень интересно.

Я не в силах посмотреть ему в лицо. И поэтому внимательно разглядываю пол. Ну почему чертов лифт еле-еле ползет?!

— Что ж, я уверен, вы будете счастливы вместе. По-моему, вы вполне совместимы, — заявляет Харпер.

— О, еще бы! — мгновенно соглашается Коннор. — Прежде всего мы оба любим джаз.

— Вот как? — задумчиво произносит Джек. — Знаете, по-моему, на свете нет ничего лучше, чем совместная любовь к джазу.

Он еще издевается! Просто невыносимо!

— Вы так думаете? — оживляется Коннор.

— Уверен. Я бы сказал, джаз и… фильмы Вуди Аллена.

— Мы обожаем фильмы Вуди Аллена, — шепчет Коннор с восторженным удивлением. — Правда, Эмма?

— Да, — хрипло выдавливаю я, — правда.

— А теперь, Коннор, признайтесь, — заговорщически начинает Джек, — вы никогда не находили Эмму…

Если он скажет про точку G, я умру. Умру. Умру.

— …присутствие Эммы несколько отвлекающим? Лично я именно так и считаю.

Он дружески улыбается Коннору. Но тот почему-то не улыбается в ответ.

— Как я уже говорил, сэр, — отвечает он суховато, — на работе мы поддерживаем строго профессиональные отношения. И никогда бы не подумали использовать время компании в наших… собственных целях. — Он виновато краснеет. — Под целями я подразумевал… подразумевал…

— Рад это слышать, — весело отвечает Джек.

Господи! Ну почему Коннору обязательно быть таким святошей?!

Лифт звякает, и я едва удерживаюсь от вздоха облегчения. Слава Богу, наконец я могу смыться…

— Похоже, нам по пути, — с ухмылкой замечает Джек. — Коннор, показывайте дорогу!

Я этого не перенесу. Просто не перенесу. Разливая кофе и чай для сотрудников отдела маркетинга, я внешне спокойна, улыбаюсь всем и даже мило болтаю. Но в душе у меня смятение и хаос. Тяжело признаваться себе, что, увидев Коннора глазами Джека Харпера, я окончательно к нему остыла.

И хотя твержу себе, что люблю Коннора и что несла в самолете всякий бред, от этого ничего не меняется. Но ведь я люблю его!

Я снова и снова поглядываю на Коннора, пытаясь убедить себя в этом. Какие могут быть сомнения? По любым меркам Коннор красив. Так и пышет здоровьем. Блестящие волосы, голубые глаза и симпатичная ямочка на подбородке.

Джек Харпер, напротив, скучный, усталый. Вечно небритый, волосы взъерошены. Под глазами — тени, джинсы — потертые.

И все же меня тянет к нему словно магнитом.

Я сижу, уставившись на сервировочный столик, но почему-то вижу его, Джека.

«Это все из-за самолета, — повторяю я себе. — Потому что мы вместе побывали в стрессовой ситуации. Только и всего. Других причин нет».

— Господа, нам необходимо мыслить более масштабно, — объявляет Пол. — Цифры продаж «Пэнтер бар», к сожалению, не так высоки, как хотелось бы. Коннор, у вас есть результаты последних исследований?

Коннор встает, и мне становится тревожно. За него. Он ужасно нервничает, судя по тому, как яростно теребит запонку.

— Все верно, Пол.

Он берет блокнот и откашливается.

— Относительно «Пэнтер бар» мы опросили тысячу тинейджеров. К сожалению, сделать окончательный вывод не представилось возможным.

Он нажимает кнопку пульта дистанционного управления. На большом экране за его спиной появляется график, и все мы послушно таращимся на него.

— Семьдесят пять процентов десяти-четырнадцатилетних подростков считают, что текстура должна быть более эластичной, — серьезно продолжает Коннор. — Однако шестьдесят семь процентов пятнадцати-восемнадцатилетних хотят, чтобы текстура была более хрустящей, тогда как двадцать два процента думают, что плитки, наоборот, могли бы быть менее хрустящими…

Я заглядываю через плечо Артемис и вижу, что она уже успела записать: «Эластичная хрустящая».

Коннор снова нажимает кнопку, и возникает другой график.

— Далее. Сорок шесть процентов десяти-четырнадцатилетних считают запах чересчур резким. Однако тридцать три процента пятнадцати-восемнадцатилетних заявляют, что запах недостаточно резкий, тогда как…

О Боже! Я знаю, это Коннор. И я люблю его, и все такое. Но не могло ли все это звучать чуть-чуть интереснее?

Я пытаюсь понять, как воспринимает Джек сообщение Коннора, и вижу, что он вопросительно приподнимает брови. Я тут же краснею, чувствуя себя предательницей.

Он еще вообразит, что я смеюсь над Коннором. Но это не так. Совсем не так.

— Девяносто процентов девочек-подростков предпочли бы пониженное содержание калорий, — продолжает Коннор. — И столько же тинейджеров хотели бы видеть более толстый слой шоколада. — Он беспомощно пожимает плечами.

— Да они сами не знают, какого хрена им надо! — говорит кто-то из присутствующих.

— Мы представили широчайший поперечный срез общественного мнения. В круг опрошенных входили белые, афро-карибы, азиаты и даже… — Он всматривается в бумагу. — …Джеди Найтс.[21]

— Подростки! — вставляет Артемис, поднимая глаза к небу.

— Кстати, Коннор, напомните, для кого предназначена наша продукция, — хмурясь, просит Пол.

— Наши возможные покупатели, — Коннор переворачивает лист блокнота, — молодые люди от десяти до четырнадцати лет, обучающиеся днем или вечером. Пьют «Пэнтер-колу» четыре раза в неделю, едят гамбургеры три раза в неделю, посещают кинотеатры — два раза. Читают журналы или комиксы, но не книги, и вполне возможно, согласны с известным изречением: «Лучше быть клевым, чем богатым». — Он нерешительно поднимает глаза. — Продолжать?

— Что они едят на завтрак? — глубокомысленно спрашивает кто-то. — Тосты или овсянку?

— Не… не знаю, — заикается Коннор, поспешно перелистывая блокнот. — Но можно провести еще одно исследование…

— Думаю, общая картина ясна, — заявляет Пол. — У кого какие мысли?

Все это время я собираюсь с духом, чтобы заговорить, и вот теперь судорожно хватаю ртом воздух.

— Знаете, мой дедушка очень любит «Пэнтер бар», — громко говорю я. Все присутствующие разом оборачиваются, и я густо краснею.

— При чем тут дедушка? — хмыкает Пол.

— Я только хотела… думала… может, спросить, что он думает…

— При всем моем уважении, Эмма, — вмешивается Коннор с улыбкой, которую иначе, как снисходительной, не назовешь, — твой дед вряд ли входит в нашу возрастную категорию.

— Разве что начал совсем молодым, — хихикает Артемис.

Дура! Зачем я вылезла!

Я делаю вид, что перекладываю чайные пакетики.

Но, честно говоря, ужасно обидно. Почему Коннору взбрело в голову так меня срезать? Понимаю, он хочет выглядеть настоящим профессионалом и все такое. Но зачем же гадости говорить? Вот я всегда стояла за него!

— Мое мнение таково, — веско говорит Артемис. — Если «Пэнтер бар» не приносит прибыли, нужно прекратить выпуск. Очевидно, этот продукт — проблемное дитя. Значит, не стоит с ним возиться.

Я мгновенно настораживаюсь. Они не могут зарубить «Пэнтер бар»! Что тогда будет брать дед на турниры по боулингу?!

— Возможно, смена марки с ориентацией на покупателя и новыми ценами… — начинает кто-то.

— Не согласна! — перебивает Артемис. — Если мы собираемся максимизировать нашу концептуальную инновацию наиболее функциональным и логистическим методом, следует прежде всего сосредоточиться на наших стратегических возможностях…

— Простите, — вмешивается Джек Харпер, поднимая руку. Это его первые слова за все совещание, и в комнате становится тихо. Я прямо-таки ощущаю в воздухе напряженное ожидание. Артемис же лучится самодовольством.

— Да, мистер Харпер?

— Я понятия не имею, о чем вы толкуете.

Кажется, по комнате пронесся ураган. Присутствующие словно громом поражены, и только я, сама того не желая, фыркаю.

— Как вам известно, я на некоторое время отошел от дел, — улыбается Джек. — Не будете ли добры перевести все, что сказали, на обычный английский?

— Видите ли, — мнется Артемис, — я всего лишь имела в виду, что со стратегический точки зрения… независимо от нашего корпоративного видения…

Лицо Джека так красноречиво, что ее голос постепенно замирает.

— Попытайтесь еще раз, — добродушно предлагает он. — Обойдитесь без слова «стратегический».

Артемис усердно потирает переносицу.

— Ну… я хотела сказать, нам следует сосредоточиться на той продукции, что лучше продается.

— Вот как! — с облегчением вздыхает Харпер. — Теперь до меня дошло. Продолжайте, пожалуйста.

Он смотрит на меня, закатывает глаза и ухмыляется. Я не в силах сдержаться и отвечаю улыбкой, которую замечает только он.

Совещание закончено, людской ручеек вытекает в коридор, а я обхожу столы, собирая кофейные чашки.

— Счастлив был познакомиться, мистер Харпер, — слышу я восторженный голос Коннора. — Если вам нужна копия моего доклада…

— Думаю, это вряд ли необходимо, — отвечает Харпер, сухо и чуть насмешливо. — Я более или менее понял суть.

О Боже! Неужели Коннор не соображает, что чрезмерное старание ни к чему хорошему не ведет?

Я нагромождаю неустойчивую башню из чашек на сервировочный столик и начинаю собирать обертки от печенья.

— Через несколько минут мне нужно быть у дизайнеров, — говорит Джек, — но я не совсем помню, где это…

— Эмма! — резко окликает Пол. — Не могла бы ты показать Джеку, как пройти в мастерскую дизайнеров? Со столов уберешь потом.

Я замираю, стискивая оранжевую обертку.

Пожалуйста, только не это.

— Разумеется, — обреченно киваю я. — С удовольствием. Сюда, пожалуйста.

С трудом переставляя ноги, вывожу Харпера в коридор, и мы начинаем бесконечный путь. Лицо покалывает под взглядами проходящих мимо людей, которые, правда, честно стараются не смотреть на нас, но я остро ощущаю, как все, на свое несчастье оказавшиеся в коридоре, увидев Харпера, тут же превращаются в безликих роботов. Люди в соседних офисах возбужденно подталкивают друг друга, и я слышу, как кто-то шипит:

— Идет!

Интересно, так бывает везде, где бы ни появился Джек Харпер?

— Итак, — начинает он, — вы собираетесь жить с Кеном.

— С Коннором, — поправляю я. — Совершенно верно.

— Ждете с нетерпением?

— Именно.

Мы добираемся до лифтов, и я нажимаю кнопку, едва не содрогаясь под его пронизывающим взглядом.

— И что из того? — вызывающе спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

— А разве я сказал что-то? — удивляется он.

Мне отчего-то становится обидно. Да что он знает об этом?

— Мне известно, о чем вы думаете, — атакую я, надменно вскидывая подбородок. — Но вы ошибаетесь.

— Ошибаюсь?

— Да. Вы… введены в заблуждение.

— Введен в заблуждение?

Он выглядит так, словно вот-вот рассмеется, и едва различимый внутренний голос приказывает мне заткнуться. Но я не могу. Нужно объяснить ему, как обстоит дело в действительности.

— Послушайте, я, конечно, наговорила много лишнего в самолете, — признаюсь я, судорожно сжав кулаки. — Но вы должны учитывать, что все происходило при чрезвычайных обстоятельствах… в обстановке смертельной угрозы, и я сказала много такого, чего вовсе не имела в виду.

Вот! Пусть знает!

— Понятно, — задумчиво кивает Джек. — Значит, вы не любите мороженое «Хааген-Дэц» с двойной порцией шоколадной крошки.

Я беспомощно смотрю на него.

— Кое-что было правдой, но далеко не все.

Лифт дергается, останавливается, и мы дружно вскидываем головы.

— Джек! — восклицает Сирил, заглядывая в кабину. — А я вас искал.

— Мы тут немного поболтали с Эммой. Она любезно согласилась показать мне дорогу.

— Вот как?

Небрежный взгляд Сирила скользит по мне.

— Что же, вас ждут в мастерской.

— В таком случае… я, пожалуй, пойду, — бормочу я.

— Еще увидимся, — обещает Джек с усмешкой. — С вами всегда приятно поговорить, Эмма.

9

Вечером ухожу из офиса вся взбудораженная. Я как один из тех игрушечных стеклянных шаров с миленькими домиками внутри, в которых, стоит только встряхнуть, сразу поднимается «вьюга». Поверьте, я была бы совершенно счастлива оставаться обыкновенной скучной швейцарской деревушкой. Но появление Джека Харпера перевернуло мою жизнь, и теперь я стою в снежном водовороте, не зная, что будет дальше.

И среди этих снежинок есть немного блестящей мишуры — крохотное, тайное, праздничное волнение.

Каждый раз, когда я ловлю его взгляд или слышу голос, в грудь словно вонзается дротик.

Что, разумеется, совершенно нелепо. Совершенно.

Коннор — мой бойфренд. Мое будущее. Он любит меня, а я — его, и мы собираемся жить вместе. У нас в квартире будут ставни, деревянные полы и гранитные столешницы. Вот так.

Вот так.

Прихожу домой и вижу в гостиной Лиззи. Стоя на коленях, она помогает Джемайме втиснуться в невероятно тесное платье из черной замши. Зрелище, прямо скажем, как в цирке.

— Вот это да! — комментирую я и кладу сумочку. — Поразительно!

— Все, кажется, — пыхтит Лиззи. — «Молния» застегнута. А дышать ты можешь?

Джемайма остается неподвижной. Мы с Лиззи переглядываемся.

— Джемайма! — встревоженно окликает Лиззи. — Ты можешь дышать?

— Вроде бы, — сообщает наконец Джемайма. — Ничего, растянется.

Очень медленно, почти не сгибая коленей, она добирается до стула, на котором оставила сумочку от Луи Вюиттона.

— А вдруг тебе понадобится в туалет? Что тогда? — ужасаюсь я.

— Или поедешь к нему домой? — хихикает Лиззи.

— Сегодня только второе свидание! И я не собираюсь к нему домой! — негодует Джемайма. — Так… — Она с трудом переводит дыхание. — Так кольцо на пальчик не получишь!

— А если вас затянет в омут желания?

— Что, если он вздумает обжиматься в такси?

— Он не из таких! — отрезает Джемайма. — Как-никак это первый помощник заместителя министра финансов!

Я снова встречаюсь глазами с Лиззи и, не выдержав, неприлично фыркаю.

— Эмма, нечего смеяться, — упрекает меня Лиззи сурово. — Да, он секретарь! И нет ничего плохого в том, чтобы быть секретарем. Он всегда может продвинуться по служебной лестнице, повысить квалификацию.

— Ха-ха, очень остроумно, — сердится Джемайма. — Вот увидите, в один прекрасный день его возведут в рыцарское достоинство! Тогда и посмотрим, кто смеется последним!

— Мы, кто же еще, — обещает Лиззи, но, заметив, что Джемайме так и не удалось дотянуться до сумочки, сокрушенно вздыхает.

— О Господи, да ты даже сумочку поднять не можешь! Как же пойдешь в этом платье?!

— Все в порядке, — заверяет Джемайма, делая последнее, отчаянное усилие нагнуться. — Видите!

Ей удается подцепить ручку сумки накладным ногтем, после чего ремешок торжественно водворяется на плечо.

— А если он пригласит тебя на танец? — лукаво интересуется Лиззи. — Что тогда?

На лице Джемаймы на миг отражается паника.

— Не пригласит, — бросает она небрежно, — англичанин никогда не додумается пригласить женщину на танец.

— Справедливо, — соглашается Лиззи. — Желаю приятного вечера.

Едва Джемайма исчезает за дверью, я плюхаюсь на диван и хватаю журнал. Лиззи озабоченно смотрит куда-то вдаль.

— Условный! — кричит она неожиданно. — Ну конечно! Как я могла быть такой дурой?

Она проворно лезет под диван, выгребает гору старых газетных кроссвордов и принимается перебирать.

Честное слово, можно подумать, работа адвоката не требует так уж много умственной энергии и потому Лиззи проводит все свободное время в разгадывании кроссвордов и решении шахматных партий по переписке, не говоря уж о сверхсложных головоломках и задачках на сообразительность, получаемых от своего омерзительного общества самых продвинутых интеллектуалов. (Сами они себя так, конечно, не называют. Их шайка именуется «Склад ума. Для тех, кто любит думать» или вроде того. А в последних строках устава небрежно упоминается, что для вступления в клуб необходим ай-кью не менее шестисот.)

Но если она не может решить кроссворд или головоломку, то не выбрасывает их со словами «что за дурацкая штука!», как сделала бы я на ее месте, а прячет под диваном. И месяца три спустя, когда мы мирно смотрим «Ист-эндцев»[22] или что-то в этом роде, на нее неожиданно снисходит озарение. И она взлетает на седьмое небо! Только потому, что разгадала недостающее слово.

Лиззи моя лучшая подруга, и я действительно ее люблю. Но иногда, говоря откровенно, не понимаю.

— Что это? — спрашиваю я, пока она пишет ответ. — Тот кроссворд, что лежит с девяносто третьего года?

— Ха-ха, — рассеянно бормочет она. — А что ты делаешь сегодня вечером?

— Спокойно посижу дома, — отвечаю я, листая журнал. И тут мой взгляд падает на статью «Основные правила ухода за одеждой». — Впрочем, неплохо бы перебрать вещи.

— Это еще зачем?

— Проверить на предмет недостающих пуговиц и оторвавшихся подпушек, — поясняю я, не отвлекаясь от статьи. — И почистить все жакеты одежной щеткой.

— У тебя есть одежная щетка?

— Сойдет и та, что для волос.

— Как знаешь, — пожимает плечами Лиззи. — Я просто хотела узнать, не хочешь ли прогуляться со мной.

Журнал скользит на пол.

— А куда?

— Угадай, что у меня есть?

Лиззи загадочно улыбается, сует руку в сумочку и очень медленно вытягивает большое ржавое кольцо для ключей, на котором болтается новенький блестящий ключик.

— Что это?.. — озадаченно начинаю я, и тут меня осеняет. — Нет!

— Да! Я туда втерлась!

— О Боже! Лиззи!

— Знаю, — с довольным видом кивает Лиззи. — Ну не фантастика?

Ключ, который держит Лиззи, — самый охренительный ключ в мире. Он открывает дверь частного клуба в Клеркенуэлле, такого элитарного, что попасть туда практически невозможно.

А вот Лиззи попала.

— Лиззи, ты самая крутая девчонка в мире!

— И вовсе нет, — возражает она. — Не я, а Джасперс из моей адвокатской конторы. Он знает всех в совете клуба.

— Мне все равно, кто это. Я просто потрясена!

Беру у нее ключ и с любопытством рассматриваю. Ничего. Ни имени. Ни адреса. Ни эмблемы. Немного походит на ключ от садового сарая моего папули. Но не в пример круче.

— Как по-твоему, кто там будет? Мадонна уж наверняка член клуба. И Джад и Сэди![23]

И этот роскошный новый актер из «Истэндцев». Правда, все говорят, что он в жизни голубой…

— Эмма, — перебивает Лиззи, — ты ведь знаешь, что присутствие звезд не гарантируется.

— Конечно, знаю, — немного оскорбляюсь я. Нет, правда, за кого Лиззи меня принимает?! (Меня, тертую и умудренную опытом столичную штучку? Я не схожу с ума по дурацким звездам! Подумаешь! Просто к слову пришлось, вот и упомянула! — Собственно говоря, — добавляю я, помолчав, — когда вокруг полно знаменитостей, общая атмосфера непоправимо портится. То есть может ли быть что-нибудь хуже ситуации, когда сидишь за столом, пытаешься вести обычную беседу, в то время как вокруг одни кино— и поп-звезды, супермодели и прочие знаменитости.

Мы принимаемся сосредоточенно обдумывать животрепещущую тему.

— Ну, что? — небрежно спрашивает Лиззи. — Пожалуй, можно и одеваться?

— Почему бы нет? — отвечаю я так же небрежно.

Не то чтобы это заняло много времени. То есть лично я собираюсь только натянуть джинсы. И может, еще вымыть голову, что и так пора было сделать.

Ну разве еще только быстренько наложить на лицо маску?

Час спустя Лиззи появляется в моей комнате затянутая в джинсы, черный топ-корсет и в нарядных туфлях на высоченных каблуках, которые, насколько мне известно, неизменно натирают ей волдыри на пятках.

— Ну как? — осведомляется она все тем же небрежным тоном. — Я, видишь ли, не слишком старалась…

— Я тоже, — перебиваю я и дую на ногти — только что нанесла второй слой лака. — Ведь это всего лишь спокойный вечер в клубе. Я даже не особенно заводилась с косметикой. Кстати, у тебя что, накладные ресницы?

— Нет! То есть… да. Но ты не должна была их заметить! Это называется «естественный вид».

Она подлетает к зеркалу и старательно хлопает ресницами.

— Что, все-таки заметно?

— Нет, ничуть, — уверяю я и набираю немного румян кисточкой. Чувствую пристальный взгляд Лиззи и вопросительно поднимаю глаза.

— Что это?

— Ты о чем? — с невинным видом переспрашиваю я, касаясь маленького, усыпанного блестящими стразами сердечка на плече. — Ах, это? Да прилепила просто так. Если надоест — отлеплю.

Я тянусь к своему топу «флайбэк»,[24] завязываю на шее и сую ноги в остроносые замшевые ботинки, купленные в магазине Сью Райдер год назад. Они уже немного пообтерлись, но в темноте почти не видно.

— Как по-твоему, мы не слишком вырядились? — спрашивает Лиззи, когда мы в последний раз смотримся в зеркало. — А если все будут в джинсах?

— Мы тоже в джинсах.

— Но что, если туда приходят в толстых джемперах и мы будем выглядеть белыми воронами?

Лиззи просто параноик во всем, что касается одежды. Страшно боится выделиться в толпе. Перед тем как идти на первую рождественскую вечеринку в своей конторе, она извела себя и меня, поскольку не знала, что означает «черный галстук»[25] — вечернее платье или просто блестящий топ. Поэтому заставила меня стоять на улице не меньше чем с полудюжиной нарядов в пластиковых пакетах, чтобы при необходимости она могла быстренько переодеться. Потом оказалось, что самое первое платье идеально подошло, как я и уверяла ее с самого начала.

— Не будут они в толстых джемперах. Пойдем, пора! — отмахиваюсь я.

— Куда?! — Лиззи смотрит на часы. — Еще слишком рано.

— Не рано. Мы сделаем вид, что забежали выпить по рюмочке по пути на другую вечеринку со знаменитостями.

— Пожалуй, ты права!

Лицо Лиззи проясняется.

— Круто. Идем!

От Айлингтона до Клеркенуэлла всего минут пятнадцать на автобусе. Лиззи ведет меня по дороге, проходящей неподалеку от рынка «Смитфилд». Дорога почти пуста. По обе стороны тянутся склады и пустые административные здания. Потом мы сворачиваем за один угол, за второй и оказываемся в маленьком переулке.

— Пришли, — объявляет Лиззи, встав под уличный фонарь и сверившись с крохотным клочком бумаги. — Клуб должен быть где-то здесь.

— А вывеска?

— Никакой. Вся штука в том, что никто, кроме членов, не знает точно, где это. Следует постучать в нужную дверь и спросить Александра.

— Кто такой Александр?

— Понятия не имею, — пожимает плечами Лиззи. — Это их тайный код.

Тайный код! Все круче и круче.

Пока Лиззи разбирает цифры на панели домофона, я лениво осматриваюсь. Какая-то заброшенная улочка. Честно говоря, довольно убогая. Одинаковые двери, забеленные окна — и никаких признаков жизни. Но подумать только! За этим мрачным фасадом скрывается рафинированное общество лондонских знаменитостей!

— Привет, Александр тут? — нервно интересуется Лиззи. Следует секундное молчание, и дверь с легким щелчком отворяется. Как по волшебству.

Боже! Да это просто сказка из «Тысячи и одной ночи» или что-то вроде!

Робко поглядывая друг на друга, мы идем по освещенному коридору, в котором грохочет музыка. Останавливаемся у обычной стальной двери, и Лиззи вынимает ключ. Дверь приотворяется, я наскоро одергиваю топ и слегка взбиваю волосы.

— Кажется, все в порядке, — бормочу я, следуя за Лиззи. Пока она предъявляет членскую карточку девице за письменным столом, я старательно изучаю ее спину. Мы проходим через большую полутемную комнату. Я упорно смотрю в пол. Не хватало еще глазеть с разинутым ртом на знаменитостей! И не собираюсь. И не…

— Осторожнее!

Упс! Я слишком загляделась на ковер. И врезалась прямо в Лиззи.

— Прости, — шепчу я. — Где мы сядем?

Я боюсь оглядеться в поисках свободного места. Не дай Бог, увижу Мадонну и она посчитает, будто я на нее пялюсь.

— Сюда, — решает Лиззи и, судорожно дернув головой, показывает на деревянный стол.

Нам каким-то образом удается сесть, пристроить наши сумки и даже взять меню коктейлей. Все это мы проделываем, в замешательстве глядя друг на друга.

— Ты кого-нибудь видела? — тихо спрашиваю я.

— Нет. А ты?

— Нет.

Я разворачиваю меню, наскоро пробегаю глазами. Господи, от напряжения не могу разобрать ни буквы. Мне хочется оглянуться. Увидеть всю комнату.

— Лиззи! — шиплю я. — Мне просто необходимо осмотреться!

— В самом деле? — спрашивает Лиззи с такой тревогой, словно я Стив Маккуин,[26] объявляющий, что собирается пройти по канату.

— Ну… ладно. Только осторожнее. И незаметно.

— Конечно. Не беспокойся.

О'кей. Что тут у нас есть?

Значит, быстрый осмотр исподтишка. Я откидываюсь на спинку стула и шарю глазами по комнате, стараясь вобрать каждую деталь. Приглушенное освещение… миллион фиолетовых диванов и стульев… два типа в футболках… три девушки в джинсах и джемперах, Господи, Лиззи с ума сойдет… шепчущаяся парочка… бородатый парень, читающий «Прайвит ай»…[27] и все.

Не может быть!

Невероятно. Где Робби Уильямс? Где Джад и Сэди? Где все супермодели?

— Кого ты видела? — шепчет Лиззи, прикрываясь коктейльным меню.

— Сама не пойму, — отвечаю я неуверенно. — Может, вон тот, бородатый — знаменитый киноактер?

Лиззи словно невзначай поворачивается в ту сторону.

— Вряд ли, — говорит она наконец.

— А как насчет серой футболки? — не унимаюсь я. — Может, он из молодежного оркестра или кто-то в этом роде?

— М-м… нет. Не думаю.

Мы молча оцениваем ситуацию.

— И вообще, есть тут хоть какая-то знаменитость? — гадаю я вслух.

— Присутствие знаменитостей не гарантировано, — напоминает Лиззи.

— Знаю. Но мы-то надеялись…

— Привет! — щебечет кто-то сзади.

Мы оглядываемся. К столу подходят две девушки в джинсах. Одна довольно нервно мне улыбается.

— Простите… надеюсь, вы не против… но мы с подругами поспорили… вы, случайно, не новенькие актрисы из «Холлиоукс»?

Да, мы влипли по-крупному!

Впрочем, наплевать. Ведь мы пришли сюда не для того, чтобы любоваться, как занудные знаменитости пьют колу и выпендриваются!

Мы заказываем клубничные «Дайкири» и какую-то роскошную ореховую смесь (четыре пятьдесят за маленькую чашечку, даже не спрашивайте, во сколько обошлись сами коктейли!). Должна признать, теперь, зная, что здесь особенно некого впечатлять, я немного успокоилась.

— Как твоя работа? — спрашиваю я подругу, пригубив «Дайкири».

— Все отлично, — кивает Лиззи. — Сегодня видела Джерси Мошенника.

Джерси Мошенник — это клиент Лиззи, которого постоянно обвиняют в подлогах, обманах и прочих милых забавах и которого благодаря гению Лиззи с таким же постоянством оправдывают. Вот только сейчас он бряцал наручниками, а через минуту глядишь — облачен в дорогущий костюм и приглашает Лиззи пообедать в «Ритце».

— Пытался подарить мне бриллиантовую брошь, — продолжает Лиззи, закатывая глаза. — Раздобыл где-то каталог «Аспри»[28] и все время повторял: «А вот эта — довольно миленькая». Приходилось то и дело твердить: «Хамфри, вы в тюрьме! Сосредоточьтесь!»

Лиззи качает головой, пьет и неожиданно оживляется:

— Кстати, как там твой парень?

Я сразу понимаю, что речь идет о Джеке, но не желаю признать, что постоянно думаю о нем, поэтому делаю непонимающее лицо.

— Кто, Коннор?

— Нет, тупица! Твой незнакомец с самолета! Который все про тебя знает!

— Ах он…

Я чувствую, как розовеют щеки, и стараюсь смотреть исключительно на тисненую подставку для бокала.

— Именно. Тебе удалось его избегать?

— Нет, — признаюсь я. — Он, черт побери, никак не хочет оставить меня в покое.

Тут официант приносит свежие коктейли, и я поспешно замолкаю. Дождавшись его ухода, Лиззи пристально меня оглядывает.

— Эмма, тебе он нравится?

— Нет. Разумеется, нет! — вскидываюсь я. — Он просто… выводит меня из себя, вот и все. Вполне естественная реакция. На моем месте ты вела бы себя точно так же. Но и ничего страшного. Осталось протянуть до пятницы, и он уберется.

— А ты съедешься с Коннором. — Лиззи делает очередной глоток и заговорщически шепчет: — Знаешь, думаю, он попросит тебя выйти за него!

У меня в животе становится как-то неуютно. Вероятно, это коктейль плохо действует на желудок.

— Какая ты счастливая, — задумчиво говорит Лиззи. — Знаешь, на днях он прибил полки в моей комнате, даже просить не пришлось. Подумай, сколько мужчин на его месте сделали бы то же самое?

— Да, он просто класс!

Следует пауза, в продолжение которой я едва удерживаюсь, чтобы не разорвать подставку на мелкие клочки.

— Полагаю, на это можно сказать, что вряд ли тут так уж много романтики, — бурчу я.

— Нельзя же вечно ждать романтики, — резонно возражает Лиззи. — Время идет. Отношения становятся прозаическими.

— Да знаю я! Мы взрослые, разумные, любящие друг друга люди. Коннор — человек надежный, а больше мне ничего не надо от жизни. Разве что… — Я неловко откашливаюсь. — Вот только теперь мы совсем не так часто занимаемся сексом…

— Типичная проблема стабильно долгих связей, — кивает Лиззи с видом знатока. — Тебе нужно подогреть остывшие чувства. Внести в любовные игры немного пикантности.

— Это еще как?

— Наручники пробовала?

— Нет. А ты?

Я зачарованно гляжу на Лиззи.

— Было дело. — небрежно роняет она. — Но по мне, это не… почему бы не поискать другое место? Например, офис.

Офис? Идея! Ну и Лиззи! До чего умна!

— О'кей, — соглашаюсь я. — Обязательно.

Я тянусь к сумочке, вынимаю ручку, записываю: «Секс на работе», и чуть ниже: «Не забыть: дорогой».

Неожиданно я зажигаюсь энтузиазмом. Блестящий план. Завтра же припру Коннора к стенке, прямо на работе, и… считай, лучшего секса у нас еще не было! Пламя вспыхнет с новой силой, и мы опять будем безумно влюблены! Легко!

Покажем Джеку Харперу!

Нет. С Джеком Харпером это не имеет ничего общего. Не пойму, почему вообще о нем вспомнила!

В блестящем плане имеется одна кро-о-охотная загвоздка. Оказалось, вовсе не так легко поиметь своего бойфренда на работе, как кто-то может подумать! До сих пор я и не замечала, что в нашем здании совершенно нет укромных уголков! И повсюду стеклянные перегородки!

К одиннадцати часам следующего утра я еще не удосужилась продумать все детали. Сначала я намеревалась сделать это за деревцем в кадке при условии, что она окажется достаточно большой. Но теперь, хорошенько обследовав каждое, я вижу, что они просто крохотные! И листья редкие! Нет, нам с Коннором никак за ними не спрятаться!

В туалетах тем более нельзя. В женских всегда полно народу: сплетничают, красятся… а в мужских… Ни за что!

В офисе Коннора стены стеклянные и никаких занавесок или жалюзи. Плюс постоянно входят и выходят люди, которым до зарезу нужны материалы из его шкафа для каталогов.

Но это же просто нелепо! Любовники должны постоянно заниматься сексом в офисе. Может, в здании имеется специальная трахальная комната, о которой я ничего не знаю.

Я не могу послать Коннору сообщение и спросить его мнение, потому что хочу сделать сюрприз! Эффект неожиданности должен невероятно его завести и сделать встречу безумно страстной и романтичной. И еще имеется крохотная возможность, что, если я предупрежу его, он взовьется и как преданный корпорации сотрудник настоит, чтобы мы взяли час за свой счет, или придумает что-то в этом роде.

Я как раз соображаю, нельзя ли пробраться к запасному выходу, когда из офиса Пола выходит Ник. на ходу рассуждая о колебаниях цен.

Я резко поднимаю голову, чувствуя, как внутри все замирает. Целое утро я пытаюсь набраться мужества, чтобы сказать ему кое-что. Нет, не целое утро. Со вчерашнего дня. С самого совещания.

— Послушай, Ник! — окликаю я его. — «Пэнтер бар» — твой продукт, верно?

— Если это можно назвать продуктом, — пренебрежительно ухмыляется он.

— И его собираются зарубить?

— Более чем вероятно.

— Ник, нельзя ли мне получить немного денег из бюджета отдела, чтобы поместить объявление в журнале?

Ник подбоченивается и удивленно смотрит на меня:

— Что поместить?

— Объявление. Совсем недорогое, честное слово. Никто даже не заметит.

— Где?

— «Боулинг мантли», — признаюсь я, краснея. — Мой дед его получает.

— «Боулинг…» — что?

— Пожалуйста! Тебе ничего не придется делать самому. Я все улажу. Это капля в океане по сравнению с теми объявлениями, что вы даете! — Я умоляюще смотрю на Ника. — Пожалуйста… ну пожалуйста…

— Да ладно, — нетерпеливо отмахивается он. — Все равно это дело гиблое!

— Спасибо!

Я приятно улыбаюсь и, едва Ник отходит, достаю сотовый и набираю номер деда.

— Привет, дедушка! — говорю я его автоответчику. — Я помещаю объявление с приложением бесплатного купона на «Пэнтер бар» в «Боулинг мантли». Передай своим друзьям. Можешь запастись плитками по дешевке. Скоро увидимся, о'кей?

— Эмма? — прорывается неожиданно громовой голос деда. — Я здесь. Просто скрываюсь.

— Скрываешься? — переспрашиваю я, стараясь скрыть удивление. Дед скрывается?!

— Мое новое хобби. Разве не слышала? Слушаешь, как твои друзья наговаривают на автоответчик всякую чушь, а сам потихоньку смеешься. Очень забавно. Знаешь, Эмма, я сам тебе хотел позвонить. Вчера читал крайне неприятную статью об уличных грабежах в центре Лондона.

Снова старая пластинка.

— Дед…

— Обещай, что не будешь ездить в общественном транспорте, Эмма!

— Честное слово, — клянусь я, привычно скрещивая пальцы за спиной. — Дед, мне нужно бежать. Скоро позвоню. Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, дорогая.

Я даю отбой и улыбаюсь. Хоть одно дело сделано!

Так как быть с Коннором?

— Придется пойти поискать в архиве, — жалуется кому-то Кэролайн, и я мгновенно настораживаюсь.

Архив! Конечно. Конечно! Никто туда не ходит, разве что в случае крайней необходимости, а значит, крайне редко. Архив расположен в подвале, в темном помещении без окон, где все завалено старыми книгами и журналами, приходится ползать по полу, чтобы найти нужные материалы.

Идеально!

— Давай я пойду поищу, — предлагаю я с беззаботным видом. — Если хочешь. Что тебе найти?

— Правда, пойдешь? — Кэролайн поражена моим великодушием. — Спасибо, Эмма. Это старое объявление в давно скончавшемся журнале. Вот ссылка.

Она протягивает мне клочок бумаги, и я, едва не дрожа от волнения, набираю номер Коннора.

— Коннор, — начинаю я хрипловато. — подойди в архив. Я кое-что хочу тебе показать.

— Что именно?

— Скоро узнаешь. Только будь там, — настаиваю я, ощущая себя второй Шарон Стоун.

Ха! Служебный перепихон! Жди, я иду!

Я лечу по коридору, но около административного отдела меня перехватывает Венди Смит, которой приспичило узнать, не хочу ли я записаться в команду по нетболу.[29] Поэтому я оказываюсь в подвале только через несколько минут. Коннор уже стоит там, поглядывая на часы.

Неприятная неожиданность. Ведь это я собиралась поджидать его. Сидеть на наспех сложенной груде книг, перекинув ногу на ногу и кокетливо задрав юбку.

Ну ладно.

— Приве-ет, — тяну я тем же хрипловатым голосом.

— Привет, — хмурится Коннор. — Эмма, в чем дело? Я очень занят.

— Просто захотелось тебя увидеть. Тебя всего.

Я с шумом захлопываю дверь, провожу пальцем по его груди, как в рекламе средства после бритья.

— Мы больше не занимаемся любовью спонтанно.

— Ч-что? — заикается Коннор.

— Ну же, давай. — Я с томной улыбкой начинаю расстегивать его рубашку. — Давай сделаем это! Прямо здесь, прямо сейчас.

— Ты спятила? — Коннор отрывает мои пальцы от рубашки и поспешно застегивает ее, — Эмма, мы на работе!

— Ну и что? Мы молоды. Влюблены…

Я провожу ладонью до самого низа, и глаза Коннора расширяются. Он в панике.

— Стой! — шипит Коннор. — Немедленно прекрати Эмма, ты пьяна или что?

— Просто хочу заняться сексом! Разве я слишком многого прошу?

— А не проще ли делать это в постели, как все нормальные люди? Или я слишком многого прошу?

— Но мы больше не делаем этого и в постели! По крайней мере последнее время.

Оглушительное молчание.

— Эмма… — выговаривает Коннор наконец. — Здесь не место и не время…

— И время, и место! Иначе страсть никогда не вернется! Лиззи сказала…

— Ты обсуждала нашу сексуальную жизнь с Лиззи? — возмущенно шепчет Коннор.

— Но я ничего не говорила именно о нас, — поспешно даю я задний ход. — Мы просто говорили о… о влюбленных парах, и Лиззи сказала, что секс на работе ужасно возбуждает. Ну же, Коннор! — Я подвигаюсь поближе к нему и сую его руку себе в лифчик. — Разве это тебя не заводит? — спрашиваю я. — Одна мысль о том, что кто-то может идти по коридору, прямо сейчас…

Я осекаюсь, услышав подозрительный звук.

По-моему, кто-то действительно идет по коридор, прямо сейчас!

Вот дерьмо!

— Шаги! — шипит Коннор, отскакивая от меня, но рука по нелепой случайности остается на месте, а именно в моем лифчике! Он в ужасе смотрит на нее.

— Я застрял! Зацепился чертовыми часами за твой джемпер! — Он с силой дергает руку. — Дерьмо! Ничего не выходит! Я не могу высвободиться.

— Тяни!

— Тяну! — Он в панике оглядывается. — Тут есть ножницы?

— Не позволю тебе разрезать джемпер! — взвизгиваю я.

— Есть другие предложения? — Он снова дергает, и я издаю приглушенный вопль. — Прекрати! Порвешь!

— Ах, порву? Больше тебе не о чем беспокоиться?

— Я всегда ненавидела эти дурацкие часы! Если бы ты носил те, которые подарила я… — Я затыкаюсь. Сюда определенно кто-то идет. И этот кто-то уже у самой двери.

— Черт! Гребаный… гребаный…

— Успокойся! Мы просто забьемся в угол, — шепнула я. — Сюда вообще могут не зайти.

— Вот уж блестящая идея, Эмма, ничего не скажешь! — возмущенно бормочет Коннор, пока мы неловко перемещаемся по комнате. — Просто изумительная.

— Нечего винить меня, — парирую я. — Просто мне хотелось немного оживить наши… — Я умолкаю, не окончив фразы, на полуслове. Потому что дверь тихо открывается.

Нет. О Боже. Нет!!!

Перед глазами все плывет.

На пороге стоит Джек Харпер с охапкой старых журналов. И медленно-медленно оглядывает нас, не упуская ни единой мелочи. Рассерженной физиономии Коннора. Его руки в моем лифчике. Моего отчаянного лица.

— М-мистер Харпер, — лепечет Коннор, — мне очень-очень жаль. Мы… мы не… — Он откашливается. — Передать не могу, как мне стыдно… нам обоим…

— Я так и подумал, — говорит Джек. Вид у него, как всегда, невозмутимый. Голос, как всегда, сухой. — Советую поправить одежду, прежде чем возвращаться на рабочие места.

Дверь закрывается, но мы продолжаем стоять неподвижно, как восковые куклы.

— Слушай, ты не можешь вытащить свою чертову руку из моего лифчика? — взрываюсь я, задыхаясь от неожиданно нахлынувшего раздражения. Все мои мечты о сексе мигом испаряются. И еще я ужасно зла на себя. На Коннора. На всех.

10

Джек Харпер сегодня уезжает.

Слава Богу. Слава Богу. Потому что я действительно больше не могу выносить… его.

Если только удастся не поднимать голову, не смотреть по сторонам, держаться от него как можно дальше до пяти часов, а потом схватить жакет и убежать со всех ног, все будет хорошо. Жизнь вернется в нормальное русло, я перестану ощущать, что какой-то невидимый магнит постоянно отклоняет в сторону луч моего радара.

И вообще не знаю, почему я постоянно нахожусь в состоянии нервного напряжения. Если не считать того, что я вчера едва не умерла от стыда, все идет лучше некуда. Во-первых, не похоже, что нас с Коннором собираются вышибить с работы за секс в неположенном месте, чего я боялась больше всего. И во-вторых, мой блестящий план сработал. Не успела я усесться за стол, как Коннор принимается слать мне по электронной почте записочки с извинениями. И прошлой ночью мы наконец занялись любовью. Мы сделали это дважды. При свете ароматических свечей.

По-моему, Коннор прочел где-то, что девушки любят зажигать ароматические свечи во время секса. Может, даже в «Космо». И теперь каждый раз, принося их, он так горд этим, что мне приходится восклицать: «О! Ароматические свечи! Как чудесно!»

Только не поймите меня неправильно. Я ничего не имею против ароматических свечей. Они просто стоят и горят. Но в самые ответственные моменты я обязательно думаю: «Надеюсь, свеча не упадет», — что, согласитесь, немного отвлекает.

Так или иначе, мы занимались сексом.

И сегодня мы собираемся вместе осматривать квартиру. В ней нет деревянных полов или ставен, зато в ванной установлено джакузи. По-моему, круче быть не может. Так что моя жизнь снова обрела смысл, и не знаю, с чего это я зла на весь свет и почему…

«Не хочу я жить с Коннором!» — пищит тоненький голосок в моем мозгу, прежде чем я успеваю заставить его замолчать.

Нет. Это неправда. И не может быть правдой. Коннор — идеал мужчины. Всякий это знает.

«Но я не хочу…»

Заткнись. Мы — прекрасная пара. Занимаемся сексом при ароматических свечах. Гуляем у реки. Читаем по воскресеньям газеты, сидя в пижамах за чашкой кофе. Как все прекрасные пары.

«Но…»

Молчать!

Я с трудом сглатываю. Горло вдруг перехватило. Коннор — единственное, что у меня есть в жизни хорошего. Если у меня не будет Коннора, с чем я останусь?

Невеселые мысли прерывает телефонный звонок.

— Здравствуйте, Эмма, — слышу я знакомый сухой голос. — Это Джек Харпер.

Душа мгновенно уходит в пятки, и я едва не проливаю кофе. Я не видела его после того печального инцидента с рукой в лифчике. Не видела и видеть не желаю.

Не следовало вообще поднимать трубку.

Мало того, вообще не следовало приходить сегодня на работу.

— Д-да… э… да, привет.

— Не будете ли так любезны на несколько минут зайти ко мне в офис?

— Я?

— Да, вы.

Я нервно приглаживаю волосы.

— Что-нибудь… принести?

— Нет, только себя.

Он вешает трубку, а я еще долго смотрю на телефон, и меня пробирает озноб.

Можно было догадаться, что так просто дело не кончится. Значит, все-таки решил меня уволить. Вопиющая… небрежность… небрежная… вопиющесть… Интересно, есть такое слово?

Конечно, это действительно вопиющий случай: попасться с рукой бойфренда в лифчике, да еще в рабочее время.

О'кей. Что ж, теперь все равно ничего не поделаешь.

Я тяжело вздыхаю, встаю и отправляюсь на одиннадцатый этаж. Перед офисом Харпера стоит стол, но секретаря не видно, поэтому я прямо подхожу к двери и стучусь.

— Войдите.

Я осторожно приоткрываю дверь. Вижу огромную светлую, облицованную деревянными панелями комнату, а в ней Джека. Он сидит за круглым столом вместе с какими-то людьми. Шесть человек, которых я никогда раньше не видела. Все рассматривают бумаги, поминутно наливая воду в стаканы, и атмосфера в комнате, я сказала бы, несколько напряженная.

Может, все они собрались, чтобы понаблюдать за процедурой моего увольнения? Это что-то типа мастер-класса на тему «как выставлять людей за дверь»?

— Здравствуйте. — говорю я, стараясь выглядеть спокойной и сдержанной. Но лицо горит, и я знаю, что вид у меня тот еще.

— Привет, — улыбается Джек. — Эмма… расслабьтесь. Вам нечего волноваться. Я просто хотел спросить у вас кое о чем.

— Да, разумеется, — окончательно теряюсь я.

Да уж, теперь я совершенно сбита с толку. О чем это ему взбрело в голову меня спросить?

Джек поднимает листок бумаги повыше, чтобы я смогла рассмотреть его.

— Что, по-вашему, тут изображено?

О, срань господня!

На этот раз действительно конец. Меня настиг худший в мире кошмар. Совсем как в тот раз, когда я ходила на собеседование в «Лейнс банк». Там мне тоже показали загогулину и спросили, что я об этом думаю, ну я и ответила: выглядит это как загогулина.

И сейчас все уставились на меня, так что очень хочется ответить правильно. Если бы я только знала верный ответ…

С колотящимся сердцем изучаю изображение каких-то закругленных предметов не совсем правильной формы. И в голову не лезет ни одна мысль. Что это может быть? Да ничего. Они смотрятся как… как…

И вдруг до меня доходит:

— Орехи! Половинки грецкого ореха!

Джек громко хохочет. Еще двое поспешно душат невольные смешки.

— Думаю, это доказывает мою правоту, — объявляет Джек.

— Разве это не орехи? — удивляюсь я, беспомощно оглядывая собравшихся.

— Собственно говоря, это яичники, — сдержанно отвечает мужчина в очках без оправы.

— Яичники? — Я снова смотрю на рисунок. — Верно. Ну да. Теперь, когда вы сказали, я определенно вижу… что-то похожее на яичники…

— Орехи, — вставляет Джек, вытирая глаза.

— Я уже объяснял: яичники — это часть ряда символических образов, олицетворяющих женственность, — оправдывается какой-то тощий тип. — Яичники — символ плодовитости, глаз — мудрости, дерево — источника жизни…

— Весь смысл в том, что эти образы могут быть использованы для широкого спектра продуктов, — добавляет темноволосая женщина, с энтузиазмом подавшись вперед. — Диетические напитки, одежда, духи…

— Целевой рынок хорошо откликается на абстрактные изображения, — вступают в спор Очки Без Оправы. — Исследования показали…

— Эмма, — снова обращается ко мне Джек, — вы купили бы напиток с яичниками на этикетке?

— Э… — Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, отчетливо ощущая враждебность во взглядах, направленных на меня. — Ну… вероятно, нет.

Собравшиеся пожимают плечами.

— Это к делу не относится, — бросает кто-то.

— Джек, над этим работали три творческие команды, — серьезно напоминает брюнетка. — Невозможно все опять начинать с нуля. Просто немыслимо.

Джек подносит ко рту бутылочку «Эвиана», пьет и хмуро смотрит на брюнетку.

— Вы знаете, что я сочинил свой самый успешный слоган за две минуты, после чего записал на ресторанной салфетке?

— Разумеется, — кивают Очки Без Оправы.

— Мы не будем продавать украшенный яичниками напиток, — заключает Джек и, громко выдохнув, приглаживает взъерошенные волосы. — Ладно, делаем перерыв. Эмма, не будете ли так добры помочь мне донести папки до офиса Свена?

Господи, я устала гадать, что все это означает, но спросить боюсь.

Джек тащит меня по коридору в лифт, нажимает на кнопку девятого этажа. И заметьте, проделывает все это молча. Минуты через две он нажимает кнопку «стоп», и лифт замирает. Только тогда он соизволяет взглянуть на меня.

— Похоже, кроме нас с вами, здесь нормальных людей нет?

— Ну…

— Куда исчезла интуиция? — поражается он. — Никто не способен отличить блестящую идею от бездарной. Яичники! — Он качает головой.

Долбаные яичники!

Ничего не могу с собой поделать. Джек выглядит таким возмущенным и так комично ужасается картинке с несчастными яичниками, что я, почти того не сознавая, начинаю смеяться. Джек от неожиданности вздрагивает, но тут же присоединяется ко мне. Нос его забавно морщится, как у ребенка, и от этого он кажется в миллион раз забавнее.

О Боже! Я никак не могу остановиться. От смеха уже ребра болят, но каждый раз при взгляде на него меня одолевает новый приступ. Уже и слезы потекли, а салфеток я не захватила… придется воспользоваться рисунком с яичниками…

— Эмма, почему вы с этим парнем?

— Что? — Все еще смеясь, я поднимаю глаза и вдруг понимаю, что Джек успокоился и смотрит на меня с обычным невозмутимым видом.

— Почему вы с этим парнем? — повторяет он.

Мое веселье мгновенно испаряется. Я машинально откидываю волосы со лба.

— О чем вы?

Нужно потянуть время… потянуть время…

— Коннор Мартин. С ним вы не будете счастливы. Он не тот, кто вам нужен.

Я затравленно смотрю на Джека:

— Это еще почему?

— Я успел немного узнать Коннора. Несколько раз был вместе с ним на совещаниях. Склад его ума достаточно ясен. Он неплохой парень, но вам нужно нечто большее.

У меня такое чувство, что этот человек видит меня насквозь. А он продолжает:

— Мне почему-то кажется, что вы совсем не хотите съезжаться с ним. Просто боитесь отказать прямо.

Во мне растет негодование. Подумать только — он смеет читать мои мысли и понимать их… ну совершенно неправильно! Конечно, я хочу жить с Коннором!

— Боюсь, вы сильно ошибаетесь, — уничтожающе бросаю я. — Да я просто не могу дождаться того дня, когда мы найдем подходящую квартиру. Собственно говоря… Собственно говоря, я все утро сидела и строила планы нашей будущей жизни!

Вот тебе!

Джек с сомнением качает головой:

— Вам нужен человек с искоркой. Который смог бы вас зажечь. Воспламенить.

— Я уже говорила, что наболтала в самолете всякой чепухи. Уж Коннор-то способен меня зажечь, это чистая правда! — кричу я. — То есть в тот раз, в архиве, мы прямо-таки сгорали от страсти, ведь вы сами видели!

