Майкл Дибдин

Медуза

Pulchra es arnica mea et decora sicut Hierusalem terribilis ut castrorum actes ordinata. Averte oculos tuos a me quia ipsi me avolare fecerunt.

Прекрасна ты, возлюбленная моя, как Фирца, любезна, как Иерусалим, грозна, как полки со знаменами. Уклони очи твои от меня, потому что они волнуют меня.

КНИГА ПЕСНИ ПЕСНЕЙ СОЛОМОНА, 6:4-5

I

Маслянистый туман придавал улицам таинственный вид, обволакивая густой пеленой фасады по обеим сторонам, делая незнакомыми привычные абрисы и покрывая окна паутиной струящихся нитей, на вид более плотных, чем водяные. Габриэле пытался отодвинуться от занимавшей соседнее сиденье толстой женщины, во всех отвратительных подробностях обсуждавшей с кем-то по телефону резекцию кишечника своей пожилой родственницы, однако она прижимала его своей тушей так, что широко развернуть газету не представлялось возможным. Он мог прочесть только заголовки, сообщавшие о военных действиях, не прекращавшихся в какой-то чужедальней стороне, где юноши продолжали убивать и умирать. Снаружи ворчал и взревывал поток зажатых в пробке машин. Трамвай громыхал по своей законной свободной полосе сквозь тонущий в мареве город, периодически предупреждая о своем приближении резкими звонками.

– Бог его знает! – тараторила толстуха. – Сначала мне нужно забрать машину у Пии, если она, конечно, еще там, в чем я сомневаюсь, а потом – кто знает при этом проклятом тумане.

Габриэле прижался к окну и поднял воротник своего серо-зеленого суконного пальто, чтобы хоть символически отгородиться от женщины. Он любил туман: окутанный им мир казался умиротворенным и замкнутым. Блестящее становилось матовым, резкие звуки приглушались, окружающая материальная субстанция утрачивала свою грубость. Предметы превращались в понятия, насущное оборачивалось смутным отголоском вечного.

Обособленным потоком, встроенным в общую лавину, текли в его сознании воспоминания о туманах детства. Туман болезни, реальной или мнимой, – простуды, жара, лихорадки. «Мама, что-то мне нездоровится». Она всегда охотно верила ему, и он, зная, что доставляет ей удовольствие, мог придумать или преувеличить симптомы, не испытывая при этом особых угрызений совести. Мать любила, когда он болел. Тогда она чувствовала себя нужной. Порой он подозревал, что она догадывалась о его симуляции, но прощала, а быть может, даже и поощряла его.

Туман ассоциировался в сознании Габриэле и с пуховым одеялом, которое мать поднимала и плавно опускала на него, между тем как часы упорно старались напомнить, что ему пора быть в школе вместе с оравой других хулиганов и зубрил. Он называл одеяло «своим облаком». Как только мама выходила из комнаты, Габриэле отбрасывал одеяло, невесомое и теплое, делал рывок к книжному шкафу, хватал наугад несколько романов и, запрыгнув обратно в кровать, снова укрывался «своим облаком». Книги были еще одной разновидностью тумана, который сочился, проникал внутрь и вероломно подрывал авторитеты и официальные установления, обнажая их фальшь. Габриэле знал, что сюжеты романов вымышлены, персонажи – марионетки, а исход событий предрешен, так почему же литературные герои казались ему более реальными, чем действительность? И почему ни на кого другого эти занимательные сочинения не производили такого оглушительного впечатления?

Трамвай со скрежетом затормозил, толстая женщина встала, продолжая без умолку болтать по мобильному телефону, вышла и мгновенно растворилась в тумане. Двери снова закрылись, трамвай загромыхал дальше. Соседнее место освободилось. Габриэле развернул наконец газету и по диагонали просмотрел статьи по международной и внутренней политике. Как обычно, они напомнили ему матушкин афоризм насчет остатков еды: «Добавь всего один ингредиент – и блюдо можно подавать как новое».

Здесь, в центре старого города, туман казался еще более плотным и куда более реальным, чем неверные очертания зданий из камня и стекла, медленно возникавшие и тут же расплывавшиеся за матовой завесой. Габриэле перешел к разделу «Криминальная хроника» и прочел сообщения об убийстве на бытовой почве в Генуе, о человеке, умершем от передозировки наркотика в Турине, и о трупе, найденном в заброшенном туннеле некогда военного назначения высоко в Доломитовых горах.

Трамвай затормозил у очередной остановки. Габриэле свернул газету трубочкой, засунул в карман и на следующей остановке вышел вместе с семью другими пассажирами. Изображая внезапный приступ кашля, помедлил, пока они растают в тумане. Трамвай покатился дальше, увозя с собой источник света, и оставил его подслеповато вглядываться в мутные испарения.