— А, это… — равнодушно отмахивается Джек. — Я предположил, что это была последняя отчаянная попытка придать остроту угасающему чувству…

Я задыхаюсь от ярости.

— Никакая это не последняя отчаянная попытка! Это… просто спонтанный взрыв чувств!

— Прошу прощения, — мягко отвечает Джек. — Еще одна ошибка.

— Да и, собственно говоря, какое вам дело? Неужели для вас так уж важно, счастлива я или нет?

Мы оба замолкаем, и я внезапно замечаю, что слишком тяжело дышу, словно пробежала сто миль без остановки. Встречаюсь с ним взглядом и тут же отвожу глаза.

— Представьте, я задавал себе тот же вопрос, — признается Джек. — Возможно, это так, потому что нам пришлось столько пережить вместе. Или потому, что вы единственная во всей этой компании, кто не считает нужным притворяться и стараться произвести на меня впечатление.

Так и хочется ответить: «Да я бы притворилась, будь у меня хоть какой-то выбор!»

— Кажется, я только сейчас признался себе, что вижу в вас… друга, — продолжает он. — А мне не все равно, что происходит с моими друзьями.

— А-а… — бормочу я и уже хочу вежливо заметить, что со своей стороны также вижу в нем друга, когда он вдруг добавляет:

— Кроме того, человек, знающий наизусть все фильмы Вуди Аллена, просто не может не быть неудачником.

Меня снова окатывает волна возмущения — я готова постоять за Коннора.

— Вы ничего об этом не знаете! И поверьте, я много бы отдала, чтобы не сидеть с вами рядом в этом дурацком самолете! Ходите тут, говорите что-то с таким видом, словно знаете меня лучше, чем кто бы то ни было, доводите до белого каления…

— Может, и знаю, — перебивает он, и глаза его блестят.

— Что?

— Может, я действительно знаю вас лучше, чем кто бы то ни было.

На секунду я забываю о необходимости дышать. Только смотрю на него, сгорая от нестерпимого гнева и возбуждения. Так бывает, когда играешь в теннис, ужасно боясь проиграть. Или когда танцуешь.

— Вы знаете меня лучше, чем кто бы то ни было? — язвительно повторяю я, стараясь вложить в слова как можно больше сарказма.

— И уверен, что вы не останетесь с Коннором Мартином.

— Вы не можете это утверждать!

— Могу.

— Не можете.

— Могу. — Он снова начинает смеяться.

— Не можете! И уж если на то пошло, я, вполне вероятно, выйду за него замуж.

— Замуж? — переспрашивает Джек с таким видом, словно в жизни не слышал шутки забавнее.

— Да! Почему бы и нет? Он высокий, красивый, добрый и очень… очень… — Я слегка запинаюсь. — Так или иначе, это моя личная жизнь. Вы мой босс и впервые встретили меня на прошлой неделе, так что, откровенно говоря, не ваше это дело!

Голова Джека чуть дергается, словно от пощечины. Он долго молча стоит, прежде чем отступить и нажать кнопку лифта.

— Вы правы, — говорит он совершенно иным тоном. — Ваша личная жизнь не мое дело. Я перешел все границы и извиняюсь.

Мне становится не по себе.

— Я… я не хотела…

— Нет. Вы правы. — Несколько секунд он смотрит в пол, потом поднимает голову. — Итак, я завтра улетаю в Штаты. Поездка оказалась достаточно познавательной, и, я хотел бы поблагодарить вас за помощь. Увидимся сегодня на прощальной вечеринке?

— Не… не знаю.

Лучше бы я промолчала! Я все испортила!

Это ужасно. Кошмарно. Я хочу сказать что-то. Вернуть то, что было между нами. Легкие, шутливые отношения. Но не могу найти слов.

Мы добираемся до девятого этажа, двери открываются.

— Здесь я справлюсь сам, — говорит Джек. — Собственно говоря, я попросил вас помочь только ради компании.

Я неловко перекладываю папки в его подставленные руки.

— Что же, Эмма, — говорит он все так же официально, — на случай, если больше не увидимся… я был рад, — что мы познакомились.

Наши взгляды встречаются, и в его глазах мелькает что-то прежнее, теплое…

— Это действительно так.

— Я тоже рада, — сдавленно произношу я.

Не хочу, чтобы он уезжал. Не хочу, чтобы на этом все кончилось. Меня так и тянет предложить ему выпить. Вцепиться в него и попросить: «Не уезжай».

Господи, да что со мной творится?!

— Счастливого пути, — желаю я, едва ворочая языком. Он пожимает мне руку, поворачивается и идет по коридору.

Раза два я открываю рот, чтобы его окликнуть. Но что сказать? Нечего. Завтра он сядет в самолет и вернется к прежней жизни. А я останусь в своей.

До конца дня я не нахожу себе места. На сердце свинцовая тяжесть. Вокруг только и разговоров, что о прощальной вечеринке Джека Харпера, но я ухожу с работы на полчаса раньше. Еду домой, варю горячий шоколад и сижу на диване, уставившись в пространство, пока не появляется Коннор.

Я смотрю, как он идет ко мне, и сразу понимаю: что-то изменилось. Не в нем. Он остался прежним.

— Привет, — кивает он, целуя меня в макушку. — Идем?

— Идем?

— Посмотреть квартиру на Эдит-роуд. Придется поспешить, если хотим успеть на вечеринку. Кстати, моя мать подарила нам кое-что на новоселье. Доставили прямо на работу.

Он вручает мне картонную коробку. Я машинально вынимаю стеклянный чайник и верчу в руках.

— Видишь, в нем ситечко. Можно отделять чаинки от воды. Ма считает, что так чай вкуснее…

И тут я, словно издалека, слышу собственный голос:

— Коннор, я не могу…

— Почему? Довольно легко. Нужно только поднять…

— Нет. — Я закрываю глаза, пытаясь собраться с духом, открываю снова и решаюсь: — Я не могу жить с тобой.

— Что?! Что-то случилось?!

— Да. Нет. — Я сглатываю. — Знаешь, меня не раз одолевали сомнения. Насчет нас. И недавно… Недавно я все поняла. Если все будет по-прежнему, значит, я дрянь и лицемерка. Это несправедливо по отношению к нам обоим.

— Что? — Коннор обеими руками трет лицо. — Эмма, ты действительно хочешь… хочешь…

— Да. Между нами все кончено, — говорю я, уставясь в ковер.

— Ты шутишь.

— Не шучу! — выдыхаю я с внезапной тоской. — Не шучу. Понятно?!

— Но… но это нелепо! Нелепо!

Коннор мечется по комнате, как лев в клетке. И вдруг останавливается и резко поворачивается.

— Это тот полет.

— Что?! — Я подскакиваю как ошпаренная. — Ты это о чем?

— Ты стала совсем другой после возвращения из Шотландии.

— Глупости!

— Нет, не глупости! Ты стала нервной, раздражительной… — Коннор присаживается на корточки и сжимает мои руки. — Эмма, мне кажется, ты все еще страдаешь от психологической травмы. Наверное, стоит посоветоваться со специалистами…

— Коннор, мне не нужны специалисты! — кричу я, вырывая руки. — Но, может, ты прав. Может, именно полет… — Я на миг замолкаю. — …так подействовал на меня. Наверное, я по-иному посмотрела на свою жизнь и многое поняла. В частности то, что мы друг другу не подходим.

Коннор с ошеломленным видом медленно опускается на ковер.

— Но у нас все было просто здорово! Много занимались сексом…

— Знаю.

— У тебя появился кто-то другой?

— Нет! — резко отвечаю я. — Разумеется, нет. — Я с силой провожу пальцем по обивке дивана.

— Этого не может быть, — убежденно заключает Коннор. — Просто на тебя что-то нашло. Сейчас приготовлю для тебя горячую ванну, зажгу ароматические свечи…

— Коннор, пожалуйста! Никаких ароматических свечей! Ты должен выслушать меня! И пожалуйста, поверь! — Я смотрю ему в глаза. — Давай расстанемся друзьями.

— Не верю, — твердит он, качая головой. — Я тебя знаю. Ты не из таких. Не отбросишь все, что было между нами. Не…

И тут я, без дальнейших слов, размахиваюсь и швыряю чайник на пол. Чайник со звоном катится в угол. Коннор потрясенно замолкает. Мы оба, оцепенев, смотрим на оставшийся совершенно целым подарок мамы Коннора.

— Он должен был разбиться, — произношу я после напряженной паузы. — Это символ: я готова отбросить все, что было между нами. Поскольку знаю — это не то, что нужно мне.

— По-моему, он все-таки разбился. — Коннор поднимает чайник и принимается осматривать. — Видишь, трещинка.

— Значит, все.

— Но мы все-таки могли бы им пользоваться.

— Нет. Не могли бы.

— Заклеить скотчем или…

— Но он уже никогда не будет прежним.

— Понятно, — медленно выговаривает Коннор.

Кажется, он действительно понял.

— Что же, тогда я пойду. Позвоню в агентство и скажу, что мы… — Он замолкает и вытирает нос.

— Хорошо, — выдавливаю я не своим голосом и добавляю: — Пожалуй, лучше, чтобы на работе об этом не знали. Пока.

— Конечно, — кивает он. — Я никому не скажу.

У самой двери Коннор вдруг оборачивается и сует руку в карман. Голос его слегка дрожит:

— Эмма, вот тут билеты на джазовый фестиваль. Возьми, это тебе.

— Что? — в ужасе шепчу я. — Коннор, не надо! Они твои!

— Нет. Я знаю, как тебе хотелось услышать квартет Деннисона. — Он сует мне в руку яркие бумажки и сжимает мои пальцы в кулак.

— Я… Коннор… просто не знаю, что сказать…

— Джаз останется с нами навсегда, — выдыхает он, прежде чем закрыть за собой дверь.

11

И с чем я осталась? Ни повышения, ни бойфренда. Только распухшие от слез глаза. И все считают меня спятившей.

— Ты в своем уме? — восклицает Джемайма приблизительно каждые десять минут.

Сейчас утро субботы, которое мы встречаем как обычно: халаты, кофе и тяжкое похмелье. Или, как в моем случае, разрыв.

— Ты хоть понимаешь, что он был у тебя в кармане?! — сокрушается она, не поднимая головы, поскольку сосредоточенно красит очередной ноготь на ноге в младенчески-розовый цвет.

— Я была твердо уверена, что уже через шесть месяцев он наденет тебе на палец колечко.

— А по-моему, именно ты утверждала, что я погубила все шансы на удачный брак, согласившись съехаться с ним, — мрачно напоминаю я.

— Но в случае с Коннором, я думала, у тебя все схвачено! — Она качает головой. — Ты точно рехнулась.

— Ты тоже так думаешь? — обращаюсь я к Лиззи. Та устроилась в качалке, обхватила колени руками и жует тост с изюмом. — Только честно!

— Нет, — бросает Лиззи. Звучит это неубедительно. — Конечно, нет!

— Думаешь?

— Просто… просто вы казались такой чудесной парой!

— Знаю. Знаю, что со стороны именно так и казалось. — Я замолкаю, старательно подбирая нужные слова. — Но, честно говоря, я никогда не была с ним самой собой. Всегда чувствовала себя как на сцене. Ну, понимаешь, это происходило как бы не со мной. Словно не в реальной жизни.

— И это все?! — перебивает Джемайма с таким видом, будто я брежу. — И только поэтому ты порвала с ним?

— Это достаточно веская причина, не находишь? — вмешивается моя верная подруга.

Джемайма непонимающе смотрит на нас.

— Конечно, нет! Эмма, пойми, если бы вы стояли до конца и разыгрывали идеальную пару достаточно долго, то и превратились бы в идеальную пару!

— Но… но мы не были бы счастливы!

— Вы стали бы идеальной парой, — повторяет Джемайма, словно объясняет простую истину умственно отсталому ребенку. — И, естественно, были бы счастливы.

Закончив работу, она осторожно встает и проходит к двери.

— Так или иначе, а в подобных отношениях без притворства не обойтись.

— Неправда! По крайней мере так не должно быть!

— Но почему? Честности и откровенности между мужчиной и женщиной придается слишком большое значение, — усмехается Джемайма. — Моя мать тридцать лет замужем за отцом, а он до сих пор не подозревает, что она не натуральная блондинка.

Она исчезает за дверью, а мы с Лиззи переглядываемся.

— Думаешь, она права? — шепчу я.

— Не-ет, — нерешительно тянет Лиззи. — Конечно, нет. Отношения должны строиться на… на доверии… искренности… — Она замолкает и встревоженно смотрит на меня. — Эмма, ты никогда не говорила о том, что на самом деле испытываешь к Коннору.

— Да… я никому не говорила, — подтверждаю я и тут же понимаю, что это неправда. Но как скажешь лучшей подруге, что я выболтала совершенно незнакомому человеку куда больше, чем ей?

— Знаешь, жаль, что ты не была со мной откровенна, — серьезно говорит Лиззи. — Эмма, теперь все должно измениться! Примем твердое решение отныне говорить друг другу все! Мы не должны ничего скрывать. Ведь мы же лучшие подруги!

— Заметано! — говорю я, подхваченная волной теплых чувств, и, подавшись вперед, обнимаю ее.

Господи, как же она права! Нам нужно почаще откровенничать друг с другом! Не стоит замыкаться в себе! Что ни говори, а мы знакомы больше двадцати лет!

— И если теперь мы открываем друг другу все… — Лиззи откусывает кусочек тоста, искоса смотрит на меня и неожиданно спрашивает: — Скажи, твой разрыв с Коннором имеет какое-то отношение к этому человеку? Человеку из самолета?

Сердце знакомо сжимается, но я, стараясь не обращать внимания на всякие глупости, продолжаю пить кофе.

Связан ли мой разрыв с Коннором… Нет. Нет, никоим образом.

— Нет, — отвечаю я, не поднимая глаз. — Никоим образом.

Мы обе молча смотрим на телеэкран, где Кайли Миноуг дает интервью.

— Ладно! Ладно! — кричу я, неожиданно вспомнив кое-что. — Если уж дошло до откровенных вопросов, то что вы с тем типом, Жан-Полем, делали в твоей комнате?

Лиззи шумно вздыхает.

— Только не говори, что вы просматривали материалы дела, — добавляю я. — Потому что это не объясняет того ужасного топота и грохота.

— Ну… — тянет Лиззи с затравленным видом. — О'кей. Мы… мы… — Она залпом глотает кофе, избегая моего взгляда. — Мы… занимались сексом.

— Что? — смущенно переспрашиваю я.

— Да. Сексом. Поэтому я и не хотела тебе говорить. Стыдно было.

— Вы с Жан-Полем занимались сексом?

— Да! — Она откашливается. — Страстным… пылким… безумным… животным сексом.

Тут что-то не так.

— Не верю! — объявляю я, окинув внимательным взглядом лучшую подругу. — Никаким сексом вы не занимались!

Розовые пятна на щеках Лиззи багровеют.

— Занимались!

— Неправда. Лиззи, что у вас там было?

— Занимались сексом, ясно? — вскидывается Лиззи. — Он мой новый бойфренд, и именно это мы и делали. А теперь оставь меня в покое!

Она порывисто вскакивает, разбрасывая крошки от тоста, и, едва не зацепившись за ковер, выбегает из комнаты.

Я ошарашенно смотрю ей вслед.

Почему она врет? И все-таки, что там творилось? Что, спрашивается, может быть неприличнее секса?

Я так заинтригована, что почти забываю о собственных бедах.

Честно говоря, это не лучший уик-энд в моей жизни. Он не становится лучше, когда прибывает почта и я получаю открытку от родителей с курорта «Меридиен» с восторженными описаниями тамошних красот и чудес. Настроение окончательно портится, когда я читаю свой гороскоп в «Мейл» и выясняю, что скорее всего совсем недавно совершила огромную ошибку.

Но к утру понедельника мне становится легче. Не совершала я никакой ошибки. Моя новая жизнь начинается сегодня. Напрочь забываю о любви и романтике и все внимание уделяю карьере. Может, стоит поискать новую работу?

Выходя из метро, я все больше укрепляюсь в этом намерении. Пожалуй, попытаюсь устроиться специалистом по маркетингу в «Кока-Колу» или еще куда-нибудь. И получу место. А Пол поймет, как был несправедлив, не дав мне повышения. Попросит остаться, но я скажу:

«Поздно. У вас был шанс».

Тогда он начнет молить:

«Эмма, неужели я так и не сумею переубедить тебя?»

А я на это отвечу…

К тому времени как я добираюсь до работы, в воображаемом диалоге Пол уже на коленях, а я небрежно восседаю на его столе, подняв колено (я вроде бы успела облачиться в новый брючный костюм и туфли от Прады), и объясняю:

«Знаете, Пол, от вас всего лишь требуется оказывать мне немного больше уважения…»

Блин!

Прихожу в себя и застываю, вцепившись в раму двери. В вестибюле мелькнуло светлое пятно.

Коннор!

Волна паники накрывает меня с головой. Я не могу идти туда. Просто не могу. Не могу…

Голова поворачивается, и… это вовсе не Коннор, а Андреа из бухгалтерии!

Я толкаю дверь, чувствуя себя полной идиоткой. Господи, настоящая психопатка! Нужно взять себя в руки, ведь рано или поздно я все равно столкнусь с Коннором и придется каким-то образом выходить из положения.

Хорошо еще, что пока никто ничего не знает. Тогда все усложнилось бы в миллион раз! Страшно представить, как люди подходят и говорят…

— Эмма, я так расстроилась, услышав о вас с Коннором.

— Что?

Я от неожиданности дергаюсь, вскидываю голову и вижу идущую ко мне Нэнси.

— Просто гром с ясного неба! В жизни не думала, что вы можете разойтись! С другой стороны, никогда не знаешь…

Я растерянно смотрю на нее:

— Откуда… откуда ты знаешь?

— Да все знают! Помнишь пятничную вечеринку? Ну так вот. Коннор тоже явился и все время пил. Пил и рассказывал всем и каждому. Мало того, даже произнес речь!

— Он… что?

— И такую трогательную. О том, что «Пэнтер корпорейшн» — что-то вроде семьи, которая поддержит его в трудное время. Немного подумал и добавил, что и тебя поддержит тоже. Хотя именно ты порвала с ним, и он, Коннор, пострадавшая сторона. — Нэнси подается вперед и заговорщически шепчет: — Должна сказать, немало девушек уверены, что у тебя в голове винтиков не хватает.

Поверить невозможно! Коннор публично объявляет о нашем разрыве! И это после того, как обещал молчать! Конечно, теперь все против меня!

— Наверное, — вздыхаю я наконец. — Ладно, мне нужно идти…

— Как обидно, — не унимается Нэнси, не спуская с меня пытливого взгляда. — Вы двое просто идеально смотрелись вместе.

— Знаю, — киваю я с вымученной улыбкой. — Пока. Еще увидимся.

Иду прямо к новому кофейному автомату, стараясь сообразить, что делать. Но в смятенные мысли врывается дрожащий голосок:

— Эмма?

Я поднимаю глаза, и сердце падает. Кэти! Уставилась на меня, словно на трехглавого дракона.

— Привет!

Я растягиваю губы в широченной фальшивой улыбке.

— Это правда? — шепчет она. — Правда? Потому что я не поверю, пока не услышу из твоих уст.

— Да, — неохотно признаю я. — Правда. Мы с Коннором разошлись.

— О Боже! — Кэти дышит все чаще и тяжелее. — О Боже, это правда! О Боже, о Боже, я этого не вынесу…

Черт! От воздуха у нее закружилась голова! Сейчас ей станет плохо!

Хватаю пустой пакетик из-под сахара и прижимаю к ее губам.

— Кэти, успокойся! Дыши носом… вдох… выдох…

— У меня весь уик-энд были приступы паники, — лепечет она между вдохами. — Прошлой ночью проснулась в холодном поту и подумала: если это правда, значит, мир перевернулся. Просто перевернулся.

— Кэти, мы расстались. Вот и все. Вспомни, сколько пар расстаются ежеминутно.

— Но вы с Коннором были не обычной парой! Идеальной! И если вы не сумели сохранить любовь, остальные могут даже не пытаться!

— Кэти, мы были самой обычной парой, — возражаю я, еле сдерживаясь. — Что-то не сложилось… словом, такие вещи случаются.

— Но…

— И знаешь, мне не слишком хочется говорить об этом.

— Ой. О Боже, конечно. Прости, Эмма. Я… не… только знаешь, это было таким потрясением!

— Кстати, ты еще не рассказала, как прошло свидание с Филиппом, — поспешно меняю тему. — Порадуй меня хорошими новостями.

Кэти успокаивается и отнимает от губ пакет.

— Знаешь, все было прекрасно! И мы условились снова встретиться.

— Рада за тебя!

— Он такой обаятельный! И мягкий. Потом, у нас одинаковое чувство юмора. Нам нравится одно и то же. — Она робко улыбается. — И вообще он прелесть.

— Настоящее чудо? Вот видишь! — Я сжимаю ее руку. — Вы с Филиппом, возможно, станете куда лучшей парой, чем мы с Коннором. Хочешь кофе?

— Нет, спасибо. Нужно идти. Сейчас будет совещание с Джеком Харпером насчет новых вакансий. Пока.

— О'кей, пока, — рассеянно говорю я.

Секунд примерно через пять до меня доходит.

— Погоди! — Я бегу за Кэти и хватаю ее за плечо. — Ты только что сказала, с Джеком Харпером?

— Ну да.

— Но он… он улетел. Еще в пятницу.

— Ничего подобного. Передумал.

Не верю своим ушам!

— Передумал?

— Наверное.

— Значит… — Я судорожно ловлю ртом воздух. — Значит, он здесь?

— Ну конечно, здесь, — смеется Кэти. — Наверху.

Мои ноги отчего-то мне отказывают.

— Почему… — Я вдруг охрипла, и язык никак не поворачивается. — Почему он передумал?

— Кто знает? — пожимает плечами Кэти. — Он босс. И может делать все, что пожелает, верно? И при этом, заметь, такой простой. — Она сует руку в карман, вынимает жвачку и предлагает мне. — Он так утешал Коннора, после той самой речи…

Мне снова становится плохо.

— Джек Харпер слышал речь Коннора. Он знает о нашем разрыве?

— Именно! Стоял как раз рядом с Коннором. — Кэти разворачивает пластинку жвачки. — А потом сказал пару слов насчет того, что может только представить, каково сейчас Коннору. Ну не лапочка ли?

Мне нужно сесть. Подумать. Нужно..

— Эмма, с тобой все в порядке? — заволновалась Кэти. — Господи, какая же я бездушная…

— Ничего страшного, — отвечаю я как во сне. — Не беспокойся. Иди к себе. Вечером увидимся.

В полном смятении вхожу в отдел маркетинга.

Так просто не бывает. Не может быть. Джеку Харперу следовало вернуться в Америку и забыть обо всем. Он никак не должен был узнать, что сразу после нашего с ним разговора я отправилась домой и отшила Коннора.

Я сгораю от стыда. Теперь он посчитает, будто я бросила Коннора из-за того, что он сказал мне в лифте, верно ведь? Вообразит, будто все из-за него. А это не так. Настолько не так…

По крайней мере не совсем…

Может, именно поэтому…

Нет. Это уже бред. Его решение остаться не имеет со мной ничего общего. Чистой воды вздор. Не знаю, с чего это я так нервничаю.

Едва я подхожу к столу, Артемис поднимает голову от «Маркетинг уик».

— А, Эмма! Мне очень жаль насчет вас с Коннором.

— Спасибо. Но если не возражаешь, я не хочу об этом говорить.

— Ради Бога. Я просто стараюсь быть вежливой. Кстати… — Она смотрит на листок бумаги, лежащий на ее столе. — Тебе поручение от Джека Харпера.

— Что? — вздрагиваю я. Черт! Надо держать себя в руках. — Ну, я хотела спросить, какое именно, — уже спокойнее добавляю я.

— Не могла бы ты отнести… — Она перечитывает бумагу. — Папку Леопольда к нему в офис. Он сказал, что ты знаешь, где она. Но если не сможешь найти, не важно.

Я молчу. Сердце беспомощно трепыхается в груди.

«Папка Леопольда».

Как предлог удрать с работы…

Тайный код. Он хочет меня видеть.

О Боже. О Боже.

Я никогда еще не была так взволнована, потрясена и скована. Все в одном флаконе.

Сажусь и несколько минут смотрю на пустой экран. Потом дрожащими пальцами вынимаю папку. Жду, пока Артемис отвернется, и пишу на корешке «Леопольд», стараясь, чтобы никто не узнал моего почерка.

И что теперь?

Остается отнести ее наверх, в его офис.

Если только… О черт! А может, я действительно глупа как пробка? Что, если Леопольд существует на самом деле?

Я поспешно лезу в базу данных компании и наскоро ищу Леопольда. Ничего.

Отлично. Значит, я с самого начала была права.

Отодвигаю стул…

И тут меня поражает очередная, достойная параноика мысль. А если кто-то остановит меня и спросит, что там, в папке? Или я уроню ее, и все увидят, что она пустая?

Я быстренько открываю новый документ, изобретаю шикарный фирменный бланк и печатаю письмо от мистера Эрнста П. Леопольда в «Пэнтер корпорейшн». Распечатываю, хватаю письмо, прежде чем кто-то увидит, что в нем. Но очевидно, никому нет до меня дела. Ни один человек даже головы не поднял.

— Ладно! — объявляю я, сунув письмо в папку. — Сейчас отнесу наверх, а потом…

Артемис не оборачивается.

И вот я бреду по коридорам, сгорая от смущения, в животе все горит, по спине мурашки бегают, и почему-то ужасно стыдно, словно каждый встречный знает, куда я иду. Двери лифта открыты, но я взбираюсь по лестнице. Во-первых, чтобы ни с кем не говорить, а во-вторых, потому что умираю от волнения. Нужно избавиться от избытка нервной энергии.

Зачем Джеку Харперу понадобилось меня видеть? Чтобы похвастаться, как он был прав насчет Коннора? Но в таком случае он мог… он, черт возьми, мог…

В памяти снова всплывает ужасный разговор в лифте, и все внутри переворачивается. Что, если он до сих пор сердится на меня? Еще одной такой сцены я не выдержу.

Но мне необязательно идти. Он оставил мне лазейку для отступления. Я вполне могу позвонить его секретарю, сказать: «Простите, я не смогла найти папку Леопольда», — и на этом все.

Я на несколько мгновений останавливаюсь, судорожно стискивая папку. А потом продолжаю идти. Только на одиннадцатом этаже, немного опомнившись, вижу, что перед дверью офиса Джека сидит не секретарь, а Свен.

О Боже! Да-да, Джек считает его своим старым другом, но я ничего не могу с собой поделать. Он ужасно неприятный.

— Привет, — неловко здороваюсь я. — Э… мистер Харпер просил принести папку Леопольда.

Свен поднимает голову, и в этот момент между нами словно протягивается тонкая ниточка понимания. Он знает. Точно знает. И возможно, сам пользовался этим кодом.

Свен поднимает трубку и, услышав ответ, произносит:

— Джек, здесь Эмма Корриган. Принесла папку Леопольда. — Кладет трубку и, не улыбаясь, приглашает: — Заходите.

Я дрожу от смущения, но робко делаю шаг вперед. Все та же огромная комната, Джек сидит за большим деревянным письменным столом. Глаза прежние: теплые, дружелюбные, и мне становится легче. Самую чуточку.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — отвечаю я, и мы оба замолкаем.

— Вот… принесла папку Леопольда, — говорю я, протягивая папку.

— Леопольда? — смеется он. — Прекрасно. — Открывает папку и изумленно смотрит на листок бумаги. — Что это?

— Письмо… от мистера Леопольда из «Леопольд компани».

— Вы сочинили письмо от мистера Леопольда? — поражается он, и мне вдруг становится стыдно за свою глупость.

— На случай, если вдруг уроню папку на пол и кто-нибудь увидит, что в ней пусто, — мямлю я. — Вот и подумала насчет письма. Ладно, не важно, все это чепуха.

Я пытаюсь взять письмо, но Джек отодвигает его подальше от меня.

— «Из офиса Эрнста П. Леопольда…» — читает он вслух, и, судя по виду, тает от восторга. — Вижу. Он желает заказать шесть тысяч ящиков «Пэнтер-колы». Выгодный клиент этот Леопольд!

— Для корпоративной вечеринки, — объясняю я. — Обычно они пьют пепси, но недавно кто-то из сотрудников попробовал «Пэнтер-колу» и ему так понравилось…

— …что они немедленно переключились на нее, — договаривает Джек. — «Могу добавить, что восхищен всей продукцией вашей компании и последнее время ношу только спортивный костюм „Пэнтер“, самый удобный из всех, что мне доводилось иметь».

Он переводит взгляд с письма на меня, и, к моему удивлению, его глаза влажно поблескивают.

— Знаете, Питу бы это понравилось.

— Питу Ледлеру? — нерешительно уточняю я.

— Да. Именно он придумал трюк с Леопольдом. — Он сворачивает письмо. — Можно я возьму его на память?

— Конечно… — киваю я растерянно.

Он кладет письмо в карман, и мы снова молчим.

— Итак, — суховато начинает Джек, — вы порвали с Коннором?

Я вздрагиваю от неожиданности. И не знаю, что сказать.

— Итак, — отвечаю я в тон, вызывающе вскинув подбородок, — вы решили остаться?

— Да… видите ли… — Он принимается внимательно изучать собственную ладонь. — Я подумал, что стоит поближе познакомиться с нашими европейскими филиалами. А как насчет вас?

Значит, он ждет признания, что я бросила Коннора из-за него? Черта с два! Не дождется!

— По той же причине, — киваю я. — Европейские филиалы.

Уголки губ Джека дергаются в нерешительной улыбке:

— Понятно… И вы… в порядке?

— В полном. Мало того, наслаждаюсь свободой и одиночеством. — Я широко раскидываю руки. — Ну, знаете, равноправие, приспособляемость…

— Здо́рово. Что ж, в таком случае, возможно, сейчас не самое подходящее время для… — Он замолкает.

— Для чего? — спрашиваю я, пожалуй, чересчур поспешно.

— Понимаю, что пока вам нелегко. Сердечные раны, и все такое, — осторожно поясняет он. — Но я тут подумал…

Он снова останавливается. Тишина длится бесконечно долго, и я чувствую, как грохочет мое сердце.

— Не хотите как-нибудь-поужинать со мной?

Он пригласил меня! Пригласил на ужин!

На несколько секунд я лишаюсь дара речи.

— Д…да, — выговариваю я наконец. — С удовольствием.

— Прекрасно. Вот только… Моя жизнь последнее время несколько… осложнена. А с ситуацией в нашем офисе… — Он разводит руками. — Лучше не распространяться об этом.

— О, совершенно с вами согласна, — киваю я. — Осмотрительность не помешает.

— Тогда… Скажем… как насчет завтрашнего вечера? Согласны?

— Завтра вечером я свободна.

— Я заеду за вами. Если пришлете адрес электронной почтой. В восемь?

— В восемь.

Увидев меня, Свен вопросительно приподнимает брови, но я молчу. Возвращаюсь в отдел маркетинга, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойной и безразличной. Но в животе пузырьками шампанского бурлит возбуждение, а непослушный рот то и дело растягивается в глупейшей улыбке.

О Боже. О Боже! Я буду ужинать с Джеком Харпером. Поверить невозможно…

И кого я дурачу? Знала ведь, что так и будет. Знала с той минуты, как услышала, что он не улетел в Америку.

12

Никогда еще не видела Джемайму такой возмущенной.

— Он знает все твои секреты? — повторяет она с таким ужасом, словно я только что гордо объявила о свидании с серийным убийцей. — И как это получилось, спрашивается?

— Наши места в самолете оказались рядом, вот я и рассказала ему о себе все.

Я присматриваюсь к своему отражению в зеркале и выщипываю очередной волосок из бровей. Семь часов. Я уже успела принять ванну, высушить волосы и сейчас занимаюсь макияжем.

— И теперь он пригласил ее на ужин, — вздыхает Лиззи, по привычке обхватив руками колени. — Ну разве не романтично?

— Ты, кажется, шутишь, — догадывается Джемайма, праведный гнев которой дошел до точки кипения. — Скажи, что это шутка!

— Конечно, не шучу. А в чем проблема?

— Ты встречаешься с человеком, который знает о тебе все?

— Да.

— И еще спрашиваешь, в чем проблема! — взвизгивает Джемайма. — Ты с ума сошла?

— Вот уж нет.

— Так и знала, что ты к нему неравнодушна, — повторяет Лиззи в миллионный раз. — Так и знала. С того самого момента, когда ты стала поминутно вспоминать о нем. — Она подходит к зеркалу. — На твоем месте я бы оставила правую бровь в покое.

— Правда?

— Эмма, с мужчинами нельзя откровенничать! Ты не должна открываться им до конца! Мама всегда твердила не стоит позволять мужчине рыться в твоей душе и в сумочке.

— Что поделать, уже поздно, — бросаю я чуть раздраженно. — Он все знает.

— В таком случае ничего не выйдет, — предрекает Джемайма. — Он никогда не будет тебя уважать.

— Будет.

— Эмма, — спрашивает Джемайма, терпеливо и почти сострадательно, — неужели не понимаешь? Ты уже проиграла.

— Не проиграла!

Иногда мне кажется, что Джемайма видит в мужчинах не столько людей, сколько инопланетных роботов, которых следует покорять всеми возможными средствами.

— Какая же ты подруга, Джемайма? — вмешивается Лиззи. — Всю жизнь встречаешься с богатыми бизнесменами, так неужели у тебя не найдется доброго совета для Эммы?

— Ладно, — устало машет рукой Джемайма и опускает сумочку. — Дело это безнадежное, но постараюсь помочь. — Она начинает загибать пальцы. — Прежде всего нужно выглядеть ухоженной и холеной.

— А почему, спрашивается, я выщипываю брови? — спрашиваю я, морщась.

— Прекрасно. Далее, ты должна интересоваться его хобби. Что он любит?

— Понятия не имею. Машины скорее всего. Насколько мне известно, у него на ранчо полно старых машин.

— Уже хорошо! — радуется Джемайма. — Делай вид, что обожаешь машины. Предложи съездить на выставку старинных автомобилей. По пути туда можешь пролистать автомобильный журнал.

— Не могу, — признаюсь я, наливая себе стаканчик расслабляющего старомодного хереса «Харвиз бристол крим». — Сказала ему в самолете, что ненавижу старые машины.

— Что?! — Джемайма угрожающе надвигается на меня, словно собираясь надавать пощечин. — Ты сказала мужчине, с которым встречаешься, что ненавидишь его хобби?!

— Но я ведь не знала, что буду встречаться с ним, верно? — оправдываюсь я, потянувшись к тональному крему. — Я действительно ненавижу старые машины. Их хозяева мне всегда кажутся ужасно спесивыми и самодовольными.

— При чем туг твоя ненависть? — взвивается Джемайма. — Прости, Эмма, но я ничем не могу тебе помочь. Это катастрофа. Ты во всех отношениях уязвима. Ты будто идешь на битву в ночной сорочке.

— Джемайма, это не битва, — парирую я. — И не шахматный чемпионат. Просто ужин в обществе приятного мужчины.

— До чего же ты цинична, Джемайма, — поддерживает меня Лиззи. — А я считаю, это так романтично! Идеальное свидание. Никакой неловкости, как бывает при первой встрече. Он знает, что нравится Эмме. Знает, чем она интересуется. Получается, они полностью совместимы.

— В таком случае я умываю руки, — объявляет Джемайма, покачивая головой. — Кстати, что ты наденешь? Где твой костюм?

Она с подозрением щурится. Черт, как-то нужно выпутываться.

— Платье, — поправляю я с невинным видом. — Черное платье. И босоножки с ремешками.

Я показываю на дверцу шкафа, где висит мое платье.

Джемайма еще больше настораживается. Я часто думаю, что из нее вышел бы идеальный надзиратель в концлагере.

— Попробуй только стащить что-нибудь у меня!

— Зачем! — негодующе восклицаю я. — Просто странно, Джемайма, можно подумать, у меня своей одежды нет!

— Прекрасно. Я очень рада. Что ж, желаю хорошо провести время.

Мы с Лиззи дожидаемся, пока ее шаги замирают в конце коридора. Входная дверь хлопает.

— Все! — с облегчением вздыхаю я, но Лиззи поднимает руку:

— Подожди.

Пару минут мы сидим неподвижно. Входную дверь тихо открывают.

— Она пытается нас поймать, — шипит Лиззи. — Эй! Кто там?!

— Это я, — пищит Джемайма, появляясь в дверях. — Забыла блеск для губ.

Она бросает взгляды во все стороны и, ничего не обнаружив, отступает.

— Вряд ли ты найдешь его здесь, — ехидно замечает Лиззи.

— Наверное. — Она снова оглядывает комнату. — Ладно. Приятного вечера.

Протопав по коридору, она снова закрывает дверь.

Мы отлепляем скотч от двери Джемаймы, и Лиззи тщательно отмечает место карандашом.

— Погоди, — приказывает она, когда я берусь за дверную ручку. — Внизу еще одна ленточка.

— Тебе следовало стать шпионкой, — замечаю я, видя, с какими предосторожностями Лиззи отдирает вторую полоску скотча.

— Отлично, — объявляет она, сосредоточенно хмурясь. — Но это не все. Должны быть еще чертовы ловушки.

— Скотч на гардеробе, — подсказываю я, — и… О Боже, смотри!

Я показываю наверх, где стоит стакан с водой, готовый опрокинуться на любого, кто откроет дверцу.

— Ну и негодяйка! — не выдерживает Лиззи, когда я тянусь за стаканом. — Представляешь, вчера я весь вечер отвечала на ее звонки, и никакой благодарности!

Я благополучно убираю стакан, и Лиззи берется за ключ.

— Готова?

— Готова.

Лиззи глубоко вздыхает и распахивает дверцу. Раздается пронзительный жалобный вой сирены. «Уиии… Уи… у… уи…»

— Мать ее! — шипит Лиззи, захлопывая дверцу. — Черт! Как она это проделала?

— Выключи! Выключи немедленно! — волнуюсь я.

Мы обе лихорадочно шарим по стенкам шкафа в поисках выключателя.

— Тут нет ни кнопки, ни выключателя… Ничего!

Шум так же резко прекращается, и мы, задыхаясь, смотрим друг на друга.

— Знаешь, — шепчет Лиззи после длинной паузы, — знаешь, по-моему, это просто автомобильная сигнализация под окнами.

— Ой, и верно! — подхватываю я. — Скорее всего!

Лиззи со смущенным видом снова тянется к дверце. На этот раз все тихо.

— О'кей, — говорит она. — Давай!

— Вот это да! — хором ахаем мы, когда дверца распахивается.

Шкаф Джемаймы — настоящий клад с сокровищами. Нет, рождественский чулок с подарками! Новая, дорогая, роскошная одежда, горы одежды, все аккуратно сложено или повешено на ароматических вешалках. Как в магазине. Все туфли в коробках, с полароидными снимками на крышке. Пояса аккуратно закреплены на крючках. Пакеты стоят на полках рядами. Я давно уже ничего не заимствовала у Джемаймы, и с тех пор, похоже, она целиком обновила гардероб.

— Должно быть, тратит не менее часа в день, чтобы привести все в порядок, — завистливо вздыхаю я, вспомнив о беспорядке в собственном гардеробе.

— Так и есть, — подтверждает Лиззи. — Я сама видела.

Заметьте, платяной шкаф Лиззи еще хуже моего. То есть вместо него у нее простой стул, едва ли не до потолка заваленный вещами. Она утверждает, что от уборки у нее голова болит и главное — чтобы все было чистым, а остальное значения не имеет.

— Начнем? — ухмыляется Лиззи, снимая белое, усыпанное блестками платье. — Какой имидж предпочтет мадам сегодня вечером?!

Я не собираюсь надевать белое платье с блестками. Но все же примеряю. Собственно говоря, мы обе успеваем перемерить большую часть того, что висит в шкафу, а потом скрупулезно водворяем все на место. В самый разгар бурной деятельности снова срабатывает сигнализация, и мы в ужасе подскакиваем, но тут же делаем вид, что нам все нипочем.

Наконец я останавливаюсь на изумительном красном топе с разрезами на плечах, идеально подходящем к моим черным шифоновым брюкам от ДКНЙ,[30] и серебряных туфельках Джемаймы от Прады на высоких каблуках (двадцать пять фунтов в «Ноттинг-Хилл траст шоп»).

В последнюю минуту я неожиданно для себя хватаю маленькую черную сумочку от Гуччи.

— Выглядишь потрясающе! — объявляет Лиззи, когда я в последний раз поворачиваюсь перед ней. — Фантастика!

— Не слишком роскошно?

— Конечно, нет! В конце концов, ты собираешься ужинать с мультимиллионером!

— Ради Бога, только не об этом, — прошу я, чувствуя, как в животе все сжимается. Я смотрю на часы. Почти восемь.

О Боже, теперь я начинаю нервничать по-настоящему. В веселой суматохе сборов я совсем забыла о том, что мне предстоит.

«Спокойно, — твержу я себе. — Это всего лишь ужин. Всего лишь. Ничего больше. И не стоит…»

— Черт! — восклицает Лиззи, выглядывая в окно. — Потрясно! На улице большой автомобиль!

— Что? Где?

Я бросаюсь к ней. Сердце уже пустилось в галоп. Слежу за направлением взгляда Лиззи, почти не смея дышать.

Гигантский роскошный автомобиль стоит у наших дверей. Да уж, на самом деле гигантский. Серебристый, сверкающий, он выглядит удивительно неуместно на нашей крохотной улочке. До того неуместно, что из окон напротив начинают высовываться жильцы.

Вот теперь я напугана до смерти. Что я делаю?!

Это мир, о котором я ничего не знаю. Сидя на соседних местах в том злополучном самолете, мы с Джеком были равны. Просто два незнакомых человека, случайно встретившихся в полете. Но взгляните на нас теперь. Взгляните на тот мир, в котором живет он… и на тот мир, в котором пребываю я.

— Лиззи, — говорю я еле слышно, — я никуда не хочу идти.

— Хочешь! — решительно возражает Лиззи, но я-то вижу, что она перепугана не меньше меня.

Дребезжит звонок, и мы снова подпрыгиваем.

Ой, меня вот-вот вывернет!

Ладно. Все хорошо. Я иду.

— Привет, — говорю я в домофон. — Я… я сейчас спущусь. — Кладу трубку и смотрю на Лиззи. — Ну, — дрожащим голосом объявляю я, — вот и началось!

— Эмма! — Лиззи хватает меня за руку. — Послушай не обращай внимания на то, что несет Джемайма. Веселись и ни о чем не думай. — Она крепко обнимает меня. — Позвони, если удастся.

— Обязательно.

Я в последний раз смотрю на себя в зеркало, открываю дверь и спускаюсь. Снова открываю дверь. На крыльце стоит Джек в пиджаке и с галстуком. Улыбается мне и все страхи мгновенно улетучиваются. Джемайма ошиблась. И никакая это не битва. Не против него. А я и он вместе.

— Привет. Прекрасно выглядишь, — говорит он.

— Спасибо.

Я тянусь к ручке дверцы, но мужчина в форменной фуражке спешит открыть ее для меня.

— Какая я глупая, — нервно смеюсь я.

Поверить невозможно, что я сажусь в такую машину! Я, Эмма Корриган. Чувствую себя настоящей принцессой! Нет, кинозвездой!

Украдкой поглаживаю бархатное сиденье, стараясь не думать, насколько отделка отличается от той, какую мне когда-либо приходилось видеть в других машинах.

— Все в порядке? — спрашивает Джек.

— Разумеется, — отвечаю я, но от волнения из горла вырывается хриплое карканье.

— Эмма, обещаю, будет весело. Кстати, как насчет обычного сладкого хереса перед свиданием?

Откуда он знает?.. Ах да. Самолет.

— Как всегда, — признаюсь я.

— Не хотите еще немного?

Он открывает бар, и я вижу бутылку «Харвиз бристол крим» на серебряном подносике.

— Вы купили это специально для меня? — удивляюсь я.

— Нет, это мое любимое пойло, — отвечает Джек с самым серьезным видом, но я неудержимо смеюсь. — Кстати, и я с вами выпью за компанию. — Он вручает мне бокал. — Никогда не пил его раньше.

Плеснув немного на дно стакана, он делает глоток и начинает отплевываться.

— Вы это серьезно? Или разыграли меня?

— Но вкусно же! Как на Рождество.

— Насчет вкуса я промолчу. — Он качает головой. — Боюсь даже сказать, с чем это можно сравнить! Нет, если не возражаете, я останусь верен виски.

— Как хотите, — пожимаю плечами я. — Но вы многое теряете.

Делаю еще глоток и счастливо улыбаюсь. Наконец мне удалось расслабиться.

Это будет лучший вечер в моей жизни.

13

Мы приезжаем в ресторан в Мейфэре, где я ни разу не была. Собственно, не уверена даже, что вообще бывала раньше в Мейфэре. Такой шикарный район, что мне тут делать?

— Это что-то вроде частного заведения, — сообщает Джек, когда мы идем между рядами колонн по крытому двору. — Не слишком многие знают о нем.

— Мистер Харпер, мисс Корриган! — восклицает появившийся словно из ниоткуда мужчина в костюме, какой носил Неру. — Пожалуйста, сюда.

Подумать только! Здесь знают мое имя!

Мы проходим в шикарную комнату, где, кроме нас, сидят еще три пары. Мое внимание привлекает женщина средних лет, с платиновыми волосами, в золотистом жакете.

— Привет! — улыбается она. — Рейчел!

— Что?

Я в растерянности оборачиваюсь. Неужели она смотрит на меня?

Женщина встает и, слегка покачиваясь, подходит и целует меня в щеку.

— Как поживаете, дорогая? Сколько лет, сколько зим!

От нее просто несет алкоголем! При взгляде на ее спутника я убеждаюсь, что его так же развезло. Если не сильнее.

— По-моему, вы ошиблись, — вежливо говорю я. — Я не Рейчел.

— Правда?

Женщина несколько секунд смотрит на меня. Потом оглядывается на Джека и понимающе кивает.

— О! О, понимаю! Разумеется, не Рейчел! Как это я… — Она лукаво подмигивает мне.

— Нет! — в отчаянии уверяю я. — Я в самом деле не Рейчел. Я Эмма.

— Эмма! Ну конечно, — заговорщически кивает она. — Что ж, желаю приятного ужина. Позвоните мне как-нибудь.

Она, спотыкаясь, бредет к своему месту. Джек насмешливо смотрит на меня:

— Ничего не хотите мне сказать?

— Хочу. Эта женщина пьяна в стельку.

Я встречаюсь с ним взглядом, невольно хихикаю, и уголки его губ чуть приподнимаются.

— Ну что, садимся? Или здесь найдется еще парочка старинных друзей, с которыми придется поздороваться?

Я задумчиво оглядываю комнату.

— По-моему, все.

— Уверены? Не торопитесь. Точно знаете, что вон тот престарелый джентльмен не ваш дедушка?

— Что-то не похож…

— Поверьте, я совсем не против псевдонимов, — продолжает Джек. — Многие знают меня под именем Эгберт.

Я фыркаю и поспешно сжимаю губы. Это элитарный ресторан. И без того на нас уже смотрят.

Нас провожают к угловому столику у самою камина. Один официант отодвигает для меня стул, расстилает салфетку на коленях. Другой наливает воду, третий приносит булочки. Джек удостаивается такого же обслуживания. Подумать только, целых шесть официантов ходят вокруг нас на задних лапках! Я снова смеюсь, но Джек остается невозмутимым, словно все так и должно быть.

И тут я понимаю, что, вероятно, для него это вполне обычная процедура. Наверное, у него есть дворецкий, который заваривает чай и каждый день утюжит газету.

Ну и что? Почему это должно меня угнетать?

— Итак, — спрашиваю я, когда вся обслуга благополучно испаряется, — что мы будем пить?

Я уже заметила, что стоит перед женщиной в золотистом жакете. Что-то розовое, с кусочками арбуза, насаженными на край стакана. Выглядит это абсолютно восхитительно.

— Я уже обо всем позаботился, — с улыбкой объявляет Джек, и у стола немедленно возникает официант с бутылкой шампанского. Ловко вытаскивает пробку и наливает шипучий напиток в бокалы. — Я помню, как в самолете вы сказали, что идеальный мужчина начнет с бутылки шампанского, которая как по волшебству появится на столе.

— Да, — киваю я, подавляя крошечный укол разочарования. — Совершенно верно. Так и есть.

— Ваше здоровье, — вежливо говорит Джек, осторожно чокаясь со мной.

— Ваше здоровье, — повторяю я и пробую шампанское. — Чудесно. Просто чудесно. Сухое и очень приятное.

Интересно, какова на вкус эта розовая штука с арбузом?

Прекрати. Шампанское — именно то, что нужно. Джек прав, лучшего начала свидания быть не может.

— Впервые я попробовала шампанское в шесть лет… — начинаю я.

— В гостях у вашей тети Сью, — с улыбкой продолжает Джек. — После чего разделись догола и швырнули одежду в пруд.

— Верно, — растерянно подтверждаю я. — Кажется, и об этом я успела проболтаться?

Значит, не стоит докучать ему старыми анекдотами.

Я пью шампанское и пытаюсь придумать, что еще сказать. Такое, чего бы он еще не знал.

Неужели что-то еще осталось?

— Я специально выбирал блюда. Думаю, вам понравится. Все заказано заранее. Только для вас.

— Правда? Как… чудесно, — удивляюсь я.

Обед по специальному заказу. Для меня одной! Вот так штука! Невероятно!

Только вот… я так люблю сама выбирать блюда! Удовольствие от ужина в ресторане в этом и заключается!

Но какая разница? Не имеет значения. Все идеально. Совершенно идеально.

Ладно. Начнем разговор.

— Итак, что вы любите делать в свободное время? — спрашиваю я.

Джек пожимает плечами:

— Гуляю. Смотрю бейсбол. Бездельничаю. Чиню машины.

— У вас коллекция старинных автомобилей, верно? Здорово. Я вообще-то…

— Ненавидите старинные автомобили. Я помню, — улыбается Джек.

Черт! Я так надеялась, что он забудет!

— Не сами автомобили, — поспешно уточняю я. — Ненавижу людей, которые… Которые…

Вот дерьмо! Что это я ляпнула?

Быстренько глотаю шампанское, но оно попадает не в то горло, и я начинаю кашлять.

Господи! Шампанское брызжет изо рта! Глаза слезятся!

И теперь все повернулись и уставились на нас!

— Что с вами? — спрашивает Джек с тревогой. — Выпейте воды. Вы ведь любите «Эвиан», верно?

— Э… да. Спасибо.

О, дьявол бы все это побрал! Терпеть не могу признавать правоту Джемаймы, однако было бы куда легче, если бы я смогла прощебетать с беззаботным видом: «Обожаю старинные машины!»

Но теперь уж ничего не поделаешь.

Пока я пью воду, передо мной каким-то образом материализуется тарелка с жареным сладким перцем.

— Вот это да! — восхищаюсь я. — Люблю жареный перец.

— И это я помню! — Джек явно гордится своей памятью. — В самолете вы сказали, что это ваше любимое блюдо.

— Неужели? — переспрашиваю я с некоторым удивлением.

Странно. Что-то не припоминаю. Мне действительно нравится жареный перец, но не до такой же степени…

— Поэтому я позвонил в ресторан и попросил приготовить специально для вас. Сам я не ем перца, — добавляет Джек, когда перед ним ставят тарелку с запеченными в раковинах устрицами, — иначе тоже попробовал бы.

Я молча смотрю на его тарелку. О Боже! До чего аппетитно выглядит! Обожаю запеченные устрицы!

— Приятного аппетита, — жизнерадостно желает Джек.

— Ах… да. Приятного аппетита.

Я откусываю кусочек перца. Изумительно! Какой Джек все же заботливый!

Но почему-то я не могу отвести глаз от его устриц. Взять хотя бы этот соус! Боже, держу пари, они такие сочные и так прекрасно приготовлены…

— Хотите попробовать? — спрашивает Джек, заметив, куда я смотрю.

Я вздрагиваю от неожиданности.

— Нет! Нет, спасибо. Перец просто восхитительный!

Сияя от удовольствия, я откусываю еще один огромный кусок.

Джек неожиданно сует руку в карман.

— Мобильный звонит. Эмма, не возражаете, если я поговорю? Вдруг что-то важное.

— Разумеется. Я подожду.

Едва он уходит, я, не в силах удержаться, утаскиваю с его тарелки устрицу и, зажмурившись, начинаю медленно жевать. Растягиваю удовольствие.

Божественный вкус! Воистину божественный! В жизни не ела ничего лучшего.

А не стащить ли еще одну? Если немного раздвинуть остальные, может, он ничего не заметит?

Но тут я вдруг ощущаю резкий запах джина. Поднимаю глаза. Рядом стоит женщина в золотистом жакете.

— Быстро скажи, что происходит, — требует она.

— Мы… ужинаем.

— Вижу, — нетерпеливо роняет она. — А Джереми? Как насчет Джереми? Он что-то подозревает?

О Боже!

— Послушайте, — начинаю я беспомощно. — я не та, за кого вы меня принимаете…

— Вот это точно! В жизни не думала, что ты на такое способна! — Женщина больно сжимает мои пальцы. — Вот и молодец! Я всегда говорю, нужно жить в свое удовольствие, пока молода! Да ты и обручальное кольцо сняла! — добавляет она, глядя на мою левую руку. — Умница… ой, он идет! Исчезаю!

Она снова отскакивает. Джек садится за стол, а я наклоняюсь к нему, едва сдерживая смех. Эта история ему наверняка понравится!

— Угадайте, что у меня новенького! На сцене появился муж по имени Джереми. Моя старая подруга только сейчас об этом сообщила. И как по-вашему, Джереми тоже не прочь сходить налево?

Молчание. Потом Джек поднимает глаза и напряженно морщится:

— Прошу прощения?

Он не слышал ни одного моего слова!

Но не могу же я все повторять с самого, начала! Глупо и как-то ни к чему. Собственно, я и так уже чувствую себя последней дурой.

— Не важно, — вымученно улыбаюсь я.

В воцарившейся тишине мне снова приходится искать тему для разговора.

— Э… должна честно признаться, — говорю я, показывая на тарелку, — что стащила у вас одну устрицу.

Ожидаю, что он изобразит гнев, потрясение или что-то в этом роде. Хоть что-нибудь!

— Ничего страшного, — рассеянно бросает он, начиная есть.

Не понимаю. Что случилось? Куда исчезла легкая, непринужденная атмосфера? Джек на себя не похож!

К тому времени как мы доели цыпленка с эстрагоном, салатом и картофелем фри, я чувствую себя совершенно несчастной. Свидание обернулось настоящей катастрофой. Полным фиаско. Я из кожи вон лезла, чтобы казаться занимательной и остроумной, но Джек поговорил по телефону еще дважды, окончательно помрачнел, стал неразговорчивым и, честно говоря, теперь вообще перестал меня замечать.

Мне хочется плакать от обиды. Ничего не понимаю. Все шло так хорошо… Мы изумительно ладили… И вдруг все переменилось.

— Пойду освежусь, — говорю я, как только убирают тарелки. Джек молча кивает.

Дамская комната напоминает дворец: зеркала в золоченых рамах, стулья с бархатными сиденьями, и женщина в униформе дает вам полотенце. Мне немного неудобно звонить Лиззи при ней, но ведь она, наверное, видела и не такое.

— Привет, — говорю я, едва Лиззи берет трубку, — это я.

— Эмма! Ну как?

— Кошмар, — скорбно сообщаю я.

— То есть как? — пугается она. — Почему кошмар? Что с тобой?

— Хуже всего, — я падаю на стул, — что все начиналось просто блестяще! Мы смеялись, шутили, и ресторан изумительный, и он заказал для меня все заранее, только мои любимые блюда…

Я шмыгаю носом. Получается, что в моем изложении все не так уж плохо. Какое там! Идеально!

— Значит, у тебя все чудесно, — констатирует Лиззи. — Так почему…

— Потом ему кто-то позвонил на мобильник. — Я громко сморкаюсь. — И с той минуты он меня в упор не видит. То и дело исчезает, чтобы поговорить по телефону, оставляет меня одну, а когда возвращается, слова не вытянешь. Я пытаюсь что-то сказать, но он почти не слушает.

— Может, узнал что-то неприятное, расстроился, но не хочет загружать тебя своими проблемами, — предполагает Лиззи.

— Ты права, — соглашаюсь я. — Он явно не в себе.

— Вероятно, случилось нечто ужасное, а он все-таки старается сохранить прежний настрой. Попробуй поговорить с ним. Разделить его тревоги.

— О'кей, — соглашаюсь я, немного повеселев. — Ладно, попытаюсь. Спасибо, Лиззи.

Возвращаюсь к столу, уже успев немного успокоиться и вспомнить о преимуществах позитивного мышления. Возникший как по волшебству официант выдвигает мне стул. Я сажусь и окидываю Джека самым теплым, самым участливым взглядом, на какой способна.

— Джек, у вас все в порядке?

— Почему вы спрашиваете?

— Дело в том, что вы поминутно исчезаете. Вот я и подумала, может, что-то… может, вы хотите поговорить?

— Все прекрасно, — коротко бросает он. — Спасибо. Его тон лучше всяких слов указывает на то, что тема закрыта, но я не собираюсь так легко сдаваться.

— Вы получили дурные новости?

— Нет.

— Это… связано с бизнесом? — не отступаю я. — Или что-то личное?

Джек резко вскидывает голову, и я вижу, как его лицо на миг искажается гневом.

— Я сказал, все в порядке. Оставьте это.

Нарвалась. Просто супер! Что ж, он сумел указать мне мое место.

— Разрешите подавать десерт? — прерывает мои невеселые размышления официант, и я отвечаю натянутой улыбкой.

— Думаю, не стоит.

Я сыта по горло этим вечером. И хочу одного — поскорее уйти отсюда и добраться до дома.

— Она хочет десерт, — заверяет Джек поверх моей головы.

Что?! Что он сказал?

Официант выжидательно смотрит на меня.

— Не хочу, — твердо отвечаю я.

— Ну же, Эмма, — уговаривает Джек прежним — легким и шутливым — тоном. — Со мной вам незачем притворяться. Помните, как признались в самолете, что, хотя всегда отказываетесь от десерта, на самом деле только и ждете, когда его принесут!

— На этот раз мне действительно ничего не надо.

— Но его готовили специально для вас! «Хааген-Дэц», меренги, соус с ликером «Бейлиз»…

Нет, с меня довольно! Довольно этой его снисходительности! Довольно назойливой опеки! Откуда он знает, что я предпочитаю, а что — нет?! Может, мне больше нравятся фрукты! Или вообще ничего не нужно! Он совершенно меня не знает! Совершенно!

— Я не голодна, — сообщаю я, отодвигая стул.

— Эмма, я вас знаю! На самом деле вы ждете десерта…

— Ошибаетесь! — в ярости кричу я, не в силах сдержаться. — Ничего вы не знаете! Может, вам и известны несколько фактов моей биографии, но это еще не означает, что вы успели меня узнать!

Джек с недоумением смотрит на меня.

— Будь это так, — продолжаю я дрожащим голосом, — вы бы поняли, что, приняв приглашение на ужин, я ожидаю некоторого внимания от своего собеседника. А также некоторого уважения. И уж точно не потерплю, когда мне приказывают замолчать, хотя я всего лишь пытаюсь вести беседу…

Джек от неожиданности теряет дар речи.

— Эмма, вы… с вами все в порядке? — спрашивает он наконец.

— Нет! Не в порядке! Вы весь вечер практически игнорировали меня!

— Это несправедливо.

— Почему же? Вполне! Вы, похоже, включили автопилот и в таком состоянии просидели за столом. С того самого момента, когда вам начали звонить.

— Послушайте, — устало объясняет Джек, — именно сейчас в моей жизни происходит нечто очень важное.

— Вот и хорошо. Пусть только это «очень важное» происходит без моего участия.

Слезы противно жгут глаза, но я спокойно встаю и тянусь к сумочке. Я так мечтала о сказочном вечере! Питала такие надежды! Страшно подумать, чем все закончилось!

— Верно, Рейчел! Молодец! Покажи ему! — ободряюще кричит женщина в золотистом жакете через весь зал. — Знаете, у этой девушки есть прекрасный муж! И в вас она не нуждается.

— Спасибо за обед, — благодарю я, упорно разглядывая скатерть.

Рядом мгновенно вырастает официант с моим пальто.

— Эмма… — Джек неверяще покачивает головой. — Вы не можете так уйти. Вы серьезно?

— Абсолютно.

— Давайте попробуем еще раз. Останьтесь, выпьем кофе. Обещаю, что буду вести себя иначе…

— Не хочу я кофе.

Официант помогает мне с пальто.

— В таком случае чай с мятой. И шоколадные конфеты. Я заказал вам коробку трюфелей «Годива»… — умасливает Джек, и я на какое-то крошечное мгновение колеблюсь. Уж очень хочется трюфелей «Годива»!

Но нет, я все решила.

— Мне все равно, — почти всхлипываю я. — И вообще пора. Большое вам спасибо, — обращаюсь я к официанту. — Откуда вы узнали, что мне понадобилось пальто?

— Знать все — наша обязанность, — негромко отвечает официант.

— Вот видите, Джек? Они все знают.

Мы молча смотрим друг на друга.

— Хорошо, — вздыхает Джек, с обреченным видом пожимая печами. — Хорошо. Дэниел отвезет вас домой. Он ждет на улице, в машине.

— Я не поеду домой в вашей машине. — мгновенно отказываюсь я. — Благодарю. Сама найду дорогу.

— Не глупите, Эмма.

— До свидания. И вы прощайте, — обращаюсь я к официанту. — Еще раз большое спасибо. Вы были очень добры и внимательны ко мне.

Выбегаю из ресторана и вижу, что начался дождь. А зонтик я захватить забыла. Ну и плевать! Все равно пойду пешком.

Быстро шагаю по улице, слегка скользя на мокром асфальте. Чувствую, как дождевые капли смешиваются со слезами. Никак не пойму, где я. Не знаю даже, где ближайшая станция метро или…

Постой. Вот же автобусная остановка!

Я просматриваю номера автобусов, и — о счастье! — один идет прямо до Айлингтона.

Вот и хорошо. Вернусь домой, сварю горячий шоколад, включу телевизор, может, поем мороженого… посмотрю старый фильм…

И остановка попалась хорошая, крытая, с маленькими сиденьями.

Я сажусь, благодаря Бога за то, что волосы не слишком мокрые.

Рассеянно смотрю на рекламу автомобиля, гадая, каков на вкус тот волшебный десерт с мороженым. Интересно, меренги — это такие белые, хрустящие снаружи и вязкие внутри штучки? Сейчас бы надкусить одну…

К обочине подкатывает большой серебристый автомобиль.

Не может быть.

— Пожалуйста, — просит Джек, выходя, — разрешите мне отвезти вас домой.

— Нет, — отвечаю я, не поворачивая головы.

— Вам нельзя оставаться на дожде.

— Еще как можно. Некоторые, представьте себе, живут в реальном мире.

Отворачиваюсь и притворяюсь, что изучаю плакат с призывом беречься от СПИДа. Но Джек шагает ко мне и садится рядом. Некоторое время мы оба молчим.

— Извини, сегодня я ужасно себя вел, — вздыхает он. — И мне очень жаль. Но прости, я пока не могу сказать тебе всего. Моя жизнь очень… усложнилась. А некоторые детали и вообще очень щекотливы. Понимаешь?

«Нет, — хочу сказать я, — не понимаю. Ведь я-то рассказала о себе все. Каждую мелочь.»

— Наверное, — пожимаю я плечами.

Дождь припустил уже всерьез: барабанит по крыше остановки, забирается в мои… нет, в серебряные туфельки Джемаймы. Только бы не испортились!

— Прости, что испортил тебе вечер, — просит Джек, перекрикивая шум дождя.

— Вовсе нет, — вздыхаю я, чувствуя себя на редкость паршиво. — Просто… просто я так надеялась! Хотела узнать вас немного… повеселиться… Посмеяться вместе… И еще хотела такой розовый коктейль, не шампанское…

Черт! Дерьмо! Последнее признание вылетело прежде, чем я успела захлопнуть рот.

— Но ты ведь любишь шампанское! — поражается Джек. — Сама сказала! Твой идеальный мужчина начал бы с шампанского.

Я старательно отвожу взгляд.

— Верно, но тогда я не знала о розовых коктейлях, понятно?

Джек хохочет:

— Веский довод. Очень веский. А я даже не позволил тебе выбрать, верно? — Он с сожалением качает головой. — Ты, наверное, сидела здесь и думала: черт возьми этого типа, неужели не догадался, что я хочу розовый коктейль?!

— Нет, — тут же возражаю я, но мои щеки заливаются краской, а Джек смотрит на меня с таким комическим выражением лица, что мне ужасно хочется его обнять.

— О, Эмма, мне так жаль, — качает он головой. — Я тоже хотел узнать тебя лучше. И немного развлечься. Похоже, мы мечтали об одном и том же. И моя вина, что ничего не получилось.

— Не твоя, — неловко утешаю его я.

— Все пошло не так, как я задумал. Ты дашь мне еще один шанс? — спрашивает он серьезно.

К остановке с шумом подъезжает большой красный двухэтажный автобус, и мы дружно вскидываем головы.

— Мне пора, — говорю я, вставая. — Это мой автобус.

— Перестань! Что за нелепость! Садись в машину.

— Нет. Я поеду автобусом.

Автоматические двери открываются, и я ступаю на подножку. Показываю проездной водителю. Тот кивает.

— Ты действительно собираешься ехать в этой колымаге? — спрашивает Джек, заходя за мной и с сомнением оглядывая разношерстную компанию ночных пассажиров. — Считаешь, это безопасно?

— Ты совсем как мой дед! Конечно, безопасно! Он доходит почти до моей улицы.

— Шевелитесь! — нетерпеливо бросает водитель Джеку. — Если у вас нет денег, выходите!

— У меня «Америкэн экспресс», — объявляет Джек, шаря в кармане.

— В автобусе не принимают «Америкэн экспресс», — поясняю я, возводя глаза к потолку. — Неужели ты до такой степени невежествен? Но, так или иначе, я предпочитаю сама платить за себя, если не возражаешь.

— Понятно, — говорит Джек изменившимся голосом. — Думаю, мне лучше выйти. Но ты не ответила мне. Мы можем попробовать начать сначала? Завтра вечером. И на этот раз сделаем так, как хочешь ты. Будешь командовать парадом.

— Ладно.

Я с безразличным видом пожимаю плечами, но, встречаясь с ним взглядом, не могу сдержать улыбку.

— Снова в восемь?

— В восемь. И оставь машину дома, — твердо добавляю я. — На этот раз я тебя приглашаю.

— Заметано! Жду не дождусь. Спокойной ночи, Эмма.

— Спокойной ночи.

Он поворачивается, чтобы выйти. Я поднимаюсь на второй этаж, сажусь на переднее сиденье, где всегда сидела в детстве, и смотрю в темную, дождливую лондонскую ночь. Если смотреть достаточно долго и пристально, уличные огни сольются в огромные цветные кляксы, как в калейдоскопе. Как в волшебной стране.

В голове теснятся образы и картины минувшего вечера: женщина в золотистом жакете, розовые коктейли, лицо Джека, когда я сказала, что ухожу, официант, подающий пальто, серебристая машина у автобусной остановки… Я никак не могу собраться с мыслями. И ничего не могу. Просто сгорбилась на сиденье и уставилась в темноту, краем уха ловя знакомые, привычные звуки. Гудение автобусного мотора. Шорох раздвигающихся и сдвигающихся дверей. Резкие звонки, возвещающие об остановке по требованию. Топот пассажиров вверх и вниз по ступенькам.

На поворотах автобус чуть заносит, но я почти не замечаю, где мы проезжаем. Только когда мимо начинают проноситься знакомые дома, я понимаю, что мы приближаемся к моей улице. Собираюсь с силами, беру сумочку и топаю к лестнице.

Но автобус неожиданно ныряет влево, и я хватаюсь за спинку сиденья, пытаясь удержаться на ногах. Куда это мы?

Я выглядываю в окно, боясь, что пропустила свою остановку, и теперь, черт возьми, придется тащиться под дождем бог знает сколько кварталов, и… И я потрясенно моргаю.

Этого не может…

Просто не может…

Может.

Я в совершенном оцепенении продолжаю пялиться в окно.

Мы стоим на моей крохотной боковой улочке.

Мы стоим перед моим домом.

Я слетаю вниз, едва не сломав ногу, и подступаю к водителю.

— Эллервуд-роуд, сорок один, — торжественно объявляет он.

Нет. Я сплю и вижу сон.

Ошеломленно оглядываюсь. Пара пьяных подростков глазеет на меня.

— Что происходит? — спрашиваю я водителя. — Он заплатил вам?

— Пять сотен, красотка, — отвечает тот, подмигивая. — Кем бы он ни был, лапочка, я бы на вашем месте держался за него обеими руками.

Пять сотен? О Боже.

— Спасибо, — мечтательно выговариваю я. — То есть спасибо, что подвезли.

Как во сне я выхожу на тротуар и шагаю к двери. На пороге возникает Лиззи.

— Это автобус?! — поражается она. — Что случилось?

— Мой собственный! — гордо сообщаю я. — Привез меня домой.

В подтверждение своих слов машу водителю, тот машет мне в ответ, и автобус уносится в ночь.

— Глазам не верю, — медленно выговаривает Лиззи, глядя вслед красной махине, исчезающей за углом. — Значит… значит, под конец все уладилось?

— Да. Да. Все… уладилось.

14

О'кей. Никому не говори. Никому не говори.

Не говори никому, что вчера вечером была на свидании с Джеком Харпером.

Ну, я, в общем, и не собираюсь. Однако, придя утром на работу, почти убеждена, что в любую минуту выболтаю все, сама того не желая.

А вдруг кто-то догадается? У меня на лице, должно быть, все написано. Все можно понять по моему виду. По одежде. По походке. Мне кажется, все во мне так и кричит: «Эй, угадайте, где я была прошлой ночью?»

— Привет, — говорит Кэролайн, когда я наливаю себе кофе. — Ты как?

Я вздрагиваю.

— Я… я… прекрасно. Провела спокойный вечер дома. Совсем… совсем одна… нет, с соседкой. Посмотрели по видео три фильма: «Красотка», «Ноттинг-Хилл» и «Сбежавшая невеста». Вдвоем. Больше никого не было.

— Правда? — Кэролайн немного озадачена. — Очень мило.

О Боже, дело плохо. Все знают, как попадаются преступники. Чересчур много деталей, в которых они путаются!

Нет, нужно взять себя в руки. Никакой трескотни! Только односложные ответы.

— Привет, — здоровается Артемис, едва я сажусь за стол.

— Привет, — коротко бросаю я, заставляя себя этим и ограничиться. Не скажу ни слова о том, какую именно пиццу мы с Лиззи заказали, хотя у меня готова целая история насчет того, как из пиццерии по ошибке прислали пиццу с горьким перцем вместо колбасы. Ха-ха, какая забавная путаница!

Сегодня мне поручили подшить документы, но я, действуя как автомат, вынимаю лист бумаги и пишу список, куда можно повести сегодня Джека.

1. Паб. Нет. Слишком скучно.

2. Кино. Нет. Там не поговоришь.

3. Каток. Понятия не имею, зачем я это написала. Вероятно, потому, что такое было во «Всплеске».

4.

Господи, у меня и идей не осталось! Что за черт!

С тоской смотрю на листок, вполуха прислушиваясь к обтекающей меня ленивой беседе.

— …в самом деле работает над каким-то секретным проектом, или это только слухи?

— …компанию в новом направлении, но никто ничего толком не знает…

— …этот Свен? А какие обязанности он выполняет?

— Он постоянно рядом с Джеком, разве не так? — спрашивает Эми из финансового отдела, которая бегает за Ником и поэтому постоянно крутится у нас. — Наверное, он его любовник.

— Что? — вмешиваюсь я, неожиданно подскакивая и ломая грифель карандаша. К счастью, все остальные так заняты сплетнями, что ничего не замечают.

Джек — гей? Джек — гей?!!

Так вот почему он не поцеловал меня на прощание. Хочет видеть во мне друга. Представит меня Свену, и мне придется изображать равнодушие, словно я все знала с самого начала…

— Разве Харпер — голубой? — удивляется Кэролайн.

— Мне так кажется, — пожимает плечами Эми. — Во всяком случае, похож, правда?

— Ничуть, — морщится Кэролайн. — Недостаточно ухожен.

— А мне вовсе не кажется, что у него вид голубого, — вставляю я небрежно, стараясь не проявлять явной заинтересованности.

— Он и не голубой, — авторитетно заявляет Артемис. — Я как-то читала в «Ньюсуик» статью о нем. Так вот, он встречался с женщиной, президентом «Ориджин софтвеа». А до этого вроде бы ухаживал за супермоделью.

Какое облегчение!

Я знала, что он не гей. Совершенно точно знала!

— А с кем он сейчас?

— Кто знает?

— Он довольно сексуален, не находите? — лукаво улыбается Кэролайн. — Я бы не против.

— Ну да, — кивает Ник. — Ты, наверное, не против его личного самолета, верно?

— Очевидно, после смерти Пита Ледлера у него никого не было, — сухо сообщает Артемис. — Поэтому сомневаюсь, что у тебя много шансов.

— Не повезло тебе, Кэролайн, — смеется Ник.

Мне ужасно не по себе. Не могу это слышать! Наверное, лучше выйти, пока они не заткнутся. Но тогда я привлеку к себе всеобщее внимание и они могут заподозрить!

На секунду представляю, какая буря разразится, если я вдруг встану и скажу: «На самом деле это я ужинала с Джеком Харпером вчера вечером!»

Они потрясенно уставятся на меня, кто-то ахнет, остальные же…

Но кого я пытаюсь одурачить? Они даже не поверят мне! Скажут, что у меня бред, едет крыша…

— Привет, Коннор, — прерывает мои мысли голос Кэролайн.

Коннор? Я с досадой поднимаю глаза. Так и есть, Коннор. Физиономия трагическая, взгляд потухший. Ну прямо-таки мировая скорбь! И идет он прямо ко мне.

Что ему надо?

Неужели пронюхал насчет меня и Джека?

Сердце сжимается от страха. Я нервно откидываю волосы назад. После разрыва мы впервые сталкиваемся лицом к лицу. Правда, пару раз я видела его издали, но мы не разговаривали.

— Привет, — говорит он.

— Привет, — ощущая неловкость, отвечаю я. Мы замолкаем.

И вдруг я вижу свой незаконченный список, мирно лежащий на столе. Черт!

С небрежным видом тянусь к листку, сминаю и опускаю в корзинку для бумаг.

Все сплетни о Джеке и Свене мигом увяли. Я просто кожей ощущаю на себе взгляды коллег. Все уши, как локаторы, настраиваются на наши голоса. Правда, милые сослуживцы притворяются, что заняты своими делами. Похоже, у нас разворачивается собственная мыльная опера! Я даже знаю, какая роль предназначена мне. Бессердечной стервы, которая бросила милого порядочного человека, причем без всякой на то причины.

О Боже. Беда в том, что я действительно чувствую себя виноватой. Каждый раз, встречая Коннора или думая о нем, я ощущаю ужасное стеснение в груди. Но к чему этот вид оскорбленного достоинства? Типа «ты-смертельно-меня-ранила-но-я-так-великодушен-что-прощаю-тебя».

Стоит только взглянуть на него, и голос совести затихает, вытесненный раздражением.

— Я пришел только потому, — поясняет Коннор, — что условился поработать вместе с тобой за стойкой с «Пиммз»,[31] на корпоративном Дне семьи. Это было еще до того, как мы…

Он осекается, очевидно, не в состоянии продолжать. Похоже, вот-вот зарыдает.

— Но так или иначе я смогу пройти через это. Если ты не возражаешь.

Ну уж нет! Если он вытерпит, то я тем более не откажусь. Полчаса уж как-нибудь выстою с ним рядом!

— Не возражаю.

— Прекрасно.

— Чудесно.

Очередная неловкая пауза.

— Кстати, я нашла твою голубую рубашку, — сообщаю я, пожав плечами. — Принесу как-нибудь.

— Спасибо. У меня тоже остались кое-какие твои вещи…

— Эй, — вмешивается Ник, подходя к нам со злорадным «бросим-камень-в-дерьмо-чтобы-брызги-полетели» выражением. Точно, готовит пакость! — Я вчера видел тебя кое с кем.

Я судорожно глотаю воздух. Блин!

Блинблин о'кей… о'кей… о'кей… о'кей! Но Ник смотрит не на меня. На Коннора!

С кем же, черт возьми, был Коннор?

— Это всего лишь друг, — сухо отвечает Коннор.

— Уверен? — не отстает Ник. — По мне, ты вел себя даже чересчур дружелюбно.

— Заткнись, Ник, — вымученно просит Коннор. — Слишком рано думать о… новых встречах. Не так ли, Эмма?

— Э… да. — Я несколько раз сглатываю. — Совершенно верно. Именно.

О Боже.

Все равно. Не важно. Не хватало еще беспокоиться о Конноре. Мне нужно думать о сегодняшнем свидании. И слава Богу, к концу дня я таки нашла идеальное решение. Удивительно, как раньше не сообразила? Правда, есть одна крошечная загвоздка, но я легко с ней справлюсь.

И точно: меньше получаса требуется, чтобы убедить Лиззи в том, что, если в правилах запрещается передавать ключ не члену клуба, это чистая фикция и никто ничего подобного в виду не имел. Наконец она лезет в сумочку и, встревоженно хмурясь, отдает мне ключ.

— Только не потеряй!

— Ни за что. Спасибо, Лиз, — шепчу я, обнимая ее. — Честное слово, будь я членом эксклюзивного клуба, сделала бы то же самое для тебя.

— Пароль помнишь?

— Да. Александр.

— Куда это ты? — спрашивает уже готовая к выходу Джемайма, критически меня осматривая. — Миленький топик. Где покупала?

— В «Оксфам»… то есть в «Уистлз».

Сегодня я решила, что и не буду пытаться заимствовать что-то из ее гардероба. Обойдусь своей одеждой, а если Джеку не понравится, это его проблемы.

— Кстати, хотела спросить, — начинает Джемайма, прищуриваясь. — Вы, случайно, не заходили ко мне вчера?

— Нет, — отвечает Лиззи с невинным видом. — А в чем дело? Ты что-то заметила?

Джемайма заявилась домой только в три ночи, а к этому времени все уже было на месте. Скотч и прочее. Мы проявили небывалую осторожность.

— Нет, — неохотно признает Джемайма. — Все в порядке. Но у меня такое чувство, что в комнате кто-то побывал.

— Может, ты оставила окно открытым? — спрашивает Лиззи. — Недавно я читала статью, как воры обучили обезьянок лазить в окна и таскать вещи.

— Обезьянки? — переспрашивает Джемайма.

— Именно. Говорю же, воры специально их тренируют. Джемайма переводит смущенный взгляд с Лиззи на меня.

— Не будем об этом, — поспешно говорю я, стараясь не улыбаться. — Знаешь, ты ошиблась насчет Джека. Сегодня мы снова встречаемся. И вчера все прошло прекрасно.

Совсем ни к чему упоминать о таких мелочах, как вчерашняя ссора и мой побег к автобусной остановке. Главное, что сегодня у нас второе свидание!

— Не ошибалась, — отрезает Джемайма. — Погоди, еще увидишь. Я предвижу беду и несчастья!

Я показываю язык ее удаляющейся спине и начинаю накладывать макияж. Черт, неровно легли тени!

— Который час?

— Без десяти восемь, — отвечает Лиззи. — Как вы собираетесь туда добираться?

— На такси.

Дребезжит звонок, и мы испуганно смотрим друг на друга.

— Он слишком рано! С чего бы это? — удивляется Лиззи. — Странновато как-то.

— Не может быть!

Мы бежим в гостиную, но Лиззи успевает к окну первой.

— О Боже! — шепчет она, глядя на улицу. — Это Коннор.

— Коннор? Какой кошмар! Коннор здесь?

— Держит какую-то коробку. Впустить его?

— Нет! Притворимся, что нас нет дома.

— Поздно. — Лиззи делает гримаску. — Извини, он меня уже видел.

Снова раздается звонок. Мы с беспомощным видом переглядываемся.

— Ладно, я иду вниз.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Кубарем скатываюсь вниз и, задыхаясь, открываю дверь. На пороге Коннор с физиономией страдающего за веру мученика.

— Привет. Вот вещи, о которых я говорил. Подумал, вдруг тебе понадобятся.

— Ну… спасибо, — киваю я, хватая коробку. В ней болтается бутылка шампуня и лежит джемпер, которого я в жизни не видела. — Я покопаюсь в шкафу, может, найду еще что-то твое, тогда все принесу в офис, хорошо?

Ставлю коробку на лестницу и быстро поворачиваюсь, чтобы Коннор не подумал, будто я его приглашаю.

— Еще раз спасибо, что не поленился тащить все это.

— Нет проблем, — кивает Коннор с тяжелым вздохом. — Эмма… я тут подумал… может, мы воспользуемся этой встречей как возможностью поговорить? Выпьем в баре… или даже поужинаем?

— Господи! — восклицаю я жизнерадостно. — Я бы с удовольствием! Правда. Честное слово. Но, видишь ли… сейчас не самое подходящее время.

— Ты уходишь? — Его лицо вытягивается.

— Э… да. С Лиззи. — Я украдкой смотрю на часы. Без шести восемь. — Не важно, мы все равно скоро увидимся. Хотя бы на работе…

— Почему ты так взвинчена? — неожиданно спрашивает Коннор.

— Ничуть не взвинчена, — заверяю я, небрежно прислонившись к косяку.

— Что случилось? — Он с подозрением щурится. И смотрит мимо меня в вестибюль. — Что тут происходит?

— Коннор. — начинаю я, дружески кладя руку ему на плечо. — Ничего не происходит. Тебе кажется.

В этот момент сзади появляется Лиззи.

— Эмма, тебе звонят. Это срочно, — сдавленно говорит она. — Твоей маме что-то понадобилось… О, здравствуй, Коннор.

К несчастью, Лиззи самая неудачливая лгунья во всем мире.

— Вы пытаетесь избавиться от меня! — догадывается Коннор, ошеломленно покачивая головой.

— Что ты! — отрицает Лиззи и предательски краснеет. Похоже, Коннор только сейчас заметил, как я одета, потому что гневно тычет в меня пальцем:

— Погоди-ка! Погоди… не понял… ты что, идешь на свидание?

Что ответить? Если все отрицать, скорее всего завяжется нудный спор. А вот если признаться, он скорее всего оскорбится и уйдет.

— Ты прав, — говорю я. — Иду.

Он потрясенно молчит секунды три, не меньше.

— Не верю! — восклицает Коннор, покачивая головой, и, как назло, тяжело опирается на перила ограды. Без трех восемь. Дерьмо!!!

— Коннор…

— Ты утверждала, что у тебя никого нет! Клялась!

— И не было. Зато есть… теперь. И он скоро будет здесь… Коннор, ну зачем тебе все это?

Я хватаю его за руку, пытаюсь приподнять, но он весит около двенадцати стоунов.

— Коннор пожалуйста, не изводи ни себя, ни меня.

— Наверное, ты права. — Коннор наконец поднимается. — Я пойду.

Сгорбившись, он отворачивается и идет прочь, а я снова корчусь от угрызений совести и настойчивого желания поторопить его. И тут он, к моему полному ужасу, снова оборачивается.

— Так кто он?

— Ты… ты его не знаешь, — уверяю я, скрестив за спиной пальцы. — Послушай, мы с тобой как-нибудь пообедаем и обо всем поболтаем. Или поужинаем. Даю слово.

— О'кей, — кивает Коннор с уязвленным видом. — Ладно, намек понял.

Я, не дыша, наблюдаю, как он закрывает калитку и медленно бредет по тротуару. Иди… иди… не останавливайся…

Едва он заворачивает за угол, на другом конце улицы появляется серебристая машина Джека.

— О Боже! — стонет Лиззи, хватаясь за голову.

— И не говори. — Я медленно прислоняюсь к ограде. — Лиззи, мне этого не вынести.

Меня трясет. До смерти хочется выпить. И я только сейчас поняла, что нанесла тени только на одно веко.

Серебристая машина подкатывает к дому, и оттуда выходит вчерашний водитель. Открывает дверцу, и появляется Джек.

— Привет, — растерянно здоровается он. — Я опоздал?

— Нет! Я просто… просто вышла на минутку полюбоваться пейзажем. — Широким жестом обвожу улицу и только сейчас замечаю мужчину с огромным брюхом, меняющего колесо на домике-фургоне. — Извини, — вспоминаю я, поспешно вскакивая, — я не совсем готова. Не зайдешь на минуту?

— Конечно, — улыбается Джек. — Спасибо, что пригласила.

— И отправь машину, — добавляю я. — Вообще-то предполагалось, что ты должен был прийти пешком!

— Вообще-то предполагалось, что ты не должна была сидеть тут и ловить меня на месте преступления, — парирует Джек с усмешкой. — Ладно. Дэниел, вы свободны. С этой минуты я на попечении дамы.

— Это Лиззи, моя соседка, — говорю я, как только машина отчаливает от тротуара. — Лиззи. Это Джек.

— Привет, — смущенно улыбается Лиззи, протягивая руку.

Пока мы поднимаемся наверх, я вдруг замечаю, какая узкая у нас лестница. Кремовая краска на стенах облупилась, а от ковра пахнет капустой. Джек, наверное, живет в гигантском роскошном особняке с мраморной лестницей, паркетными полами и все такое.

И что же? Далеко не у всех кругом мрамор. Кроме того, это сплошной кошмар. Холодно, каждый шаг отдается громом, вечно боишься поскользнуться, и чуть что — появляются выбоины…

— Эмма, пока ты готовишься, я налью Джеку чего-нибудь выпить, — говорит Лиззи с легкой улыбкой, означающей: «Он такой милый».

— Спасибо, — отвечаю я и, сигналя в ответ: «Правда?» — спешу в комнату и поспешно принимаюсь накладывать тени на второе веко.

Несколько минут спустя в дверь тихонько стучат.

— Привет, — говорю я, уверенная, что это Лиззи. Но на пороге появляется Джек со стаканчиком сладкого хереса.

— О, спасибо, — благодарно киваю я. — Мне совсем не мешает подкрепиться.

— Я не буду входить, — вежливо говорит Джек.

— Но почему же? Садись.

Я указываю на кровать, заваленную одеждой. А на туалетном столике высится стопка журналов. Черт, нужно было хоть немного прибраться.

— Постою, пожалуй, — улыбается Джек. Сам он глотает — что-то, похожее на виски, и с интересом осматривается. — Значит, это и есть твоя комната. Твой мир.

— Да, — немного краснею я, открывая баночку с блеском для губ. — Тут небольшой беспорядок…

— Зато очень уютно.

Он словно вбирает взглядом сваленную в углу обувь, вертушку в виде рыбы, свисающую со светильника, зеркало, украшенное связками бус, и новую юбку, красующуюся на дверце шкафа.

— «Кансер рисеч»? — озадаченно спрашивает он, глядя на этикетку. — Какое отношение…

— Это магазин, — вызывающе обрываю я. — Секонд-хенд.

— Вот как, — тактично замечает он. — Миленькое покрывало.

— Это прикол такой. Ради смеха… Мы иногда так шутим…

Господи, как стыдно. Мне следовало сменить покрывало. Но кто же знал?

Теперь Джек ошеломленно уставился на открытый ящик туалетного столика, битком набитый косметикой.

— Сколько у тебя помады!

— Не так уж и много. — Я поспешно задвигаю ящик.

Наверное, зря я позволила Джеку войти. Не подумала, приходится отдуваться.

Он берет пузырек с моими витаминами «Перфектил» и принимается изучать. Не понимаю, что может быть интересного в витаминах? И зачем ему понадобился вязаный поясок Кэти?

— Это что? Змея?

— Пояс, — поясняю я, сражаясь с непослушной сережкой. — Знаю-знаю. Настоящая жуть. И я терпеть не могу вязаные вещи.

Где другая сережка? Где?!

Ладно, спокойно. Вот она. А Джек что делает?

Поворачиваюсь и вижу, что Джек завороженно рассматривает мой график тренировок, который я составила и январе после того, как все Рождественские праздники питалась «Куолити-стрит».[32]

— «Понедельник, семь утра, — читает он громко. — Бег трусцой вокруг квартала. Сорок приседаний. В обед: занятия йогой. Вечер: аэробика. Шестьдесят приседаний». — Он подносит к губам стаканчик и с одобрением кивает: — Весьма впечатляюще. И ты все это проделываешь?

— Ну… — нерешительно тяну я, — все целиком, конечно, не удается… Я, видишь ли, уж очень сильно замахнулась, вернее… не важно! — Я наскоро сбрызгиваюсь духами. — Пойдем.

Нужно немедленно увести его отсюда, прежде чем он увидит «Тампакс». Нет, честно! Почему, спрашивается, он во все сует свой нос? И что тут может быть интересного?

15

Мы выходим в спокойный, теплый вечер, и у меня как-то непривычно легко на сердце. Сегодня все будет по-другому, предвкушение счастья наполняет меня. Атмосфера разительно отличается от вчерашней. Ни пугающе-роскошных машин, ни шикарных ресторанов. Все куда привычнее. И намного забавнее.

— Итак, — говорит Джек, шагая рядом со мной, — нам предстоит вечер в стиле Эммы.

— Совершенно верно.

Я поднимаю руку, ловлю такси и прошу отвезти нас в Клеркенуэлл, на ту улицу, откуда отходит маленький переулок.

— Нам позволено ехать на такси? — мягко осведомляется Джек, едва мы успеваем сесть. — И не придется ждать автобуса?

— В виде огромного исключения, — киваю я с притворной суровостью.

— Итак, мы ужинаем? Пьем? Танцуем? — спрашивает Джек, когда такси вливается в поток машин.

— Скоро узнаешь, — таинственно улыбаюсь я. — Я просто подумала, что мы можем провести непринужденный вечер, это будет, так сказать, импровизация.

— Кажется, я слишком тщательно распланировал вчерашний, — признается Джек, помолчав.

— Нет, все было прекрасно, — великодушно возражаю я, — но не стоит все так скрупулезно обдумывать. Иногда приятно плыть по течению и ждать, что случится.

— Ты права, — улыбается Джек. — Что ж, с удовольствием поплыву по течению.

Мы мчимся по Аппер-стрит, и я буквально раздуваюсь от гордости. Как настоящая коренная жительница Лондона, и я могу кое-что показать гостям. Найти увлекательные местечки в стороне от избитых туристских маршрутов. Нет, ресторан Джека — действительно потрясающее заведение, но мое намного круче! Тайный клуб! Кто знает, может, сегодня туда приедет сама Мадонна!

Минут через двадцать мы оказываемся в Клеркенуэлле. Несмотря на все протесты, я сама плачу водителю и веду Джека в переулок.

— Очень интересно, — замечает Джек, осматриваясь. — И куда же мы направляемся?

— Скоро узнаешь, — повторяю я. Подхожу к двери, нажимаю звонок и с легкой дрожью возбуждения вынимаю ключ Лиззи.

Уж это его наверняка впечатлит! И еще как!

— Кто там?

— Здравствуйте, — небрежно бросаю я. — Мне хотелось бы поговорить с Александром, пожалуйста.

— С кем?

— С Александром, — повторяю я, понимающе улыбаясь. Осторожность никогда не повредит, не так ли?

— Э… нет здесь никакого Александра.

— Вы не поняли. А-лек-сандр, — выговариваю я по слогам.

— Нет здесь никакого Александра.

До меня вдруг доходит, что, может, я не туда попала? Правда, я помню, что мы звонили именно в эту дверь… и если не она, а вон та, с матовым стеклом? Да. Она тоже кажется знакомой.

— Небольшая заминка, — улыбаюсь я Джеку и нажимаю вторую кнопку. Тишина. О'кей. Значит… снова не туда.

Черт!

Кретинка! Почему не удосужилась записать адрес? Почему пребывала в полной уверенности, что точно помню, где это?!

— Что-то не так? — спрашивает Джек.

— Все отлично! — поспешно заверяю я с идиотски жизнерадостной улыбкой. — Просто пытаюсь сообразить, где…

Я оглядываю переулок, стараясь не паниковать. Где же этот чертов клуб? Или придется звонить в каждую дверь?

Делаю несколько шагов по тротуару в тщетной попытке подхлестнуть память. И тут, сквозь арку, вижу другой, совершенно такой же переулок.

Мне становится не по себе. Какой ужас! Неужели я перепутала переулки? Бросаюсь вперед и заглядываю в арку. Абсолютно одинаковые! Ряды обшарпанных дверей и забеленных окон.

Я едва не хватаюсь за сердце. И что теперь делать? Не могу же я ломиться в каждый дом в каждом чертовом переулке? Мне в голову не приходило, что такое может случиться. Даже помыслить об этом не могла. Мне никогда…

О'кей, хватит дурака валять! Позвоню-ка Лиззи! Она точно скажет.

Вынимаю мобильник, набираю домашний номер, но слышу механический голос автоответчика.

— Привет, Лиззи, это я. — Я стараюсь говорить весело и небрежно. — Произошла крошечная неприятность. Понимаешь, я не могу точно вспомнить, в каком доме этот клуб. И… и даже в каком переулке. Так что, если ты дома, позвони, ладно? Спасибо.

Я отключаюсь, поднимаю глаза и встречаю взгляд Джека.

— Все в порядке?

— Небольшое затруднение, — со смехом признаюсь я. — Где-то здесь скрывается тайный клуб, но я точно не помню где.

— Ничего страшного, — великодушно отвечает Джек. — Бывает.

Я снова набираю домашний номер, но там занято. Звоню Лиззи на мобильник, но он отключен. О черт! Не можем же мы стоять здесь всю ночь!

— Эмма, — осторожно начинает Джек, — может, мне заказать места в…

— Нет!

Я подскакиваю как ужаленная. Ни за что! Я сказала, что беру вечер на себя, так и будет.

— Нет, спасибо. Все нормально. — Принимаю экстренное решение. — Планы меняются. Едем к «Антонио».

— Я мог бы вызвать машину… — начинает Джек.

— Не нужна нам машина.

Я решительно иду назад, к главной улице, и, слава Богу, почти тут же появляется свободное такси. Останавливаю его, открываю дверь для Джека и говорю водителю:

— Привет. «Антонио» на Сандерстед-роуд, в Клапаме.

Ура. Я вела себя достойно, решительно и спасла положение.

— А где это? — спрашивает Джек.

— Немного далековато, в южном Лондоне. Но там очень мило. Мы с Лиззи часто ходили туда, когда жили в Уондсуорте. Огромные сосновые столы, прекрасная еда, диваны и все такое. И официанты никогда не обсчитывают.

— Словом, идеальное местечко, — улыбается Джек, и я гордо улыбаюсь в ответ.

Все идет отлично. Сколько, по-вашему, требуется времени, чтобы добраться из Клеркенуэлла до Клапама? Не целую же вечность? В конце концов, это совсем рядом.

Через полчаса я привстаю и спрашиваю водителя, в чем дело.

— Пробки, крошка, — пожимает он плечами. — Крыльев у нас нет.

Меня так и подмывает бешено заорать:

«Мог бы и найти обходной путь! Проехать задами, как все порядочные таксисты!»

Но я лишь вежливо спрашиваю:

— И… и, как по-вашему, долго нам еще ехать?

— Кто знает?

Я обреченно опускаюсь на сиденье, с трудом сдерживая раздражение.

Нужно было остаться в Клеркенуэлле. Найти какой-нибудь ресторанчик. Или пойти в «Ковент-Гарден». Кретинка…

— Эмма, не волнуйся, — просит Джек. — Все будет замечательно. Мы же никуда не опаздываем!

— Надеюсь. — Я слабо улыбаюсь. Сейчас я не способна разговаривать ни на какие темы, потому что напрягаю силу воли, мысленно умоляя водителя ехать быстрее. Неотрывно смотрю в окно, едва удерживаясь от радостных воплей при виде очередного почтового кода, мелькающего на уличных табличках. SW3… SW11… SW4!

Наконец-то! Мы в Клапаме! Почти…

Дерьмо! Опять красный свет! Я не могу усидеть на месте. А водитель спокойно насвистывает, словно ему плевать.

Слава Богу, зеленый! Давай! Давай же!

Но он едва шевелится, словно у нас впереди целый день… машина почти не движется… и теперь он еще уступает дорогу другому водителю! Что это он вытворяет?!

О'кей. Успокойся, Эмма. Вот она, нужная улица. Мы все-таки приехали.

— Ну вот, — говорю я с невозмутимым видом, едва мы выбираемся из такси. — Прости, что так долго.

— Ничего страшного. Зато место замечательное, — ободряюще говорит Джек.

Вручаю деньги водителю. Должна признать, что очень довольна своей сообразительностью. Как это я догадалась сюда приехать! «Антонио» выглядит просто изумительно! Знакомый зеленый фасад светится разноцветными огоньками. К навесу привязаны воздушные шары, из открытой двери несутся музыка и смех. Я даже слышу пение!

— Обычно здесь тише, — удивляюсь я, направляясь к двери. И уже издали вижу стоящего на пороге Антонио. В руке у него стакан вина, лицо раскраснелось. Никогда его таким не видела.

— Эмма! — восклицает Антонио, улыбаясь шире обычного. — Bellissima![33]

Он целует меня в щеки, и волна радости захлестывает меня. Я была права, приехав сюда. Здесь я всех знаю. Антонио и его официанты позаботятся, чтобы все было по первому классу.

— Это Джек, — сообщаю я с улыбкой.

— Джек! Счастлив познакомиться!

Теперь Антонио целует Джека, и я хихикаю.

— Итак, мы можем получить столик на двоих?

— Но… — Антонио с извиняющимся видом качает головой. — Солнышко, мы закрыты.

— Как это? — оскорбляюсь я. — Как это закрыты, когда здесь полно народу!

Я оглядываю веселые лица.

— Тут одни родственники!

Он приветственно поднимает стакан и весело кричит что-то на итальянском.

— Свадьба племянника. Ты его знаешь? Гвидо. Он работал здесь несколько лет назад.

— Кажется… вряд ли.

— Учился на юриста. Встретил прелестную девушку из юридической школы. Сам-то он уже получил диплом. Так что если потребуется совет…

— Спасибо. Что ж… поздравляю.

— Надеюсь, вы хорошо повеселитесь, — кивает Джек, сжимая мою руку. — Не расстраивайся, Эмма. Ты же не могла знать.

— Дорогая! Мне так жаль! — качает головой Антонио, видя мое несчастное лицо. — Как-нибудь в другой раз. Я посажу тебя за лучший столик. Только позвони, предупреди…

— Обязательно, — обещаю я с вымученной улыбкой. — Спасибо, Антонио.

Не могу смотреть на Джека. И ради этого я притащила его в такую даль! В чертов Клапам!

Нужно исправлять ситуацию. Немедленно.

— Идем в паб, — предлагаю я, как только мы оказываемся на тротуаре. — Можно ведь просто посидеть за стаканчиком пива?

— Звучит неплохо, — мягко соглашается Джек.

Я почти бегу к вывеске с затейливыми буквами «Конская голова» и толкаю дверь. Никогда не была в этом пабе, но уж, наверное, он должен быть вполне…

А может, и нет.

В жизни не видела такого убожества. Потертый ковер, никакой музыки и признаков жизни тоже, если не считать пузатого бармена за стойкой.

Не могу сидеть тут с Джеком. Просто не могу.

— Ладно. — Я захлопываю дверь. — Давай немного подумаем. — Я оглядываю улицу, но все закрыто, если не считать пары грязных забегаловок и конторы мини-такси. — Что ж… схватим такси и вернемся в город, — предлагаю я каким-то не своим, дребезжащим голосом. — Это не отнимет много времени.

Подхожу к обочине и поднимаю руку.

В течение следующих трех минут мимо нас не проезжает ни одной машины. Я имею в виду не такси. Вообще ни одной.

— Спокойное местечко, — замечает Джек наконец.

— В общем, это жилой район. «Антонио» — единственное заведение.

Внешне я по-прежнему спокойна. Но в душе начинаю паниковать. Что теперь? Добраться пешком до Хай-стрит? Но это чертовски далеко.

Смотрю на часы и с ужасом вижу, что уже девять пятнадцать. Больше часа шатаемся по городу и нигде даже не присели. Это я во всем виновата! Не могу спланировать единственный вечер — все у меня идет наперекосяк! Значит, мне вообще ничего нельзя доверить!

Я едва сдерживаю слезы. Очень хочется плюхнуться на тротуар, обхватить голову руками и заплакать.

— Как насчет пиццы? — вдруг спрашивает Джек, и я с внезапной надеждой вскидываю голову.

— А что? Ты знаешь какую-нибудь пиццерию?

— Вон там. Пицца навынос. — Он кивает в сторону одной из грязных забегаловок. — И я вижу скамейку.

Джек показывает на противоположную сторону улицы, где раскинулся крошечный огороженный садик, вымощенный брусчаткой, с деревьями и деревянной скамейкой.

— Иди за пиццей, — улыбается он, — а я займу скамью.

Никогда еще не испытывала такого унижения. Никогда!

Джек Харпер ведет меня в самый шикарный, самый роскошный ресторан в мире. А я предлагаю ему парковую скамью в Клапаме.

— Вот тебе пицца, — говорю я, сгружая горячие коробки. — Я взяла с сыром, ветчиной, грибами и перцем.

Невозможно поверить, что это и есть наш ужин. То есть это даже не назовешь приличной пиццей-гурме с жареными артишоками, ананасами и тому подобным. Просто дешевое тесто с растаявшим свернувшимся сыром, двумя-тремя кусочками ветчины и жалким грибочком посредине.

— Прекрасно! — улыбается Джек. Он откусывает большой кусок и лезет во внутренний карман. — Это предполагалось в качестве сюрприза перед уходом, но поскольку мы здесь…

Я с раскрытым ртом наблюдаю, как он вытаскивает небольшой шейкер из нержавеющей стали и две маленькие чашечки. Отвинчивает крышку и, к моему полнейшему изумлению, наливает в чашечки прозрачную розовую жидкость.

Неужели это?..

— Не может быть! — поражаюсь я.

— Брось, не мог же я позволить тебе всю жизнь гадать, каков он на вкус, верно? — Джек вручает мне чашку и приветственно поднимает свою. — За твое здоровье.

— И за твое.

Я делаю первый глоток, и… о Боже, до чего вкусно! Терпкий, сладкий, с капелькой водки.

— Ну как?

— Восхитительно.

Я делаю еще глоток.

Джек так добр ко мне! Даже притворяется, будто ему весело. Но что он думает на самом деле? Должно быть, презирает меня. Считает полной идиоткой и безмозглой коровой.

— Эмма, ты в порядке?

— Не совсем. — едва выговариваю я. — Джек, мне так жаль. Правда, жаль. Я все так тщательно спланировала! Мы должны были провести вечер в крутом клубе, куда ходят одни знаменитости, и как следует развлечься…

— Эмма… — Джек опускает чашку и смотрит на меня. — Я хотел провести вечер с тобой. Именно так и вышло.

— Да, но…

— Именно так и вышло, — твердо повторяет он, медленно подвигается ко мне, и мое сердце начинает неистово колотиться. О Боже. О Боже! Сейчас он меня поцелует. Сейчас он…

— Ой! О-о-ой!

Я в полной панике вскакиваю со скамьи. По моей ноге бежит паук. Большой черный паук!

— Сбрось его! — кричу я. — Сбрось!

Джек одним резким движением смахивает паука, и я со вздохом облегчения опускаюсь обратно. Но настрой, разумеется, полностью испорчен. Просто отпад! Джек пытается поцеловать меня, а я визжу, как полнейшая идиотка! Ничего не скажешь, сегодня я на высоте!

«Ну почему я так жалка? Почему так ничтожна? — в бешенстве думаю я. — Зачем было так орать? Вполне можно было стиснуть зубы и перетерпеть».

Стиснуть не в буквальном смысле. Следовало просто оставаться невозмутимой. Мало того, нельзя было потерять голову, тогда бы я заметила паука!

— Полагаю, сам ты пауков не боишься, — говорю я Джеку, смущенно улыбаясь. — И вообще вряд ли чего-то боишься.

Джек отвечает неопределенной улыбкой.

— Ты вообще чего-то боишься? — требую я ответа.

— Настоящие мужчины ничего не боятся, — шутит он.

— А как ты получил этот шрам? — спрашиваю я, указывая на его запястье.

— Это долгая и скучная история. Вряд ли ты хочешь ее услышать.

Хочу. Хочу услышать.

Но я только молча улыбаюсь и подношу к губам чашечку.

Теперь он просто смотрит в пространство, словно меня нет рядом.

И совсем забыл о поцелуе…

Может, мне поцеловать его? Нет. Нет.

— Пит любил пауков, — неожиданно говорит он. — Держал их дома. Огромных, мохнатых. И змей тоже.

— Правда? — брезгливо морщусь я.

— Псих. Он был спятившим долбаным психом. — Джек вздыхает.

— Тебе… тебе до сих пор его не хватает, — нерешительно замечаю я.

— Да. Все еще не хватает.

Мы снова молчим. Из заведения Антонио выходят веселые гуляки, перекрикиваясь на итальянском.

— У него есть родные? — осторожно спрашиваю я, и лицо Джека мгновенно становится замкнутым.

— Есть кое-кто.

— Ты с ними видишься?

— Иногда. — Он проводит рукой по лбу, поворачивается ко мне и улыбается. — У тебя томатный соус на подбородке.

Он тянется, чтобы вытереть пятно, и наши взгляды встречаются. Джек медленно наклоняется ко мне. О Боже! Вот оно. На самом деле оно. Это…

— Джек!

Мы оба вздрагиваем. Остаток моего коктейля плещется на землю. Оборачиваюсь, не веря собственным ушам. И ошеломленно смотрю на стоящего у калитки Свена.

Какого хрена он здесь делает?

— Ничего не скажешь, подходящее время, — бормочет Джек. — Привет, Свен.

— Но что… что он здесь делает? — недоумеваю я. — И откуда узнал, что мы здесь?

— Позвонил, пока ты ходила за пиццей. — Джек тяжело вздыхает. — Не думал, что он так скоро сюда доберется. Эмма… видишь ли… случилось кое-что. Мне нужно перекинуться с ним парой слов. Обещаю, это много времени не отнимет. Хорошо?

— Разумеется, — киваю я, пожимая плечами. Да и что тут скажешь? Но в душе меня трясет от граничащего с гневом раздражения. Стараясь не взорваться, я тянусь к шейкеру, выливаю в чашечку остатки розового коктейля и залпом глотаю.

Джек и Свен стоят у калитки, оживленно, но тихо беседуя. Я подношу к губам чашку, делая вид, что занята коктейлем, незаметно подвигаюсь ближе, и напрягаю слух.

— …что делать теперь…

— …план Б, вернуться в Глазго…

— …перевод… срочно…

Я поднимаю голову, наталкиваюсь на пристальный взгляд Свена и поспешно отвожу глаза, притворяясь, будто изучаю собственные туфли. Их голоса звучат гораздо тише, и теперь я не слышу ни слова. Еще несколько минут, и Джек стремительно возвращается ко мне.

— Эмма… мне ужасно жаль, но придется ехать.

— Ехать? — расстраиваюсь я. — Прямо сейчас?

— Да. Меня не будет несколько дней. Прости. — Он садится рядом. — Но… Это действительно важно.

— Да. Я понимаю.

— Свен вызвал для тебя машину.

Вот здорово! Вот повезло! Спасибо Свену!

— Это… Он очень заботлив, — шепчу я и черчу по грязи мыском туфли.

— Эмма, мне правда необходимо уехать, — терпеливо объясняет Джек, видя мое лицо. — Но мы увидимся, когда я вернусь, хорошо? На корпоративном Дне семьи. И… и начнем все снова.

— Хорошо. — Я пытаюсь улыбнуться, но губы мои дрожат.

— Сегодня мне было хорошо.

— И мне тоже, — признаюсь я, не поднимая головы. — Очень.

— Ничего, у нас еще не раз будут такие вечера. — Он нежно поднимает мой подбородок, пока я не оказываюсь с ним лицом к лицу. — Обещаю, Эмма.

Он подается вперед. И на этот раз нет ни промедления, ни колебаний. Его теплые, твердые губы накрывают мои. Он целует меня. Джек Харпер целует меня на парковой скамье!

Он губами приоткрывает мои губы. Щетина царапает лицо. Его рука обнимает меня за плечи, притягивает ближе, и я задыхаюсь. Внезапно понимаю, что мои ладони пробрались под его пиджак, гладят бугры мышц под рубашкой, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорвать эту самую рубашку, О Боже! Я хочу все это. И больше. Гораздо больше!

Он вдруг отстраняется, и я чувствую себя так, будто меня грубо вырвали из чудесного сна.

— Эмма, мне пора.

Моим влажным губам сразу становится прохладно. Я — все еще ощущаю его прикосновения. Все мое тело пульсирует. Невозможно, чтобы это кончилось вот так. Невозможно.

— Не уходи, — хрипло выговариваю я. — Еще полчаса.

Что я предлагаю? Отправиться с ним под кустик?!

Пожалуй, с ним я готова пойти куда угодно. Я еще в жизни не желала мужчину так отчаянно.

— Я и не хочу уходить. — Его темные глаза почти непроницаемы. — Но приходится.

Джек берет мою руку, и я цепляюсь за нее, пытаясь протянуть время.

— И… я… мы еще увидимся, — сбивчиво говорю я.

— Не могу дождаться.

— И я тоже.

— Джек! — зовет Свен.

— Иду!

Мы поднимаемся, и я тактично отвожу глаза от Джека, стоящего в несколько неестественной позе.

Я могла бы поехать вместе с ним и…

Нет. Нет. Опомнись. Ты этого не думала.

У обочины уже ждут два серебристых автомобиля. У одного стоит Свен, второй, очевидно, для меня. Черт! Можно подумать, я стала членом королевской семьи или кем-то в этом роде.

Пока водитель открывает дверь, Джек осторожно касается моей руки. Мне хочется прижаться к нему, но я каким-то непонятным образом умудряюсь сдержаться.

— До встречи, — произносит он.

— До встречи, — киваю я в ответ.

Сажусь в машину, дверь с сухим щелчком закрывается, мотор мягко мурлычет, и мы отъезжаем.

16

И начнем все снова. Это может означать…

Или это может означать…

О Боже! Каждый раз, стоит подумать об этом, в животе становится щекотно. Никак не могу сосредоточиться на работе. И в голове ни единой мысли.

Приходится все время напоминать, что корпоративный День семьи устраивается компанией. Это шумное многолюдное сборище, а отнюдь не свидание. Вряд ли выдастся возможность уединиться. Хорошо еще, если удастся официально поздороваться, как скромной служащей с боссом. Возможно, обменяться рукопожатиями. Не более.

Но… кто знает, что может случиться потом?

И начнем все снова.

О Боже. О Боже!

В субботу утром я встаю чуть свет. Навожу лоск: дезодорант, дорогой крем для тела…

Всегда неплохо выглядеть ухоженной. И Джек тут ни при чем.

Выбираю кружевной лифчик, такие же трусики от Госсара и лучшее летнее платье с асимметричным вырезом. Потом зачем-то сую в сумку пачку презервативов. Просто потому, что нужно быть ко всему готовой. Урок, который я усвоила в одиннадцать лет у брауни-гайдов[34] и с тех пор не забыла. О'кей, может, наша начальница отряда имела в виду не кондомы, а запасные платки и иголки с нитками, но принцип тот же самый, верно?!

Смотрюсь в зеркало, накладываю на губы еще один слой блеска и обливаюсь «Оллюэ». Порядок. К сексу готова.

То есть к встрече с Джеком.

То есть… О Боже. Ко всему.

День семьи проходит в Пэнтер-Хаус, загородном доме «Пэнтер корпорейшн» в Хартфордшире. Обычно там проводят конференции и заседания сотрудников, которые готовятся к мозговому штурму. Меня на них еще ни разу не приглашали. Естественно, до этого дня я ни разу там не бывала, а потому, выходя из такси, должна признать, немало впечатлилась. Действительно, красивый старый особняк с множеством окон и колоннами по фасаду. Вероятно, насчитывает… добрую сотню лет.

— Просто сказочная георгианская архитектура, — замечает кто-то, хрустя каблуками по гравийной дорожке.

Георгианская. Именно это я и имела в виду.

Иду на звуки музыки и, обогнув дом, вижу, что веселье в самом разгаре. Основные события разворачиваются на большом газоне. Яркие флажки украшают задний фасад, палатки усеяли траву, на небольшом возвышении играет оркестр, дети весело визжат на качелях.

— Эмма! — окликает меня Сирил, одетый шутом, с красно-желтым рогатым колпаком. — Где ваш костюм?

— Костюм? — изображаю удивление я. — Господи! Э… я не думала, что нужно прийти в костюме.

Это не совсем так. Вчера вечером, около пяти, Сирил разослал по отделам срочное сообщение: «Памятка. На КДС костюмы для служащих компании обязательны».

Интересно, каким это образом можно достать костюм в последнюю минуту, накануне праздника? А я ни за что не соглашусь явиться сюда в идиотском нейлоновом наряде из прокатного магазинчика!

Интересно, что они теперь могут сделать?

— Простите, — уклончиво произношу я, высматривая Джека. — Впрочем, ничего страшного…

— Ну, что с вами поделаешь?! Я ведь предупреждал…

Я пытаюсь улизнуть, но он хватает меня за плечо.

— Что ж, придется вам надеть то, что осталось.

— Что? — непонимающе переспрашиваю я. — Что осталось?

— Я предчувствовал, что так и будет, — торжественно объявляет Сирил, — поэтому распорядился заранее.

Мне становится не по себе. Что он еще задумал?

Неужели догадался…

— К счастью, еще есть из чего выбрать, — продолжает Сирил.

Нет. Ни за что. Нужно бежать. Прямо сейчас.

Я принимаюсь отчаянно вырываться. Но у него просто железная хватка. Сирил тащит меня в палатку, где рядом с длинным тремпелем-вешалкой хлопочут две дамы средних лет… О Боже! Где они отыскали это безвкусное, убогое уродство из дешевой синтетики? В миллион раз хуже, чем в прокатном магазинчике!

— Нет, — в панике шепчу я. — Нет, я уж лучше останусь в чем есть.

— Всем нужно надеть костюмы, — наставительно заявляет Сирил. — Это было в сообщении.

— Но это… это и есть костюм, — поспешно заверяю я, показывая на свое платье. — Просто забыла сказать это… летнее платье двадцатых годов для прогулок в саду… совершенно аутентичное…

— Эмма, сегодня праздник, — выходит из себя Сирил. — Люди хотят повеселиться, в частности посмеяться, глядя на своих коллег и родных в забавных костюмах. Кстати, а где ваши родные?

— О…

Я строю печальную физиономию. Кажется, получилось: недаром я тренировалась целую неделю.

— Они, к сожалению… к сожалению, не смогли приехать.

— Но вы сказали им о празднике? — допытывается Сирил, с подозрением уставясь на меня. — Послали приглашение?

— Да!

Интересно, сколько раз в день мне приходится скрещивать пальцы за спиной? По-моему, я изовралась.

— Разумеется, послала. Им очень хотелось приехать!

— Что же… придется вам в одиночку общаться с коллегами и их семьями, — вздыхает Сирил. — А вот и костюм. Оденетесь Белоснежкой.

Он сует мне кошмарное нейлоновое платье с пышными рукавами.

— Не хочу быть Белоснежкой… — завожу я, но благоразумно замолкаю при виде несчастной физиономии Мойры из бухгалтерии. Две благообразные мымры силой запихивают Мойру в огромный мохнатый костюм гориллы.

— Ладно-ладно, буду Белоснежкой.

Я едва не плачу. Мое модное, подчеркивающее все достоинства фигуры платьице лежит в ситцевом мешочке, откуда, как мне объяснили, его можно забрать в конце дня. А пока на мне наряд, более подходящий для шестилетней девочки. Для шестилетней девочки с полным отсутствием вкуса и врожденным дальтонизмом.

Едва я с унылым видом показываюсь во дворе, оркестр бодро заводит песенку «Ум-па-па» из «Оливера», и кто-то что-то невнятно кричит в трескучий микрофон. Я оглядываюсь, жмурясь от солнца и пытаясь сообразить, кто в каком обличье тут предстал. Вижу Пола, одетого пиратом. Бедняга идет по газону, обремененный тремя малышами, цепляющимися за его ноги.

— Дядя Пол! Дядя Пол! — визжит один. — Сделай еще раз страшное лицо!

— Хочу леденец! — вопит второй. — Дядя Пол, хочу ледене-е-е-ец!

— Привет, Пол, — мрачно здороваюсь я. — Веселитесь?

— Того, кто выдумал корпоративный День семьи, нужно было сразу поставить к стенке, — объявляет он без всякого намека на юмор.

Я сочувственно киваю.

— Слезь с моей ноги, дьявольское отродье! — рявкает он на одного из детишек, и все трое, заливаясь смехом, восторженно орут.

— Мамочка, мне не нужно тратить ни единого пенни! — сообщает одетая русалкой Артемис, проходя мимо под руку с внушительной особой в огромной шляпе.

— Артемис, нет никаких причин раздражаться! — гремит женщина.

До чего же странно! Люди разительно меняются в присутствии родственников. Слава Богу, моих здесь нет.

Но вот где Джек? Может, в доме? Может, следовало…

— Эмми!

Поднимаю глаза и вижу бегущую ко мне Кэти в совершенно нелепом костюме морковки. За собой она тащит пожилого седовласого мужчину. Наверное, ее отец.

Непонятно. Кажется, она говорила, что придет…

— Эмма, это Филипп! — объявляет она с сияющим видом. — Филипп, познакомься с моей подругой Эммой. Это ей мы обязаны нашим знакомством.

— Ч-что?!

Нет. Не верю.

Это и есть ее новый парень? Тот самый Филипп?!

Но ему не меньше семидесяти!

Я, совершенно ошалев, жму ему руку, сухую, с морщинистой кожей, совсем как у моего дедушки, и что-то бормочу насчет погоды. И пребываю при этом в полном шоке.

Не поймите меня неправильно. Я не против пожилых. Я вообще не против кого бы то ни было. И считаю, что все люди одинаковы, будь они черными, белыми, женщинами, мужчинами, молодыми или…

Но он старик! Старик!!!

— Правда, он милый? — влюбленно тараторит Кэти, едва Филипп отходит, чтобы принести нам выпить. — И такой заботливый! Готов все на свете для меня сделать! Мне еще никогда не попадались такие мужчины!

— Охотно верю, — сдавленно признаю я. — Интересно, какая у вас разница в возрасте?

— Понятия не имею, — пожимает плечами Кэти. — Как-то в голову не пришло спрашивать. А что?

У нее счастливое, радостное, непонимающее личико. Неужели не замечает, как он стар?!

— Да нет, просто так… — Я неловко откашливаюсь. — Что-то… я забыла… где вы впервые встретились?

— Можно подумать, ты не знаешь, глупенькая! — шутливо укоряет Кэти. — Сама ведь предложила, чтобы я поискала другое место для ленча! Вот я и нашла. Совершенно необычное заведение, в самой глубине маленькой улочки. Теперь рекомендую его всем и каждому.

— Это ресторан? Кафе?

— Не совсем. Я раньше не видела ничего подобного. Входишь, и тебе дают поднос. Сама набираешь блюда, садишься за стол и ешь. И всего два фунта! А потом еще и бесплатные развлечения. Иногда бинго или вист, иногда песни под пианино. А как-то даже танцевальный вечер устроили. Я обзавелась кучей новых друзей!

Несколько секунд я молча смотрю на нее.

— Кэти! Это место, случайно, не Центр помощи инвалидам и престарелым?

— Как ты сказала? — теряется она. — Э…

— Сосредоточься и вспомни. Наверное, все посетители уже… не так молоды?

— Господи, — вздыхает она и хмурится. — Теперь, когда ты сказала… кажется… Верно, там все… вроде как… люди зрелые. Но, честно, Эмма, тебе стоило бы как-нибудь заглянуть туда. — Ее лицо проясняется. — Там так весело!

— И ты все еще ходишь туда?

— Каждый день, — кивает она. — Я в общественном комитете.

— Еще раз здравствуйте! — жизнерадостно приветствует меня Филипп, появляясь с тремя стаканами в руках. Он широко улыбается при виде Кэти и целует ее в щеку. Та прямо-таки светится. И у меня неожиданно становится тепло на сердце. Ладно, пусть со стороны это выглядит странным, зато из них, похоже, вышла чудесная пара!

— Мужчина у стойки, кажется, из сил выбился, бедняга, — отмечает Филипп, едва я делаю первый восхитительный глоток «Пиммз» и закрываю глаза, чтобы насладиться в полной мере.

Да, ничего нет лучше в жаркий летний день, чем запотевший стакан…

Стоп! Погодите-ка!

Мои глаза широко распахиваются.

«Пиммз»!

Черт! Я же обещала помочь Коннору разливать «Пиммз»!

Смотрю на часы и понимаю, что уже на десять минут опоздала. Ужас! Неудивительно, что Коннор устал.

Поспешно извиняюсь перед Филиппом и Кэти и мчусь к лотку, в самый угол сада, где Коннор, как настоящий мужчина, в одиночку сражается с безнадежно длинной очередью. Сам он одет Генрихом Восьмым, в короткие штанишки и камзол с пышными рукавами. И для пущего эффекта даже прилепил клочковатую рыжую бороду. Несчастный! Должно быть, просто плавится от жары!

— Прости, — шепчу я, становясь рядом. — Нужно было влезть в костюм. Что мне делать?

— Разливай «Пиммз», — бросает Коннор. — Полтора фунта стакан. Сумеешь?

— Почему же нет? — оскорбляюсь я. — Конечно, сумею.

Следующие несколько минут мы так заняты, что даже переброситься словом времени нет. Очередь постепенно рассасывается, и мы снова остаемся вдвоем.

Коннор даже не смотрит на меня и так яростно звенит стаканами, что я боюсь, дело кончится плохо. Обязательно разобьет парочку и порежется. И почему он так зол?

— Коннор, послушай, мне жаль, что я опоздала.

— Ничего страшного, — заверяет он сухо и принимается яростно стучать ножом по пучку мяты с таким видом, словно терзает врага.

— Значит, вчера ты неплохо провела время?

Так вот в чем дело!

— Да, спасибо, — неохотно отвечаю я.

— Со своим новым таинственным мужчиной.

— Да. — Я окидываю взглядом толпу в поисках Джека.

— Это кто-то с работы, верно? — неожиданно спрашивает Коннор, и у меня сердце куда-то проваливается.

— Почему ты так думаешь? — небрежно спрашиваю я.

— Потому что ты не хочешь сказать, кто он.

— Дело не в этом! Просто… Послушай, Коннор, неужели у меня нет права на личную жизнь?

— Думаю, я имею право знать, ради кого меня бросили! — восклицает Коннор, глядя на меня укоризненно.

— Не имеешь! — парирую я и тут же понимаю, что выгляжу в его глазах совершеннейшей стервой. — И потом, вряд ли тебе это поможет. Какая, в сущности, разница?!

— А вот это уже мое дело! — мрачно бурчит Коннор. — Ничего, я его вычислю. И поверь, много времени это не займет!

— Коннор, пожалуйста. Не стоит рас…

— Эмма, я не так уж глуп, — сообщает Коннор, оценивающе оглядывая меня. — И знаю тебя куда лучше, чем ты воображаешь.

Мне становится не по себе. Может, я все это время недооценивала Коннора? Вдруг он и вправду меня знает? О Боже, что, если он догадался?

Я принимаюсь резать лимон, не переставая поглядывать на гуляющих. Да где же Джек?!

— Понял! — торжествующе восклицает Коннор. — Это Пол, верно?

— Что?

От неожиданности я теряю дар речи. Очень хочется засмеяться, но я боюсь обидеть Коннора.

— Нет, не Пол! И с чего это тебе взбрело в голову?

— Ты все время смотришь на него!

Коннор раздраженно тычет пальцем в мрачного как туча Пола, стоящего неподалеку с бутылкой пива.

— Да не смотрю я на него! Просто… просто интересуюсь, что поделывают остальные.

— Тогда почему он торчит поблизости?

— Да с чего ты взял? Брось, Коннор, все это чепуха! У нас с Полом нет ничего общего.

— Считаешь меня идиотом, так? — гневно шипит Коннор.

— Вовсе нет. Только… только, по-моему, все это бессмысленно. Ты никогда не…

— Неужели Ник?! — Он, с подозрением глядя на меня, прищуривается: — Между вами всегда искры проскакивали!

— Нет, — небрежно отмахиваюсь я. — И не Ник.

Честно говоря, тайные связи штука достаточно сложная и без того, чтобы экс-бойфренд подвергал вас допросу третьей степени! Не стоило мне соглашаться разливать этот дурацкий «Пиммз»!

— О Боже, — шепчет Коннор. — Смотри!

Я поднимаю голову и… и начинаю задыхаться. К нам по траве идет Джек, одетый ковбоем — в кожаных штанах, клетчатой рубашке и настоящей ковбойской шляпе! И выглядит он при этом таким неотразимым… безумно сексуальным, что у меня ноги подкашиваются.

— Он сейчас будет здесь! — шипит Коннор. — Скорее! Убери лимонную кожуру! Здравствуйте, сэр! Не хотите стакан «Пиммз»?

— Большое спасибо, Коннор, — улыбается Джек. — Здравствуйте, Эмма. Хороший денек, верно?

— Здравствуйте, — отвечаю я, не узнавая своего голоса. Откуда взялись противные визгливые нотки? — Чудесный!

Дрожащими руками наливаю «Пиммз» и протягиваю ему стакан.

— Эмма! Ты забыла мяту! — сокрушается Коннор.

— Можно и без мяты, — заверяет Джек, не сводя с меня глаз.

— Если хотите, возьмите сами, — предлагаю я, бессовестно пялясь на него.

— О нет, по мне и так хорошо, — заверяет он, поднося к губам стакан.

Совершенно нереально. Как во сне. Мы не можем отвернуться. Наверняка окружающие уже заметили, что происходит! Наверняка Коннор все понял!

Я поспешно опускаю голову и притворяюсь, что перекладываю кубики льда из одного корытца в другое.

— Кстати, Эмма, — небрежно бросает Джек, — не хотелось бы говорить о работе, но приходится. О том письме, что я просил вас напечатать… досье Леопольда, помните?

— Д…да. — Я роняю кубик льда на прилавок.

— Может, мы смогли бы уточнить некоторые детали перед тем, как я уеду? Мне тут отвели комнаты наверху.

Мы снова смотрим друг на друга.

— Конечно. — говорю я, и сердце мое заколотилось. — О'кей.

— Скажем… в час дня?

— Значит, в час.

Он отходит со стаканом «Пиммз» без мяты, а я долго смотрю ему вслед, и ледяные кубики летят на траву.

Комнаты наверху. Это может означать только одно.

Мы с Джеком будем заниматься сексом.

И у меня неожиданно, совершенно непонятно почему начинают трястись руки. С чего это вдруг?

— Дурак! — восклицает Коннор, отбрасывая нож. — Слепой кретин!

Он поворачивается ко мне. Глаза горят синим пламенем.

— Эмма, я знаю твоего нового мужчину!

Я сжимаюсь от страха.

— Не знаешь. Коннор, ты просто не можешь его знать! Он вообще у нас не работает! Я все придумала. Этот парень живет в западном Лондоне, ты никогда его не видел… его зовут… э-э… Гэри, и он почтальон.

— Не лги! Я все-таки знаю, кто это! — Коннор складывает руки на груди и пронзает меня яростным взглядом. — Это Тристан из отдела дизайна, так ведь?

Как только нас сменяет очередная пара, я сбегаю от Коннора и сажусь под деревом со стаканом «Пиммз», каждые две минуты поглядывая на часы. Поверить невозможно, что я способна так нервничать! Может, Джек знает кучу всяких вывертов? Позиций и всего такого! Может, ожидает от меня какой-то особой опытности? Изощренности и тому подобного? Таких утонченных трюков, о которых я и не слыхивала?

Вообще-то… хочу сказать… я не так уж плоха в постели.

Ну, вы знаете. В широком смысле слова.

Но о каких стандартах идет речь? Сейчас мне кажется, что прежде я участвовала в жалких соревнованиях местного масштаба, а теперь внезапно стала участницей Олимпийских игр. Джек Харпер — мультимиллионер, должно быть, он встречался с моделями… гимнастками… женщинами с огромными, вызывающе торчащими грудями… извращенками, накачавшими мышцы в тех местах, о которых я понятия не имею!

Интересно, как я собираюсь с ними соперничать? Как?

Мне становится дурно. Мне никогда не тягаться с президентом «Ориджин софтвеа», верно ведь?

Можно только представить, какова она… Длинные ноги, белье за четыреста баксов, стройное загорелое тело… В руках, наверное, кнут… И ее подружка, роскошная бисексуальная модель, готова прибавить сцене немного пикантности…

О'кей, немедленно прекратить. Это становится нелепым. Все будет прекрасно. Все равно что сдавать экзамен по балетному мастерству: стоит начать, и забываешь о нервах. Мой балетмейстер всегда говаривал: «Пока ноги стоят в нужной позиции, а на лице улыбка, остальное пойдет как по маслу».

Думаю, его совет вполне применим и здесь.

Я смотрю на часы и изнемогаю от страха.

Час. Ровно.

Пора идти и заняться сексом.

Я встаю. Делаю украдкой несколько разминочных упражнений: на всякий случай.

Глубоко вздыхаю и с гулко бьющимся сердцем направляюсь к дому. Но едва я дохожу до края газона, как по ушам бьет пронзительный голос:

— Вот она! Эмма! Ку-ку!

Очень похоже на маму. Один в один! Странно.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь, но никого не вижу. Должно быть, галлюцинация. Выходки подсознания. Навязчивые угрызения совести, пытающиеся остановить меня, или что-то в этом роде.

— Эмма! Да подожди же! Мы здесь!

Стоп. Это уже Керри.

Я озадаченно всматриваюсь в толпу, жмурясь от солнца. Да что такое? Нигде и никого…

И тут внезапно, словно по волшебству, возникают они. Керри, Нев, отец и мама. Направляются ко мне. И все в костюмах. Ма — в японском кимоно с корзинкой для пикников. Па одет Робин Гудом и держит два складных стула. Нев у нас — Супермен, размахивающий бутылкой вина. А вот Керри вырядилась под Мэрилин Монро: полный набор, включая платиновый парик и высоченные каблуки. Она самодовольно впитывает мужские взгляды.

Что происходит?

Что они делают здесь?

Я ничего не говорила о корпоративном Дне семьи. Совершенно точно не говорила. Положительно уверена, что и словом не обмолвилась.

— Привет, Эмма, — кивает Керри, подходя ближе. — Как мой костюм?

Она кокетливо вращает бедрами и приглаживает парик.

— А что это должно быть, дорогая? — недоумевает ма, разглядывая мое нейлоновое платье. — Красная Шапочка?

— Я… — Я ущипнула себя за щеки. — Ма… что вы здесь делаете? Я никогда… ну, я забыла сказать вам.

— Знаю, знаю, — вмешивается Керри. — Но твоя подружка Артемис вчера пригласила нас, когда я звонила.

Я смотрю на нее, не в силах что-то ответить.

Убью. Убью Артемис. Задушу собственными руками.

— Так когда начинается конкурс костюмов? — спрашивает Керри, подмигивая двум беззастенчиво пялящимся на нее подросткам. — Надеюсь, мы его не пропустили?

— Но… никакого конкурса не будет, — выдавливаю я, наконец обретя дар речи.

— Правда? — сникает Керри.

Невероятно! Так она только поэтому явилась? Чтобы выиграть дурацкий конкурс?

— Ты приехала в такую даль ради конкурса костюмов? — не выдерживаю я.

— Конечно, нет! — Лицо Керри мгновенно принимает обычное пренебрежительное выражение. — Мы с Невом везем твоих ма и па в Ханвуд-Мэнор. Это недалеко отсюда. Поэтому и решили заглянуть ненадолго.

Мне становится легче. Слава Богу. Немного поболтаем, и я их отправлю.

— Мы тут все собрали для пикника, — объясняет ма. — А теперь давайте найдем местечко поуютнее.

— А у вас есть время для пикника? — заботливо спрашиваю я. — На дорогах такие пробки! Собственно говоря, вам следовало бы отправиться прямо сейчас, иначе все может быть…

— Столик зарезервирован на семь, — парирует Керри, как-то загадочно на меня поглядывая. — Как насчет вон того дерева?

Я, оцепенев, наблюдаю, как ма расстилает клетчатый коврик, а па устанавливает оба стула. Не могу я сидеть на семейном пикнике, когда Джек ждет меня, чтобы заняться сексом! Нужно что-то делать, и побыстрее.

Думай.

И тут на меня снисходит вдохновение.

— Э… дело в том, что мне нужно идти… Вряд ли я могу остаться с вами. Здесь у всех свои обязанности.

— Только не говори, что тебя не могут освободить на полчаса! — возмущается па.

— Эмма — душа компании! На ней все держится! — восклицает Керри с саркастическим смехом. — Кто бы мог подумать!

— Эмма! — широко улыбается Сирил, подходя к нам. — Так ваши родные все-таки смогли приехать! И все в костюмах! Чудесно! Чудесно!

Он учтиво раскланивается. Колокольчики шутовского колпака бренчат на ветерке.

— Только не забудьте купить лотерейные билеты…

— Обязательно, — уверяет ма. — Да, мы хотели спросить… — Она улыбается Сирилу. — Не могли бы вы ненадолго освободить Эмму от дел? Пусть девочка посидит с нами. Видите ли, мы хотели устроить пикник…

— Разумеется, — кивает Сирил.. — Вы уже отдежурили у стойки с «Пиммз», Эмма? Теперь можно и расслабиться.

— Прелестно! — радуется мама. — Слышишь. Эмма? Все в порядке.

— Здорово! — выдавливаю я с застывшей улыбкой.

Все пропало. Мне от них не избавиться.

Я медленно опускаюсь на коврик и беру стакан с вином.

— Так Коннор здесь? — спрашивает ма, выкладывая цыплячьи ножки на тарелку.

— Ш-ш-ш! Не упоминай о Конноре, — шипит па голосом Бэзила Фолти.

— Мне казалось, что ты вроде бы согласилась с ним съехаться, — замечает Керри, потягивая шампанское. — Что же случилось?

— Да она ему один раз завтрак приготовила, — острит Нев, и Керри хихикает.

Я стараюсь улыбнуться, но лицо словно бы застыло. Десять минут второго. Джек ждет. Как же выкрутиться?

И вдруг, как раз когда па протягивает мне тарелку, я вижу проходящего мимо Свена!

— Свен! — поспешно окликаю я. — Э… мистер Харпер был так любезен, что поинтересовался моими родственниками. Спросил, приедут они или нет. Не могли бы вы передать… что они неожиданно оказались здесь?

Я бросаю на него взгляд, полный отчаяния, и он понимающе кивает:

— Обязательно передам.

И на этом конец моим надеждам.

17

Я когда-то читала статью, озаглавленную «Поверните колесо фортуны на свою колею», где сказано, что если день прошел не так, как вы ожидали, следует вернуться назад, составить список различий между Задачами и Результатами, и это поможет избежать ошибок впредь.

Отлично. Давай посмотрим, насколько не совпадает этот день с первоначальным планом, любовно составленным сегодня утром.

Задача: выглядеть сексапильной утонченной женщиной в красивом модном платье.

Результат: выгляжу как перекормленная Белоснежка в жутких рукавах-фонариках.

Задача: ускользнуть на тайное свидание с Джеком.

Результат: договоренность о тайном свидании с Джеком и полная невозможность явиться на это самое свидание.

Задача: заняться фантастическим сексом с Джеком в романтической обстановке.

Результат: обед из жаренных в арахисовой муке цыплячьих ножек на коврике для пикника.

Итоговая цель: эйфория.

Итоговый результат: полное фиаско и, как следствие, угнетенность и раздражение.

Все, на что я способна, — тупо смотреть в тарелку и твердить себе, что вечно это не продлится. Па и Нев успели отпустить миллион шуточек на предмет Коннора, о Котором Не Рекомендуется Упоминать. Керри показала новые швейцарские часы стоимостью четыре тысячи и похвасталась, что ее компания снова расширяется; теперь она рассказывает, как на прошлой неделе играла в гольф с одним из руководителей «Бритиш эйруэйз» и тот пытался переманить ее к себе.

— Им всем только это и нужно, — продолжает она, вгрызаясь в цыплячью ножку. — Но я отвечаю: если бы мне требовалась работа… — Она осекается и поднимает голову. — Вы что-то хотите?

— Привет, — раздается знакомый голос за моей спиной.

Очень медленно поднимаю голову. Это Джек. Вот он, в своем ковбойском костюме на фоне голубого неба, улыбается, едва заметно, почти неуловимо, и мне становится легко. Он пришел за мной. Так и должно быть. Как я могла хоть на секунду усомниться?

— Привет, — отвечаю я ошеломленно. — Слушайте все, это…

— Меня зовут Джек, — вежливо обрывает он. — Я друг Эммы. Эмма… — Он окидывает меня намеренно бесстрастным взглядом. — Эмма, боюсь, вы срочно понадобились руководству.

— О Боже, — с облегчением вздыхаю я. — Ничего не поделаешь. Такое случается.

— Какая досада! — жалуется ма. — Не могли бы вы по крайней мере выпить с нами? Джек, присоединяйтесь! Съешьте цыплячью ножку или немного квиша.[35]

— Нам пора, — поспешно говорю я. — Верно, Джек?

— Пора, — подтверждает он и протягивает руку, чтобы помочь мне встать.

— Ужасно жаль, но нужно бежать.

— О, ничего страшного, — язвительно цедит Керри. — Кажется, ты и вправду важная персона, Эмма. Без тебя, того и гляди, все прахом пойдет!

Джек останавливается. Настораживается. И не спеша оборачивается.

— Позвольте-позвольте, — вкрадчиво начинает он, — сейчас я угадаю. Полагаю, вы Керри, верно?

— Да, — с удивлением отвечает она. — Откуда вы…

— Так, — бормочет он. — Мама… папа… Вы, должно быть, Нев?

— В самую точку! — фыркает Нев.

— О, как интересно! — смеется ма. — Видимо, Эмма рассказывала о нас.

— Совершенно верно, — соглашается Джек, с каким-то странным интересом оглядывая всю компанию. — Знаете, пожалуй, у нас еще есть время выпить по одной.

Что? Что он несет?!

— Вот и хорошо, — кивает ма. — Всегда приятно встретиться с друзьями Эммы.

Я, не веря собственным глазам, наблюдаю, как Джек удобно устраивается на коврике. Но ведь предполагалось, что он должен был спасти меня! А теперь он только что не целуется с ними.

Я медленно опускаюсь рядом с ним.

— Так вы работаете на эту компанию, Джек— спрашивает па, наливая ему вина.

— Что-то вроде того. Вернее… работал.

— А сейчас? Ищете другое занятие? — тактично интересуется ма.

— Можно сказать и так, — отвечает Джек, улыбаясь одними глазами.

— О Господи, — сочувственно вздыхает ма, — как обидно! Все ж я уверена: что-нибудь да подвернется.

Ну и ну! Она понятия не имеет, кто перед ней. Да и кто из них имеет?!

Но я совсем не уверена, что мне нравится эта игра.

— Вчера на почте я встретила Дэнни Нусбаума, — добавляет мамуля, деловито нарезая помидоры. — Он спрашивал о тебе.

Краем глаза вижу, как светлеет лицо Джека.

— Господи! — Я хватаюсь за раскаленные щеки. — Дэнни Нусбаум? Да я и думать о нем забыла!

— Дэнни и Эмма когда-то встречались, — поясняет Джеку ма с благодушной улыбкой. — Такой милый мальчик. Очень начитанный. Они с Эммой целыми днями занимались в ее комнате.

Я не могу взглянуть на Джека. Не могу.

— Знаете, «Бен Гур» — чудесный фильм, — задумчиво замечает Джек. — Просто чудесный. Как по-вашему?

Нет, я его прибью!

— Ну… да, — соглашается сбитая с толку мамуля. — Да, он мне всегда нравился.

Она отрезает Джеку огромный ломоть квиша, кладет сбоку ломтик помидора и протягивает бумажную тарелку.

— Итак, Джек… как же вы сводите концы с концами?

— О, совсем неплохо, — мрачно отвечает он.

Ма смотрит на него, роется в корзинке, вытаскивает еще один квиш из «Сейсбери», на этот раз в картонке, и сует ему в руку.

— Возьмите это. И помидоры тоже. Немного подкрепитесь. Это поможет вам перебиться.

— О, что вы, — отмахивается Джек. — Я не могу…

— Никаких отказов! Я настаиваю.

— Вы очень добры, — тепло улыбается он.

— Хотите бесплатный совет, Джек? Насчет карьеры? — спрашивает Керри, жуя цыпленка.

Только не это.

Я трясусь от ужаса. Не дай Бог, она заставит Джека репетировать походку преуспевающей бизнесвумен!

— Советую послушать Керри! — гордо провозглашает па. — Она наша звезда! У нее своя компания!

— Да неужели? — учтиво удивляется Джек.

— Да. Туристическое агентство, — самодовольно усмехается Керри. — Начала с нуля. А теперь у меня сорок служащих и годовой оборот свыше двух миллионов. И знаете, в чем мой секрет?

— Я… не представляю.

Керри подается вперед и пристально смотрит на него:

— Гольф.

— Гольф? — повторяет Джек.

— Смысл бизнеса в деловых связях. В контактах. Говорю вам как на духу: самых известных в этой стране бизнесменов я встречала именно на поле для гольфа. Возьмите любую компанию. Хотя бы эту. — Она широко разводит руками. — Я знаю здешнего заправилу. И могла бы позвонить ему хоть завтра, если бы захотела.

Я, застыв от ужаса, не знаю, что делать.

— Неужели? — почтительно осведомляется Джек.

— О да, — уверенно кивает Керри. — Именно заправилу. Ни больше ни меньше.

— Заправилу… — эхом отзывается Джек. — Я поражен!

— Возможно, Керри могла бы замолвить за вас словечко, Джек! — восклицает ма в приступе внезапного озарения. — Керри, дорогая, ты и вправду сумела бы?

Не будь все происходящее так дико, я, наверное, разразилась бы истерическим смехом.

— Наверное, придется срочно учиться играть в гольф, — говорит Джек. — Иначе никогда не встретишься с нужными людьми. Что вы думаете по этому поводу, Эмма?

Но язык меня не слушается. Я сгораю от стыда и унижения. Мне просто хочется вжаться в коврик, растаять и больше никогда не появляться на свет.

— Мистер Харпер!

Какое счастье! Неужели кто-то пришел на выручку?

И этот кто-то — Сирил, неловко наклонившийся к Джеку.

— Простите, что вмешиваюсь, сэр, — начинает он, ошеломленно оглядывая мою семейку, словно пытаясь угадать, с чего бы это Джек Харпер вздумал развлекаться в нашем обществе. — Но приехал Малколм Сент-Джон и и хотел бы занять несколько минут вашего времени.

— Разумеется. Надеюсь, вы меня извините. Я отлучусь ненадолго.

Он осторожно ставит стакан на тарелку и поднимается. Семейка обменивается недоумевающими взглядами.

— Значит, ему решили дать еще шанс? — жизнерадостно кричит мой папуля Сирилу.

— Прошу прощения? — не понимает тот и шагает к нам.

— Да старине Джеку, — поясняет папуля, ткнув пальцем в Джека, занятого беседой с типом в синем блейзере. — Подумываете снова принять его на работу, верно?

Сирил переводит холодный взгляд с моего отца на меня и снова на отца.

— Все в порядке, Сирил, — весело заверяю я и, уже вполголоса, отчаянно прошу: — Па, заткнись, ладно? Он владеет компанией.

— Что? — хором переспрашивают родственнички.

— Он владелец компании, — повторяю я, заливаясь краской. — Так что… прекратите отпускать остроты в его адрес.

— Человек в шутовском костюме — владелец компании? — тихо удивляется ма.

— Не он, а Джек! По крайней мере большей ее части!

На миг все застывают, словно пораженные громом.

— Джек — один из основателей «Пэнтер корпорейшн», — раздраженно шиплю я. — Просто он не любит выставляться.

— Хочешь сказать, что этот парень и есть Джек Харпер? — недоверчиво усмехается Нев.

— Именно.

Потрясенное молчание. Изо рта Керри вывалился кусочек цыпленка.

— Джек Харпер — мультимиллионер, — уточняет папуля.

— Мультимиллионер? — поражается совершенно сбитая с толку мама. — Значит, квиш ему не нужен?

— Конечно, не нужен! — сухо констатирует отец. — И на кой черт ему квиш? Он может купить хоть миллион проклятых квишей!

Мамуля в легком волнении оглядывает коврик.

— Скорее, — неожиданно требует она. — Положи хрустящий картофель в мисочку. Поищи там, в корзинке.

— И так сойдет… — беспомощно отбиваюсь я.

— Миллионеры не едят картофель из пакета! — гневно шепчет она, насыпая картофель в пластиковую мисочку и принимаясь наскоро поправлять коврик. — Брайан! У тебя борода в крошках!

— Так откуда, черт возьми, ты знаешь Джека Харпера? — допытывается Нев.

— Просто… так вышло. — Я краснею. — Мы работали вместе, и все такое, и вроде как… подружились.

Джек жмет руку блейзерному типу, поворачивается и идет к нам.

— Пожалуйста, прошу вас, ведите себя как раньше… — лихорадочно шепчу я. — Как будто ничего не произошло…

О Господи! Стоило ли тратить слова? Все семейство вытянулось как на параде и взирает на него в благоговейном молчании.

— Привет! — говорю я как можно естественнее и быстро окидываю родственников угрожающим взглядом.

— Значит… это… Джек! — смущенно начинает папуля. — Выпейте с нами! Как вам вино? Если что, мы вполне можем слетать в винный магазин и купить что-нибудь поприличнее.

— Спасибо, прекрасное вино, — уверяет Джек с несколько озадаченным видом.

— Джек, хотите еще чего-нибудь? — хлопочет мама. — Где-то у меня были деликатесные булочки с лососиной. Эмма, немедленно отдай Джеку свою тарелку! Не может же он есть из бумажной…

— Интересно, какую машину водит такой парень, как вы? — компанейским тоном заводит Нев. — Нет, не говорите, я сам угадаю. — Он торжествующе вскидывает руку. — «Порше»! Я прав?

Джек насмешливо подмигивает мне, но я умоляюще смотрю на него, пытаясь взглядом объяснить, что у меня нет выхода, что мне ужасно жаль, что, честное слово, мне легче умереть…

— Вижу, моя маска сорвана, — весело говорит он.

— Джек! — восклицает успевшая прийти в себя Керри и с обворожительной улыбкой протягивает руку. — Рада познакомиться с вами должным образом.

— Взаимно, — невозмутимо кивает Джек. — Но разве мы еще не познакомились?

— Да, как обычные люди. Но не как профессионалы, — вкрадчиво поясняет Керри. — Как владельцы солидных фирм. Вот вам моя карточка. Если когда-нибудь понадобится помощь в организации поездки, все равно какой, деловой или увеселительной, вам стоит только позвонить. А может, решите развлечься… мы вчетвером вполне могли бы куда-нибудь пойти. В ресторан! Или сыграть в гольф! Верно ведь, Эмма?

У меня отнимается язык. С каких это пор мы с Керри где-то бывали вместе?

— Мы с Эммой почти как родные сестры, — мило улыбается она, обнимая меня. — Она, конечно, рассказывала вам.

— О да, кое-что, — невозмутимо соглашается Джек, принимаясь жевать жареного цыпленка.

— Мы выросли в одном доме. С детства делились всем! — продолжает Керри, чересчур сильно стискивая меня.

Я пытаюсь улыбнуться, но от удушливого запаха ее духов к горлу подкатывает тошнота.

— Ну разве не чудо! — умиленно вздыхает мамуля. — Жаль, что у меня нет камеры!

Джек не отвечает. Только оценивающе оглядывает Керри.

— Из всех родственников Эмма мне ближе всех!

Улыбка Керри из лучезарной становится несколько заискивающей. Острые ногти впиваются в мое плечо.

— Правда, Эмма?

— Ну… да, — произношу я наконец, — ближе всех.

— Полагаю, именно поэтому вам так тяжело далось решение отказать Эмме, — сочувственно замечает он. — Близкой подруге, почти сестре, и все такое.

— Отказать? — Керри заливается мелодичным смехом. — Честное слово, не понимаю, о чем это вы…

— В тот раз, когда она просила вас позволить набраться опыта в вашей компании, а вы прислали ей письмо с отказом. Очевидно, не посчитали возможным поговорить с ней лично, — любезно напоминает Джек, откусывая от цыплячьей ножки.

Я не в силах пошевелиться.

Это секрет. То есть подразумевалось, что это секрет.

— Я… понятия не имею, о чем это вы, — оправдывается Керри, чуть порозовев.

— А по-моему, я все правильно понял, — возражает Джек, энергично жуя. — Она даже предлагала поработать бесплатно… но вы все же сказали «нет». — Он растерянно покачивает головой. — Ничего не скажешь, интересное решение.

Лица моих родителей очень медленно вытягиваются. Наблюдать за этим со стороны очень смешно.

— Но это, разумеется, ваша потеря и ценное приобретение для «Пэнтер корпорейшн», — жизнерадостно добавляет Джек. — Все мы очень рады, что Эмма не сделала карьеры в туризме. Поэтому мне стоит поблагодарить вас, Керри. Как владельцу фирмы — другого владельца. Вы оказали нам огромную услугу.

Лицо Керри приобретает неприятный красновато-коричневый оттенок.

— Керри, это правда? — резко вскидывается мамуля. — Ты действительно не захотела помочь Эмме, когда та просила?

— Но ты ничего нам не сказала, Эмма, — растерянно лепечет папуля.

— Мне было стыдно, ясно вам? — шепчу я, и мои губы подрагивают.

— Какое нахальство со стороны Эммы! — объявляет Нев, откусывая сразу полпирога со свининой. — Без зазрения совести пользоваться родственными связями. Ты сразу так и сказала, помнишь, Керри?

— Нахальство? — изумляется ма. — Нахальство? Керри, ведь это мы дали тебе денег, чтобы открыть фирму! Да без нашей семьи у тебя вообще ничего бы не получилось!

— Все было совсем не так! — объявляет Керри, бросив раздраженный взгляд на мужа. — Произошла… путаница. Да, путаница в канцелярии. — Она приглаживает волосы и льстиво улыбается мне. — Честное слово, я просто счастлива помочь тебе сделать карьеру, Эмма. Нужно было раньше сказать! Позвони мне в офис, и я сделаю что смогу…

Меня передергивает от омерзения. Даже сейчас моя кузина пытается вывернуться! На свете нет второй такой двуличной мерзавки!

— Никакой путаницы, Керри. — говорю я, стараясь сохранять спокойствие. — Мы обе отлично знаем, что произошло. Я попросила у тебя помощи, а ты от меня отвернулась. Все верно, это твоя компания, твое решение, и ты имела полное право его принять. Только не ври, что этого не было, потому что все было.

— Эмма! — восклицает Керри со смешком и тянется к моей руке. — Глупенькая! Я понятия не имела! Знай я только, что это так важно…

Знай она только, что это так важно? Да как она могла не знать?!

Я отдергиваю руку и с презрением смотрю на Керри. Горечь и унижение, так долго копившиеся во мне, вдруг прорывают тонкую скорлупу напускного хладнокровия и вырываются наружу раскаленным фонтаном гейзера.

— Знала! — кричу я. — Ты точно знала, что делаешь! Знала, в каком я отчаянии! С самого приезда в наш дом ты пыталась раздавить меня! Растоптать! Издевалась над моей дерьмовой карьерой! Хвасталась собственной. Выставляла себя напоказ! Всю свою жизнь я чувствовала себя глупой, маленькой и ничтожной! Что же, пусть так. Ты выиграла, Керри! Ты звезда. А я — нет. Ты олицетворение успеха, я — полная неудачница. Только не притворяйся моей лучшей подругой, хорошо? Потому что ты мне не подруга и никогда ею не будешь!

Я замолкаю и, тяжело дыша, оглядываю смятый коврик. Еще чуть-чуть, и я разревусь как дура.

Но тут я встречаюсь взглядом с Джеком, и он ободряюще улыбается. Смотрю на родителей. Они, похоже, совершенно парализованы и явно не знают, как теперь быть.

Дело в том, что в нашей семье не принято столь эмоционально выражать свои чувства.

И, честно говоря, я сама не знаю, что теперь делать.

— Ладно… мне пора, — заикаюсь я. — Нужно идти. Пойдем, Джек. У нас много дел.

Поворачиваюсь и, спотыкаясь, отхожу. Еще чуть-чуть, и колени подогнутся. В крови бушует адреналин. Я так взбудоражена, что не могу мыслить здраво.

— Ты молодец, Эмма, — шепчет мне Джек. — Просто потрясающе! Абсолютно… по правилам логистики! — громко добавляет он, проходя мимо Сирила.

— Мне в жизни не приходило в голову высказать все это, — признаюсь я. — Я никогда… действующая модель менеджмента… — рассуждаю я во весь голос, едва не столкнувшись с парочкой бухгалтеров.

— Я так и думал, — качает головой Джек. — Иисусе, эта твоя кузина… Трезвая оценка рынка…

— Она совершенная… расширение производства! — почти кричу я, увидев Коннора. — Да-да, я именно так и напечатаю, мистер Харпер.

Нам все же удается добраться до дома и подняться наверх. Джек ведет меня по коридору, вынимает ключ и открывает дверь. И мы оказываемся в комнате. Большой, светлой, с кремовыми стенами. Вот оно. Наконец-то. Только Джек и я. Одни в комнате. С кроватью.

И тут я случайно ловлю свое отражение в зеркале и с досадой охаю. Совершенно забыла о дурацком костюме Белоснежки! Лицо раскраснелось и распухло, глаза мокрые от слез, волосы растрепаны, в вырезе видна бретелька от лифчика.

Не так я надеялась выглядеть в наш первый раз!

— Эмма, прости, что я вмешался, — просит Джек покаянно. — Это действительно не мое дело. Я не имел права… Просто… просто эта твоя кузина так меня достала…

— Нет! — перебиваю я, поворачиваясь к нему. — Это было здорово! Без тебя я никогда не посмела бы сказать Керри, что думаю о ней. Никогда! Это было… было…

Я замолкаю, тяжело дыша.

Какое-то мгновение мы оба молчим. Джек серьезно смотрит в мое пылающее лицо. Я отвечаю смелым взглядом. Грудь часто вздымается и опускается, кровь бьется в ушах. И тут он наклоняется и целует меня!

Открывает мои губы своими, нетерпеливо дергает за эластичные рукава моего костюма, расстегивает лифчик. Я вожусь с его рубашкой. Его рот накрывает мой сосок, и я издаю возбужденный стон, пока он укладывает меня на согретый солнцем ковер.

О Боже, как все быстро!

Он срывает с меня трусики. Его руки… Его пальцы… я беспомощно охаю… все происходит с такой молниеносной скоростью, я почти не понимаю, что со мной творится. Совершенно не похоже на Коннора. И вообще на все, что я… минуту назад я стояла на полу, полностью одетая, а теперь… он уже…

— Подожди, — прошу я, — подожди, Джек. Мне нужно кое-что сказать тебе.

— Что? — почти кричит он, глядя на меня жаркими, воспаленными глазами. — Что еще?

— Я не знаю никаких штучек, — неохотно признаюсь я.

— Каких штучек? — непонимающе спрашивает он.

— Ну штучек! Вывертов всяких. Ты, наверное, занимался сексом с миллионами супермоделей и гимнасток, которые успели поднатореть в самых невероятных… — Увидев выражение его лица, я поспешно замолкаю. — Не важно. Не имеет значения. Забудь.

— Ни за что. Я заинтригован. Какие такие штучки ты имела в виду?

О Боже! И зачем я вечно разеваю свой дурацкий рот?! Какого черта?

— Никакие, — огрызаюсь я, краснея. — В том-то все и дело. Не знаю я ничего.

— Представляешь, я тоже, — серьезно уверяет Джек. — Абсолютно ничего!

Меня так и подмывает хихикнуть.

— Да неужели?

— Честно-честно! Ничего, — клянется он, но тут же задумчиво замолкает, обводя мое плечо пальцем. — То есть… ладно, так и быть. Есть кое-что.

— Что? — тут же выпаливаю я.

— Ну… — Он долго смотрит на меня, прежде чем покачать головой. — Ни за что.

— Ну расскажи! — Я, не сдержавшись, громко смеюсь.

— Лучше сто раз увидеть, чем один раз услышать, — шепчет он, притягивая меня к себе. — Неужели тебя этому не учили?!

18

Я влюблена.

Я, Эмма Корриган, влюблена!

Впервые за всю свою жизнь я по уши влюблена. На все сто процентов!

Всю ночь я провела в особняке «Пэнтер корпорейшн». И проснулась в объятиях Джека. Мы занимались любовью, наверное, девяносто девять раз, и это было… просто чудесно. (И как-то получилось, что трюки и выверты не имели к этому никакого отношения. Что оказалось явным облегчением.)

Но разве дело только в сексе? Во всем! Даже в том, как он подал мне чашку чаю в постель, едва я открыла глаза. Как включил свой лэп-топ, специально чтобы поискать в Интернете мои гороскопы, и помог выбрать самый лучший. Он знает все идиотские, постыдные мелочи, которые я старательно скрываю не только от мужчин, но и от всех знакомых, и… и все равно любит меня.

Ну и что же, что он не сказал этого прямо?! Зато сказал кое-что получше!

Я все еще блаженно повторяю про себя его слова.

Мы лежали в постели, глядя в потолок, когда я, сама не знаю почему, спросила:

— Джек, как это ты ухитрился запомнить, что Керри отказалась принять меня на работу?

— Что?

— Как ты смог запомнить, что Керри отказала мне? — Я медленно поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. — И не только это. Все, что я сказала тебе в самолете. Каждую мелочь. О Конноре… вообще все. Ты все помнишь. И я никак не возьму в толк почему.

— Что именно ты не возьмешь в толк? — хмурится Джек.

— Как это человек вроде тебя может интересоваться моей дурацкой, скучной, серенькой жизнью? — выдыхаю я, краснея от смущения.

Джек молча смотрит на меня, потом качает головой:

— Эмма, твоя жизнь вовсе не дурацкая и не скучная.

— Но ведь так и есть!

— Что ты, нет!

— Конечно, так. Ничего волнующего, ничего интересного Ни собственной компании, ни великих изобретений, ни яркой внешности…

— Хочешь знать, почему я запомнил все твои секреты? — перебивает Джек. — Эмма, в ту самую минуту, как ты начала говорить… я был заворожен. Твоя история захватила меня!

Немыслимо. Просто немыслимо!

— Ты был заворожен? Моей историей? — уточняю я.

— Именно, — тихо повторяет он, целуя меня.

Заворожен!

Джек Харпер захвачен моей жизнью! Мной, ничем не примечательной Эммой Корриган!

Вот беда — если бы я тогда промолчала… если бы не наговорила всего этого вздора, ничего бы не случилось. И мы не нашли бы друг друга. Значит, это судьба. Судьба предназначила мне попасть именно в тот самолет. И получить место в другом салоне. И выболтать все мои секреты.

Как во сне добираюсь до дома. И прямо-таки ощущаю исходящее от меня сияние, словно внутри включили лампочку. Мне вдруг стал ясен смысл жизни. Джемайма ошибается. Мужчины и женщины — не враги. Мужчины и женщины — родственные души, которые ищут и находят друг друга. И если бы с самого начала они были честны и откровенны, сразу бы это поняли. Весь этот таинственный и отстраненный вид, отчужденность и высокомерие — ерунда! Всем бы следовало с самого начала делиться секретами!

Я так воодушевлена и переполнена вдохновением, что, кажется, готова написать книгу об отношениях противоположных полов. Книгу под названием «Не бойтесь поделиться». И в этой книге будет особо подчеркнуто, что женщины и мужчины должны быть честны друг с другом. Тогда им будет легче общаться. Тогда они смогут лучше понимать друг друга. То же самое применимо и к любой семье. А политика? Может, если бы мировые лидеры поделились друг с другом кое-какими личными секретами, войны бы навсегда прекратились! Думаю, в этом что-то есть!

Я взлетаю по ступенькам и отпираю дверь.

— Лиззи! Лиззи. Я влюблена!

Молчание.

Я несколько разочарована.

А как бы хорошо все рассказать Лиззи! Пусть хоть кто-то оценит мою блестящую новую теорию и…

Из комнаты Лиззи доносится знакомый топот, и я замираю на пороге. О Боже! Опять эти загадочные звуки! Тишина. Опять топот. Да что там…

И тут, в открытую дверь гостиной, я вижу его! На полу, рядом с диваном. Портфель. Черный кожаный портфель. Это он! Жан-Поль! Он здесь. Прямо сейчас! Я медленно подвигаюсь вперед и зачарованно смотрю на дверь.

Да что они там делают?!

Только не сексом занимаются! Ни за что не поверю! Но тогда чем же? Что еще может быть…

Ладно. Погоди. Это не твое дело. Если Лиззи не желает говорить, что затеяла, это ее проблемы.

Чувствуя себя очень зрелой и мудрой, я вхожу в кухню, беру чайник и тут же ставлю на место. Но почему она так упорно молчит? Почему у нее завелись секреты от меня? Или мы не лучшие подруги? И потом, ведь она всегда твердила, что между нами не должно быть тайн!

Нет, я этого не вынесу!

Любопытство буквально пожирает меня. А ведь это мой единственный шанс узнать правду! Но как? Не могу же я ворваться в ее комнату! Или могу?!

И тут я задумываюсь. Предположим, я не видела портфель. Только сейчас случайно вошла в квартиру и, как обычно, сразу направилась к двери Лиззи и вошла, не постучав. Кто сможет обвинить меня в бестактности? Всякий может ошибиться!

Я выхожу из кухни, напряженно прислушиваюсь и быстренько топаю на цыпочках к входной двери.

Начнем сначала. Я вхожу в квартиру. Впервые за сегодняшнее утро.

— Привет, Лиззи! — окликаю я смущенно, словно под прицелом операторской камеры. Господи! Да где же она? Может… может, заглянуть в спальню?

Я неторопливо иду по коридору и едва слышно стучу в дверь. Тишина. Даже топот смолк. Я в приступе нерешительности долго смотрю на деревянную панель.

Неужели действительно отважусь?

Да. Иначе просто не смогу жить дальше.

Хватаюсь за ручку, открываю дверь… и ору сиреной.

Что это тут творится? Совершенно непонятная… невероятная сцена! Голая Лиззи. То есть они оба голые. И сплелись в самой странной позиции, какую только можно вообразить… Ее ноги в воздухе, его обвились вокруг ее бедер, оба красные как раки и пыхтят!!!

— П…п…простите, — заикаюсь я. — Б-боже, как мне жаль!

— Эмма, подожди! — кричит Лиззи, но я уже метнулась в свою комнату, хлопнула дверью и бросилась на кровать.

Сердце судорожно сжимается. И меня… меня тошнит! В жизни не была так шокирована! Ну зачем только я открыла эту дверь! Не нужно было лезть куда не просили!

Так Лиззи говорила правду! Они действительно занимались сексом! Но спрашивается, что это за такой непонятный, извращенный секс? Черт! Мне в голову не приходило! Мне…

На мое плечо ложится чья-то рука, и я издаю пронзительный визг.

— Эмма, успокойся, — уговаривает Лиззи. — Это я. Жан-Поль ушел.

Я не могу поднять голову. Не могу встретиться с ней глазами.

— Прости, Лиззи, — выдыхаю я, глядя в пол. — Прости. Я не хотела. Мне не следовало… твоя сексуальная жизнь — твое дело.

— Эмма, дурочка, мы не занимались сексом!

— Занимались! Я видела! На вас не было одежды!

— Была! Эмма, взгляни на меня.

— Нет! — кричу я в панике. — Не хочу я на тебя смотреть!

— Взгляни на меня.

Я неохотно поднимаю голову и бросаю взгляд на Лиззи, стоящую прямо передо мной.

Ой! Ой… нет, не ой. Все верно. На ней телесного цвета трико.

— В таком случае чем же вы занимались? — тоном обвинителя спрашиваю я. — И почему на тебе это?

— Мы танцевали, — стыдливо признается Лиззи.

— Что?!

— Танцевали, понятно? Именно это мы и делали!

— Танцевали? Но зачем?!

Ничего не понимаю. Лиззи и этот французик Жан-Поль танцуют в ее спальне?! Все словно во сне. В идиотском, бессмысленном сне.

— Я вступила в группу, — поясняет Лиззи чуть погодя.

— О Господи! Только не в секту… — чуть не плачу я.

— Нет, не в секту. Это просто… — Она кусает губы. — Просто несколько адвокатов… собрались и создали танцевальную группу.

— Танцевальную?

Ну и ну!

Я молчу. Молчу, поскольку теперь, опомнившись от потрясения, с ужасом понимаю, что вот-вот расхохочусь во все горло!

— И ты… ты записалась в группу танцующих адвокатов?

Лиззи кивает, я мгновенно рисую себе толпу дородных барристеров в париках и мантиях, выделывающих лихие па на паркете, и, не выдержав, фыркаю.

— Вот видишь! — восклицает Лиззи. — Поэтому я тебе и не сказала! Так и знала, что будешь смеяться!

— Прости, — говорю я. — Прости, пожалуйста. Я не смеюсь. Это и вправду здорово! — Но из горла нагло вырывается очередной истерический смешок. — Просто… не знаю. Видишь ли, сама мысль о танцующих адвокатах…

— Там не все адвокаты! — оправдывается она. — Пара банкиров, судья и… Эмма, перестань смеяться!

— Прости, — повторяю я беспомощно, — Лиззи, честное слово, я не над тобой.

Глубоко вздыхаю и пытаюсь стиснуть губы. Но все равно отчетливо вижу банкиров в пачках, с портфелями в руках, танцующих танец маленьких лебедей. И судью, летающего по сцене в развевающейся мантии.

— Ничего смешного! — обижается Лиззи. — Что плохого в том, что профессионалы-единомышленники стремятся выразить себя в танце?

— Ну, извини. — Я вытираю глаза и пытаюсь взять себя в руки. — Конечно, тут нет ничего плохого. Блестящая идея. Значит… вы готовитесь к концерту? Когда великое событие?

— Через три недели. Поэтому мы репетируем каждую свободную минуту.

— Три недели? — Мне уже не до смеха. — И ты молчала? Может, вообще не собиралась мне сказать?

— Я… я еще не решила, — признается она, водя мыском балетки по полу. — Стыдно было.

— Но чего тут стыдиться? — удивляюсь я. — Послушай, Лиззи, я не должна была смеяться. Вы просто молодцы. Гениально придумали! Я обязательно приду посмотреть. Сяду в первом ряду…

— Только не в первом. Будешь меня отвлекать.

— Тогда в середине. Или в последнем ряду. Где захочешь. — Я с любопытством смотрю на Лиззи. Словно вижу впервые. — Лиззи, я и предположить не могла, что ты умеешь танцевать.

— А я и не умею, — отмахивается она. — Я бездарь. Просто нужно же немного развлечься. Да, хочешь кофе?

Я плетусь за ней на кухню и уже там вижу ее вопросительно вскинутые брови.

— И ты еще имеешь нахальство обвинять меня в занятиях сексом? Интересно-интересно, а сама где была прошлой ночью? — ехидничает она.

— С Джеком, — признаюсь я с мечтательной улыбкой. — Занимались любовью. Всю ночь.

— Так я и знала!

— О Господи, Лиззи, я влюбилась без памяти!

— Влюбилась? — Она включает чайник. — Эмма, ты уверена? Ты ведь знаешь его всего ничего!

— Какая разница! Мы уже породнились душами. С ним нет нужды притворяться… или изображать из себя что-то такое… и секс изумительный… Словом, с Коннором у меня ничего подобного не было. Никогда. И я действительно ему интересна. Он расспрашивает меня обо всем на свете и просто ловит каждое мое слово. — Я с блаженной улыбкой раскидываю руки и бросаюсь на стул. — Знаешь, Лиззи, всю свою жизнь я чувствовала… нет, ощущала, что со мной обязательно случится что-то чудесное. Всегда… это знала. Всегда. И вот теперь оно пришло. Это чудесное.

— А где он сейчас? — интересуется Лиззи, насыпая кофе в кофейник.

— Уехал. Собирается проводить мозговой штурм с нашими творческими гениями — какой-то новый проект.

— Какой именно?

— Не знаю. Он не сказал. Совещание скорее всего затянется, и он вряд ли сможет мне позвонить. Зато будет каждый день слать электронные сообщения, — счастливо объясняю я.

— Печенья хочешь? — спрашивает Лиззи, открывая банку.

— Да! Спасибо. — Я беру печенье. — Знаешь, у меня совершенно новая теория насчет взаимоотношений. Все очень просто. Каждый человек должен быть абсолютно честен с окружающими. Всем следует быть прямыми и открытыми. Мужчинам и женщинам, родным и близким, президентам и королям.

— Хм-м-м… — Лиззи удивленно смотрит на меня. — Эмма, а Джек объяснил, почему ему так срочно нужно было уехать в прошлый раз?

— Нет, — пожимаю плечами я. — Но это его дело.

— А во время первого свидания? Кто так настойчиво ему звонил?

— Понятия не имею.

— И вообще он что-то рассказывал о себе, кроме самых скудных сведений?

— Очень много! — отбиваюсь я. — Лиззи, в чем проблема?

— Проблема не у меня, — отвечает она мягко. — Видишь ли… Тебе не приходило в голову, что делишься только ты?

— Что?

— А он разве делится с тобой? — Она наливает в чашку кипяток. — Или он лишь слушает, как ты выкладываешь ему свои секреты?

— Ничего подобного. Мы откровенны друг с другом, — настаиваю я, глядя в сторону и теребя магнит на холодильнике.

«И это чистая правда, — твердо говорю я себе. — Джек ничего не утаивал. То есть рассказывал…»

Рассказывал о…

Все равно! Может, он просто был не в настроении откровенничать! Разве это преступление?

— Пей кофе. — Лиззи вручает мне кружку.

— Спасибо, — чуть ворчливо благодарю я.

Лиззи вздыхает:

— Эмма, я не хочу портить тебе настроение. Он действительно кажется очень милым…

— Так и есть! Честное слово, Лиззи, ты просто не знаешь, какой он. Настоящий романтик! Знаешь, что сказал мне сегодня утром? Что моя история захватила его!

— Правда? Он так сказал? В самом деле романтично!

— Ну а я о чем? Лиззи, он изумителен!

Я улыбаюсь во весь рот.

19

В последующие две недели ничто не может рассеять мою эйфорию. Ничто. Я вплываю в отдел на пушистом облаке, и весь день с моего лица не сходит счастливая улыбка. Отсидев за компьютером, я уношусь домой на том же самом облаке. Саркастические замечания Пола отскакивают от меня как от стенки горох. Я даже не замечаю, что Артемис представляет меня посетителям из рекламного агентства как свою личную секретаршу. Пусть болтают что хотят! Зато они не знают, что Джек прислал мне очередную короткую смешную записку по электронной почте! И уж точно понятия не имеют, что парень, который тут самый главный, влюблен в меня. В Эмму Корриган. В жалкого стажера.

— Разумеется, я несколько раз всесторонне обсуждала этот вопрос с Джеком Харпером, — говорит Артемис по телефону, пока я привожу в порядок шкаф с эскизами. — Ну да. Он, как и я, считает, что концепцию необходимо изменить.

Ну что за чушь! Никогда и ничего она с Джеком не обсуждала! Меня так и подмывает немедленно послать ему сообщение и доложить, что она козыряет его именем!

Правда, это было бы немного подло.

Кроме того, Артемис не единственная, кто так делает. Всякий, так или иначе, старается упомянуть о Джеке. Стоило ему уехать, как буквально каждый клянется, что именно он-то и стал лучшим другом Джека Харпера. И что именно его идеи Джек посчитал блестящими, следовательно, достойными воплощения.

Каждый… кроме меня. Я сижу тихо, как мышка. Вообще не произношу его имени.

Отчасти потому, что, если и произнесу, тут же покраснею до ушей, или выдам идиотскую улыбочку во весь рот, или еще что-нибудь. Отчасти потому, что в душе уверена: уж если начну говорить о Джеке, то не смогу остановиться. И это ужасное чувство не дает мне покоя. К счастью, никто не дает себе труда заговорить со мной о Джеке. И это понятно. Что может знать о нем какой-то мелкий стажер?!

— Эй! — внезапно восклицает Ник, отрываясь от телефона. — Джек Харпер будет выступать по телевидению.

— Что?! — громко вскрикиваю я.

Джек будет выступать по телевидению? Почему же ничего не сказал мне?

— Интересно, телевизионщики приедут сюда, в офис, или как? — спрашивает Артемис, приводя в порядок волосы.

— Не знаю.

— О'кей, ребята, — объявляет Пол, выходя из своего кабинета. — Джек Харпер дал интервью «Бизнес уоч». Начало в двенадцать. В большом конференц-зале установлен телевизор. Кто хочет, может посмотреть. Только кому-то нужно отвечать на звонки. — Его взгляд падает на меня. — Эмма, ты можешь остаться.

— Что? — переспрашиваю я, растерявшись.

— Можешь остаться и отвечать на звонки, — терпеливо объясняет Пол. — Договорились?

— Нет! То есть я тоже хочу смотреть, — в отчаянии отбиваюсь я. — Пусть посидит кто-нибудь другой! Артемис, ты не можешь остаться?

— Только не я! Эмма, в самом деле, нельзя же быть такой эгоисткой! И тебе это вовсе не интересно!

— Интересно!

— Тебе? С чего это вдруг? — закатывает глаза Артемис.

— С того! Он и мой босс тоже!

— Ну как же! — ехидно хмыкает Артемис. — Смею надеяться, между нами все-таки есть некоторая разница! Не говоря уж о том, что вы с Джеком едва ли перемолвились двумя словами.

— Неправда! — вырывается у меня, прежде чем я успеваю прикусить язык. — Я… я… — И тут мое лицо предательски краснеет. — Как-то меня позвали на совещание и…

— И ты подносила ему чай? — издевается Артемис, многозначительно переглядываясь с Ником.

В этот момент я готова ее разорвать. Кровь так сильно бьется в ушах, что я почти ничего не слышу. И только лихорадочно пытаюсь придумать остроумную уничтожающую реплику, которая бы поставила ее на место.

— Довольно, Артемис, — вмешивается Пол. — Эмма, ты остаешься, и на этом точка.

Без пяти двенадцать офис стремительно пустеет. Никого, кроме меня, залетной мухи и жужжащего факса. Я уныло роюсь в ящике стола, достаю шоколадку и, пропадай все пропадом, пачку «Флейкс».[36] Едва успеваю развернуть шоколадку и откусить кусок побольше, как раздается звонок.

— Все в порядке, — доносится голос Лиззи. — Я поставила кассету и включила видео.

— Спасибо, Лиз, — отвечаю я с набитым ртом. — Ты настоящая подруга.

— Какая обида, что тебя даже не пустили посмотреть!

— Да, ужасно несправедливо, — вздыхаю я, откусывая шоколадку.

— Не обращай внимания и не расстраивайся! Вечером вместе посмотрим. Джемайма тоже собралась записать передачу на видео, так что в любом случае мы ничего не упустим.

— Что это она делает дома? — удивляюсь я.

— Притворилась больной и решила оттянуться дома. Да, знаешь, твой отец звонил, — осторожно добавляет Лиззи.

— Вот как? — морщусь я. — И что он сказал?

Мне становится не по себе. После того скандала я еще не разговаривала с родителями. Не смогла себя заставить. Все это слишком болезненно и неприятно, а кроме того, насколько я понимаю, они полностью на стороне Керри.

Поэтому, когда папуля позвонил в понедельник, я отговорилась ужасной занятостью и пообещала перезвонить позже, хотя, конечно, и не думала это делать. И вот теперь опять.

Рано или поздно все равно придется с ними поговорить. Но не сейчас. Пусть ничто не омрачает моего счастья.

— Он видел анонс насчет интервью, — продолжает Лиззи. — Узнал Джека и спрашивал, слышала ли ты о передаче. И еще… — Она замолкает, потом продолжает: — Еще передал, что очень хочет о многом поговорить с тобой.

— Вот как?

Я упрямо смотрю в блокнот, где уже успела обвести спиралью телефонный номер, который мне предлагалось записать.

— Во всяком случае, он и твоя мама хотели посмотреть. И дедушка тоже.

— Отпад. Просто отпад. Всем на свете больше делать нечего, кроме как смотреть Джека по телевизору. Все прилипли к экранам. Кроме меня.

Кладу трубку и иду налить себе кофе из нового автомата, который послушно выдает очень неплохой cafe au lait.[37] Возвращаюсь, оглядываю притихшую комнату и поливаю апельсиновым соком паучник Артемис. И для пущего эффекта добавляю немного проявителя для фотокопировального аппарата.

Мне тут же становится стыдно. Ну в чем провинилось несчастное растение? Тьфу ты, глупость какая!

— Прости, — громко говорю я, касаясь листочка. — Беда в том, что твоя хозяйка — настоящая стерва. Но ты, вероятно, это понимаешь.

— Беседуешь со своим таинственным незнакомцем? — гремит саркастический голос. Я испуганно оборачиваюсь и вижу стоящего в дверях Коннора.

— Коннор! Что ты здесь делаешь?

— Иду смотреть интервью. Вот, хотел по пути перекинуться словечком.

Он входит в комнату, и я немного ежусь под его осуждающим взглядом.

— Итак, ты лгала мне!

О черт! Неужели догадался? Или что-то заметил во время Дня семьи?

— Я только что потолковал по душам с Тристаном из отдела дизайна. — Негодование в голосе Коннора нарастает с каждым словом, достигая угрожающих размеров. — Он гей! Ты встречаешься вовсе не с ним, верно?

Он что, спятил? Неужели кто-то может всерьез поверить, будто я встречаюсь с Тристаном? Ведь этот самый Тристан не мог бы выглядеть голубее, даже если бы носил леггинсы с леопардовым рисунком, пользовался помадой и напевал при этом хиты Барбры Стрейзанд! Да каждому за километр видно, кто он такой!

— Нет, — подтверждаю я, умудряясь сдержать смех. — Я не встречаюсь с Тристаном.

— Ну что ж… — Коннор кивает с таким видом, словно выиграл тысячу очков и теперь не знает, что с этим делать. — Что ж. Только не понимаю, зачем тебе понадобилось мне лгать. — Он с видом оскорбленного достоинства вскидывает подбородок. — Это все. Просто я думал, что мы могли бы быть немного честнее друг с другом.

— Коннор… Коннор! Просто все это… как бы тебе сказать… немного запутано… ясно?

— Как нельзя более. Ладно, Эмма, это твоя лодка.

Следует небольшая пауза.

— Моя… что? — переспрашиваю я. — Лодка?!

— Ну, ворота, — раздраженно поясняет он. — Мяч в твоих воротах.

— Конечно, конечно, — поспешно соглашаюсь я, опасаясь разозлить его. — Э… разумеется. Буду иметь в виду.

— Прекрасно. — Прежде чем удалиться, он снова окидывает меня взглядом незаслуженно обиженного.

— Погоди! — кричу я вслед. — Погоди минутку! Коннор, ты можешь сделать мне огромное одолжение?

Подождав, пока он обернется, я делаю умоляюще-умильное лицо.

— Ты не согласишься посидеть на телефонах, пока я быстренько сбегаю и послушаю интервью Джека Харпера?

Понимаю, конечно, в данный момент Коннора никак не назовешь моим горячим поклонником номер один. Но разве есть у меня другой выход?!

— Что?! — изумляется Коннор.

— Не мог бы ты посидеть на телефонах? Всего полчасика! Я была бы тебе невероятно благодарна…

— Подумать страшно, что ты вообще способна просить меня о таком! — качает головой Коннор. — И это после всего, что было? Кроме того, тебе отлично известно, как много значит для меня Джек Харпер! Просто не понимаю, что с тобой!

После демонстративного ухода Коннора я добрых двадцать минут еще сижу в офисе. Принимаю несколько телефонограмм для Пола, одну для Ника и одну для Кэролайн. Подшиваю пару писем. Надписываю адрес на паре конвертов. И вдруг ощущаю, что с меня хватит.

Какая глупость! Больше, чем глупость! Я люблю Джека. Он любит меня. И мне следует быть там. Поддержать его! Хотя бы издалека!

Беру свой кофе и бегу по коридору. Конференц-зал набит людьми, но я умудряюсь пробраться вперед и протиснуться между двумя типами, которые даже не смотрят на экран, а обсуждают футбольный матч.

— Что ты здесь делаешь? — шипит Артемис, когда я оказываюсь рядом. — А телефоны?

— Налогообложение невозможно без представления декларации, — хладнокровно парирую я, возможно, не совсем к месту (я даже не вполне понимаю, что это означает, зато теперь она растерянно замолкает).

Я вытягиваю шею, пытаясь рассмотреть картинку поверх голов. Вот он! Сидит в студии, в своих обычных джинсах и белой футболке. На ярко-синем фоне выделяются крупные буквы: «БИЗНЕС-ИДЕИ». Напротив расположились два шустрых интервьюера, мужчина и женщина.

Вот он. Тот, кого я люблю.

До меня вдруг доходит, что я впервые вижу Джека после той ночи, когда мы занимались сексом. Такое знакомое родное лицо… а темные глаза блестят в лучах прожекторов.

О Боже. Как хочется поцеловать его!

Если бы здесь никого не было, я бы подошла к экрану и поцеловала его. Честно-честно!

— О чем его спрашивали? — шепчу я Артемис.

— Говорили о его работе. Творческих идеях, партнерстве с Питом Ледлером и все прочее.

— Тише! — ворчит кто-то.

— Конечно, когда Пит умер, пришлось нелегко. Всем нам, — говорит Джек. — Но в последнее время… В последнее время моя жизнь внезапно переменилась, и я снова обрел вдохновение. И нужно сказать, я счастлив.

По моей спине пробегает озноб.

Это он обо мне? Наверняка! Я перевернула его жизнь! О Боже! Это куда романтичнее, чем «меня охватила страсть»…

— Вы уже укрепились на рынке энергетических напитков, — говорит ведущий. — И теперь хотите пробиться на рынок женских товаров?

Что?

По комнате пробегает шепоток. Кое-кто начинает оборачиваться.

— Мы собираемся расширяться? Женские товары?

— С каких это пор?

— Собственно говоря, я так и знала, — самодовольно объявляет Артемис. — Очень узкий круг посвященных с самого начала был в курсе дела…

Я немедленно вспоминаю тех людей в офисе Джека. Так вот что означали яичники! Господи, до чего же волнительно! Новое предприятие!

— Не могли бы вы подробнее рассказать нам об этом? — просит ведущий. — Речь идет о безалкогольном напитке, предназначенном специально для женщин?

— Пока еще рано говорить. Но мы планируем выпуск целой линии. Напитки, одежда, косметика. У наших сотрудников прекрасное творческое видение. И мы горим желанием поскорее приступить к делу, — улыбается Джек.

— И каким же будет ваш рынок на этот раз? — спрашивает ведущий, справившись с записями. — Ваши усилия нацелены на спортсменок?

— Нет. Скорее на… девушку с улицы.

— Девушку с улицы? — Ведущая порывисто выпрямляется и приподнимает брови. — И что вы под этим подразумеваете? — спрашивает она со слегка оскорбленным видом. — Кто эта девушка с улицы?

— Ей лет двадцать с небольшим, — отвечает Джек, чуть помолчав. — Работает в офисе, ездит на работу в метро, ходит на свидания по вечерам и возвращается ночными автобусами. Просто обычная, ничем не примечательная девушка.

— Но таких тысячи! — вставляет мужчина с улыбкой.

— Кроме того, марку «Пэнтер» всегда связывали с мужским рынком, — перебивает женщина, скептически усмехаясь. — С соперничеством. С чисто мужскими ценностями. И вы действительно считаете, что сможете переключиться на рынок женских товаров?

— Мы провели кое-какие исследования, — учтиво отвечает Джек, — и считаем, что знаем наших потребителей.

— Исследования! — фыркает она. — Похоже, мужчинам в очередной раз захотелось объяснить женщинам, чего те хотят.

— Мне так не кажется, — возражает Джек по-прежнему весело, но я замечаю пробежавшую по лицу легкую тень раздражения.

— Множество компаний безуспешно пытались переключиться на другой рынок. Почему вы решили, что не пополните их число?

— Я абсолютно уверен, что нам это удастся.

Я готова лопнуть от злости.

Боже, почему она так агрессивна? Ну конечно, Джек знает, что делает!

— Вы собираете массу женщин в группы по интересам, задаете пару вопросов и воображаете, будто в результате получаете нужную информацию?

— Уверяю вас, это лишь фрагмент общей картины, — спокойно парирует Джек.

— О, бросьте! — восклицает женщина, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. — Может ли компания вроде «Пэнтер» и такой человек, как вы, действительно проникнуться психологией, как вы говорите, обычной, ничем не примечательной девушки?

— Могу! — кивает Джек, глядя ей прямо в глаза. — Потому что знаю такую девушку.

— Знаете?!

— Именно. Я знаю, кто она. Знаю ее вкусы. Знаю, какие цвета она предпочитает. Что она ест. Что пьет. У нее двенадцатый размер, но она мечтает о десятом. Она… — Он широко раскидывает руки, словно подбирая нужные слова. — Она ест на завтрак «Чириоз»[38] и макает «Флейко» в свой капуччино.

Я с удивлением смотрю на собственную руку, держащую фигурку «Флейкс». Черт, я уже собиралась окунуть ее в чашку! И… и сегодня утром я ела «Чириоз».

— Нас повсюду окружают образы идеальных, красивых, совершенных людей, — оживленно продолжает Джек. — Но эта девушка реальна. Бывают дни, когда прическа не получается. А иногда, наоборот, волосы сами собой ложатся как надо. Она носит стринги, хотя находит их крайне неудобными. Составляет графики ежедневных упражнений и тут же о них забывает. Делает вид, что читает специальную литературу, но прячет в ней модные журналы.

Я непонимающе смотрю на экран.

По…погодите! Уж очень знакомо звучит!

— Очень похоже на Эмму, — хихикает Артемис. — Я сама видела, как ты вложила «О'кей» в «Маркетинг уик».

Она с издевательским смехом поворачивается ко мне, и тут ее взгляд падает на «Флейкс».

— Она любит красиво одеваться, но отнюдь не рабыня моды, — продолжает Джек. — Чаще всего носит джинсы…

Артемис молча тычет пальцем в мои «Ливайсы».

— …втыкает цветы в волосы…

Я, как во сне, поднимаю руку и дотрагиваюсь до тряпичной розы в волосах.

Он не…

Это не обо…

— О… мой… Бог… — медленно произносит Артемис.

— Что? — тут же любопытствует Кэролайн, и стоит ей понять, куда смотрит Артемис, как ее безмятежное личико вытягивается.

— О Боже, Эмма! Да это ты?

— Глупости, — отмахиваюсь я, но голос предательски срывается.

— Это ты!

Те, кто стоит поближе, подталкивают друг друга и оборачиваются.

— Она читает по пятнадцать гороскопов в день и выбирает тот, который больше нравится… — звучит монотонный голос Джека.

— Это ты! Точно ты!

— …просматривает аннотации серьезных книг и хвастается, что читала их…

— Так и знала: ты не осилила «Большие ожидания»! — объявляет Артемис торжествующе.

— …обожает сладкий херес.

— Сладкий херес? — с ужасом переспрашивает Ник. — Ты это серьезно?

— Это Эмма, — повторяют окружающие. — Эмма Корриган!

— Эмма? — Кэти недоверчиво смотрит на меня. — Но… но…

— Это не Эмма! — неожиданно вступается Коннор с громким смехом. Он стоит в противоположном конце конференц-зала, прислонившись к стене. — Что за вздор! Прежде всего, у Эммы восьмой размер. И уж никак не двенадцатый!

— Восьмой? — усмехается Артемис.

— Восьмой? — заходится от смеха Кэролайн. — Ну да, как же!

— Разве у тебя не восьмой размер? — удивляется Коннор. — Но ты говорила…

— Я… говорила…

Мое лицо пылает, как раскаленная печь.

— Но я… я…

— И ты в самом деле покупаешь одежду в секонд-хэнде и всем говоришь, что она новая? — оживляется Кэролайн, отводя глаза от экрана.

— Нет! — оправдываюсь я. — То есть… может быть… иногда…

— Она весит сто тридцать пять фунтов, но уверяет, что сто двадцать пять, — звучит голос Джека.

Что? Что?!!

Я сжимаюсь, как от удара.

— Неправда! — яростно ору я в экран. — Какие сто тридцать пять?! Я вешу… около ста двадцати восьми с половиной…

Я осекаюсь. Потому что все пялятся на меня.

— …ненавидит вязаные вещи…

Громкий стон проносится по комнате.

— Ты ненавидишь вязаные вещи? — словно издалека доносится ошеломленный голос Кэти.

— Нет! — в ужасе бормочу я. — Это неправда! Я люблю вязанье, особенно крючком! Ты же знаешь!

Но Кэти уже яростно проталкивается к выходу.

— Она плачет, слушая «Карпентерз», — перечисляет Джек. — Любит группу «АББА», терпеть не может джаз…

О нет, онетонетонет…

Коннор взирает на меня с таким видом, словно я собственной рукой вонзила нож ему в сердце.

— Ты не выносишь… джаз?!

Да, это как один из тех снов, в котором все видят твои трусики и хочется бежать, но не можешь. Вот я и не могу оторваться от экрана. Корчусь от стыда и унижения, но взгляд словно прикован к лицу Джека, неумолимо продолжающего вещать…

Все мои секреты. Все мои маленькие, постыдные, тщательно скрываемые секреты. Разоблачены перед всем светом. Рассказаны во весь голос. Несутся из динамиков телевизора. И я в таком шоке, что почти ничего не соображаю. Как будто все это происходит не со мной.

— …Надевает «счастливое» белье на первое свидание, тайком заимствует у соседки дорогие туфли и выдает за собственные… врет, что занимается кикбоксингом, не разбирается в религии, волнуется, что ее грудь слишком мала…

Я закрываю глаза, не в силах больше выносить все это. Моя грудь. Он упомянул о моей груди. По телевизору.

— …разыгрывает утонченную, умудренную жизнью особу, но на ее кровати…

Я неожиданно слабею от страха.

Нет. Нет. Пожалуйста, только не это. Пожалуйста, пожалуйста…

— …лежит покрывало с изображением Барби.

Взрыв хохота сотрясает комнату, и я закрываю лицо руками. Это последняя капля. Никто не должен был знать о моем покрывале. Никто на свете.

— Она сексуальна? — спрашивает ведущий, и мое сердце болезненно сжимается.

Я открываю глаза, изнемогая от дурного предчувствия. Что он скажет?

— Очень. — кивает Джек, и комнату захлестывает новая волна возбуждения. — Это современная девушка, которая носит кондомы в сумочке.

Да уж, каждый раз, когда я думаю, что хуже уже быть не может, меня ждет сюрприз покруче!

И моя мать смотрит это. Моя мамуля!

— Вероятно, она еще не реализовала все свои потенциальные возможности… может, в глубине души она ощущает неудовлетворенность…

Как теперь смотреть на Коннора? На остальных?

— Кто знает, вдруг она готова экспериментировать… Возможно, она… предается лесбийским фантазиям насчет своей подруги.

Нет! Не надо!

Вот он, настоящий кошмар!

Перед глазами вдруг возникает Лиззи, сидящая перед телевизором и в ужасе прикрывающая ладонью широко раскрытый рот. Она поймет, о ком идет речь. Вот ей уж я точно больше никогда не сумею посмотреть в глаза.

— Это был сон, ясно?! — в отчаянии кричу я, поежившись под перекрестным обстрелом взглядов. — Никакая не фантазия! Это разные вещи!

Больше всего мне сейчас хочется броситься на чертов телевизор, обхватить его руками и заставить замолчать.

Но разве этим добьешься чего-то? В миллионах домов работают миллионы телевизоров. И миллионы людей смотрят эту передачу.

— Она верит в любовь и романтику. Верит, что в один прекрасный день ее ждет нечто чудесное и волнующее. У нее все как у всех. Страхи. Надежды. Тревоги. Иногда она боится. — Джек замолкает и, уже мягче, добавляет: — Иногда она чувствует себя нелюбимой. Уверена, что никогда не добьется похвалы от тех людей, которых считает самыми главными в своей жизни.

Глядя в его серьезное, открытое лицо, я ощущаю, как горят от слез глаза.

— Но она храбра, прямодушна, добросердечна и смело встречает все, что ей готовит судьба. — Он улыбается ведущим. — Я… мне очень жаль. Похоже, я немного увлекся. Не могли бы мы…

Его голос резко обрывается. Что-то говорит ведущий.

Увлекся.

Немного увлекся.

Это все равно что назвать Гитлера несколько агрессивным.

— Джек, большое спасибо за то, что нашли время поговорить с нами, — благодарит ведущий. — На следующей неделе мы поболтаем с обаятельным королем мотивационных видео Эрни Пауэрсом. Еще раз благодарим за…

Последние кадры заставки. Звучит знакомая музыка. Но собравшиеся все еще смотрят на экран. Наконец кто-то протягивает руку и выключает телевизор.

Еще несколько секунд в конференц-зале царит тишина. Все глазеют на меня, словно ожидая каких-то действий: то ли речей, то ли танцев, то ли еще чего. Лица, лица, лица… Сочувственные, любопытные, злорадствующие. И просто: «Вот здорово, что на твоем месте не я».

Теперь точно знаю, что испытывают животные в зоопарке.

Больше в жизни туда не пойду.

— Но… но я не понимаю, — доносится голос из угла конференц-зала, и все дружно, как на теннисном матче, поворачиваются в сторону красного как рак Коннора. Тот не знает, куда деваться от смущения, но все же громко выпаливает: — Не понимаю, откуда Джек Харпер столько всего о тебе знает?

О Боже! Да-да, знаю, у Коннора диплом Манчестерского университета, степень и все такое, но иногда до него плохо доходит.

Коллеги снова поворачиваются в мою сторону.

— Я… — Господи, хоть бы провалиться сквозь землю! — Потому что мы… мы…

Не могу произнести этого вслух. Просто не могу.

Да и ни к чему. Потому что лицо Коннора медленно меняет цвет. Словно он хамелеон.

— Нет! — стонет он, уставясь на меня как на привидение. И не просто какое-то древнее привидение, а как на страшилу великана, с заунывным воем бряцающего цепями в подземелье. — Нет, — повторяет он. — Не верю.

— Коннор, — говорит кто-то, кладя руку ему на плечо, но он резко отстраняется.

— Коннор, мне очень жаль, — беспомощно оправдываюсь я.

— Да ты шутишь! — восклицает какой-то тип, который, очевидно, соображает еще хуже Коннора. Ему только-только растолковали что почем, и теперь он желает знать подробности. — Давно это у вас?

И тут началось! Словно открылись шлюзы. Меня засыпают вопросами. Стоит такой гам, что я даже не слышу своего голоса.

— Именно поэтому он и приехал в Англию? Повидаться с вами?

— Собираетесь пожениться?

— Знаете, по виду не скажешь, что в вас сто тридцать пять фунтов…

— У вас действительно покрывало с Барби на постели?

— А в этой лесбийской фантазии вас было только двое или…

— Вы с Джеком Харпером занимались сексом прямо в офисе?

— И поэтому бросили Коннора?

Мне с ними не справиться. Нужно убираться отсюда. И поскорее.

Не глядя по сторонам, я, пошатываясь, вываливаюсь из комнаты. Бреду по коридору как в тумане, а в голове только одна мысль: взять сумочку и бежать. Немедленно.

Вхожу в пустой отдел маркетинга, где разрываются телефоны. Во мне слишком сильна въевшаяся за год привычка. Ну не могу пройти мимо, и все тут.

— Алло? — выдыхаю я, поднимая первую попавшуюся трубку.

— Значит, так? — слышу разъяренный вопль Джемаймы. — «Тайком заимствует у соседки дорогие туфли и выдает за собственные…» Интересно, чьи это могли быть туфли? А, знаю! Ты брала их у Лиззи!

— Послушай, Джемайма, не могла бы ты… Прости… мне нужно идти, — отвечаю я едва слышно и кладу трубку.

Никаких телефонов. Бери сумочку — и вперед.

Пока я дрожащими руками застегиваю сумку, вошедшие за мной сослуживцы торопливо поднимают трубки.

— Эмма, звонит твой дедушка, — сообщает Артемис, прикрывая рукой мембрану. — Что-то насчет ночного автобуса. Говорит, он никогда больше тебе не поверит.

— Это тебя, Эмма. Из отдела рекламы «Харвиз бристол крим», — вставляет Кэролайн. — Хотят знать, по какому адресу послать тебе в подарок ящик сладкого хереса.

Откуда там узнали мое имя? Как? Неужели уже весь Лондон знает? Или секретарши в справочном успели всем раззвонить?

— Эмма, твой отец! — кричит Ник. — Твердит, что должен срочно с тобой поговорить.

— Не могу, — устало повторяю я. — Ни с кем не могу говорить. Мне нужно… нужно…

Хватаю жакет, вылетаю из офиса и несусь вниз, то и дело сталкиваясь с людьми, идущими из конференц-зала. Их любопытные взгляды жгут меня.

— Эмма!

Едва знакомая женщина по имени Фиона хватает меня за руку. Фиона весит фунтов триста и всегда требует, чтобы кресла были побольше, а дверные проемы делали пошире.

— Не нужно стыдиться своего тела! Гордитесь им! Сама мать-земля наделила вас этим телом! Если захотите посетить наш семинар в субботу…

Я в ужасе вырываю руку и кубарем скатываюсь по мраморным ступенькам. Но на следующей площадке кто-то снова цепляется за меня.

— Эй, не можете сказать, в каких благотворительных магазинах отовариваетесь? — Это девушка, которую я вообще вижу впервые. — По мне, так вы даже очень хорошо одеты…

— Я тоже обожаю кукол Барби! — На моем пути внезапно возникает Кэрол Финч из бухгалтерии. — Может, вместе организуем клуб?

— Я… мне правда нужно идти.

Я отступаю и снова бегу вниз. Но меня одолевают со всех сторон.

— …до тридцати трех мне в голову не приходило, что я лесбиянка…

— …многие не разбираются в религии. Возьмите брошюру нашего кружка по изучению Библии…

— Оставьте меня в покое! — не выдержав, ору я отчаянно. — Все! Оставьте! Меня! В покое!

Мчусь к выходу, но голоса преследуют меня, эхом отдаваясь от мраморных полов. И пока я беспомощно бьюсь в тяжелые стеклянные двери, откуда-то выплывает охранник Дейв и нахально пялится на мою грудь.

— Знаешь, крошка, лично я считаю, она у тебя в самый раз, — ободряюще заявляет он.

Мне наконец удается открыть дверь и оказаться на улице. Я бегу, бегу, бегу…

Когда выбиваюсь из сил, останавливаюсь, плюхаюсь на скамью и закрываю лицо руками.

Меня все еще трясет от пережитого ужаса.

В голове ни единой мысли.

Меня еще в жизни так не унижали.

20

— Что с тобой, Эмма?!

Я просидела на чертовой скамье минут пять. Не поднимая головы. Изнемогая от растерянности и стыда. И вот теперь в ушах опять звучит чей-то голос, перекрывающий обычные звуки улицы: шум шагов, гудки машин и рев автобусов. Мужской голос. Я открываю глаза, моргаю от слишком яркого света и очумело смотрю в смутно знакомое лицо.

И тут вдруг соображаю, что это Эйдан из безалкогольного бара!

— С тобой все в порядке? — спрашивает он. — Ничего не случилось?

А я даже не в состоянии ему ответить. Все эмоции, чувства, ощущения разлетелись по асфальту, как осколки разбитой тарелки, и я не слишком понимаю, как их вернуть.

— Случилось, — признаюсь я наконец. — Случилось. И я не в порядке. Совсем не в порядке.

— Неужели? — настораживается он. — Ну… если я чем-то могу…

— А ты был бы в порядке, если бы человек, которому ты верил, разгласил твои секреты по телевизору? Был бы ты в порядке, если бы тебя унизили перед всеми друзьями, родными и коллегами?

Ошеломленное молчание.

— Ну как?

— Э… вероятно, нет, — отвечает он.

— Именно! Ну, каково бы тебе было, если бы кто-то раззвонил на всех углах, что ты носишь женские трусики?

Эйдан бледнеет.

— Я не ношу женских трусиков!

— Знаю, что не носишь. Вернее, никогда не видела твоего белья. Просто предположи на секунду, что все-таки носишь. Понравилось бы тебе, если бы твой друг взял и выложил все в так называемом бизнес-интервью на телевидении?

Эйдан сосредоточенно хмурится. И вдруг вскидывает голову, словно что-то сообразив.

— Погоди! Интервью с Джеком Харпером, верно? Так ты об этом говоришь? Мы видели его в баре!

— Да неужели? — Я вскидываю руки к небу. — Просто фантастика! А я уже начинала волноваться! Страшно подумать, что было бы, если бы кто-то один во всей Вселенной пропустил это событие века!

— Так это ты? Это ты читаешь по пятнадцать гороскопов в день и врешь насчет… Прости. Пожалуйста, прости. Представляю, каково тебе сейчас. Ты, должно быть, очень обижена.

— Очень. Очень обижена. И зла. И унижена.

И сбита с толку, добавляю я мысленно. Так сбита с толку, потрясена и ошарашена, что едва могу сохранять равновесие. Кажется, если попытаюсь встать, просто рухну. Всего за несколько минут мой мир перевернулся с ног на голову.

Я думала, Джек меня любит.

Я думала, мы с ним…

Неистовая боль пронзает меня, разрывая на части, и я обхватываю голову руками.

— Откуда он столько знает о тебе? — нерешительно спрашивает Эйдан. — Между вами что-то… есть?

— Познакомились в самолете, — объясняю я, стараясь держать себя в руках. — И… весь полет я рассказывала о себе. Потом несколько раз встречались, и я вообразила… — Голос предательски дрожит. — Я, честно, воображала, что… ну, ты понимаешь. — Щекам становится горячо. — Словом, что это настоящее. Но, как оказалось, я ему не нужна. Просто он хотел лучше понять девушек с улицы. Узнать, что им нужно. Для его дурацкой продукции. Для идиотской женской линии.

Я заново переживаю все случившееся, и осознание собственной глупости терзает меня с новой силой. Я впервые облекла в слова то, что мучило меня последние полтора часа, и этого уже невозможно вынести.

По лицу катится слеза. За ней вторая.

Джек использовал меня.

Поэтому и пригласил на ужин.

Поэтому так увлекся мной.

Поэтому ловил каждое мое слово.

Поэтому был заворожен.

Поэтому моя жизнь так его захватила.

И это была не любовь. Просто бизнес.

Я неожиданно для себя всхлипываю.

— Прости… — давлюсь я слезами. — Прости. Я сама не думала…

— Не волнуйся, — участливо шепчет Эйдан. — Совершенно естественная реакция. — Он сокрушенно качает головой. — Я мало что знаю о большом бизнесе, но, мне кажется, эти парни не могут взобраться наверх, не раздавив по пути пару-тройку друзей. Для того чтобы преуспеть, нужно забыть о жалости.

Он замолкает, наблюдая, как я без особого успеха пытаюсь успокоиться.

— Эмма, хочешь совет?

— Какой? — хлюпаю я носом.

— Попробуй выложиться в кикбоксинге. Будь агрессивнее. Используй свою обиду.

Я даже плакать перестала. Он что, не слышал?

— Эйдан, я не занимаюсь кикбоксингом! — взвизгиваю я. — Не занимаюсь! Понятно? И никогда не занималась!

— Нет? — спрашивает он озадаченно. — Но ты сказала…

— Я солгала.

Недоуменное молчание.

— Да, верно, — вспоминает Эйдан. — Ну что ж… не расстраивайся! Можешь попробовать что-то менее жестокое. Может… тай-цзи…

Он нерешительно смотрит на меня, словно хочет что-то добавить, но боится.

— Послушай… хочешь выпить? Чего-нибудь успокоительного? Я мог бы сделать тебе смесь манго с бананом и цветками ромашки, добавить немного мускатного ореха. Чтобы привести нервы в порядок.

— Нет, спасибо. — Я вытираю нос, глубоко вздыхаю и беру сумочку. — Поеду-ка я домой.

— Доберешься сама?

— Все обойдется, — киваю я с вымученной улыбкой. — Уже обошлось. Я в полном порядке.

Это, разумеется, тоже было вранье. Ни в каком я не в порядке. И, сидя в метро, не могу сдержать слез. Тяжелые капли текут по лицу, падая на джинсы и расплываясь большими мокрыми пятнами. Пассажиры глазеют на меня, но мне плевать. Какая разница? Самое большое в жизни унижение я уже пережила — что мне любопытство каких-то незнакомых людей?

Какая же я дура. Какая дура!

Вообразила, что мы родственные души.

Конечно, никакого родства нет и не было.

Конечно, я вовсе его не интересовала.

Конечно, он никогда меня не любил.

Очередной приступ боли скручивает меня с такой силой, что я принимаюсь лихорадочно нашаривать бумажный носовой платок.

— Не расстраивайтесь, дорогая, — советует сидящая слева полная дама в широком платье, разрисованном ананасами. — Не стоит он того! Лучше поезжайте домой, умойтесь, выпейте чашечку чаю погорячее…

— Откуда вы знаете, что она плачет из-за мужчины? — запальчиво вскидывается женщина в темном костюме. — Какой банальный, антифеминистский взгляд на проблему! Да ее могло расстроить все, что угодно! Грустная музыка, строка стихотворения, голод в бедных странах, политическая ситуация на Ближнем Востоке. — Она выжидающе смотрит на меня.

— Честно говоря, я плачу из-за мужчины, — признаюсь я.

Поезд останавливается. Женщина в темном костюме выразительно закатывает глаза к потолку и выходит. Дама с ананасами в свою очередь возносит взор вверх.

— Голод! — презрительно повторяет она, и я, даже в своем раздавленном состоянии, не могу не хихикнуть. — Не волнуйтесь, деточка. — Она гладит меня по плечу, пока я безуспешно стараюсь осушить слезы. — Нет лучшего средства, чем крепкий чаек с шоколадными конфетами. Да еще неплохо потолковать по душам с мамочкой. У вас ведь есть мамочка?

— Да… но мы с ней в ссоре, — бормочу я.

— Ну, тогда с папой.

Я угрюмо мотаю головой.

— А… а как насчет лучшей подруги? У вас наверняка есть лучшая подруга, — участливо напоминает ананасовая дама.

— Есть. Есть лучшая подруга, — шмыгаю я носом. — Но ей только что сообщили по национальному телевидению, что я предаюсь тайным лесбийским фантазиям с ее участием.

Ананасовая дама молча смотрит на меня.

— Значит, только чай, — заключает она, правда, уже не столь убежденно. — И… и удачи, дорогая.

Я медленно бреду от станции метро. Добравшись до угла, останавливаюсь, вытираю лицо и несколько раз глубоко вздыхаю. Боль в груди чуточку ослабела, вытесненная нервной дрожью.

Как я посмотрю Лиззи в глаза после того, что наговорил Джек? Как?!

Я знаю Лиззи много лет. И она не раз заставала меня в неловких ситуациях. Но даже самая неприятная несравнима с теперешней.

Это куда хуже, чем в тот раз, когда меня вырвало в ванной ее родителей. Куда хуже, чем тогда, когда она увидела, как я целую свое отражение в зеркале и чувственно воркую: «О, беби». И куда, куда хуже, чем в тот момент, когда она поймала меня за сочинением валентинки мистеру Блейку, нашему учителю математики.

Вопреки всякой логике я надеюсь, что она вдруг неожиданно решила уехать на денек-другой. Но едва открываю дверь, она выходит из кухни в прихожую. И на ее лице можно прочитать все и сразу. Лиззи полностью выбита из колеи.

Значит, вот оно как. Джек не только меня предал. Он еще и восстановил против меня мою лучшую подругу. Теперь между мной и Лиззи никогда уже не будет как прежде. Совсем как в «Когда Гарри встретил Салли». Секс встал на пути наших отношений, и теперь мы больше не подруги. Потому что хотим спать вместе.

Нет. Вычеркни это. Мы вовсе не хотим вместе спать. Мы хотим…. Нет, дело в том, что мы не хотим…

А, брось. Все равно. Ничего тут хорошего нет.

— О! — восклицает Лиззи, глядя в пол. — Господи… э… привет, Эмма.

— Привет, — выдавливаю я. — Решила пойти домой. Офис… там… просто кошмар творится…

Последнее слово я проглатываю. Молчание продолжается несколько минут, становясь почти что непереносимым.

— Значит… значит, ты все видела, — начинаю я.

— Видела, — кивает Лиззи, не поднимая головы. — И… — Она откашливается. — Я только хотела сказать: если попросишь, чтобы я переехала, это твое право.

Огромный комок стоит в горле, мешая дышать. Так я и знала. Мы дружили двадцать один год, и вот теперь все кончено. Один крохотный секрет выплыл наружу, и теперь мы чужие люди.

— Не важно, — шепчу я, боясь заплакать. — Я сама перееду.

— Нет, я, — смущенно лепечет Лиззи. — Ты ни в чем не виновата, Эмма. Это я… я тебя провоцировала.

— Ты? На что это ты меня провоцировала? Лиззи, все это чистый вздор.

— Ничего подобного, — убито вздыхает она. — Я чувствую себя ужасно. Настоящей преступницей. Просто никогда не понимала, что ты испытываешь… подобные чувства.

— Да ничего я не испытываю!

— Теперь я все ясно вижу! Я разгуливала по квартире полуголой. Неудивительно, что ты мучилась!

— Не мучилась я! Лиззи, я не лесбиянка.

— Значит, бисексуалка? Это еще называется «мульти-ориентация». В зависимости от того, какой термин тебе нравится больше.

— И не бисексуалка. Или «мульти…» как там ее.

— Эмма, пожалуйста! — просит Лиззи, схватив меня за руку. — Не нужно стыдиться своей сексуальности. Даю слово, я всегда буду рядом и поддержу тебя в любом случае, какой бы выбор ты ни сделала.

— Лиззи, я не бисексуалка! — кричу я. — И не нуждаюсь в поддержке. Подумаешь, какой-то сон! Ясно тебе? Сон! Не фантазия. Не мечта. Не видение. Что-то вроде идиотского кошмара, который от меня не зависел, но это не означает, что я лесбиянка, не означает, что я влюблена в тебя, и вообще ничего не означает.

— О… — Снова молчание, Лиззи явно растерялась. — Ну… тогда… Я думала… это было… словом, ты понимаешь. — Она снова откашливается. — Что ты хотела…

— Нет. Я видела сон. Один-единственный идиотский сон.

— Ладно.

Далее — длинная пауза, во время которой Лиззи пристально изучает свои ногти, а я — пряжку на часах.

— Так мы действительно… — начинает Лиззи.

О Боже.

— Что-то вроде, — признаюсь я.

— И… и как я тебе показалась?

У меня отваливается челюсть.

— Ты о чем?

— Ну… во сне. — Она смотрит прямо на меня. На щеках полыхают красные пятна. — Я на что-то годилась?

— Лиззи… — начинаю я, мучительно морщась.

— Я была настоящим дерьмом, верно? Настоящим дерьмом! Так я и знала!

— Нет, конечно, нет! — уверяю я. — Ты была… ты была просто…

Поверить невозможно, что я вполне серьезно рассуждаю о сексуальных доблестях своей лучшей подруги в лесбийском сне.

— Послушай, нельзя ли оставить эту тему? Мне и без того сегодня досталось.

— О Боже, конечно! — покаянно кивает Лиззи. — Прости, Эмма. Должно быть, ты чувствуешь себя…

— …целиком и полностью втоптанной в грязь, униженной и преданной, — заканчиваю я, пытаясь улыбнуться. — Да, ты, можно сказать, попала в самую точку.

— Значит, кто-то из офиса видел передачу? — сочувственно спрашивает Лиззи.

— Кто-то? — Я круто разворачиваюсь. — Лиззи, ты что, не помнишь? Я ведь не зря просила тебя записать интервью на видео! Спроси лучше, кто его не видел? И все поняли, кого Джек имел в виду! И все смеялись надо мной. А мне хотелось только свернуться клубочком и умереть…

— Кошмар, — ужасается Лиззи. — Неужели?

— Это было ужасно! — Я закрываю глаза в новом приступе горчайшей обиды. — Мне еще никогда не было так стыдно. Словно меня выставили… голой перед всем светом. И теперь весь свет знает, что я нахожу стринги неудобными, что я не занимаюсь кикбоксингом, что никогда не читала Диккенса. — Голос дрожит все сильнее, и тут я, неожиданно для себя, громко всхлипываю. — О Боже, Лиззи! Ты была права. Я чувствую себя такой… словом, полной дурой. Он вправду использовал меня, с самого начала. И никогда мной не интересовался. Я… я была для него просто средством исследования рынка.

— Но ты не можешь этого знать! — с досадой восклицает она.

— Знаю! Конечно, знаю. Поэтому его и захватила моя жизнь. Поэтому он и ловил каждое мое слово. Не потому, что любил меня. Просто сообразил, что его покупатель, на которого он хочет ориентироваться, здесь, прямо под носом. Та самая обычная, ничем не примечательная девушка с улицы рядом. При других обстоятельствах он и не посмотрел бы на нее! — Я прерывисто всхлипываю. — Ведь как он описал меня в интервью! Как заурядную серость!

— Вранье! — свирепо шипит Лиззи. — Ты не серость!

— Именно серость. Обыкновенное ничтожество. И я оказалась так глупа, что ему поверила. Искренне поверила, что Джек меня любит. Ну… не совсем любит. — Я чувствую, что краснею. — Ну… понимаешь, испытывает ко мне то же, что я — к нему.

— Понимаю, — кивает Лиззи с таким видом, словно вот-вот заплачет сама. — Ты… в самом деле… его…

Она бросается ко мне и крепко обнимает.

И неожиданно неуклюже отстраняется.

— Надеюсь, я не смущаю тебя? То есть… не завожу или что-то…

— Лиззи, в последний раз — я не лесбиянка! — раздраженно втолковываю ей.

— Ладно, — поспешно соглашается она. — Хорошо. Прости. — Она снова стискивает меня и встает. — Пойдем. Тебе нужно выпить.

Мы выходим на крохотный, заросший плющом балкон, который хозяин при сдаче квартиры описывал как «просторную террасу на крыше», садимся на солнышке и пьем шнапс, купленный Лиззи в прошлом году в магазине дьюти-фри в Германии. При каждом глотке во рту невыносимо горит, но через несколько секунд по телу разливается приятное тепло.

— Мне следовало знать, — повторяю я, глядя в стакан. — Следовало знать, что мультимиллионеры не обращают внимания на таких, как я.

— Невозможно поверить, — в тысячный раз вздыхает Лиззи. — Невозможно поверить, что все это было подстроено. А начиналось так романтично! Он даже не поехал в Америку… и автобус… и розовый коктейль…

— В этом все и дело. — Слезы снова подступают к глазам, и я яростно их смаргиваю. — Это и есть самое отвратительное! Он точно знал, что понравится мне. В самолете я призналась, что мне надоел Коннор. Он понял, что в моей жизни не хватает волнений, интриг и большого романа. Вот и скормил мне все, что, по его мнению, я проглочу. А я верила… потому что хотела верить.

— Ты вправду считаешь, что все было задумано заранее? — спрашивает Лиззи, кусая губы.

— Еще бы, — отвечаю я со слезами. — Он специально преследовал меня, наблюдал, смотрел, что я делаю, хотел влезть в мою жизнь. Вспомни, как он заявился в спальню и всюду совал свой нос! Расспрашивал про каждую мелочь! Наверняка потом все записывал. Или держал в кармане включенный диктофон. А я… я сама же его и пригласила! — Делаю огромный глоток шнапса, и меня передергивает. — Никогда больше не смогу доверять мужчине. Никогда.

— Но он казался таким милым, — скорбно шепчет Лиззи. — Просто не верится, что он циник!

— Лиззи! Пойми! Такие люди не могут подняться на самый верх, не топча по пути людей. Они не имеют понятия о милосердии. Жестокость у них в крови.

— Правда? — удивляется Лиззи, сморщив лоб. — Может, ты и права. Боже, как тяжело такое сознавать.

— Это Эмма! — слышится пронзительный голос, и на балконе, яростно щурясь, возникает Джемайма в белом халате и с косметический маской на физиономии. — Как же! Мисс Я Никогда Не Беру Твою Одежду! Ну, что скажешь насчет моих туфель от Прады?

О Боже. Какой смысл теперь лгать?

— Они ужасно неудобные и жмут, — признаюсь я.

— Я знала! Так и знала! Ты лазишь в мой шкаф! Как насчет моего джемпера от Джозефа? И сумочки от Гуччи? — Джемайма просто в ярости.

— Какой именно? — бросаю я вызывающе.

Она на какой-то момент теряет дар речи.

— Ты брала все! — бросает она наконец. — Знаешь, я могла бы подать на тебя в суд! Потащить тебя в химчистку! — Она машет листком бумага перед моим носом. — Вот здесь список вещей, которые, как я подозреваю, носила не только я. Во всяком случае, последние три месяца!

— Да заткнись ты! Кому нужны твой дурацкие тряпки? — шипит Лиззи. — Эмма ужасно расстроена. Ее предал и унизил человек, которого она любила.

— Ах какая неожиданность! Какая ужасная трагедия! Сейчас в обморок упаду! — язвит Джемайма. — Да я с самого начала знала, что так и будет! Предупреждала же — никогда не рассказывай мужчине всего! Это до добра не доведет! Ну, разве я была не права?

— Предупреждала, что она не получит обручального кольца! — вступает Лиззи. — Откуда тебе было знать, что он окажется на телевидении и поделится со всей страной ее личными секретами? Могла хотя бы посочувствовать! Как не стыдно!

— Нет, Лиззи, она права, — униженно признаю я. — И была права с самого начала. Держи я свой глупый язык за зубами, ничего этого не случилось бы. — Тянусь к бутылке шнапса и угрюмо наливаю себе очередной стаканчик. — Отношения — это и есть война. Шахматная партия. А что я сделала? Выставила сразу все фигуры на доску и сказала: «Вот, бери их голыми руками!» — Я пью шнапс. — Говоря по правде, мужчина и женщина должны скрывать друг от друга все. Все, до последней детали.

— Не могу не согласиться, — кивает Джемайма удовлетворенно. — Лично я сообщу будущему мужу только основные факты…

Ее перебивает резкий звонок радиотелефона.

— Привет, — говорит она, нажимая кнопку. — Камилла? О! Э… минуту. — Джемайма зажимает рукой мембрану и испуганно смотрит на меня. — Это Джек, — шепчет она.

Я стою словно громом пораженная. Надо же, я почти вычеркнула Джека из своей жизни, из реальной жизни. Теперь он для меня лишь герой телепередачи, так и вижу, его лицо на телеэкране — улыбающееся, спокойное. В ушах звучат уничтожающие меня слова.

— Скажи, Эмма не хочет с ним говорить! — шипит Лиззи.

— Ну уж нет! Она просто обязана поговорить с ним, — шипит в ответ Джемайма. — Иначе он подумает, что победил!

— Но ведь…

— Дай трубку! — Я выхватываю телефон у Джемаймы. Сердце колотится так, что я почти не слышу себя. — Привет! — бросаю я коротко. На большее нет сил.

— Эмма, это я, — доносится знакомый голос, и вал эмоций неожиданно накрывает меня с головой. Хочется плакать. Ударить его. Может, даже покалечить…

Но я каким-то непонятным образом держу себя в руках.

— Больше не желаю говорить с тобой. Никогда. — И, тяжело дыша, даю отбой.

— Молодец! — восхищается Лиззи.

Телефон снова звонит.

— Пожалуйста, Эмма, выслушай меня! — просит Джек. — Понимаю, как ты расстроена. Но если позволишь мне объяснить…

— Ты плохо слышишь?! — кричу я, наливаясь краской. — Ты использовал меня, унизил, и я не хочу ни говорить, ни видеть тебя, ни…

— Пробовать, — подсказывает Джемайма, усердно кивая.

— …ни касаться. Никогда. Ни за что.

Снова выключаю телефон, марширую в комнату и выдергиваю вилку из розетки. Потом дрожащими руками вынимаю мобильник и как раз в тот момент, когда он начинает звонить, нажимаю кнопку.

Снова выхожу на балкон. Меня еще трясет от шока. Неужели вот так все и кончилось? За какие-то полчаса мой идеальный роман превратился в прах.

— Ты в порядке? — встревоженно спрашивает Лиззи.

— Думаю… да. — Я падаю на стул. — Только немного трясет.

— А теперь, Эмма, — объявляет Джемайма, изучая свои ногти, — не хочу на тебя давить, но ты знаешь, что нужно делать, верно?

— А что?

— Отомстить! — Она поднимает голову и окидывает меня решительным взглядом. — Пусть заплатит за все!

— О нет! — не соглашается Лиззи. — Мстить — это низко! Разве не лучше просто повернуться и уйти?

— И что хорошего это даст? — парирует Джемайма. — Думаешь, это его проучит и твой уход заставит его трижды пожалеть о том, что он пересек тебе дорогу?

— Мы с Эммой всегда считали, что главное — чистая совесть и моральные принципы, — объявляет Лиззи. — «Жить спокойно — вот лучшая месть». Джордж Херберт.[39]

Джемайма непонимающе смотрит на нее.

— Не важно! — изрекает она, поворачиваясь ко мне. — Буду счастлива помочь. Месть, собственно говоря, — моя специальность. То есть хобби…

— О чем это ты? — спрашиваю я, избегая смотреть на Лиззи.

— Поцарапать машину, изодрать костюмы, зашить рыбу в занавески и дождаться, пока она протухнет… — тараторит Джемайма, словно декламируя стихотворение.

— И все это ты усвоила в школе? — удивляется Лиззи.

— Просто я на самом деле феминистка! — гордо объясняет Джемайма. — Мы, женщины, должны бороться за свои права! Знаешь, перед тем как выйти замуж за папу, мама встречалась с каким-то ученым типом, который нагло бросил ее! Три раза передумывал жениться — и это за три недели до свадьбы! Представляете? Так вот, как-то ночью она прокралась в его лабораторию и отключила дурацкие аппараты. Весь опыт пошел к чертям! Она всегда говорила, что Эмерсон свое получил!

— Эмерсон? — потрясенно ахает Лиззи. — Не… случайно, не Эмерсон Дэвис?

— Именно Дэвис!

— Эмерсон Дэвис, который едва не нашел лекарство от оспы?

— И что же? Ему не следовало издеваться над мамой, верно? — хмыкает Джемайма, вызывающе вскидывая подбородок. — Кстати, еще одна из маминых гениальных идей — ледяное масло. Каким-нибудь образом устраиваешь так, чтобы переспать с парнем еще раз, а потом спрашиваешь: «Как насчет массажного масла?» И втираешь его в… сама понимаешь. — Ее глаза сверкают. — Поверь, он такое надолго запомнит!

— Это тебе мама рассказала? — уточняет Лиззи.

— Да. Она у меня молодец, верно? Когда мне исполнилось восемнадцать, она усадила меня и заявила, что должна кое-что объяснить насчет мужчин и женщин.

— Именно тогда она научила тебя втирать ледяное масло в мужские гениталии? — поражается Лиззи.

— Только если мужчина тебе насолил, — раздраженно уточняет Джемайма. — Да что это с тобой, Лиззи? По-твоему, мы должны позволить мужчинам вытирать о нас ноги? И все им спускать? Какой удар по феминизму!

— Я этого не говорила, — оправдывается Лиззи. — Просто не стала бы пользоваться ледяным маслом.

— А чем бы ты воспользовалась, умница наша? — язвительно интересуется Джемайма.

— Ну, — говорит Лиззи, — если бы я пала так низко, чтобы мстить, чего бы никогда не сделала, поскольку считаю это огромной ошибкой… — Она замолкает, переводит дыхание и торжествующе заканчивает: —…я поступила бы точно так же, как он. Сообщила бы всем его секреты.

— Собственно… что ж, совсем неплохо, — неохотно признает Джемайма.

— Нужно унизить его, — продолжает Лиззи с сознанием собственной правоты. — Пристыдить. И посмотреть, как это ему понравится.

Обе выжидающе смотрят на меня.

— Но я не знаю его секретов, — возражаю я.

— Подумай хорошенько, — советует Джемайма.

— Конечно, знаешь!

— Да нет же! Лиззи, ты с самого начала правильно определила наши отношения как односторонние. Я поделилась с ним своими секретами, а он ничего мне не сказал. Мы не были родственными душами. Я оказалась полной кретинкой.

— И вовсе не кретинкой, — качает головой Лиззи, сочувственно кладя руку мне на плечо, — просто очень доверчивой.

— Это, в сущности, одно и то же.

— Ты должна что-то знать, — настаивает Джемайма, — раз уж спала с ним! У него наверняка есть слабое место.

— Ахиллесова пята, — вторит Лиззи, и Джемайма бросает на нее странный взгляд.

— Это совсем не обязательно связано с ногами, — поясняет она и обращается ко мне с видом «Лиззи окончательно спятила». — Все, что угодно. Буквально все. Думай!

Я послушно закрываю глаза и отматываю ленту памяти назад. Но после такого количества шнапса ничего в голову не приходит.

Секреты… секреты Джека… вспоминай…

Шотландия. Неожиданно в голове всплывает спасительная мысль. Я открываю глаза, почти ошалев от радости. Да ведь я знаю один из его секретов! Знаю!

— Ну что? — с нетерпением допытывается Джемайма. — Вспомнила. Он…

Я растерянно осекаюсь, не зная, что делать.

Я обещала Джеку. Обещала.

И что из того? Что, черт возьми?!

Я снова задыхаюсь от нахлынувших эмоций. С какой стати мне держать свое идиотское слово? Ведь он-то поделился моими секретами со всем миром!

— Он был в Шотландии! — громко вещаю я. — А когда мы встретились в офисе, попросил держать это в тайне.

— Но почему? — удивляется Лиззи.

— Понятия не имею.

С минуту в комнате царит молчание.

— М-м-м… — добродушно тянет Джемайма. — Это не самый постыдный секрет в мире, верно? То есть куча людей живут в Шотландии. У тебя нет ничего получше? Ну… скажем, он не носит Нагрудную накладку?

— Нагрудную накладку? — изнемогает от смеха Лиззи. — Ты еще скажи — парик!

— Ну конечно, он не носит накладку. И парик тоже, — негодующе фыркаю я. — Ты в самом деле думаешь, что я могла бы встречаться с человеком, способным носить накладку?

— В таком случае нужно что-то придумать! — решает Джемайма. — Знаешь, до романа с ученым маму очень обидел какой-то политик. Ужасно с ней обошелся. Поэтому она пустила слух, что он получает взятки от коммунистической партии, и дело дошло до палаты общин. Она всегда твердила, что Деннис получил по заслугам!

— Не… не Деннис Ллуэллин? — осторожно осведомляется Лиззи.

— Э… да, кажется, именно он.

— Изгнанный с позором министр внутренних дел! — ужасается Лиззи. — Тот самый, который остаток дней потратил на то, чтобы оправдаться, и кончил в психушке?!

— А зачем он расстроил мамочку?! Поделом ему, — возражает Джемайма, гордо вскинув голову. И тут, к счастью, в ее кармане трещит таймер.

— Моя ножная ванна! — восклицает она и исчезает в комнате.

Лиззи сокрушенно качает головой.

— Не слушай ее. Она с тараканами. Абсолютная психопатка. Эмма, не смей распускать никаких сплетен о Джеке Харпере!

— И не подумаю! — негодующе отвечаю я. — За кого ты меня принимаешь? Так или иначе…

Я угрюмо смотрю в стакан, чувствуя, как улетучивается оживление. Кого я дурачу? И чем могу отомстить Джеку? Да ничем. У него просто нет слабых мест. Он могущественный влиятельный мультимиллионер. А я… жалкое… обыкновенное… ничтожество.

21

Утром я просыпаюсь с противным ощущением глухой щемящей тоски. И чувствую себя в точности как пятилетняя девчонка, не желающая идти в школу. Вернее, пятилетняя девчонка с жестоким похмельем.

— Не могу идти, — говорю я, когда стрелка приближается к половине девятого. — Не могу смотреть им в глаза.

— Можешь, — уверяет Лиззи, застегивая на мне жакет. — И все обойдется. Выше голову!

— А если они начнут издеваться?

— С чего это вдруг? Они твои друзья. И скорее всего уже обо всем забыли.

— Не забыли! И не забудут. Послушай, а нельзя мне остаться с тобой? — умоляю я, схватив ее за руку. — Я буду хорошо себя вести. Обещаю.

— Эмма, я уже объясняла, — терпеливо повторяет Лиззи, выдергивая руку. — Мне нужно в суд. Но когда ты вернешься, я буду дома и мы приготовим на ужин что-нибудь вкусненькое, хорошо?

— Конечно, — вздыхаю я. — Купим шоколадное мороженое?

— Ну конечно, — кивает Лиззи, открывая входную дверь. — А теперь иди. Все будет хорошо!

Чувствуя себя выброшенной на улицу собакой, я спускаюсь вниз и выхожу на улицу. Как раз в тот момент, когда к обочине подкатывает мини-фургон, откуда выходит мужчина в синей униформе с самым огромным букетом цветов, который мне когда-либо приходилось видеть. Букет перевязан темно-зеленой лентой. Мужчина, прищурившись, громко читает номер дома, потом обращается ко мне:

— Здравствуйте. Я ищу Эмму Корриган.

Что за черт?!

— Это я!

— Вот как?! — Он улыбается и достает ручку и тетрадь. — Значит, сегодня ваш счастливый день. Пожалуйста, распишитесь…

Я потрясенно смотрю на букет. Розы, фрезии, какие-то фантастические фиолетовые цветы, поразительные темно-красные пушистые помпоны… зеленые кружевные веточки, темные и светлые, похожие на аспарагус…

Пусть я и не знаю всех названий, ясно одно — это очень дорогие цветы.

И прислать их мог только один человек.

— Подождите, — говорю я, не обращая внимания на ручку. — Я хочу знать, от кого этот букет.

Вытаскиваю карточку, пробегаю глазами длинное послание, не вникая в смысл, пока не замечаю имя.

Джек.

Ненависть душит меня. И это после всего, что он наделал! Воображает, будто сможет откупиться от меня своим жалким веником?

Ну ладно — громадным роскошным букетом.

Но разве дело в этом?

— Спасибо, мне они не нужны, — говорю я, гордо расправив плечи.

— Не нужны? — непонимающе переспрашивает посыльный.

— Нет. Скажите тому, кто их послал: «Нет, спасибо, но это ей ни к чему».

— Что тут происходит? — слышу шепот за моей спиной. Оборачиваюсь и вижу Лиззи, не сводящую с букета глаз.

— О Боже. Это от Джека?

— Да. Но я не желаю их брать. Пожалуйста, унесите, — прошу я посыльного.

— Подожди! — кричит Лиззи, вцепившись в целлофан. — Дай хотя бы понюхать! — Она зарывается лицом в букет и глубоко вдыхает. — Вот это да! Просто невероятно! Эмма, ты нюхала?

— Нет, — сухо бросаю я. — Не нюхала и не собираюсь.

— В жизни не видела ничего прекраснее. Скажите, сэр, а что с ними будет?

— Понятия не имею, — пожимает плечами мужчина. — Выбросят, наверное, что же еще!

— Господи! — сокрушается Лиззи. — Какая нелепая трата…

Стойте! Она же не собирается…

— Лиззи, не могу я их принять! Не могу! Он подумает, что я согласилась с ним помириться!

— Тут ты права, — неохотно признает Лиззи. — Следует их отослать. — Она осторожно касается розового бархатистого лепестка. — Какая, однако, обида…

— Отослать! Да вы шутите!

О, ради всего святого! Теперь на сцене появляется Джемайма, по-прежнему в белом халате.

— Да ни за что! — вопит она. — Завтра я устраиваю вечеринку! Они идеально подойдут. Взгляните, какая фирма! «Смайт и Фокс»! Да вы хоть представляете, сколько это может стоить?!

— Плевать мне на то, сколько они стоят! — фыркаю я. — Это от Джека! Может, мне ему еще и поклониться? Не могу я принять букет!

— Почему нет?

Джемайма в своем репертуаре.

— Потому что… потому что это дело принципа. Взять их — все равно что сказать: «Я тебя простила».

— Вовсе не обязательно, — отмахивается Джемайма. — Ты можешь сказать: «Я тебя не прощаю». Или: «Я не потрудилась вернуть твои дурацкие цветы, потому что они для меня ничего не значат».

Мы молча переглядываемся, взвешивая ее слова.

Дело в том, что цветы действительно потрясающие.

— Так вы берете букет или нет? — спрашивает посыльный.

— Я…

О Боже, я окончательно сбита с толку.

— Эмма, отослав их, ты проявишь слабость, — решительно заявляет Джемайма. — Со стороны покажется, будто ты не можешь вынести ни малейшего напоминания о нем. — А вот если оставишь, это будет все равно что бросить ему в лицо: «Ты мне безразличен»! Пойми, ты стойкая. Гордая. Ты…

— Ну ладно, ладно, — не выдерживаю я, выхватывая ручку у посыльного. — Так и быть, подпишу. Но не могли бы вы передать, что это совсем не означает прощения. И что он циничный, бессердечный, жестокий, подлый и так далее. И если бы не вечеринка Джемаймы, весь этот мусор оказался бы на помойке!

К концу своей речи я уже вся красная и задыхаюсь. И с такой силой ставлю точку, что ручка протыкает страницу.

— Вы можете все это запомнить?

Посыльный с интересом смотрит на меня.

— Дорогая, я всего лишь работаю в отделе доставки.

— Знаю! — внезапно кричит Лиззи, выхватывает у него тетрадь и выводит печатными буквами под моим именем: БЕЗ ПРЕДУБЕЖДЕНИЯ.

— И что ты имела в виду? — недоумеваю я.

— Я никогда не прощу тебя, ты совершенный подонок… но цветы все равно оставлю себе.

— И ты все равно с ним сквитаешься, — решительно добавляет Джемайма.

Как назло, сегодня выдалось удивительно ясное, теплое утро, когда кажется, что Лондон действительно лучший город в мире. И пока я иду к метро, на душе становится легче.

Может, Лиззи права? Может, на работе уже все забыли? А я себе бог знает что навоображала! Подумаешь, большое дело! И кому все это интересно? Наверняка уже успел разразиться очередной небольшой скандальчик или всплыла новая сплетня. Предположим, все только и говорят о… футболе. Или о политике. Точно!

С чем-то вроде некоторого (как позже выяснилось, совершенно лишнего) оживления толкаю стеклянную дверь в вестибюль и вхожу, высоко подняв голову.

— …покрывало с Барби! — отдается эхом от мраморных стен. Около лифта парень из бухгалтерии просвещает женщину с прикрепленным к груди пропуском «Посетитель». Та жадно ловит каждое слово.

— …все это время трахалась с Джеком Харпером? — доносится сверху.

Поднимаю глаза и вижу стайку взбегающих по лестнице девушек.

— Кого мне жаль, так это Коннора, — говорит одна. — Бедняга, как ему не…

— …притворялась, будто любит джаз! — негодует кто-то, выходя из лифта. — И зачем, спрашивается, это ей понадобилось?

О'кей. Значит, они не забыли.

Мои надежды тают, как лед на солнце. Я уже подумываю сбежать и провести остаток жизни, не высовывая носа из-под одеяла.

Но это весьма затруднительно.

Во-первых, уже через неделю я умру от скуки.

А во-вторых… нужно выдержать. Необходимо.

Стиснув кулаки, я медленно поднимаюсь по лестнице и иду по коридору. Встречные беззастенчиво таращатся на меня или делают вид, будто не замечают, хотя это плохо им удается. При моем приближении все разговоры обрываются.

Подойдя к двери отдела маркетинга, я собираюсь с духом, принимаю равнодушный вид и вхожу.

— Привет всем.

Снимаю жакет и вешаю на стул.

— Эмма! — со злорадным восторгом восклицает Артемис. — Надо же!

— Доброе утро, Эмма, — говорит Пол, выходя из своего кабинета, и окидывает меня оценивающим взглядом. — Ты в порядке?

— Спасибо, в полном.

— Ты ни о чем не хотела… потолковать? — спрашивает он, и, к моему полному изумлению, похоже, совершенно серьезно.

Интересно, что он вообразил? Что я брошусь ему на шею и начну рыдать: «Этот подонок Джек Харпер использовал меня»?

До этого я еще не дошла. И наверное, дойду, только когда совсем жить не захочется.

— Нет, — отвечаю я, краснея. — Спасибо, все хорошо.

Он кивает, хмурится и продолжает уже более деловым тоном:

— Полагаю, ты исчезла вчера, потому что решила взять работу на дом?

— Э… да. — Я откашливаюсь. — Совершенно верно.

— И без сомнения, многое успела за это время?

— Ну… да. Очень.

— Превосходно. Я так и думал. Продолжай в том же духе. А остальным… — Пол предостерегающе оглядывает комнату, — советую помнить, что я сказал.

— Разумеется, — отвечает за всех Артемис. — Мы помним.

Пол закрывает за собой дверь, я медленно сажусь и пристально смотрю в монитор, ожидая, пока появится картинка.

«Все будет хорошо, — повторяю я себе. — Все будет хорошо, нужно только сосредоточиться на работе, с головой уйти…»

Неожиданно до меня доносится чье-то громкое пение. Знакомая мелодия! Да это…

«Карпентерз».

Один… второй… еще несколько человек присоединились к хору…

«Рядом с тобо-о-ой…»

— Что с тобой, Эмма? — осведомляется Ник, когда я резко вскидываю голову. — Дать носовой платочек?

«Рядом с тобо-о-ой…» — снова заводят шутники, и я слышу приглушенный смех.

Но реагировать нельзя. Не стоит доставлять им такого удовольствия.

Стараясь оставаться спокойной, я проверяю электронную почту и тихо ахаю. Обычно каждое утро меня ждет не более десятка сообщений. Сегодня их девяносто пять.

Па: Мне в самом деле нужно поговорить…

Кэрол: Я уже нашла для клуба Барби еще двоих членов!

Мойра: Я знаю, где можно достать очень удобные стринги!

Шарон: И давно это у вас?

Фиона: Напоминаю о семинарах «Познай собственное тело».

Я просматриваю бесконечный список, и знакомая боль сжимает сердце.

Три электронных письма от Джека.

Что мне делать?

Прочесть?

Моя рука нерешительно касается «мыши». Может, дать ему шанс объясниться? Или он и этого не заслужил?

— Кстати, Эмма, — с невинным видом начинает Артемис, протягивая мне пластиковый пакет. — У меня тут джемпер… думаю, тебе он понравится. Лично мне он немного мал, но зато такой миленький. И должен тебе подойти, тем более что… — Она ловит взгляд Кэролайн. — …у тебя восьмой размер.

И обе разражаются истерическим хохотом.

— Спасибо, Артемис, — сухо отвечаю я. — Ты очень добра.

— Иду за кофе! — объявляет Фергюс, вставая. — Кому принести?

— Мне лучше «Харвиз бристол крим»! — громко просит Ник.

— Ха-ха, — говорю я тихо.

— О, Эмма, я совсем забыл, — добавляет Ник, вразвалочку подходя к моему столу. — В администрации новая секретарша. Видела? Это что-то!

Он многозначительно подмигивает, но я отвечаю непонимающим взглядом. До меня в самом деле не сразу доходит.

— А причесочка! Каждая прядка торчит отдельно! Не говоря уж о дангери![40] Просто класс!

— Заткнись! — бешено кричу я, заливаясь краской — Я не… не… отвалите вы все!

Дрожащими от злости руками быстро удаляю сообщения Джека. Ничего он не заслуживает. Никаких шансов!

Вскакиваю и, тяжело дыша, вылетаю из комнаты. Бегу в туалет, захлопываю за собой дверь и прислоняюсь горячим лбом к зеркалу. Внутри, как лава, кипит ненависть к Джеку Харперу. Имеет ли он хоть какое-то понятие, что мне приходится выносить? Имеет ли хоть малейшее представление, что сделал со мной?

— Эмма! — зовет кто-то. Я вздрагиваю, готовая к худшему.

Я и не слышала, как вошла Кэти. Она стоит за моей спиной с косметичкой в руках. Ее лицо отражается в зеркале рядом с моим… и она не улыбается. Совсем как в фильме «Роковая страсть».

— Значит, — сдавленно начинает она, — ты не любишь вязаные вещи.

О Боже! О Боже! Что я натворила? Взбаламутила тот тихий омут, который до сих пор назывался «Кэти». Не буди лиха… И что теперь? А вдруг она пронзит меня спицей?!

— Кэти, — отвечаю я, и сердце мое бешено колотится. — Кэти, пожалуйста, послушай… я никогда не говорила…

— Эмма, и не пытайся, — повелительно поднимает руку Кэти. — Нет смысла. Мы обе знаем правду.

— Он ошибся, — быстро говорю я. — Все напутал! То есть… дело в том, что я не люблю… вязать. Ну, знаешь, столько возни, и нитки пугаются…

— Вчера я очень расстроилась, — перебивает меня Кэти с жутковатой улыбкой. — Но после работы сразу пошла домой и позвонила маме. И знаешь, что она мне сказала?

— Ч-что? — заикаюсь я.

— Что… что тоже не любит вязаные вещи.

— Как это?

Я круто разворачиваюсь и открываю рот. От изумления. Потому что сказать мне нечего.

— И бабушка тоже.

Сейчас, с раскрасневшимся лицом, моя подруга похожа на прежнюю Кэти.

— И остальные мои родственники. Они все это время притворялись. Совсем как ты. Теперь я все понимаю! — возбужденно тараторит она. — Знаешь, на прошлое Рождество я связала бабушке покрывало на диван, а она вскоре сказала, что его украли взломщики. Но спрашивается, каким это взломщикам понадобилось вязаное покрывало?

— Кэти… прямо не знаю, что сказать…

— Эмма, почему ты не призналась мне раньше? Столько лет! Столько лет делать дурацкие подарки людям, которым они не нужны!

— О Боже, Кэти! Мне так жаль! — покаянно шепчу я. — Так жаль. Я просто… не хотела тебя обижать.

— Да-да, понимаю. Ты была очень добра ко мне. Но я-то чувствую себя полной дурой!

— Представляю. И не только ты. Считай, нас двое, — сообщаю я сухо.

Дверь распахивается, и на пороге появляется Венди из бухгалтерии.

Неловкая пауза.

Венди смотрит на нас, открывает рот, закрывает и исчезает в свободной кабинке.

— Как ты? В порядке?

— В полном, — пожимаю я плечами. — Видишь ли…

Еще бы! В таком порядке, что прячусь в туалете, лишь бы не столкнуться с кем-то из сослуживцев.

— Ты говорила с Джеком? — нерешительно спрашивает она.

— Нет. Он послал мне идиотские цветы. Намек такой — значит, теперь все о'кей. Скорее всего даже не сам их заказывал. Попросил Свена.

В унитазе журчит вода, и из кабинки возникает Венди.

— Ну… вот эта тушь, о которой я говорила, — поспешно сообщает Кэти, вручая мне тюбик.

— Спасибо. Говоришь… она в самом деле удлиняет и увеличивает объем?

Венди закатывает глаза.

— Не стесняйтесь! Я все равно не слушаю. — Она моет руки, вытирает, все это время буквально поедая меня глазами. — Значит, Эмма, ты встречаешься с Джеком Харпером?

— Нет, — коротко отвечаю я. — Он использовал меня, предал, и, честно говоря, я буду счастлива никогда больше его не видеть.

— Да будет тебе! — жизнерадостно щебечет она. — На всякий случай, если все-таки снова заговоришь с ним, не упомянешь, что я хочу перейти в отдел связей с общественностью?

— Что? — глухо переспрашиваю я.

— Да просто скажи между прочим, что я умею общаться с людьми и вполне подойду для работы в этом отделе.

Между делом? И как она это представляет? Думает, я скажу: «Больше не желаю тебя видеть, Джек, но, кстати, Венди считает, что вполне справится с работой в отделе по связям с общественностью»?

— Не уверена, — отвечаю я наконец. — Вряд ли я смогу.

— Знаешь, я считаю, что с твоей стороны это чистый эгоизм! — заявляет Венди оскорбленно. — Я лишь прошу тебя, если, конечно, случай подвернется, упомянуть, что хотела бы перейти туда. Упомянуть! Ненавязчиво! Неужели так трудно?

— Венди, отвали! — шипит Кэти. — Оставь Эмму в покое!

— Я ведь только спросила! — не унимается Венди. — Похоже, ты здорово задрала нос. Считаешь себя выше других?

— Нет! — потрясенно восклицаю я. — Это не так…

Но Венди уже выплывает из туалета.

— Супер! — Голос мой дрожит. — Просто супер! Теперь меня еще и возненавидят!

Резко выдыхаю и смотрю на свое отражение. До сих пор не могу осознать, что все так перевернулось! Все, во что я верила, оказалось ложью. Мой идеальный мужчина цинично использовал меня. Мой волшебный роман — сплошное надувательство. Я в жизни не была так счастлива. И вот в один миг превратилась в глупое, униженное, всеобщее посмешище.

О Боже. Опять глаза саднит.

— Что с тобой, Эмма? — волнуется Кэти, сокрушенно глядя на меня. — Вот, возьми салфетку. — Она роется в сумочке. — И гель для глаз.

— Спасибо, — всхлипываю я. Смазываю гелем глаза и заставляю себя дышать глубоко, пока не успокаиваюсь окончательно.

— А по-моему, ты очень храбрая, — неожиданно говорит Кэти. — Честно говоря, удивительно, как ты смогла сегодня прийти. У меня бы духу не хватило.

— Кэти, — отвечаю я, поворачиваясь к ней. — Вчера все мои интимные секреты разгласили на всю страну. — Скажи, что может быть унизительнее этого?

— Вот она! — раздается звенящий голос, и в туалет врывается Кэролайн. — Эмма, тебя хотят видеть родители!

Нет. Не верю. Не верю!

У моего письменного стола в самом деле стоят родители! На папуле модный серый костюм, а мама нарядилась в белый жакет, синюю юбку и… вроде как держит букетик цветов!

Весь офис глазеет на них как на инопланетян.

Нет, не так. Все головы дружно повернулись, чтобы уставиться на меня!

— Привет, ма, — говорю я, почему-то вмиг охрипнув. — Привет, па.

Что они здесь делают?

— Эмма! — восклицает папуля, безуспешно стараясь принять обычный жизнерадостный вид. — Мы тут подумали… и решили заглянуть.

— Ну да, — ошеломленно киваю я. Все как обычно. Ну шли… ну заглянули. Что тут такого?

— И принесли тебе маленький подарок, — весело добавляет мамуля. — Цветы. Поставишь на стол. — Она неловко кладет букет. — Взгляни на стол Эммы, Брайан! Сколько тут всего! А… а вот и компьютер!

— Великолепно! — поддакивает папуля, поглаживая столешницу. — Очень… в самом деле, прекрасный стол!

— А это твои друзья? — спрашивает мама, улыбаясь присутствующим.

— Вроде бы, — бурчу я, свирепо глядя на сияющую Артемис.

— Мы только вчера говорили, — продолжает мама, — что ты должна гордиться собой! Работаешь на такую большую компанию! Уверена, многие девушки позавидовали бы такой карьере! Правда, Брайан?

— Совершенная, — отвечает папуля убежденно. — Ты многого достигла, Эмма!

Я так растерялась, что боюсь открыть рот. Встречаюсь глазами с папой, и он отвечает неловкой улыбкой. А руки мамы слегка дрожали, когда она клала букет.

Я с потрясением сознаю, что они нервничают. Мои родители нервничают!

И тут из кабинета выходит Пол.

— Итак, Эмма, — начинает он, вскидывая брови, — у тебя посетители?

— Гм… да. Пол, это… гм… мои родители, Брайан и Рейчел…

— Очень рад, — замечает Пол вежливо.

— Не хотелось бы никого беспокоить, — торопливо заверяет мамуля, — но…

— Ну что вы, какое беспокойство, — кивает Пол, награждая ее неотразимой улыбкой. — К сожалению, комната, которая обычно используется для семейных встреч, сейчас ремонтируется.

— Вот как… — лепечет мама, не совсем понимая, в шутку он это или всерьез. — О Господи!

— В таком случае, Эмма, может, ты пригласишь родителей… скажем так — на ранний ленч?

Смотрю на часы. Без четверти десять.

— Спасибо, Пол, — с благодарностью выдыхаю я.

Не может быть. Не может этого быть. Полнейший сюрреализм.

Сейчас середина утра. Я должна быть на работе. А вместо этого иду по улице вместе с родителями, гадая, что же мы намереваемся сказать друг другу. Я вообще не помню, когда такое было в последний раз: только родители и я. Ни деда, ни Керри, ни Нева. Мы словно вернулись в прошлое, на пятнадцать лет назад.

— Можно зайти сюда, — предлагаю я, указывая на итальянское кафе.

— Прекрасная мысль! — с жаром восклицает отец, открывая дверь. — Кстати, вчера мы видели по телевизору твоего друга Джека Харпера.

Последняя фраза сказана чересчур небрежно.

— Он мне не друг, — резко отвечаю я, и родители переглядываются.

Мы садимся за деревянный столик. Официант раздает меню. Все молчат.

О Боже! Теперь уже я начинаю нервничать.

— Значит… — начинаю я и сразу же осекаюсь. Очень хочется спросить, зачем они здесь. Но это было бы немного грубо, верно ведь?

— Что привело вас в Лондон? — спрашиваю я вместо этого.

— Подумали, что неплохо бы навестить тебя, — поясняет мамуля, внимательно читая меню. — Может, взять просто чашку чаю… или… что это? Фраппе?[41]

— Я хочу обычного кофе, — хмурится папуля. — Здесь можно получить обычный кофе?

— Если нет, придется пить капуччино. Снимешь пену ложкой, — командует мама. — Или эспрессо. Попросишь не добавлять горячей воды.

Ушам своим не верю! Они проехали двести миль. И теперь мы так и будем сидеть и обсуждать напитки?!

— Кстати, совсем забыла, — будничным тоном говорит мамуля. — Мы кое-что купили тебе, Эмма. Верно, Брайан?

— Вот как? — удивляюсь я. — И что же?

— Машину, — сообщает мама и обращается к официанту: — Мне, пожалуйста, капуччино, моему мужу — фильтрованный кофе, если такое возможно, а Эмме…

— Машину? — не удерживаюсь я.

— Машину, — повторяет официант-итальянец, с подозрением поглядывая на меня. — Вам кофе?

— Д-да… капуччино, пожалуйста, — рассеянно отвечаю я.

— И разных пирожных, — добавляет мама. — Grazie![42]

— Ma… — Я хватаюсь за голову. — Ма, то есть как это — машину?

— Совсем маленькую. Тебе необходима машина. В наше время небезопасно ездить автобусом. Дедушка совершенно прав!

— Но… но мне машина не по карману, — теряюсь я. — Я даже… И как насчет денег, которые я вам должна? Как насчет…

— Забудь о деньгах! — отмахивается отец. — Начинаем с чистой страницы.

Нет, я окончательно сбита с толку! Как же…

— Но мы не можем! Я должна вам еще…

— Забудь о деньгах, — повторяет папуля с неожиданным раздражением — Я хочу, чтобы ты усвоила: долга больше нет. Совсем. Ни пенни.

Но я все еще не могу прийти в себя и перевожу смущенный взгляд с папы на маму. Потом снова на папу. И очень-очень медленно — опять на маму.

Все это крайне странно. И в то же время кажется, что мы впервые за много лет видим друг друга в истинном свете. Как будто встретились после долгой разлуки и здороваемся. И… вроде как действительно начинаем все сначала.

— Мы вот тут думали: как насчет небольшого отпуска в будущем году? — спрашивает мамуля. — С нами.

— Только… мы трое? — уточняю я.

— Только мы трое, — подтверждает мама, нерешительно улыбаясь. — Вот было бы весело! Правда, если у тебя другие планы, мы не обидимся.

— Нет! Я поеду! Обязательно! Но… что… — Я не могу заставить себя произнести имя Керри.

Родители снова переглядываются и отводят глаза.

— Керри шлет тебе привет, дорогая! — бодро сообщает мамуля и громко откашливается. — Знаешь, она, по-моему, хотела поехать в Гонконг. Погостить у отца. Они не виделись уже лет пять. Может, им самое время… немного побыть вместе.

— Верно, — киваю я. — Хорошая мысль.

Невероятно! Просто невероятно! Все переменилось. Как будто чья-то невидимая рука подбросила в воздух нашу семью, перемешала и стерла прошлое. Ничто уже не будет как раньше.

— Эмма, мы чувствуем, — начинает отец и замолкает. — Мы чувствуем, что, возможно, не всегда замечали… — Он осекается и энергично трет кончик носа.

— Капуччино, — объявляет официант, ставя передо мной чашку. — Фильтрованный кофе… капуччино… пирожное с кофейным кремом… лимонное пирожное… шоколадное…

— Спасибо, — перебивает мамуля. — Большое спасибо. Теперь мы сами управимся.

Официант снова исчезает, и она оборачивается ко мне:

— Эмма, мы хотим сказать, что… что очень гордимся тобой.

О Боже. О Боже, я сейчас заплачу!

— Правда? — выдавливаю я.

— Да, — подхватывает па. — То есть мы оба, твоя мать и я, мы всегда… и всегда будем… мы оба…

Он останавливается, тяжело дыша. Я боюсь слово вымолвить.

— Я пытаюсь сказать, Эмма, поскольку мы уверены, что ты… и уверен, что мы… все… и что… — Он нервно промокает потное лицо салфеткой. — Дело в том, что… что…

— О, Брайан, да просто скажи своей дочери, что ты ее любишь. Хоть раз в своей чертовой жизни! — кричит мамуля.

— Я… я люблю тебя, Эмма, — сдавленно произносит отец. — О Иисусе. — И что-то смахивает с ресниц.

— Вот видишь! — всхлипывает мама, тыча платком в глаза. — Я знала, что приезд сюда не был ошибкой!

Она хватает меня за руку, я вцепляюсь в руку отца. И мы трое неловко обнимаемся.

— Знаете, все мы священные звенья в вечном круге жизни, — шепчу я во внезапном приливе чувств.

— Что? — Родители ошарашенно смотрят на меня.

— Э-э… не важно. Не обращайте внимания.

Я высвобождаю руку, делаю глоток капуччино, поднимаю глаза.

И сердце едва не останавливается.

На ступеньках кафе стоит Джек.

22

Я, замерев, смотрю на него сквозь стеклянные двери. Он вытягивает руку, толкает дверь и в следующий миг оказывается в зале.

Пока он идет к нашему столу, я будто переживаю последние дни заново. Это человек, которого, как казалось, я любила. Человек, который беззастенчиво воспользовался моей доверчивостью. Теперь, когда я кое-как справилась с потрясением, я вновь ощущаю прежние боль и унижение.

Только я не поддамся. Буду сильной и гордой.

— Не обращайте на него внимания, — приказываю я.

— На кого? — удивляется отец, поворачиваясь. — О!

— Эмма, мне нужно поговорить с тобой, — взволнованно просит Джек.

— А мне не нужно.

— Простите, что помешал, — обращается он к родителям. — Эмма, всего минуту. Пожалуйста.

— Я никуда не иду, — отрезаю я, дрожа от возмущения. — Могу я спокойно выпить кофе с родителями?

— Пожалуйста, — повторяет он, садясь за соседний столик. — Я хочу объяснить. Извиниться.

— Что ты можешь сообщить мне такого, чего я уже не знаю? — Я свирепо смотрю на маму с папой. — Сделайте вид, что его здесь нет. Так о чем мы говорили?

В ответ — молчание. Родители переглядываются, и я вижу, как мама что-то пытается беззвучно прошептать, но, заметив, что я за ней слежу, поспешно берется за чашку.

— Ну… неужели нам не о чем поговорить? — спрашиваю я в отчаянии. — Итак, ма?

— Да? — оживляется она.

В голове ни единой мысли. Не могу ничего сообразить. Джек! Джек сидит всего в двух шагах от меня!

— Ну, как гольф? — вымучиваю я наконец вопрос.

— Э… прекрасно, спасибо.

Мамуля стреляет глазами в сторону Джека.

— Не смотри на него! — тихо приказываю я. — И… и, па! Как твой гольф?

— Тоже н-неплохо, — заикается он.

— О чем вы только думаете? — упрекаю я, вертясь в обе стороны.

Тишина.

— Дорогая! — внезапно вскидывается мамуля, театрально всплескивая руками. — Только взгляни на часы! Мы опаздываем… на… на… выставку скульптур.

— Да неужели?

— Рады были повидаться, Эмма.

— Вы не можете так уйти! — кричу я в панике.

Но отец уже открыл бумажник и кладет на стол двадцатифунтовую банкноту. Мама встает и надевает белый жакет.

— Послушай его, — шепчет она, наклоняясь ко мне для поцелуя.

— Пока, Эмма, — кивает папа, смущенно стискивая мне руку. И не успеваю я глазом моргнуть, как они исчезают.

Как они могли так поступить со мной?

— Видишь ли… — начинает Джек, едва дверь захлопывается.

Я решительно поворачиваю стул спинкой к нему.

— Эмма, я прошу…

Я, еще более решительно, поворачиваю стул до тех пор, пока не упираюсь взглядом в стену. Может, теперь до него дойдет.

Беда только в том, что я не могу дотянуться до своего капуччино.

— Возьми.

Оглядываюсь и вижу, что Джек уже сидит рядом и протягивает мне чашку.

— Оставь меня в покое! — говорю я сердито и пытаюсь вскочить. — Нам не о чем говорить. Не о чем.

Хватаю сумку, устремляюсь к двери, вылетаю на улицу и тут чувствую, как на плечо ложится рука.

— Мы могли бы по крайней мере обсудить, что случилось?

— Что тут обсуждать! — поворачиваюсь я. — Как ты меня использовал? Как предал?

— Ладно, Эмма, признаю, я поставил тебя в неловкое положение. Но… разве это такая уж трагедия?

— Трагедия? — восклицаю я, едва не сбивая с ног пожилую леди, волокущую тележку на колесиках. — Ты вошел в мою жизнь. Превратил ее в удивительный роман. Заставил меня влю… — Я замолкаю, тяжело дыша, потом продолжаю: — Ты сказал, что заворожен. Что захвачен моей жизнью. Заставил меня… думать о тебе, и я… я верила каждому твоему слову… — Мой голос начинает предательски дрожать. — Я верила всему, Джек. Откуда мне было знать твои скрытые мотивы? Ты воспользовался мной для своих дурацких исследований. Все это время ты… ты просто спекулировал на моих чувствах!

Джек долго смотрит на меня.

— Нет, — произносит он наконец. — Нет, подожди. Ты все не так поняла. — Он хватает меня за руку. — Все было иначе. Я вовсе не собирался тебя использовать.

И у него еще хватает наглости заявлять такое?!

— Еще как собирался! — взвизгиваю я, выдирая руку и — едва не отрывая локтем пуговицу ни в чем не повинного пешехода. — Еще как собирался! Попробуй только сказать, что в этом чертовом интервью говорил не обо мне! Что не меня имел в виду! — Стыд охватывает меня с новой силой. — Во всех подробностях! Во всех проклятых подробностях!!

— Ладно. — Джек хватается за голову. — Ладно. Слушай. Я и не отрицаю, что речь шла о тебе. Не отрицаю, что ты проникла в самое… но это ничего не значит. — Он поднимает глаза. — Дело в том, что я все время думаю о тебе. И это чистая правда. Я все время думаю о тебе.

Светофор на переходе начинает пищать, призывая нас идти на зеленый. Подает мне знак устремиться прочь, а ему — погнаться за мной. Но мы почему-то не двигаемся с места. Я хочу устремиться прочь, но ноги не идут. Тело не повинуется. Должно быть, я хочу услышать больше.

— Эмма, знаешь, как мы с Питом работали, когда все только начиналось? — Темные глаза Джека прожигают меня насквозь. — Знаешь, как мы принимали решения?

Я отвечаю едва заметным пожатием плеч: мол, говори, если хочешь.

— Чистая интуиция. Стоит ли покупать это? Понравится ли то? Купили бы мы такое? Об этом мы спрашивали друг друга каждый день, сотни раз. — Джек замолкает и, очевидно, колеблется, прежде чем продолжить. — Последние несколько недель я был целиком поглощен новым проектом. И вдруг обнаружил, что постоянно спрашиваю себя: понравится ли это Эмме? Будет ли Эмма это пить? Захочет ли надеть?

Он на секунду прикрывает глаза, но тут же снова смотрит на меня.

— Да, ты проникла в мои мысли. Да, ты помогла в моей работе. Эмма, для меня бизнес и личная жизнь всегда были неразделимы. Но это не означает, что я живу в нереальном мире. Не означает, что все, связывавшее нас, было… и есть… менее реально.

Я продолжаю молчать. Джек тяжело вздыхает и сует руки в карманы.

— Я не лгал тебе. Не морочил голову. Не пытался обвести вокруг пальца. Ты заворожила меня с той минуты, как я увидел тебя в самолете. С той минуты, как взглянула на меня и сказала: «Я даже не знаю, есть ли у меня точка G!» И все. Я попался на крючок. Ты меня поймала. И дело не в бизнесе. Дело в тебе. В том, какая ты. В каждой крохотной, но очень важной мелочи. — Тень улыбки проходит по его лицу. — Начиная с привычки каждое утро выбирать любимый гороскоп и кончая решением написать письмо от имени Эрнста П. Леопольда. Планом тренировок на стене.

Горло туго перехватывает, а голова почему-то кружится. И на какое-то мгновение я почти сдалась.

Только на одно мгновение.

— Все это прекрасно, — хрипловато говорю я — горло пересохло, — но ты унизил меня. Втоптал в грязь.

Поворачиваюсь и начинаю переходить улицу.

— Я не собирался выкладывать все, — твердит Джек, шагая за мной. — И вообще не собирался ничего выкладывать. Поверь, Эмма, я сожалею о случившемся не меньше тебя. Как только передача закончилась, я попросил вырезать эту часть. Они обещали. Я… — Он качает головой. — Я не знаю… увлекся, что ли… совершенно потерял чувство меры…

— Так ты увлекся? — Меня трясет от бешенства. — Джек, ты рассказал обо мне все! Вытащил на свет мое грязное белье!

— Знаю, и мне очень жаль…

— Рассказал всему миру о моих трусиках, сексуальности, покрывале… и даже не объяснил, что это прикол…

— Эмма, прости…

— Даже выложил, сколько я вешу! — Мой голос срывается на визг. — И к тому же соврал!

— Эмма, мне правда ужасно жаль…

— Извини, но этого недостаточно! Ты разрушил мою жизнь!

— Я разрушил твою жизнь? — Он как-то странно смотрит на меня. — Разве твоя жизнь разрушена? Такое ли уж это несчастье, если люди знают о тебе правду?

— Я… я… — Я даже теряюсь, но тут же беру себя в руки. — Все смеялись надо мной. Да что там смеялись, издевались! Весь отдел. Особенно Артемис…

— Я ее уволю, — решительно перебивает Джек.

— И Ник.

— Его — тоже выгоню.

Джек на секунду задумывается:

— Как насчет такого: всякий, кто посмеет издеваться над тобой, немедленно вылетит на улицу.

Вот теперь мне становится смешно.

— Боюсь, так ты в два счета останешься без компании!

— Ну и пусть. Это будет мне хорошим уроком. Научит осмотрительности.

Мы смотрим друг на друга, жмурясь от солнца. Я боюсь прижать руку к сильно забившемуся сердцу. И не знаю, что и думать.

— Не купите вереск на счастье?

Откуда-то взявшаяся женщина в розовой футболке сует мне под нос завернутую в фольгу веточку, но я раздраженно качаю головой.

— Вереск на счастье, сэр?

— Беру всю корзину, — отвечает Джек. — Похоже, удача мне понадобится.

Он вынимает бумажник, дает женщине две бумажки по пятьдесят фунтов и забирает корзину. И все это не сводя с меня глаз.

— Эмма, я очень хочу загладить свою вину, — продолжает он, едва женщина исчезает. — Не могли бы мы пообедать вместе? Выпить? Хотя бы сока?

Его губы дрожат в легкой улыбке, но я не могу улыбнуться в ответ. Слишком свежа обида. И я действительно сбита с толку. Душа начинает оттаивать… мне очень хочется ему поверить. Простить. Но разум все еще в смятении. Что-то тут не так. Что-то неправильно.

— Не знаю, — шепчу я, хмурясь.

— Все шло прекрасно до тех пор, пока я не устроил этот спектакль… Нужно же было мне распустить свой проклятый язык!

— Так ли уж прекрасно? — спрашиваю я.

— А разве нет? — удивляется Джек, глядя на меня поверх вереска. — Я думал, все хорошо.

В моей голове роятся тревожные мысли. Не могу больше молчать. Нужно выложить всю правду. Но с чего начать?

— Джек, — спрашиваю я, — что ты делал в Шотландии, когда мы впервые встретились?

Джек мгновенно преображается. Лицо становится мрачным и замкнутым. Он отводит глаза.

— Эмма, боюсь, не могу тебе этого сказать.

— Почему же? — спрашиваю я, стараясь не раскричаться.

— Это… все очень запутанно.

— Ладно, — киваю я. — А куда ты так поспешно удрал со Свеном в тот вечер? Из парка? Даже свидание прервал.

Джек вздыхает:

— Эмма…

— А как насчет тех телефонных звонков в ресторане? Что тебя тогда расстроило?

На этот раз Джек даже не трудится отвечать. Я пожимаю плечами:

— Понятно. Джек, тебе приходило когда-нибудь в голову, что, пока мы были вместе, ты почти ничего о себе не рассказывал?

— Я… наверное, я просто слишком сдержан. Неужели это так важно?

— Для меня — да. Я делилась с тобой всем: мыслями, заботами — словом, всем. А ты ничего не захотел со мной делить.

— Это неправда. — Он делает шаг ко мне, и из громоздкой корзины медленно падают веточки вереска.

— Ну… или почти ничего. — Я прикрываю глаза, пытаясь разобраться в собственных мыслях. — Видишь ли, отношения основаны на равенстве и доверии. Если человек делится с тобой, то и ты должен с ним делиться. Вспомни, ты даже не сказал мне, что собираешься выступить на телевидении.

— Ради Бога, это всего лишь дурацкое интервью!

Девушка с полудюжиной пластиковых пакетов задевает корзину, и оттуда вываливается еще несколько веточек. Джек в расстройстве сует корзину на заднее сиденье проезжающего мотоцикла.

— Эмма, ты слишком близко принимаешь к сердцу всякие пустяки.

— Я открыла тебе все свои секреты, — упрямо повторяю я. — А ты — ни одного.

Джек вздыхает:

— При всем моем к тебе уважении, Эмма, все же, согласись, это немного иное…

— Почему? Почему — иное?

— Да пойми же… В моей жизни существует немало весьма деликатных… тонких… крайне важных вещей…

— А в моей, значит, нет? — взрываюсь я, как ракета на взлете. — Воображаешь, что мои секреты менее важны, чем твои? Считаешь, мне не так больно, когда ты вещаешь о них по телевизору?! — Меня трясет. От бешенства. От разочарования. — Полагаю, это потому, что ты богат и влиятелен, а я… так кто я, Джек? Не помнишь? — Черт, опять эти слезы! Сентиментальная дура! — «Ничем не примечательная девушка»? «Обычная, ничем не примечательная девушка»?

Джек виновато морщится. Кажется, я попала не в бровь, а в глаз. Он закрывает глаза и молчит. Так долго, что, кажется, вообще никогда больше не заговорит.

— Я не собирался употреблять именно эти слова, — оправдывается он, качая головой. — Едва они слетели с языка, я понял, что отдал бы все, лишь бы взять их обратно. Дело в том, что я пытался создать портрет, в корне отличающийся от узнаваемого всеми образа… Эмма, даю слово, я не хотел…

— Еще раз спрашиваю тебя, — повторяю я, едва дыша. — Что ты делал в Шотландии?

Молчание. Встретившись с Джеком взглядом, я понимаю: он ничего не скажет. Хотя знает, как необходима мне его откровенность. Все бесполезно…

— Прекрасно, — говорю я дрогнувшим голосом, — прекрасно. Очевидно, я для тебя мало что значу. Так, забавная девчонка, скрасившая твой полет и сумевшая подать кое-какие идеи для развития бизнеса.

— Эмма…

— Видишь ли, Джек, у таких отношений нет будущего. Настоящие отношения предполагают взаимность. Равенство. И доверие. — Я сглатываю ком в горле. — Так почему бы тебе не найти кого-то из своего круга? Девушку, с которой ты почувствуешь потребность разделить свои драгоценные секреты? Ведь меня ты счел недостойной.

Не дожидаясь ответа, я резко поворачиваюсь и ухожу, топча счастливый вереск. Две предательские слезы скатываются по щекам.

До дома я добираюсь поздно вечером. На душе по-прежнему паршиво. Голова раскалывается, и все время хочется плакать.

Открываю дверь и застаю жаркий спор о защите животных в самом разгаре.

— Норкам нравится становиться шубами, — утверждает Джемайма, когда я вхожу в гостиную. Увидев меня, она забывает о норках и участливо спрашивает: — Эмма? Тебе плохо?

— Да.

Я опускаюсь на диван и закутываюсь в плед из шенили — Лиззи получила его от матери на Рождество.

— Я окончательно рассорилась с Джеком.

— С Джеком?

— Ты видела его?

— Он приехал… полагаю, чтобы извиниться.

Лиззи и Джемайма переглядываются.

— Что случилось? — спрашивает Лиззи, обхватывая колени. — Что он сказал?

Я несколько секунд молчу, пытаясь вспомнить поточнее, о чем шел разговор, но у меня в голове все смешалось.

— Он сказал… что не хотел меня использовать и что я постоянно в его мыслях. Пообещал уволить всякого, кто посмеет надо мной смеяться! — выпаливаю я с идиотским смешком.

— Правда? — радуется Лиззи. — Боже, это так роман… ой, простите. — Она смущенно кашляет и разводит руками.

— Еще сказал, будто ему очень жаль, что все так вышло, и что он вовсе не собирался нести весь этот бред по телевизору, а наш роман был… не важно. Он много чего наговорил. А в конце заявил… — Мне становится так обидно, что даже продолжать не хочется, но я все-таки говорю: —…что его секреты важнее моих!

В ответ слышу возмущенные возгласы.

— Нет! — восклицает Лиззи.

— Подонок! — вторит ей Джемайма. — Какие еще секреты?!

— Я спросила его насчет Шотландии. И еще, почему он сбежал со свидания. — Я встречаюсь глазами с Лиззи. — И обо всех тех вещах, о которых он вообще не желает говорить.

— И что он ответил? — оживляется Лиззи.

— Ничего, — шепчу я, сгорая от унижения, — отговорился, что все это слишком запутанно и деликатно.

— Запутанно и деликатно? — медленно повторяет Джемайма, зачарованно глядя на меня. — Так у Джека имеется какое-то запутанное деликатное дельце? А ты ничего нам не говорила! Эмма, но ведь это то, что нужно! Узнаешь правду — и раструбишь всему свету!

Я только молча моргаю. Боже, ведь она права! Именно так и нужно поступить! Я смогу поквитаться с Джеком! Отплатить той же монетой! Пусть побудет в моей шкуре!

— Но я понятия не имею, о чем идет речь, — наконец выдавливаю я.

— Значит, нужно выяснить, — командует Джемайма. — Не так это и сложно. Самое главное — мы теперь знаем: он что-то скрывает.

— Да, тут определенно какая-то тайна, — задумчиво соглашается Лиззи. — Эти телефонные звонки, прерванное свидание, с которого он таинственно исчезает…

— Таинственно исчезает? — быстро переспрашивает Джемайма. — Куда? Он что-то сказал? Ты подслушивала?

— Нет, — шепчу я, слегка краснея. — Конечно, нет! Мне бы… я в жизни не стала бы подслушивать!

Джемайма пристально смотрит на меня:

— А вот этого не надо. В жизни не поверю! Ты наверняка что-то слышала. Колись, Эмма. Что именно?

Я мысленно возвращаюсь к тому вечеру. Скамейка в парке, розовый коктейль, ветерок, обдувающий лицо, тихо переговаривающиеся Джек и Свен…

— Да ничего особенного. Вроде бы понадобилось что-то перевести… насчет плана «Б» и чего-то крайне срочного…

— Что перевести? — настораживается Лиззи. — Деньги?

— Не знаю. И еще они сказали, что нужно лететь в Глазго.

— Эмма, как ты могла? Все это время иметь такую информацию и никому ничего не сказать? — возмущается Джемайма. — Пахнет паленым! Тут что-то нечисто! Ах, если бы мы только знали чуть больше! У тебя, случайно, не было в кармане диктофона?

— Откуда? — фыркаю я. — Это же свидание. Кто это берет диктофон на…

Но у Джемаймы такое выражение лица, что я осекаюсь и широко раскрываю рот, как рыба на песке.

— Джемайма! Ты? Не может быть!

— Не всегда, — пожимает плечами Джемайма. — Только при необходимости, особенно если… впрочем, не важно. Какая теперь разница? Вопрос в том, что у тебя появилась информация. А информация — это сила, Эмма. Власть. Узнаешь где собака зарыта, потом устроишь Джеку Харперу веселую жизнь. Это покажет ему, кто тут босс! Лучшей мести не придумаешь!

Я смотрю в ее решительное лицо, и на какой-то момент меня охватывает пьянящее ощущение собственного могущества! Я покажу ему! Харпер еще поплачет! Еще пожалеет о том, что натворил! Поймет, что я не какое-то там ничтожество! Он еще увидит!

— И… — Я облизываю губы. — Но как это сделать?

— Сначала сами попытаемся сообразить, что к чему. Потом… я знакома со многими… людьми, которые помогут мне получить более точные сведения, — объясняет Джемайма и, заговорщически подмигнув, добавляет: — Без лишнего шума.

— Частные детективы? — изумляется Лиззи. — Ты это серьезно?

— А потом мы изобличим его! У мамочки во всех газетах знакомые…

Моя несчастная голова идет кругом. Неужели я действительно решусь на такое? И это я сижу и рассуждаю о способах отомстить Джеку?

— Лучше всего начать с мусорных корзинок, — рассуждает Джемайма с видом знатока. — Роясь в чужом мусоре, можно раскопать все на свете.

Перспектива рыться в чужом мусоре действует отрезвляюще. И тут ко мне словно по волшебству возвращается рассудок.

— Мусорные корзинки… — в ужасе повторяю я. — Я не стану рыться в мусоре! И вообще ничего не стану делать. Точка. Это безумие, а я в такие игры не играю.

— Смотрю, ты слишком высокого о себе мнения, — язвительно бросает Джемайма. — Считаешь себя лучше всех? А как еще ты собираешься выяснить, в чем его секрет?

— Может, я вообще не желаю ничего выяснять, — парирую я в приступе оскорбленной гордости. — Может, мне вообще неинтересно!

Плотнее заворачиваюсь в плед и уныло смотрю в пол.

Значит, у Джека действительно есть какая-то страшная тайна, которой он не собирается со мной делиться. Не доверяет? Ладно, пусть держит при себе. Я не стану ронять достоинство, охотясь за чужими секретами. И уж конечно, не подумаю шарить по мусорным корзинкам! Плевать мне и на Джека, и на его секреты.

— Я хочу одного: забыть обо всем этом, — заявляю я, поджимая губы, — и начать новую жизнь.

— Ну уж нет! — взвизгивает Джемайма. — Не будь дурой! Это твой единственный шанс отомстить! Ничего, мы его достанем!

Я никогда еще не видела ее такой оживленной. Она роется в сумочке, достает крохотную сиреневую записную книжку из «Смитсона» и ручку от Тиффани.

— Итак, что мы знаем? Глазго… План «Б»… Перевод…

— Кстати, — задумчиво спрашивает Лиззи, — у «Пэнтер корпорейшн» ведь нет филиалов в Глазго?

Я оборачиваюсь и цепенею от изумления. Моя подруга что-то чертит на бланке с таким видом, словно решает заумную головоломку. Я вижу слова «Глазго», «перевод», «план „Б“», а также квадрат, в котором она записала все буквы, из которых состоит слово «Шотландия», и теперь пытается составить из них новое слово.

Господи Боже!

— Лиззи, что ты делаешь?

— Так… чепуха. — Она краснеет. — Пойду, пожалуй, посмотрю кое-что в Интернете. Просто из любопытства.

— Послушайте, вы, обе, немедленно прекратите! — кричу я. — Если Джек не хочет делиться со мной, то и я… ничего не желаю знать!

Неожиданно на меня наваливается свинцовая усталость. Все тело болит, словно меня били палками. Не нужны мне подробности таинственной жизни Джека. И не собираюсь я об этом думать. Сейчас пойду полежу полчасика в горячей воде, потом завалюсь спать и забуду, что вообще была с ним знакома.

23

Только вот забыть не получается.

Не могу я забыть Джека. И нашу ссору.

Перед глазами все время стоит его лицо. И глаза, чуть прищуренные под ярким солнцем. И корзина с вереском на счастье.

Я лежу в постели, разгоряченная, взбудораженная, и перебираю в памяти каждое слово. Чувствую ту же боль. То же разочарование.

Я рассказала о себе все. Все. А он даже не открыл мне…

Пусть. Все равно.

Плевать.

Я больше не стану о нем думать. Он может делать что хочет. Например, упиваться своими дурацкими секретами.

Удачи ему. Вот и все. Я выбросила его из головы.

Навсегда.

Смотрю в темный потолок.

И что он хотел сказать этим: «Такое ли уж это несчастье, если люди знают о тебе правду?»

Ах как он красноречив! Как убедителен! Мистер Загадка. Мистер Деликатность.

Мне следовало бросить ему это в лицо. Мне следовало…

Нет. Перестань накручивать себя. Все кончено.

Утром, пробираясь в кухню, чтобы заварить чай, я полна решимости. Отныне я вообще не стану думать о Джеке. Finita. Fin. Конец.

— Итак, у меня три версии, — объявляет Лиззи с порога. Она еще в пижаме и держит в руке рабочий блокнот.

— Что? — уныло спрашиваю я.

— Насчет большой тайны Джека. У меня три версии.

— Только три? — усмехается Джемайма, завязывая пояс белого халата и доставая из кармана записную книжку. — Лично у меня — целых восемь.

— Восемь?! — недоверчиво восклицает Лиззи.

— Не желаю я слышать ни о каких версиях! Мне очень больно, неужели не понимаете? И неужели не можете из уважения к моим чувствам оставить эту тему?

Они непонимающе смотрят на меня, прежде чем переглянуться.

— Восемь? — окончательно расстраивается Лиззи. — Как только ты их накопала?

— Легко! Но и у тебя тоже что-то интересненькое, — отвечает Джемайма великодушно. — Давай выкладывай.

— Ладно, — раздраженно бурчит Лиззи. — Номер первый: он переводит всю «Пэнтер корпорейшн» в Шотландию. Ездил туда прощупать почву и не хотел, чтобы ты проболталась. Номер второй: он участвует в какой-то финансовой махинации…

— Что? — перебиваю я. — А это еще почему?

— Я нашла аудиторов, проверявших последние отчеты «Пэнтер корпорейшн», и все они имеют связь с какими-то скандалами. Это, разумеется, ничего не доказывает, но если Харпер ведет себя странно и толкует о каких-то переводах…

Она корчит многозначительную гримаску. Я не знаю, что ответить.

Джек — мошенник? Махинатор? Нет. Не может быть. Он не такой.

Впрочем, какое мне дело?

— Позволь заметить, что обе версии кажутся мне крайне малоправдоподобными! — Джемайма приподнимает брови.

— Тебе никто не мешает изложить свои, — огрызается Лиззи.

— Пластическая хирургия, разумеется! — торжествующе объявляет Джемайма. — Харпер делал подтяжку и не хочет, чтобы кто-нибудь узнал. Поэтому делает процедуру в Шотландии. И я знаю, что означает буква Б в плане «Б».

— И что же?

— Безоперационное разглаживание морщин. Поэтому он и прервал свидание так неожиданно. У доктора случайно образовалось «окно» в расписании, а друг примчался, чтобы сказать Джеку…

— Интересно, с какой планеты спустилась к нам Джемайма?

— Джеку в голову бы не пришло разглаживать морщины! — отмахиваюсь я. — Или делать подтяжку!

— Откуда тебе знать, — усмехается Джемайма с видом умудренной опытом особы. — Сравни его недавнее фото со старым и, бьюсь об заклад, сразу увидишь разницу…

— Ладно, мисс Марпл, — вмешивается Лиззи, поднимая глаза к небу. — А где остальные семь версий?

— Сейчас-сейчас… — Джемайма переворачивает страничку записной книжки. — А, вот эта совсем неплоха. Он мафиози. — Она делает драматическую паузу. — Его отца застрелили, и он решил расправиться с главами остальных семей.

— Сильно смахивает на «Крестного отца», — фыркает Лиззи.

— Ой, правда! — расстраивается Джемайма. — То-то мне показалось знакомым… — Она старательно вычеркивает версию. — Вот еще одна. У него брат, страдающий аутизмом…

— «Человек дождя».

— Точно. Черт! Тогда, может… или это… — Она вычеркивает строчку за строчкой. — Остается одно. У него другая женщина.

Я буквально подпрыгиваю от неожиданности. Другая женщина! Об этом я и не подумала!

— Интересно. Это и моя последняя версия, — говорит Лиззи извиняющимся тоном. — Другая женщина.

— Вы обе так думаете? — теряюсь я. — Но… но почему?

Я вдруг кажусь себе совсем маленькой. Маленькой и глупой. Неужели Джек с самого начала водил меня за нос? Значит, я оказалась еще наивнее, чем надеялась!

— Вполне логичное объяснение, — пожимает плечами Джемайма. — У него тайная связь с какой-то шотландкой. Когда вы встретились в самолете, он как раз ее навещал. Не хотел, чтобы пресса разнюхала. Она продолжает звонить ему: кто знает, может, они успели поссориться, она без предупреждения приезжает в Лондон, и ему приходится бежать к ней.

Лиззи сочувственно смотрит в мое потрясенное лицо.

— А вдруг он просто переводит компанию, — ободряюще говорит она. — Или замешан в афере.

— Говорю же, мне все равно! — выпаливаю я, обмахивая горящие щеки. — Это его дело. И на здоровье ему!

Достаю из холодильника пакет молока. Машинально отмечаю, что руки снова дрожат.

Деликатное и запутанное… Может, теперь под этим подразумевается «я встречаюсь с другой»?

Ну и пусть. Другая так другая. Какая мне разница?

— Но это и твое дело! — возражает Джемайма. — Если собираешься мстить….

О, ради Бога!

— Не хочу я мстить, понятно? Это вредно для здоровья. Мне только нужно залечить раны и… идти дальше.

— Да? Хочешь, я скажу тебе, что полезно для здоровья? Показать подонку, что почем! Эмма, ты моя подруга, и я не позволю тебе молча сносить оскорбления какого-то ублюдка! Он должен за все ответить! Он должен быть наказан!

Я смотрю на Джемайму, и в душе начинает шевелиться дурное предчувствие.

— Джемайма, ты же не собираешься ничего предпринимать?

— Еще как собираюсь! Не желаю сидеть и смотреть, как ты страдаешь. Это называется женской солидарностью, Эмма.

О Боже.

Я живо представляю, как Джемайма, в своем розовом костюме от Гуччи, роется в мусорных ящиках Джека, а потом царапает его машину пилкой для ногтей.

— Джемайма, не нужно ничего, — встревоженно прошу я. — Пожалуйста. Я не хочу.

— Это ты сейчас так думаешь. Но потом еще поблагодаришь меня…

— Ни за что! Джемайма, пообещай, что не наделаешь глупостей.

Джемайма вызывающе выдвигает вперед подбородок.

— Пообещай!

— Так и быть, — неохотно сдается она. — Даю слово.

— Она скрещивает пальцы за спиной! — обличает Лиззи.

— Что?! — кричу я. — Немедленно обещай как полагается! Клянись тем, что тебе дорого.

— Достали! — бурчит Джемайма. — Ладно, ваша взяла. Клянусь своей лучшей сумочкой от «Миу-Миу», что умываю руки. Но вы делаете большую ошибку.

Она выплывает из кухни. Я расстроенно смотрю ей вслед.

— Да она полная психопатка! — замечает Лиззи, садясь. — Зачем мы вообще разрешили ей здесь поселиться? Ах да, вспомнила! Ее отец заплатил нам авансом за целый год, и… Эмма, что с тобой?

— Как по-твоему, она ничего не сделает Джеку?

— Ну конечно, нет! — уверяет Лиззи. — Она только болтает! Через пять минут столкнется нос к носу с кем-то из своих приятелей-снобов и обо всем забудет.

— Ты права, — с облегчением вздыхаю я. — Совершенно права.

Несколько минут я молча верчу в руках чашку.

— Лиззи, ты в самом деле думаешь, что у Джека есть другая женщина?

Лиззи открывает рот.

— Впрочем, мне безразлично! — поспешно заявляю я, не дожидаясь ответа. — Совершенно безразлично.

— Ну конечно, — кивает Лиззи с сочувственной улыбкой.

Едва я вхожу в отдел, Артемис бросает на меня хищный взгляд.

— Доброе утро, Эмма, — приветствует она, подмигивая Кэролайн. — Какую серьезную книгу читала вчера?

Ах как смешно. Всем в отделе, похоже, уже надоело подтрунивать надо мной. Одна Артемис не унимается. Воображает, что ужасно остроумна.

— Тебе так хочется знать? Представь, читала, — весело отвечаю я, снимая жакет. — Такую увлекательную, просто не оторвешься! И название замечательное: «Что делать, если ваша коллега — надоедливая корова, которая ковыряет в носу, когда думает, что на нее никто не смотрит».

По комнате проносится смешок. Артемис густо краснеет.

— Я не ковыряю в носу! — рявкает она.

— А я ничего подобного и не говорила, — с наивным видом отвечаю я и торжественно включаю компьютер.

— Артемис, не забыла о совещании? — спрашивает Пол, входя в комнату с портфелем в одной руке и журналом и другой. — И кстати, Ник, прежде чем я уйду, не будешь ли добр объяснить, почему тебе взбрело в голову поместить в «Боулинг мантли» объявление с бесплатным купоном насчет «Пэнтер бар»? Это ведь твой продукт, верно?

У меня сердце замирает. Я поднимаю голову.

Дерьмо. Ну полное дерьмо! Мне в голову не приходило, что Пол об этом пронюхает!

Ник бросает на меня злобный взгляд, и я делаю умоляющее лицо.

— Ну… — нерешительно начинает он, — действительно, «Пэнтер бар» — мой продукт. Но видите ли…

О Боже! Ему еще и нагорит из-за меня!

— Пол, — начинаю я дрожащим голосом, поднимая руку. — Собственно говоря…

— Потому что хочу сказать… — Пол широко улыбается, — это был гениальный ход! Мне только что принесли цифры продаж, и, принимая во внимание прежние жалкие результаты… они просто невероятны!

Я изумленно таращусь на него. Объявление сработало?!

— Неужели? — бормочет Ник, стараясь говорить спокойно. — То есть… замечательно!

— Какого хрена ты вдруг решил рекламировать плитки для подростков банде старых скряг?

— Ну… — Ник, старательно избегая смотреть на меня, поправляет манжеты рубашки. — Видите ли, это, конечно, авантюра. Но мне показалось, что настало время прозондировать почву… поэкспериментировать с новым демографическим…

Погодите-ка. О чем это он?

— Так вот, твой эксперимент удался! — одобрительно замечает Пол. — И что самое интересное, итоги совпадают с исследованиями скандинавского рынка. Зайди ко мне позже, и мы обсудим…

— Разумеется! — кивает Ник с довольной улыбкой. — В какое время?

Да как он смеет? Ну и ублюдок!

К собственному невероятному удивлению, я порывисто вскакиваю. Меня трясет от возмущения.

— Постойте! Минуточку! Это была моя идея!

— Что? — хмурится Пол.

— Объявление в «Боулинг мантли». Это была моя идея, не так ли, Ник?

Я в упор смотрю на него.

— Может, мы и обсуждали что-то подобное, — неохотно произносит он, отводя глаза. — Не помню. Но знаешь, Эмма, тебе пора усвоить, что маркетинг — это прежде всего работа в команде…

— Нечего читать мне нотации! Это не работа в команде! Это полностью моя идея! Я поместила объявление для своего дедушки!

Черт! И как это у меня вырвалось?

— Сначала родители, потом дедушка, — качает головой Пол. — Эмма, напомни мне, у нас что, неделя знакомства с родными?

— Нет! Просто… — начинаю я, немного краснея. — Вы сказали, что собираетесь зарубить «Пэнтер бар», поэтому я… решила продать немного ему и его друзьям по дешевке, чтобы они смогли сделать запасы. Я пыталась сказать вам это на большом совещании. Мой дед и его друзья обожают «Пэнтер бар». И если хотите знать, именно они, а не подростки наш рынок!

Пол молча смотрит на меня, потом говорит:

— Знаешь, в Скандинавии тоже пришли к такому выводу. Именно об этом говорят результаты исследований.

— Ну… вот, — киваю я.

— Эмма, а тебе известно, почему старшее поколение так любит «Пэнтер бар»? — спрашивает Пол с искренним интересом.

— Ну конечно!

— Старческие причуды, — вставляет Ник с умным видом. — Демографические сдвиги населения пенсионного возраста влияют…

— Ничего подобного! — нетерпеливо отмахиваюсь я. — Просто он… он… — О Господи, дедушка меня убьет! — Этот шоколад не пристает к вставным зубам!

Ошеломленное молчание.

И тут Пол вдруг сгибается от хохота.

— Вставные зубы… — повторяет он, вытирая глаза. — Гениально, Эмма, чертовски гениально.

Он снова фыркает, и я смотрю на него, чувствуя, как в висках бьется кровь. У меня какое-то странное ощущение. Словно что-то копится во мне, нарастает и вот-вот…

— Значит, я могу получить повышение?

— Что?!

Неужели я действительно сказала это? Вслух? Громко?

— Я могу получить повышение? — Мой голос слегка дрожит, но я напоминаю: — Вы сказали, что если я создам соответствующие возможности, то смогу получить повышение. Вы сами это сказали. Разве я их не создала?

Пол задумчиво смотрит на меня.

— Знаешь, Эмма Корриган, — говорит он наконец, — ты одна из… из самых удивительных людей, которых я встречал в жизни.

— Значит? — упорствую я.

— О, ради Бога! — восклицает он, закатывая глаза. — Так и быть! Получай повышение! Это все?

— Нет, — слышу я свой голос. Сердце бьется еще сильнее. — Пол, это я разбила вашу кружку с «Кубком мира».

У Пола совершенно растерянный вид.

— Мне ужасно жаль, — говорю я. — Я куплю вам новую. — Обвожу взглядом притихший, глазеющий на нас офис. — И это я испортила копировальный аппарат. Собственно говоря… и я делала это не раз. А эта задница…

Море выжидающих лиц. Море алчных глаз. Но я решительно подхожу к доске объявлений и срываю задницу в стрингах.

— Она моя, но я не желаю, чтобы этот мусор тут и дальше висел. — Я поворачиваюсь. — Да, Артемис, насчет твоего паучника.

— А что с паучником? — настораживается она.

Я смотрю на нее. На плащ от Берберри. На дизайнерские очочки. На самодовольную физиономию с выражением «я-все-равно-лучше-тебя».

О'кей, не стоит слишком увлекаться.

— Я… не понимаю, что с ним?.. — говорит Артемис.

Я вежливо улыбаюсь:

— Удачи на совещании.

Остаток дня я не могу усидеть на месте. Возбуждение буквально меня раздирает. Неужели я добилась повышения и теперь могу называть себя специалистом по маркетингу?!

Но дело не только в этом. Сама не пойму, что со мной случилось. Я чувствую себя совершенно новым человеком. Ну и пусть я разбила кружку Пола! Пусть все узнали, сколько я вешу! Кому какое дело? Прощай, прежняя, ничтожная Эмма, прячущая под столом пакеты из «Оксфам»! Здравствуй, новая, уверенная в себе Эмма, гордо оставившая их на спинке стула!

Я звоню маме с папой, рассказываю, что получила повышение, и они так радуются! Тут же объявили, что едут в Лондон и мы вместе это отпразднуем. А потом мы с мамой долго, по душам, как подружки, болтаем о Джеке. Мамуля сказала, что иной раз отношения длятся вечно, а иной — всего несколько дней. Уж такова жизнь. Она даже открыла мне тайну: у нее был потрясающий сорокавосьмичасовой роман с каким-то парижским парнем. Мама клялась, что больше никогда не испытывала такого наслаждения, и хотя знала, это долго не продлится, однако ни о чем не жалела и ничего более трогательного в ее жизни так и не произошло.

Правда, она добавила, что при папе об этом упоминать не стоит.

Да уж! Такого я не ожидала. Всегда считала, что мама и отец… по крайней мере… никогда…

Ладно. Проехали.

Но мамуля права. Не всегда отношениям суждена долгая жизнь. Мы с Джеком, очевидно, рано или поздно зашли бы в тупик. И, поняв это, я остыла. Мало того, почти не вспоминаю о нем. И в доказательство скажу, что мое сердце подскочило сегодня всего однажды, когда мне вдруг показалось, что я вижу его в коридоре. А потом я довольно быстро пришла в себя! Ведь сегодня начинается новая жизнь! И сегодня, на танцевальном шоу Лиззи, я наверняка кого-нибудь встречу. Например, высокого, красивого, неотразимого адвоката. Да! И он приедет к офису встречать меня в своем шикарном спортивном автомобиле. А я счастливо спорхну по ступенькам, откидывая волосы и даже не оглядываясь на Джека, в бешенстве стоящего у окна своего кабинета…

Нет. Нет. Не надо Джека. С Джеком все кончено. Нужно только это запомнить. А еще лучше — записать на руке.

24

Танцевальное шоу Лиззи состоится в Блумсбери, в маленьком театрике, окруженном небольшим, усыпанным гравием двориком. Приехав туда, я вижу, что вокруг буквально кишат адвокаты в дорогих костюмах, с мобильниками в руках.

— …клиент не желает принять условия соглашения…

— …внимание статье четыре, запятая, несмотря на…

Никто еще не делает ни малейшей попытки войти в зал, поэтому я направляюсь прямо за кулисы, чтобы отдать Лиззи специально купленные для нее цветы (сначала я собиралась бросить их на сцену после завершении спектакля, но меня угораздило выбрать розы, и теперь я волнуюсь, что шипы порвут ей трико).

Пока я блуждаю по обшарпанным коридорам, из динамиков начинает литься музыка. Мимо спешат люди в обсыпанных блестками костюмах. Мужчина с синими перьями в волосах вытягивает ногу, упирается пальцами в стену и одновременно разговаривает с кем-то в гримерке.

— Пришлось указать этому идиоту, считающему себя обвинителем, что прецедент, установленный в восемьдесят третьем в процессе Миллера против Дэви, означает… — Он неожиданно осекается. — Черт! Я забыл первые па… — Его лицо белеет на глазах. — И вообще ни хрена не помню! Я не шучу! Сначала жете,[43] а дальше что? — Он смотрит на меня, словно ожидая ответа.

— Э… пируэт? — подсказываю я и поскорее бегу прочь, едва не сталкиваясь с девушкой, делающей шпагат. И вдруг в одной из гримерок вижу на табурете Лиззи. Она сильно загримирована, глаза кажутся огромными и сверкающими, а в волосах тоже синие перья.

— О Господи, Лиззи! — восклицаю я, стоя на пороге. — Выглядишь просто чудесно! А как мне нравятся…

— Я не смогу.

— Что?

— Я не выйду на сцену! — кричит она в отчаянии, кутаясь в ситцевый халатик. — Ничего не помню. В голове пустота!

— Все так считают, — уверяю я. — Один тип в коридоре твердил то же самое.

— Нет. Я правда ничего не помню. — Лиззи смотрит на меня как безумная. — Ноги — просто вата! Я даже дышать не могу… — Она вертит в руках кисточку для румян, рассеянно улыбается и кладет ее обратно. — Зачем я вообще согласилась на это? Зачем?

— Ну… ради развлечения?

— Развлечения! — почти визжит Лиззи. — Так ты считаешь это развлечением? Боже! — Ее лицо искажается. Она срывается с места и вламывается в соседнюю дверь, и оттуда до меня доносятся характерные звуки рвоты.

Что-то тут неладно! А я еще думала, что танцы полезны для здоровья!

Снова появляется бледная, дрожащая Лиззи.

— Послушай, что с тобой? — волнуюсь я.

— Не могу, — повторяет она. — Не могу я! — И вдруг, словно что-то решив, выпрямляется и начинает собирать вещи. — Все. Я еду домой. Скажи всем, что я неожиданно заболела, тяжелый приступ…

— Опомнись, Лиззи! — в ужасе прошу я, пытаясь вырвать у нее одежду. — Лиззи, все будет хорошо. Честное слово! Сколько раз тебе приходилось стоять в зале суда и произносить длинные речи перед целой толпой, зная, что, если ошибешься, невинный человек может сесть в тюрьму?

Лиззи смотрит на меня как на сумасшедшую:

— Да, но это пустяки!

— Ну… — Я лихорадочно подыскиваю слова. — Послушай, если сейчас сдрейфишь, будешь жалеть всю жизнь! Станешь вспоминать и мучиться оттого, что позорно струсила!

Лиззи молчит, но я почти вижу, как крутятся шестеренки в ее голове под синими перьями.

— Ты права, — кивает она наконец, роняя одежду на пол. — О'кей. Я пойду на это. Но не хочу, чтобы ты смотрела. Придешь ко мне… потом. Нет, вообще не приходи. Держись отсюда подальше.

— Л-ладно, — нерешительно киваю я. — Если ты так хочешь…

— Нет! — Она круто поворачивается. — Не уходи! Я передумала! Ты мне нужна!

— Ладно, — повторяю я еще более нерешительно, и в тот же миг из динамика на стене несется:

— Внимание! Пятнадцать минут до вашего выхода.

— Я пойду. Тебе еще нужно разогреться! — Я направляюсь к двери.

— Эмма! — Лиззи хватает меня за руку и пристально смотрит в глаза. Холодные пальцы больно впиваются в кожу. — Эмма, если я когда-нибудь задумаю еще раз выкинуть что-то в этом роде, свяжи меня и никуда не пускай. Что бы я ни говорила. Поклянись остановить меня.

— Клянусь, — поспешно отвечаю я. — Клянусь!

Черт бы все это побрал! В жизни не видела Лиззи в таком состоянии.

Бреду обратно во двор, где с каждой минутой становится все больше и больше нарядных, празднично настроенных людей. У меня самой нервы натянуты. По-моему, Лиззи стоять на ногах не способна, а не то что танцевать. Господи, пожалуйста, не дай ей провалиться! Пожалуйста!

Но перед глазами возникает жуткая картина: Лиззи стоит на сцене, как испуганный кролик, начисто забыв все па. А публика выжидающе смотрит на нее. От ужаса у меня в животе все переворачивается.

Нет, я этого не допущу. Если что-то пойдет не так, я их отвлеку. Разыграю сердечный приступ. Именно. Рухну на пол, начну задыхаться, все повернутся ко мне, но представление не прервется и вообще ничего такого не произойдет, ведь мы британцы. А к тому времени, когда все забудут обо мне, Лиззи снова вспомнит свои па.

А если меня спешно повезут в больницу, буду стонать: «О, какие страшные боли в груди!» И никто не сможет уличить меня во лжи!

Если же врачи подключат какие-нибудь хитрые приборы и обвинят меня в притворстве, я просто скажу…

— Эмма.

— Что? — рассеянно откликаюсь я, и мое сердце в самом деле будто останавливается.

Джек. Стоит всего в нескольких шагах. Одетый в привычные джинсы и джемпер, он разительно выделяется из толпы адвокатов в строгих костюмах. Когда наши глаза встречаются, в груди отдаются болью прежние обиды.

«Не реагируй! — приказываю я себе. — Все кончено. Новая жизнь».

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я с видом «мне-нисколько-не-интересно».

Пусть понимает: мне он безразличен!

— Нашел приглашение у тебя на столе. — Не отводя от меня глаз, Джек помахивает листочком бумаги. — Эмма, мне очень нужно поговорить с тобой.

Я почему-то оскорбляюсь. Что он себе воображает? Думает, стоит ему появиться, как я сразу брошу все, чтобы поговорить с ним? А если я занята? Или вообще забыла о нем? Об этом он подумал?

— Собственно… я здесь не одна, — отвечаю я вежливо и даже немного снисходительно.

— В самом деле?

— Да. Так что… — Я повожу плечами, ожидая, пока Джек отойдет. Но он не уходит.

— С кем? — интересуется он.

О черт, ответ в моем сценарии не предусмотрен. И что теперь?

— Э… с ним, — нахожусь я наконец, указывая на высокого типа в крахмальной рубашке, стоящего в углу двора, спиной к нам. — Пожалуй, мне пора.

И с высоко поднятой головой шествую к типу в крахмальной рубашке. Сейчас быстренько спрошу у него, который час, и попытаюсь завязать разговор. Может, Джек и уберется. (Наверное, мне стоит раз-другой весело рассмеяться, чтобы показать, как прекрасно мы проводим время.)

Но тут тип в крахмальной рубашке поворачивается и подносит к уху мобильник.

— Привет, — бодро начинаю я, но негодяй не слышит меня. Смотрит пустыми глазами и, не переставая кричать в трубку, растворяется в толпе, оставив меня одну в углу.

Дерьмо!

По-моему, проходит не одна минута, а целая вечность, прежде чем я набираюсь храбрости оглянуться. Джек не тронулся с места. И по-прежнему наблюдает за мной.

Я отвечаю злобным взглядом, сгорая от смущения. Если он сейчас посмеется надо мной…

Но Джек не смеется.

— Эмма… — повторяет он, подходя ближе. — Знаешь… я все время думал о том, что ты сказала. Мне следовало быть с тобой откровенным. Нельзя было так замыкаться.

Но меня все еще жжет оскорбленная гордость.

Значит, теперь ему захотелось быть откровенным? А если уже слишком поздно? Может, он больше меня не интересует!

— Ты вовсе не обязан ничем со мной делиться. Твои дела — только твои дела, Джек, — отвечаю я с холодной улыбкой. — Они не имеют никакого отношения ко мне. Скорее всего я ничего бы в них и не поняла, особенно если учесть, что все так сложно, а я полная тупица…

С этими словами я отворачиваюсь и ухожу. Под каблуками противно шуршит гравий.

— Но я должен тебе объяснить! — догоняет меня бесстрастный голос Джека.

— Ничего ты мне не должен! — бросаю я, решительно вскинув подбородок. — Все кончено, Джек! И мы по крайней мере могли бы вести себя как… ай! Пусти!

Джек успел схватить меня за руку и тянет к себе.

— Я пришел сюда по одной причине, — мрачно говорит он. — Рассказать, зачем я тогда летал в Шотландию.

Удар оказался так силен, что я не в силах скрыть потрясение.

— Мне совершенно безразлично, что ты делал в Шотландии, — с трудом произношу я и, вырвав руку, принимаюсь пробиваться сквозь толпу размахивающих мобильниками адвокатов.

— Эмма, я правда хочу тебе рассказать! — не отступает Джек. — Честное слово.

— А что, если я не хочу знать? — огрызаюсь я, поворачиваясь так резко, что из-под туфель летят фонтаны камешков.

Мы стоим друг против друга, как пара дуэлянтов. Моя грудь предательски вздымается.

Конечно, я хочу знать.

И он понимает, что я хочу знать.

— Валяй, — сдаюсь я наконец, снова пожимая плечами. — Говори, если уж начал.

Джек ведет меня в тихое местечко, подальше от толпы. Моя напускная бравада потихоньку испаряется. Более того, ее вытесняет нечто вроде страха.

А так ли уж мне нужно знать его секрет?

Что, если Лиззи права и он мошенник? Занимается аферами и хочет втянуть в них меня?

Что, если он перенес какую-то неприятную операцию, а я по глупости начну смеяться?

Что, если у него другая женщина и он пришел сообщить о свадьбе?

При этой мысли меня снова ужалила боль, но я не даю ей воли. Что ж… если так… останусь равнодушной, словно знала все с самого начала. Мало того, совру, что у меня новый любовник. Именно! Презрительно улыбнусь и скажу: «Знаешь, Джек я никогда и не предполагала, что мы предназначены друг…»

— Ладно.

Джек останавливается, поворачивается ко мне, и я тут же решаю, что если он совершил убийство, то пойду в полицию, несмотря ни на какие его обещания.

— Послушай… — Он набирает в грудь воздуха. — Я ездил в Шотландию навестить одного человека.

Сейчас мне будет плохо.

— Женщину! — выпаливаю я, не успев прикусить язык.

— Нет, не женщину, — хмурится Джек. — Так ты подумала… что я тебя обманываю?

— Я… я не знала, что думать.

— Эмма, у меня нет другой женщины. Я навещал… — Он колеблется. — Можно считать, семью.

Еще хуже!

Семью?! О Боже, Джемайма была права! Я связалась с мафиози!

О'кей. Не паниковать. Я еще могу смыться. Есть ведь программа защиты свидетелей! Мое новое имя будет… скажем, Меган.

Нет, Клоуи. Клоуи де Соуза.

— Вернее, ребенка.

— Ребенка?

Мне снова нехорошо. Так у него есть ребенок?

— Ее зовут Элис, — немного неуверенно улыбается Джек. — Ей четыре года.

Значит, у него жена и дети, которых он скрывает! Вот в чем его тайна! Я так и знала! Так и знала!

— Ты… — Я облизываю пересохшие губы. — У тебя ребенок?

— Не у меня. — Джек упорно смотрит в землю. — У Пита. Это его дочь. Элис. Она ребенок Пита Ледлера.

— Но… — непонимающе бормочу я, — никто никогда не слышал о ребенке Пита Ледлера.

— Никто и не должен был. В этом все и дело.

Такого я никак не ожидала. Сколько всего передумано, и вот…

Ребенок. Тайный ребенок Пита Ледлера.

— Но… как же так вышло? — глупо спрашиваю я. Мы отошли в самую глубь двора и теперь сидим на скамье под деревом. — То есть… кто-то должен был видеть ее.

— Пит был классным парнем. Но верность женщинам никогда не считалась его достоинством. К тому времени как Мария, мать Элис, поняла, что беременна, они уже разошлись. Мария — женщина гордая и самостоятельная. Она не собиралась ничего просить у Пита. Словом, решила одна растить ребенка. Пит же, узнав обо всем, присылал деньги, но так и не захотел увидеть дочь. Девочка его не интересовала. Мало того, он не сказал никому, что стал отцом.

— Даже тебе? Ты тоже не знал об Элис?

— Не знал. До самой его смерти. — Джек угрюмо сводит брови. — Я любил Пита. Но такое… такое трудно простить. Словом, через несколько месяцев после того, как Пита опустили в могилу, объявилась Мария с ребенком на руках. Можешь представить, что испытали мы все. Шок — это еще слабо сказано! Но Мария упорно стояла на своем: она желала все оставить по-прежнему. Заявила, что хочет воспитать Элис как обычного нормального ребенка, а не как непризнанное дитя Пита Ледлера. Не как наследницу огромного состояния.

Я совершенно сбита с толку. Четырехлетняя девочка владеет долей Ледлера в «Пэнтер корпорейшн»? Черт побери!

— Значит, она получит все? — осторожно интересуюсь я.

— Нет, далеко не все. Но много. Семья Пита была более чем щедра. Именно поэтому Мария растит дочь вдалеке от людских глаз. Понимаю, это не может продолжаться вечно. Рано или поздно правда выплывет на поверхность. Но тогда пресса взбесится. Элис взлетит на самую вершину списка богатых невест… теперешние друзья начнут ее сторониться, и ей придется туго. Некоторые на ее месте справились бы. Но Элис… не такая, как другие. У нее астма. Бедняжка очень больна.

Я сразу вспоминаю, что творилось, когда Ледлер погиб. Его фотографии появились на первых страницах всех газет.

— Боюсь, я чересчур опекаю малышку, — виновато улыбается Джек. — Даже Мария так считает. Но эта девочка… она дорога мне. Это все, что осталось после Пита.

У меня сжимается сердце. Господи, до чего трогательно.

— Так вот почему тебе звонили? — нерешительно спрашиваю я. — И поэтому тебе пришлось срочно уехать.

Джек вздыхает:

— Несколько дней назад Мария и Элис попали в аварию. Ничего серьезного. Но мне хотелось убедиться, что за ними ухаживают как полагается.

— Ясно, — киваю я, сгорая от стыда. — Мне все понятно.

Некоторое время мы молчим. Я изо всех сил стараюсь сложить воедино кусочки головоломки, создать цельную картину.

— Но в таком случае почему ты просил меня никому не говорить, что был в Шотландии? Наверняка ни один человек ничего не подозревал.

Джек комически разводит руками:

— Во всем виноват мой собственный идиотизм. Я сказал кое-кому, что лечу в Париж. Перестраховался. Посчитал, что так будет лучше. А на следующий день захожу в офис… и там — ты!

— И у тебя душа ушла в пятки.

— Не совсем.

Наши глаза встречаются.

— Но я немного растерялся.

Я краснею и неловко откашливаюсь.

— Значит… — бормочу я, — именно поэтому…

— Я боялся одного: чтобы ты не выпалила: «Эй, ребята, он был вовсе не в Париже, а в Шотландии!» Представляешь, какой бы поднялся шум? — Джек качает головой. — Ты не поверишь, что за невероятные сплетни распускают люди, которым нечего делать! Чего только я не наслушался! Что собираюсь продать компанию… что я гей… едва ли не глава мафиозного клана…

— Неужели? — шепчу я, нервно приглаживаю волосы. — Боже! Как глупы люди!

Мимо проходят две девушки, и мы замолкаем.

— Эмма, прости, что не сказал тебе этого раньше, — тихо просит Джек. — Я знаю, что причинил тебе боль. Все это выглядело так, словно я тебе не доверяю. Но… пойми, это не моя тайна. И поделиться ею можно далеко не с каждым.

— Верно, — киваю я. — Ты прав. Я вела себя глупо.

Неловко вожу мыском туфли по гравию, не зная, что сказать. Мне и вправду стыдно. Следовало сразу понять, насколько это важно дня Джека. Он не стал бы лгать. И если говорил, что дело деликатное и запутанное, не нужно было допытываться.

— Об этом знают очень немногие. Только те, кому я доверяю.

Он в упор смотрит на меня, и у меня перехватывает горло. Кровь снова бросается в лицо.

— Не опоздаете? — весело кричит кто-то.

Мы одновременно вздрагиваем. К нам приближается женщина в черных джинсах.

— Спектакль начинается! — объявляет она с сияющим видом.

Меня словно грубо вырвали из сна, надавав пощечин.

— Я… мне нужно идти. Посмотреть, как танцует Лиззи, — шепчу я.

— Да. Конечно. Что ж, тогда я тоже пойду. Собственно, это все, что я хотел сказать. — Джек медленно поднимается, делает несколько шагов, но тут же возвращается. — И еще одно, — добавляет он, помолчав. — Эмма, я понимаю, последние дни тебе пришлось нелегко. Но все это время ты была образцом сдержанности, тогда как я… тебя подвел. Поэтому хотел еще раз извиниться.

— Ничего. Все в порядке, — киваю я.

Джек снова поворачивается, и я, изнывая от тоски, смотрю, как он не торопясь идет по двору.

Он решился приехать в эту дыру, чтобы посвятить меня в свою тайну. Большую, важную тайну.

Хотя вовсе не был обязан делать это.

О Боже. О Боже.

— Подожди! — вдруг слышу я свой голос, и Джек сразу останавливается. — Ты… не хочешь пойти со мной?

И с облегчением вздыхаю, когда его губы растягиваются в улыбке.

Пока мы шагаем-к дверям, я набираюсь храбрости заговорить:

— Джек, мне тоже нужно кое в чем признаться. Это связано с тем, что ты только сейчас сказал. Вчера я кричала, что ты разрушил мою жизнь.

— Помню, — сухо роняет Джек.

— Ну так вот: возможно, я была не права. Вернее… — Я осекаюсь. — Вернее, совсем не права. Ты не разрушил мою жизнь.

— Нет? — уточняет Джек. — Попробовать еще раз?

Я невольно хихикаю:

— Нет!

— Нет? Это твое последнее слово?

Он вопросительно смотрит на меня, и я разрываюсь между надеждой и дурными предчувствиями. Мы оба молчим. Я чересчур тяжело дышу.

Джек с неожиданным интересом смотрит на мою руку.

— «Я покончила с Джеком», — читает он вслух.

Господи, какой позор!

В жизни больше не буду писать на руке. Никогда!

— Это просто… глупость… и ничего не значит… не обращай… — лепечу я.

К счастью, в сумочке раздается громкая трель мобильника. Слава Богу! Кто бы там ни оказался, я его люблю!

Поспешно вытаскиваю трубку и нажимаю зеленую кнопку.

— Эмма, ты всю жизнь будешь мне благодарна! — доносится пронзительный голос Джемаймы.

— Ты о чем?

— Я все уладила! — торжествующе заявляет она. — Всегда знала, что я настоящая звезда! Что бы ты делала без меня…

— Джемайма, как… — Что-то мне не по себе. В голове словно раздается предостерегающий вой сирены. — О чем ты?

— Плачу́ Джеку Харперу той же монетой, глупышка! Стараюсь вместо тебя! И пока ты сидела сложа руки, пока вела себя как тряпка, я все взяла на себя.

Я холодею.

— Э… Джек, извини, — стараясь изобразить радость, улыбаюсь я. — Мне необходимо… поговорить.

Спотыкаясь, спешу в дальний угол, подальше от любопытных ушей.

— Джемайма, ты же дала слово, что не будешь ничего делать! Клялась своей лучшей сумочкой от «Миу-Миу»!

— У меня никогда не было сумочки от «Миу-Миу»! — вопит Джемайма.

Она спятила. Окончательно спятила.

— Джемайма, что ты наделала? — хриплю я. — Объясни, что ты натворила?

У меня голова идет кругом. Сейчас она скажет, что поцарапала его машину. Только не это! Только не это!

— Око за око, Эмма! Этот человек бессовестно предал тебя, и мы еще покажем ему! Так вот, я сейчас сижу с очень симпатичным парнем по имени Мик. Он журналист, пишет для «Дейли уорлд»…

У меня кровь застывает в жилах.

— Бульварный писака?! — выдавливаю я наконец. — Джемайма, ты рехнулась!

— Не будь узколобой провинциалкой! — огрызается Джемайма. — Бульварные писаки наши друзья! Они как частные детективы, только бесплатные! Мик переделал для мамочки кучу работы! У него нюх как у гончей! И ему не терпится раскрыть маленький секрет Джека Харпера. Я рассказала ему все, что мы знаем, но он хочет перемолвиться с тобой словечком.

Да я сейчас сознание потеряю! Этого просто не может быть.

— Джемайма, послушай, — говорю я тихо, размеренно, словно пытаюсь убедить психа отойти от края крыши. — Я не желаю раскрывать секреты Джека. Ясно? Я пытаюсь обо всем забыть. Немедленно останови этого.

— Ни за что! — упрямится она, как капризный ребенок. — Эмма, не будь жалкой дурой! Нельзя позволять мужчине вытирать об тебя ноги и молча все сносить! Ты должна показать ему. Мамочка всегда говорит…

Из телефона несется визг автомобильных шин.

— Ой! Небольшая авария! Перезвоню позже!

И все смолкает.

Я цепенею от ужаса. Немного опомнившись, лихорадочно тыкаю пальцем кнопки, набирая номер Джемаймы, мне отвечает автоответчик.

— Джемайма, — начинаю я, как только слышу гудок, — Джемайма, немедленно остановись. Ты должна…

Заметив рядом улыбающегося Джека, я поспешно прикусываю язык.

— Сейчас начнется. — сообщает он и, очевидно, что-то сообразив, спрашивает: — Все в порядке?

— Лучше некуда, — отвечаю я сдавленно и убираю телефон. — Лучше… некуда.

25

Я, пошатываясь, вхожу в зал, почти обезумев от паники.

Что я натворила? Что натворила?

Выдала самый главный секрет Джека беспринципной, мстительной, безмозглой фанатке Прады!

О'кей. «Только успокойся», — повторяю я себе в миллионный раз. Она фактически ничего не знает. И этот ее журналист скорее всего ни до чего не докопается. Ну какие у него, в сущности, есть факты?

Ну а если докопается? Если каким-то образом разнюхает правду? А потом Джек поймет, что это я указала, в каком направлении искать?

При одной мысли об этом становится дурно. В животе настоящая буря. Ну зачем я упомянула о Шотландии при Джемайме? Зачем?

Это мне урок. Никогда не выдавай секрет. Никогда и ни за что. Даже если он не кажется таким уж важным. Даже если очень зла.

Мало того… лучше вообще молчать. Похоже, язык вечно доводит меня до беды. Не открой я свой дурацкий рот в этом дурацком самолете, не попала бы в такой переплет.

Отныне я буду немой. Стану безмолвной загадкой. Когда мне зададут вопрос, молча кивну или напишу загадочные иероглифы на листках бумаги. Люди будут уносить их с собой. Долго размышлять над ними, выискивая скрытый смысл…

— Это Лиззи? — Джек показывает на имя в программке, и я вздрагиваю. Определяю, куда он смотрит, киваю и крепко сжимаю губы.

— Ты знаешь еще кого-нибудь из труппы?

Я неопределенно пожимаю плечами.

— И… долго Лиззи репетировала?

Я колеблюсь, прежде чем поднять три пальца.

— Три? — Джек непонимающе вскидывает брови. — Три чего?

Я делаю неопределенный жест, долженствующий означать «три месяца». Джек по-прежнему недоумевает. Повторяю жест.

— Эмма, что-то не так?

Безуспешно шарю по карманам в поисках ручки.

О 'кей, забудь обет молчания.

— Около трех месяцев, — говорю я.

— Понятно, — кивает Джек и снова утыкается в программку. Лицо у него спокойное, доверчивое, и угрызения совести душат меня с новой силой.

Может, признаться?

Нет. Не могу. Не могу. Как все объяснить? Взять и просто сказать: «Кстати, Джек, помнишь тот важный секрет, который ты просил меня хранить? Ну так вот, угадай, что…»

Меня нужно посадить в одиночку. Или убить. Как в военных фильмах, где убирают тех, кто слишком много знает. Но как я могу заткнуть рот Джемайме? Теперь она подобна безумной неуправляемой ракете, мечущейся по всему Лондону и запрограммированной на кошмарные разрушения. Я пытаюсь отозвать ее. Вернуть обратно. Только вот кнопку заело.

Ладно. Соберись и призови на помощь разум. Совсем ни к чему паниковать. Сегодня ничего уже не случится. Главное, звонить через каждые четверть часа и пытаться односложно, не вдаваясь в детали, объяснить Джемайме, что, если она не заткнет этого парня, я переломаю ей ноги.

Из динамиков несется негромкий настойчивый барабанный бой, и меня передергивает. Я отвлеклась и совершенно забыла, зачем мы здесь. Свет медленно гаснет, и все стихает. Пульсация становится громче, но на сцене по-прежнему темно как ночью.

Барабаны уже гремят, и мне становится не по себе. Что они нагнетают? И когда начнут танцевать, когда поднимут занавес? Когда…

Бац!

Яркий свет, неожиданно заливший зал, ослепляет меня. Публика дружно охает. Бухающая музыка наполняет воздух, и на сцене появляется фигурка в черном сверкающем костюме. Поворот, прыжок, еще прыжок…

Господи, кто бы это ни был, он потрясающе танцует!

Я стараюсь привыкнуть к белому сиянию. Не пойму даже, мужчина это или женщина…

О Боже. Это Лиззи!

Вот это да! Все неприятности мигом вылетели из головы. Я не могу оторвать глаз от подруги.

Неужели Лиззи способна на такое? Я понятия не имела, что она настолько талантлива! Когда-то мы вместе занимались балетом. Немного. И немного — чечеткой. Но никогда… я никогда…

Как я могла дружить с кем-то двадцать лет и не знать, что этот кто-то может так танцевать?!

Только что она медленно, чувственно двигалась в унисон с каким-то типом в маске, вероятно, с Жан-Нолем, а теперь подпрыгивает и вертится с непонятной резиновой штукой в руках, и вся публика жадно смотрит на нее, а сама Лиззи просто светится счастьем! Давно я не видела ее такой, и чуть не лопаюсь от гордости.

К моему стыду, слезы начинают жечь глаза. Из носа течет. А у меня даже салфетки нет! Фу! Какой позор! Придется шмыгать носом, как мама на пьесе о Рождестве Христовом.[44] Еще немного, и побегу к сцене с камерой, крича: «Привет, дорогая, помаши папочке!»

Нужно взять себя в руки, иначе все будет как в тот раз, когда я повела малышку Эми, свою крестницу, на диснеевский мультик «Тарзан». Когда зажегся свет, оказалось, что она мирно спит, а куча четырехлеток невозмутимо разглядывает меня, насквозь промокшую от слез. (Могу только сказать в оправдание, что это было ужас как романтично, а Тарзан — ужас как сексуален.)

Кто-то дергает меня за руку. Я поворачиваюсь. Джек протягивает мне платок. Наши пальцы на мгновение соприкасаются.

К концу спектакля я пребываю на седьмом небе. Лиззи выходит на поклоны, а мы с Джеком бешено аплодируем, улыбаясь друг другу.

— Не говори никому, что я плакала! — кричу я, перекрывая шум.

— Ни за что, клянусь, — кивает Джек.

Занавес падает в последний раз, зрители начинают вставать, тянутся за сумками и пиджаками. Мы вернулись в реальность. Возбуждение улеглось, а тревога снова не дает покоя. Нужно срочно связаться с Джемаймой!

Людской поток перекрывает двор и исчезает в освещенном помещении напротив.

— Лиззи сказала, что мы встретимся на вечеринке. Ты пока иди туда, — говорю я Джеку. — Мне нужно позвонить. Я быстро.

— Ничего не случилось? — спрашивает Джек. — Ты, похоже, нервничаешь.

— Нет-нет, все прекрасно! Просто переволновалась из-за Лиззи, — уверяю я и, подождав, пока он отойдет, набираю номер Джемаймы. Снова срабатывает автоответчик.

Набираю еще раз. То же самое.

Я сейчас заору от злости! Где Джемайма? Что еще успела натворить? И как удержать ее, если я не знаю, где она?

Я не двигаюсь с места, пытаясь справиться с нарастающей паникой. Сообразить, что предпринять.

Ладно. Наверное, лучше всего идти на вечеринку, вести себя как ни в чем не бывало, время от времени звонить Джемайме и, если ничего не получится, подождать, пока она не заявится домой. Больше я все равно ничего не смогу сделать. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

На вечеринке шумно, весело и тесно. Пришли все танцоры, так и не снявшие костюмов, все зрители и еще множество народу, которому, похоже, просто не терпится развлечься. Официанты разносят напитки. Гам стоит оглушительный. Я беспомощно оглядываюсь, не замечая никого из знакомых. Беру бокал вина и ввинчиваюсь в толпу, ловя обрывки разговоров.

— …чудесные костюмы…

— …нашли время репетировать?

— …судья был совершенно непреклонен…

Неожиданно вижу Лиззи, раскрасневшуюся, сияющую, окруженную массой симпатичных мужчин, по виду адвокатов, один из них нахально пялится на ее ножки.

— Лиззи! — окликаю я. Она поворачивается, и я крепко ее обнимаю. — Лиззи, я и не думала, что ты умеешь так танцевать! Ты была просто изумительна!

— О нет, какое там, — вздыхает она, на миг превращаясь в обычную скучную Лиззи. — Я совершенно испортила…

— Стоп! Лиззи, это была настоящая фантастика! Ты бесподобно танцевала!

— Что ты, я выглядела ужасно…

— И не смей говорить так! — ору я. — Ты была фантастична! Супер! Повтори!

— Ну… ладно. — Ее губы раздвигаются в нерешительной улыбке. — О'кей. Я была… фантастична. Знаешь, Эмма, я еще никогда не была так счастлива! Мне никогда еще не было так хорошо! Представь, на будущий год мы отправимся в турне! — ликующе объявляет она.

— Как?! Но ты клялась, что больше не выйдешь на сцену, и велела мне связать тебя, если ты когда-нибудь упомянешь о чем-то подобном.

— О, это всего лишь страх перед публикой, — отмахивается она и тихо сообщает: — Кстати, я видела Джека. Интересно, что тут происходит?

Сердце гулко бухает о ребра. Сказать ей о Джемайме?

Нет. Она только зря всполошится. К тому же сейчас все равно ничего нельзя предпринять.

— Джек приехал, чтобы поговорить, — поясняю я и, поколебавшись, добавляю: — Раскрыть свой… секрет.

— Шутишь! — выдыхает Лиззи. — И что же?

— Я не могу сказать.

— Не можешь сказать? Мне? — неверяще переспрашивает Лиззи. — После всего, что было, ты отказываешься сказать мне?

— Лиззи, действительно не могу, — мучительно выдавливаю я. — Это… очень запутанно.

Боже, я уже и говорю совсем как Джек.

— Что ж, ладно, — ворчит Лиззи. — Думаю, проживу и без твоих секретов. И что… теперь вы снова вместе?

— Не знаю. — Я краснею. — Может быть.

— Лиззи! Это просто сказочно!

Рядом появляются две девушки в театральных костюмах. Я улыбаюсь и отхожу в сторону. Джека нигде не видно. Попробовать дозвониться до Джемаймы?

Нашариваю в сумочке телефон, но тут вдруг слышу, как кто-то меня окликает.

Оглядываюсь и едва не падаю от изумления. Коннор! В темном костюме, с бокалом вина. Волосы отливают золотом в свете прожекторов. Я мгновенно замечаю, что на нем новый галстук. Крупный желтый горох на голубом фоне. Мне такие не нравятся.

— Коннор! Что ты здесь делаешь?

— Лиззи послала мне приглашение, — объясняет он. — Я всегда хорошо относился к ней. Вот я и подумал, что стоит пойти. И я очень рад тебя видеть. Мне бы хотелось поговорить, если не возражаешь.

Он увлекает меня к двери, подальше от оживленной толпы, и я послушно иду, уже начиная нервничать. Мы с Коннором ни разу не потолковали по-настоящему после телевизионного интервью Джека. Вероятно, потому, что, увидев его, я сразу удирала в другую сторону.

— Ну что? — спрашиваю я, повернувшись к нему. — О чем ты хотел поговорить?

— Эмма! — восклицает Коннор, словно готовится произнести тронную речь. — У меня такое чувство, словно ты не всегда была… полностью откровенна со мной. Я имею в виду наши отношения.

Не всегда? Слабо сказано!

— Ты прав, — признаюсь я сконфуженно. — О Боже, Коннор, мне правда жаль, что все так вышло…

Он повелительно поднимает руку:

— Теперь это уже не важно. Слишком много воды утекло. Но я буду очень благодарен, если сейчас ты честно ответишь на все мои вопросы.

— Конечно, — киваю я. — Разумеется.

— Недавно я… у меня кое-кто появился, — начинает он, немного скованно.

— Вот это да! Здорово! Просто класс! — искренне радуюсь я. — Как ее зовут?

— Франческа.

— И где вы…

— Я хотел спросить насчет секса, — перебивает Коннор, стыдливо краснея.

— О чем? Ах да… — Я не знаю, куда деваться от смущения и поспешно подношу к губам бокал. — Так что насчет секса?

— Ты… не притворялась в… в этой области?

— Э… ты о чем? — Я пытаюсь выиграть время.

— Ты не притворялась со мной в постели? — Его физиономия уже приобрела угрожающе багровый оттенок. — Или изображала это самое?

О нет! Значит, он так думает?

— Коннор, если хочешь знать, с тобой я никогда не изображала оргазм, — сообщаю я, понижая голос. — Клянусь. Этого не было.

— Ну… что ж, тогда все в порядке. А что-нибудь другое не изображала? — вдруг спрашивает он в новом приступе подозрительности.

Я недоумевающе пожимаю плечами:

— Не совсем понимаю, о чем ты…

— Скажи, были какие-то… — он мнется, — какие-то определенные приемы, которые… словом, было такое, когда ты притворялась, что восхищаешься каким-то определенным приемом, а сама в это время…

О Боже! Прошу тебя, только не это!

— Знаешь… уже не помню! — выкручиваюсь я. — И вообще мне пора.

— Эмма, скажи мне! — пылко восклицает он. — Мои отношения с Франческой только начинаются. И будет только справедливо, если я попытаюсь учиться на прежних ошибках.

Я вижу его блестящий от пота лоб, и мне снова становится стыдно. Коннор прав. Нужно быть честной. Хотя бы сейчас. Он это заслужил.

— Ладно. — соглашаюсь я, подвигаясь ближе. — Помнишь ту штуку, которую ты проделывал языком? — Я еще больше понижаю голос. — Такую… скользящую. Ну вот, иногда меня почему-то так и подмывало засмеяться. В общем, на твоем месте я не пробовала бы этого с твоей новой подружкой…

У него делается такое лицо, что я осекаюсь.

Вот дерьмо! Он уже успел это опробовать!

— Франческа сказала, — сообщает Коннор каким-то деревянным голосом, — что это ее заводит!

— Уверена, так и есть, — поспешно сдаю позиции я. — Женщины все разные. И тела тоже разные, каждому правится свое.

Коннор, оцепенев, смотрит на меня. Потом говорит:

— И еще она сказала, что любит джаз!

— Ну что тут такого? Миллионы людей любят джаз.

— И еще она обожает, когда я начинаю цитировать Вуди Аллена. Как по-твоему, она лжет?

— Нет, я уверена, это не так… — беспомощно отрицаю я.

— Эмма! — вздыхает окончательно сбитый с толку бедняга. — Скажи, у всех женщин есть секреты?

Какой ужас! Неужели я навсегда разрушила веру Коннора в противоположный пол?

— Нет! Конечно, нет! Честно, Коннор, это одна я такая!

Я хочу сказать еще что-то, но слова замирают на губах при виде знакомой светлой шевелюры у входа в зал. У меня падает сердце.

Это не…

Только не…

— Коннор, мне нужно идти, — бросаю я наспех и бегу к дверям.

— Она сказала, у нее десятый размер! — отчаянно кричит он мне вслед. — Что это означает? И какой размер я должен просить в магазине?

— Двенадцатый, — сообщаю я не оборачиваясь.

Так и есть. Это Джемайма. Стоит в фойе. Что она здесь делает?

Дверь снова открывается, и я едва не падаю от изумления. С ней какой-то тип в джинсах, с короткой стрижкой и бегающими глазками. На плече висит камера, физиономия наглая и в то же время заискивающая. Тип с интересом оглядывает толпу.

Так она все-таки…

Она не посмеет!

— Эмма!

— Джек!

Он идет ко мне, улыбающийся, веселый, и глаза светятся нежностью!

— Ну, как ты? — спрашивает он.

— Прекрасно! — чуть громче, чем нужно, отвечаю я. — Просто прекрасно!

Как же отделаться от Джемаймы и ее репортера? Думай, Эмма, думай!

— Джек… ты не мог бы принести мне немного воды? Я подожду здесь. Что-то голова закружилась.

— Тебе нехорошо? Я так и думал: что-то случилось. Давай отвезу тебя домой. Сейчас вызову машину.

— Нет-нет… не стоит. Я хочу остаться. Только принеси мне воды. Пожалуйста.

Стоило ему уйти, как я, едва не падая, бросаюсь с фойе.

— Эмма! — радостно приветствует меня Джемайма. — Вот так удача! Я как раз собиралась тебя искать. Это Мик. Он хочет задать тебе пару вопросов. Пожалуй, нам вполне подойдет эта комнатка.

Она устремляется в маленький пустой кабинет, слева от фойе.

— Нет! — кричу я, хватая ее за руку. — Джемайма, тебе лучше уйти. Слышишь? Уходи!

— Никуда я не пойду! — Джемайма выдергивает руку и многозначительно смотрит на Мика, плотно прикрывающего дверь кабинета. — Говорила же я, что она начнет отнекиваться!

— Мик Коллинз, — представляется репортер, суя мне в руку визитную карточку. — Счастлив познакомиться. Послушайте, совершенно нет причин так волноваться.

Он изображает неотразимую, по его мнению, улыбку. Вероятно, привык иметь дело с истеричками. Судя по всему, его постоянно откуда-нибудь гонят. Вот он и старается.

— Давайте спокойненько посидим, поболтаем, все выясним, — продолжает он, энергично двигая челюстями. Похоже, жует жвачку. Меня начинает тошнить от острого запаха мяты!

— Послушайте, произошло недоразумение, — объясняю я, изо всех сил стараясь держаться вежливо. — Боюсь, ничем не смогу вам помочь.

— А вот об этом лучше судить мне, — уверяет Мик с дружелюбной ухмылкой. — Вы только изложите факты…

— Нет. Нет у меня никаких фактов. Джемайма, я ведь сказала тебе, что ничего не желаю предпринимать. Ты обещала…

— Эмма, какая же ты безвольная зануда! — раздраженно ворчит Джемайма. — Мик, теперь ты видишь, почему я была вынуждена действовать самостоятельно? Словом, ты уже слышал, что сделал с ней этот подонок Джек Харпер. Его давно следует проучить.

— Совершенно верно, — соглашается Мик и склоняет голову набок, словно оценивая мои достоинства.

— Очень привлекательная, — заявляет он Джемайме. — Знаешь, мы могли бы подумать о сопутствующем интервью. Что-то вроде «Мой роман с супербоссом». Эмма, вы могли бы зашибить неплохую деньгу.

— Нет!!! — ору я в ужасе.

— Эмма, перестань валять дурака! — рявкает Джемайма. — На самом деле тебе хочется выговориться. Представь, ты можешь начать совершенно новую карьеру!

— Не хочу никакой новой карьеры!

— А следовало бы! Да знаешь ли ты, сколько делает в год Моника Левински?

— Ты больна! — говорю я убежденно. — Спятившая, умственно неполноценная извра…

— Эмма, я тебе добра желаю!

— Какое там добро! И вообще мне пора идти. К Джеку.

Воцаряется молчание. Джемайма ошеломлена. Я смотрю на нее затаив дыхание. Но тут робот-киллер снова оживает, выпуская очередную порцию смертоносных лучей.

— Тем более необходимо что-то предпринять! Сразу поставишь его на место! Покажешь, кто здесь босс! Продолжай, Мик.

— Интервью с Эммой Корриган. Четверг, пятнадцатое июля, девять сорок вечера.

Я поднимаю глаза и зажмуриваюсь. Мик откуда-то достал маленький диктофон и теперь держит его передо мной.

— Впервые вы встретили Джека Харпера в самолете. Можете сообщить нам, куда он летел и откуда? — спрашивает он и тут же шепчет мне: — Только говорите естественным тоном, словно болтаете по телефону с подругой.

— Прекратите! — визжу я, не помня себя. — И проваливайте. Проваливайте оба!

— Эмма, ты уже не ребенок. Пора стать взрослой, — уговаривает Джемайма нетерпеливо. — Мик обязательно выяснит, в чем дело, независимо от того, поможешь ты ему или нет, так что вполне могла бы и… — Она вдруг замолкает, глядя на дверь. Ручка дергается, медленно поворачивается…

У меня перед глазами все плывет.

Пожалуйста… уходите… Пожалуйста…

Дверь приоткрывается. Я не могу пошевелиться. Не могу вздохнуть.

Такого страха мне еще не доводилось испытывать.

— Эмма! — окликает Джек, входя в комнату с двумя стаканами воды в одной руке. — Как ты себя чувствуешь? Я принес газированную и простую, потому что не совсем…

Он не договаривает и смущенно обводит глазами Джемайму и Мика. Смотрит на карточку Мика, все еще зажатую в моих окаменевших пальцах. Видит включенный диктофон, и что-то в его лице гаснет.

— Похоже, мне пора, — бормочет Мик, кивая Джемайме. Сует диктофон в карман, подбирает рюкзак и выскальзывает за дверь.

В наступившей тишине я слышу, как бьется кровь в висках.

— Кто это был? — спрашивает наконец Джек. — Репортер?

Его глаза сразу стали какими-то… старыми. Как будто кто-то исподтишка ударил его в спину.

— Я… Джек… Это не… не…

— Почему? — Он рассеянно трет лоб, словно не в силах осознать происходящее. — Почему ты говорила с репортером?

— А как по-вашему, почему она говорила с журналистом? — вмешивается Джемайма с гордым видом.

— Вы о чем? — неприязненно осведомляется Джек.

— Воображаете себя большой шишкой? Считаете, что можете ходить по трупам? Топтать нас, маленьких людишек? Выдавать чьи-то секреты, безнаказанно унижать ни в чем не повинного человека, и вам это сойдет с рук? Не надейтесь! — Она подступает к Джеку, складывает на груди руки и надменно вскидывает подбородок. — Эмма выжидала подходящего момента отомстить вам и теперь нашла способ. Да, если хотите знать, это был репортер! И теперь он идет по следу. А когда о вашем маленьком шотландском секрете будут кричать первые страницы всех газет, может, поймете, каково это, когда вас предают! И сильно пожалеете. Но будет поздно! Скажи ему, Эмма! Скажи!

Но я парализована.

Едва прозвучало упоминание о Шотландии, лицо Джека изменилось. Замкнулось. Он стоит, словно пораженный молнией, смотрит прямо на меня, и в его глазах растет неверие.

— Можете считать, что знаете Эмму, но это не так, — восторженно разливается Джемайма с видом кошки, терзающей мышь. — Вы недооценили ее, Джек Харпер. Не представляли, на что она способна.

«Заткнись! — кричу я мысленно. — Это неправда! Джек, я никогда, никогда бы…»

Но меня словно сковало морозом. Я не могу шевельнуться. Даже сглотнуть. Приросла к месту и только беспомощно и виновато смотрю на Джека, зная, что выгляжу как пойманная воровка.

Джек открывает рот… снова закрывает… Поворачивается, толкает дверь и исчезает.

Я по-прежнему нема.

— Ну? — восклицает Джемайма, радостно хлопая в ладоши. — Я ему показала!

И меня вдруг отпускает. Я снова способна двигаться. Перевести дыхание. Меня трясет так, что слова вылетают как пули.

— Ты… Ты глупая… глупая… безмозглая… стерва!

Дверь распахивается, и на пороге возникает встревоженная Лиззи.

— Какого черта тут творится? Я только сейчас видела, как Джек выскочил отсюда, словно за ним сам дьявол гнался. Мрачный как туча!

— Она притащила сюда репортера! — всхлипываю я, указывая на Джемайму. — Проклятого бульварного писаку из «желтой прессы»! Джек обнаружил нас здесь и думает… Бог знает что он думает…

— Ах ты, идиотка! Чокнутая! — взвивается Лиззи, отвешивая Джемайме пощечину. — Что тебе в голову взбрело?

— Ой! Я только помогала Эмме отомстить врагу.

— Он не враг, гнусная ты… Лиззи, что теперь делать? Что?

— Беги, — советует она, качая головой. — Ты еще успеешь догнать его. Беги.

Я выскакиваю во двор, мчусь к воротам, задыхаясь, — лихорадочно ловя воздух, пытаясь охладить горящие легкие. Вылетаю на дорогу, осматриваюсь и вижу, как он медленно идет по тротуару.

— Джек, подожди!

Он прижимает к уху мобильник, но, услышав мой голос, оборачивается. На меня смотрит чужой, незнакомый Джек.

— Так вот почему тебя так интересовала Шотландия…

— Нет, — шепчу я, хватаясь за горло. — Нет, Джек, они не знают. Ничего не знают. Честное слово. Я не сказала им о… — Я осекаюсь. — Джемайма знает только, что ты был там. И все. Она блефовала. Я никому ничего…

Джек, не отвечая, долго смотрит на меня, прежде чем снова отвернуться.

— Это Джемайма позвонила тому парню, не я! — отчаянно кричу я, догоняя его. — Я пыталась остановить ее… Джек, ты знаешь меня. Да, я сказала Джемайме о твоей поездке в Шотландию! Потому что была обижена, рассержена и… так уж вышло. Понимаю, что зря не сдержалась! Но… но ты тоже ошибся, а я тебя простила.

Он даже не смотрит на меня. Не хочет дать ни единого шанса. И тут подкатывает его серебристая машина, и он открывает дверцу.

Я вне себя от паники.

— Джек, это была не я! Не я. Ты должен мне поверить. Я не потому спрашивала о Шотландии. И вовсе не собиралась торговать твоими секретами!

Слезы струятся по моему лицу, я нетерпеливо их смахиваю.

— Я даже не желала знать твоих важных секретов! Просто хотела, чтобы ты поделился своими маленькими тайнами. Маленькими глупыми тайнами. Все мечтала узнать тебя получше… как ты — меня.

Но он так и не оборачивается. Негромкий щелчок дверцы — и машина отъезжает. А я остаюсь на тротуаре одна.

26

И стою… стою… долго, щурясь от бьющего в лицо ветра, глядя в ту сторону, где исчезла машина Джека. В ушах по-прежнему звучит его голос. Перед глазами по-прежнему мелькает его лицо. И он по-прежнему смотрит на меня. Так, словно видит впервые.

Судорога боли проходит по телу, я едва сдерживаю крик. Если бы я вела себя иначе… действовала решительнее… вытолкала Джемайму и ее приятеля из фойе… сразу все объяснила Джеку… Не ждала, пока Джемайма наговорит вздора…

Но я молчала. И пальцем не пошевелила, чтобы себя защитить. А теперь слишком поздно.

Из ворот выходят зрители, смеясь и споря, стоит ли взять такси.

— С вами все в порядке? — участливо спрашивает самый любопытный, и я вздрагиваю.

— Да. Спасибо.

В последний раз смотрю в точку, где растворилась машина Джека, поворачиваюсь и медленно бреду назад.

Лиззи и Джемайма все еще там, в маленьком кабинете. Джемайма в ужасе жмется в угол. Разъяренная Лиззи наступает на нее:

— …эгоистичная, инфантильная сучонка! Меня от тебя тошнит, поняла?

От кого-то я слышала, что среди коллег-адвокатов Лиззи считается настоящим ротвейлером: уж если вцепится — жди беды. Раньше я не понимала, что они имеют в виду, но теперь, видя, как она, с горящими яростью глазами, мечется по комнате, честно говоря, сама начинаю побаиваться.

— Эмма, останови ее, — умоляет Джемайма. — Не позволяй ей кричать на меня!

— И… и что? Что там было? — спрашивает Лиззи, увидев меня. Лицо ее на миг освещается надеждой.

Я уныло качаю головой:

— Он… уехал. И мне не хочется говорить об этом.

— О, Эмма, — вздыхает Лиззи, кусая губы.

— Не нужно… иначе сейчас заплачу, — прошу я. Приваливаюсь к стене и глубоко дышу, стараясь взять себя в руки. — Кстати, где ее приятель? — Я тычу пальцем в Джемайму.

— Его вышвырнули, — с удовлетворением сообщает Лиззи. — Пытался сфотографировать судью Хью Морриса в трико, и толпа адвокатов окружила его и выкинула за дверь.

— Джемайма, слушай внимательно, — начинаю я, заставляя себя выдержать безмятежный взгляд ее голубых глазок. — Ты не должна позволять Мику копать дальше. Не должна.

— Знаю, — угрюмо кивает Джемайма. — Я уже поговорила с ним. Лиззи заставила. Он не будет лезть в это дело.

— Почему ты в этом уверена?

— Побоится разозлить мамочку. Он столько с нее имеет, что не захочет терять денежки.

Я бросаю на Лиззи вопросительный взгляд: «Можно ей доверять?» Она с сомнением пожимает плечами.

— Джемайма, предупреждаю… — Я подхожу к двери, оборачиваюсь и строго свожу брови. — Если что-нибудь выйдет наружу… хоть слово… я всем расскажу, что ты храпишь!

— Ничего подобного! Я не храплю, — возмущается Джемайма.

— Еще как громко! — поддерживает меня Лиззи. — Особенно когда выпьешь лишнего. И я лично сообщу всем твоим приятелям, что пальто от Донны Каран ты на самом деле купила в магазине уцененных товаров.

Джемайма издает приглушенный стон.

— Ничего подобного, — протестует она, краснея.

— Купила! Я сама видела пакет, — подключаюсь я. — И кроме того, мы направо и налево раззвоним о том, что однажды ты высморкалась в салфетку.

Джемайма в ужасе зажимает рот ладонью.

— …и что жемчуг у тебя не настоящий, а культивированный…

— …и что твой снимок с принцем Уильямом — это монтаж…

— …и объясним каждому, кто вздумает за тобой ухаживать, что ты охотишься за обручальным колечком, — заканчиваю я, благодарно глядя на Лиззи.

— Ладно, ладно, — бормочет Джемайма едва ли не в слезах. — Обещаю, что обо всем забуду. Только, пожалуйста, никому о магазине уцененных товаров! Ради Бога! Я могу идти? Лиззи?

— Можешь, — презрительно бросает Лиззи, и Джемайма как ошпаренная вылетает из комнаты.

Как только дверь за ней захлопывается, я смотрю на Лиззи.

— А что, этот снимок действительно монтаж?

— Ну да! Разве я не сказала? Как-то работала на ее компьютере, открыла файл — и что же увидела?! Она просто приделала свою голову к фигуре другой девушки.

Я невольно хихикаю.

— Нет, она просто невероятна!

И внезапно ослабев, падаю на стул. Мы обе молчим. Из зала доносятся взрывы смеха. Кто-то, проходя мимо двери, рассуждает о несовершенстве современной судебной системы…

— Он даже не захотел тебя выслушать? — спрашивает наконец Лиззи.

— Нет, просто уехал.

— Не находишь, что это уже слишком? Он ведь выдал все твои секреты, а ты — всего один.

— Дело не в этом, — вздыхаю я, разглядывая грязно-коричневый ковер. — То, что скрывает Джек, — далеко не пустяк. Это очень для него важно. Он приехал сюда специально, чтобы рассказать мне. Показать, что доверяет мне самую драгоценную свою тайну. — Я с трудом сглатываю. — И не успел он оглянуться, как я все выложила журналистам.

— Но ведь это не так! — горячо восклицает верная Лиззи. — Разве ты в чем-то виновата?

— Виновата, — шмыгаю я носом. — Держала бы рот на замке, не делилась с Джемаймой…

— Она все равно достала бы его, — отмахивается Лиззи. — И он подал бы на тебя в суд за поцарапанную машину. Или поврежденные гениталии.

Я неуверенно смеюсь.

Тут дверь распахивается, и в комнату заглядывает тип с перьями, которого я видела за кулисами.

— Лиззи! Вот ты где! А там уже подают еду! Выглядит совсем неплохо, доложу я тебе!

— О'кей, — кивает Лиззи. — Спасибо, Колин. Сейчас приду.

Тип уходит, и Лиззи поворачивается ко мне:

— Хочешь поесть что-нибудь?

— Нет. Но ты иди, — поспешно добавляю я. — Должно быть, ужасно проголодалась после выступления.

— Даже не представляешь как, — признается она, но тут же мрачнеет. — А ты? Что будешь делать?

— Ну… поеду домой, — отвечаю я, пытаясь изобразить жизнерадостную улыбку. — Не беспокойся, Лиззи. Все обойдется.

Я действительно собираюсь ехать домой, но, выйдя в фойе, понимаю, что не могу сейчас остаться одна. Я на взводе, как туго скрученная пружина. Идти на вечеринку? Болтать и делать вид, что мне весело? Ни за что. Но и сидеть в четырех стенах тоже невозможно.

Немного подумав, медленно иду к опустевшему залу. Дверь не заперта, поэтому я вхожу, пробираюсь в темноте к средним рядам, устало сажусь на обитое фиолетовым велюром сиденье и долго вглядываюсь с молчаливый мрак безлюдной сцены, пока глаза не наполняются слезами. Как я могла испортить все! И неужели Джек действительно думает, что я… думает, что я…

Перед глазами всплывает его потрясенное лицо. Вспоминаю собственное бессилие, неумение объяснить, очнуться в нужный момент, не позволить Джемайме…

Если бы можно было все вернуть!

И тут я слышу скрип. Кто-то нерешительно приоткрывает дверь.

Я оборачиваюсь, пытаясь хоть что-то рассмотреть. В проеме появляется неясная фигура и тут же замирает. Дурацкая, невероятная надежда просыпается во мне.

Это Джек! Конечно, Джек! Ищет меня.

Долгая напряженная тишина. Меня трясет от нетерпения. Почему он не позовет меня? Почему не окликнет?

Может, хочет, чтобы я помучилась? Дожидается, пока я снова начну извиняться? О Господи, что за пытка!

«Ну скажи что-нибудь, — умоляю его мысленно. — Хоть что-нибудь!»

— О, Франческа…

— Коннор…

Что?!

Я снова напрягаю зрение и разочарованно вздыхаю. Ну и кретинка! Это не Джек, а Коннор и, вероятно, его новая подружка. И они обнимаются!

Я в отчаянии падаю на сиденье, стараясь не слушать.

Бесполезно. До меня доносится каждый звук.

— Тебе хорошо? — спрашивает Коннор.

— М-м-м…

— Правда?

— Ну конечно! И перестань меня допрашивать!

— Прости, — извиняется Коннор, и снова воцаряется молчание, время от времени прерываемое страстными вздохами.

— А это тебе нравится? — неожиданно раздается его голос.

— Я уже сказала!

— Франческа, только будь честной! — взволнованно требует Коннор. — Потому что если твое «да» означает «нет», тогда…

— Но я не лгу! Коннор, в чем дело?

— Дело в том, что я тебе не верю.

— Не веришь? — шипит Франческа. — Интересно знать почему?

И мне снова становится стыдно. Ужасно стыдно. Ведь во всем виновата именно я. Свое счастье сохранить не сумела, так еще и им жизнь порчу! Нужно что-то делать. Попытаться навести мосты.

Я громко откашливаюсь:

— Э… простите…

— Это еще что, черт возьми? — резко вскрикивает Франческа. — Кто там прячется?

— Я, Эмма. Бывшая подружка Коннора.

Вспыхивает целый ряд светильников, и я вижу злобно взирающую на меня рыжеволосую девицу, ее рука лежит на выключателе.

— Какого хрена вы тут делаете? Шпионите за нами?

— Нет. Поверьте, мне очень жаль. Я не хотела… невольно подслушала… Извините… — Я перевожу дыхание. — Дело в том, что Коннор тут ни при чем. Он просто хочет, чтобы вы были с ним откровенны. Пытается понять, что именно вам нравится. — Я заискивающе улыбаюсь, пытаясь выглядеть мудрой, всепонимающей старшей подругой. — Франческа, умоляю, объясните ему, чего вам хочется больше всего.

Девица ошеломленно раскрывает рот и поворачивается к Коннору.

— Хочу, чтобы она немедленно отвалила отсюда! Достала! — И она яростно тычет пальцем мне в грудь.

— О'кей, — растерянно лепечу я. — О'кей. Хорошо. Мне очень жаль.

— А по пути выключи свет, — добавляет Франческа, уводя Коннора в глубь зала.

Неужели собираются заняться сексом?

Пусть. Какое мне дело? Им свидетели не нужны. Да и я при этом присутствовать не желаю.

Торопливо хватаю сумочку и бегу к выходу. Нажимаю выключатель и вылетаю в фойе. Закрываю за собой дверь, поднимаю голову.

И замираю.

Быть не может!

Джек!

Идет, почти бежит по двору.

С решительным, почти ожесточенным лицом.

У меня не остается времени подумать.

Подготовиться.

Сердце выскакивает из груди. Я хочу что-то сказать… закричать, заплакать…

…сделать что-то.

Но не могу.

Он уже рядом!

Хватает меня за плечи и долго, пристально смотрит в глаза.

— Я боюсь темноты.

— Ч-что?

— Боюсь темноты, — повторяет Джек. — И всегда боялся. Держу под кроватью бейсбольную биту. На всякий случай.

Я, словно сбрасывая наваждение, трясу головой.

— Джек…

— Никогда не любил икру. И… и мой французский — просто позор.

— Джек, что ты…

— А шрам на запястье у меня с четырнадцати лет. Порезался, когда открывал пивную бутылку. В детстве я вечно прилеплял жвачку с обратной стороны обеденного стола тети Франсины. Потерял невинность с Лайзой Гринвуд в сарае ее дяди, а потом спросил, нельзя ли оставить себе ее лифчик, чтобы похвастаться перед дружками.

Я то ли всхлипываю, то ли смеюсь, но он, не сводя с меня глаз, продолжает:

— Никогда не надевал галстуков, что мать дарила на Рождество. Всегда мечтал быть на дюйм — другой выше, чем есть на самом деле. Я… не знаю, что означает слово «взаимозависимый». Время от времени вижу один и тот же сон, где я, Супермен, камнем падаю с неба. Иногда сижу на совете директоров, оглядываю стол и думаю: «Что это, черт побери, за типы?»

Он устало переводит дыхание. Сейчас его глаза кажутся совсем черными. Как бездонная пропасть.

— Однажды в самолете я встретил девушку. Девушку, которая изменила мою жизнь.

Что-то раскаленное жжет меня изнутри. Горло сжимается, голова раскалывается. Я так стараюсь не заплакать, но мое лицо жалко морщится.

— Джек, — с трудом выдавливаю я. — Я не… Я правда не…

— Знаю, — кивает он. — Знаю, что ты не…

— Я никогда бы…

— Знаю, — мягко повторяет он. — Знаю, что ты никогда бы…

И теперь, когда все сказано, слезы облегчения брызжут фонтаном. Он знает. Теперь все будет хорошо.

— Значит… — Я вытираю и вытираю лицо, а слезы все льются. — Значит… это значит… что мы…

Я не могу заставить себя договорить.

Молчание становится невыносимым.

Если он скажет «нет», не знаю, что со мной будет.

— Ну… ты можешь передумать и отказаться меня слушать, — объявляет наконец Джек с непроницаемым видом. — Видишь ли, у меня еще есть немало секретов. И к тому же не слишком красивых.

Я нерешительно улыбаюсь:

— Ты вовсе не обязан что-то мне говорить.

— Обязан, — решительно отвечает Джек. — Обязан. Погуляем? — Он широким жестом обводит двор. — Видишь ли, на это потребуется какое-то время.

— О'кей, — бормочу я чуть подрагивающим голосом. Джек протягивает мне руку, и я, немного помедлив, беру ее.

— Итак… на чем я остановился? — бормочет он. — Ах да. Ну, вот это ты уж точно никому не расскажешь.

Он наклоняется к моему уху и понижает голос:

— Я не люблю «Пэнтер-колу». Предпочитаю пепси.

— Нет! — потрясенно охаю я.

— Мало того, иногда приходится переливать пепси в банку из-под «Пэнтер»…

— Нет! — фыркаю я.

— Правда. Говорил же, что это не слишком красиво.

Мы медленно обходим темный пустой двор, тишину которого нарушают лишь шорох гравия под нашими подошвами, шум ветра в ветвях и сдержанный голос Джека.

И на этот раз он рассказывает все.

27

До чего же я изменилась за последнее время! Просто поразительно! До неузнаваемости! Теперь я совсем другая! Новая Эмма! Куда более открытая, чем раньше. Куда более искренняя. Откровенная. Потому что усвоила хороший урок: если не можешь быть честна с друзьями, коллегами и любимыми, тогда в чем же смысл жизни? И зачем вообще жить?

Даже секреты, которые у меня теперь появились, — какие-то крошечные, неважные, никому не нужные. Да и их — раз-два и обчелся. Ну вот вам первые попавшиеся, те, что я могу привести с ходу, не задумываясь:

1. Что-то я не уверена насчет маминых новых «перышек».

2. Тот греческий торт, что Лиззи испекла на мой день рождения, — самая омерзительная штука, которую мне когда-либо довелось пробовать.

3. Уезжая в отпуск с мамой и папой, я позаимствовала купальный костюм Джемаймы от Ралфа Лорена и оторвала бретельку.

4. Вчера, сидя за рулем, я едва не воскликнула: «Что это за большая река вокруг Лондона?» Хорошо еще, вовремя сообразила, что это шоссе М25.

5. На прошлой неделе мне приснился совершенно безумный сон с Лиззи и Свеном.

6. Я втайне начала подкармливать паучник Артемис минеральными удобрениями.

7. Я просто уверена, что вместо прежнего Сэмми (золотой рыбки) в аквариуме плавает кто-то другой. Иначе откуда взялся третий плавник?

8. Да, разумеется, давно пора перестать налево и направо раздавать визитные карточки с гордой надписью «Эмма Корриган, специалист по маркетингу», но ничего не могу с собой поделать.

9. Я не знаю, что такое прогрессивные прокерамиды (мало того, я даже понятия не имею, что такое отсталые прокерамиды).

10. Прошлой ночью, когда Джек спросил меня, о чем я думаю, и я ответила: «Так, ни о чем», — это было неправдой. Я соврала. На самом деле я придумывала имена для всех наших детей.

Но согласитесь, совершенно нормально иметь пару-тройку небольших секретов от своего бойфренда.

И это всем известно.

Примечания

1

1 стоун — 14 фунтов (6, 35 кг).

2

Хотя могу сказать в свое оправдание, что собираюсь сесть на диету, как только во всем ему признаюсь. Вообще-то, если уж честно, разница только в единицу!

3

Сеть благотворительных магазинов, куда желающие отдают вещи бесплатно; средства от продаж идут на исследования по борьбе с раком.

4

Соответствует оценке «хорошо».

5

Адвокат, имеющий право выступать в судах высшей инстанции.

6

Фирма, предлагающая всякого рода фотоуслуги.

7

Известный производитель одежды.

8

Американская актриса и певица британского происхождения, сыгравшая в фильмах «Мэри Поппинс», «Звуки музыки» и других.

9

Британский комедийный телесериал, снятый в 70-е гг. XX в.

10

Соответствует пятерке и тройке.

11

Сорт дорогого американского мороженого.

12

Комедийный молодежный сериал.

13

Изящные каблучки средней высоты, называются еще «Сабрина», в честь одноименного фильма, где туфли с такими каблуками носила героиня Одри Хепберн.

14

Почтовый код самого престижного района Лондона в центре — Челси, Найтсбридж и т. д.

15

Предместье Лондона, где находится известный стадион с тем же названием.

16

Игрушка, чертик на ниточке.

17

Категория, присуждаемая ресторанам за качество и ассортимент блюд и культуру обслуживания.

18

Фунт (разг.).

19

Разноцветный горошек с шоколадной начинкой, компании «Роунтри макинтош лимитед».

20

Имеются в виду кружки с эмблемой «Кубок мира» — призом победителю матча по гольфу.

21

Фанаты фильма «Звездные войны».

22

Мыльная опера на канале Би-би-си-1.

23

Джад Лоу и Сэди Фрост — семейная пара, знаменитые актеры. Развелись в 2003 г.

24

Фасон топа без рукавов, с двумя широкими бретелями, завязывающимися сзади на шее и оставляющими открытыми плечи и руки.

25

Обычно пишется в приглашениях и означает «форма одежды парадная».

26

Американская кинозвезда 1960-1970-х гг. Прославился исполнением ролей сильных и одиноких мужчин.

27

Сатирический журнал, публикующий материалы о политиках, бизнесменах и т. п., часто сенсационного характера.

28

Известный магазин галантерейных изделий и подарков.

29

Род баскетбола для девушек.

30

«Донна Каран — Нью-Йорк» — фирма известного модельера Донны Каран, выпускающая женскую и мужскую одежду, в том числе джинсы.

31

Фирменное название алкогольного напитка с добавлением джина.

32

Название шоколадных конфет.

33

Самая красивая! (ит.)

34

Члены организации скаутов. Имеется в виду отряд ассоциации герл-гайдов, в отряд входят девочки от семи до десяти-одиннадцати лет.

35

Пирог с заварным кремом и различной начинкой.

36

Фирменное название сухих завтраков, хлопья разных злаков выпускаются в виде цветочков, фигурок животных и так далее.

37

Кофе с молоком (фр.).

38

Фирменное название овсяных хлопьев с минеральными добавками.

39

Английский поэт и писатель (1593–1633).

40

Брюки из хлопчатобумажной саржи.

41

Бодрящий напиток, в состав которого входят кофе, молоко, сахар, лед.

42

Спасибо! (ит.)

43

Прыжок в балете.

44

Инсценировка евангельской пьесы о рождении Христа, обычно исполняемая детьми.

Content

Софи Кинселла
ТЫ УМЕЕШЬ ХРАНИТЬ СЕКРЕТЫ?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Примечания