Он поспешно перешел на другую сторону, едва успев увернуться от автомобильных фар, оказавшихся гораздо ближе, чем ему показалось, и побрел в том же направлении, куда ушел трамвай, то и дело останавливаясь, оглядываясь, прислушиваясь и принюхиваясь к густому, тяжелому воздуху. Пройдя несколько кварталов, Габриэле увидел кафе, в последний момент соткавшееся из разрозненных лучей и отблесков. Выждав несколько секунд, толкнул дверь.

Раньше он никогда не выходил на этой остановке и не бывал в этом кафе, поэтому с живым интересом окинул взглядом интерьер, убранство и прежде всего – клиентуру. С особым вниманием он разглядывал тех, кто входил после него. Когда ему подали капуччино и бриошь, он сдвинулся к дальнему краю мраморной стойки, туда, где она изгибалась к стене. Оттуда хорошо просматривался весь зал, включая единственный вход. Посетители казались именно такими, каких ожидаешь увидеть в подобного рода кафе в этом районе Милана в этот утренний час: солидными деловыми людьми, состоятельными и занятыми исключительно собственными заботами. Они завтракали, собравшись по двое или группами, и, похоже, не обращали на него ни малейшего внимания.

Габриэле достал из кармана газету, украдкой развернул ее, еще раз прочел сообщение, после чего выбросил газету в пустую мусорную корзину и вытер руки бумажной салфеткой, выдернув ее из металлической подставки. Кто бы мог подумать? После стольких лет!

Если бы не почтовые открытки, он и сам бы, вероятно, обо всем уже забыл. За прошедшие годы его расспрашивал о Леонардо лишь журналист из коммунистической газеты, явившийся под предлогом покупки какой-то книги. Но Габриэле быстренько его спровадил.

Открытки ему стали присылать через год после того, как он вышел в отставку, и с тех пор они приходили ежегодно, где бы он в тот момент ни находился, – всегда из Рима, и на штемпеле всегда стояла дата смерти Леонардо. Начиная с 1993 года их доставляли ему в магазин. Картинка на дешевой туристической открытке неизменно повторялась – бронзовая статуя работы Челлини: Персей с отрубленной головой Медузы в руке из флорентийской Лоджии дей Ланци [1]. Фамилия Габриэле и его адрес были отпечатаны на обороте справа. Место для письма оставалось пустым.

– Пора идти, – сказал один из мужчин, сидевших за стойкой. – Они нас будут ждать.

Вот и меня они тоже будут ждать, подумал Габриэле. Не сегодня, так завтра. Не на работе – так дома. Хуже всего было то, что он понятия не имел, кто «они» такие. «Медуза» была для него чем-то давно отошедшим в прошлое. Он даже от татуировки избавился с помощью хирургической операции, стоившей кучу денег и доставившей очень неприятные ощущения. Единственное, что ему когда-либо было известно об организации, это имена трех других членов его ячейки, хотя, разумеется, кроме них в «Медузе» состояло множество людей, над которыми возвышалась командная структура, без сомнения, восходившая в очень высокие сферы военного и политического руководства. Несколько лет назад он узнал из печати, что Альберто – теперь полковник Гуэрраци – достиг высоких чинов в секретных службах. А эти люди обладают властью, какую трудно себе даже представить. Если они почуяли опасность разоблачения тайны, стоявшей за смертью Леонардо (что наверняка так и есть), можно не сомневаться: их реакция будет мгновенной, упреждающей и абсолютно непредсказуемой.

Туман снаружи оставался таким же густым. Габриэле нырнул в нишу первой попавшейся двери и оглянулся. Из кафе, которое он только что покинул, никто не выходил. Он медленно двинулся дальше, опустив голову и делая вид, что смотрит под ноги, чтобы не споткнуться. Бодрый скрежет оповестил о приближении очередного трамвая к остановке, на которой Габриэле обычно выходил каждое утро. Он подождал, пока рассосется группа прибывших на работу жителей пригородов, и снова внимательно оглядел улицу. Начинали открываться магазины, расположенные в первом этаже огромного палаццо восемнадцатого века. Большей частью это были бутики модной одежды и аксессуаров, между которыми затесались ювелирный магазин, парикмахерский салон и его собственная букинистическая лавка. Народу пока было немного, никаких подозрительных наблюдателей он не заметил, но понимал: это ничего не значит. Сознавая, что сам становится подозрителен, Габриэле повернул налево и двинулся вдоль дома.

В этом я не силен, мысленно признался он себе. Никогда не был силен и не буду. Он добросовестно старался, действительно старался, но, несмотря на все усилия, ему не удавалось быть таким же естественным, как Альберто, Несторе и несчастный Леонардо. «Офицер из него получится никакой». Габриэле никогда не забывал этого задевшего его тогда комментария, хотя, если быть до конца честным, последнее, чего ему тогда хотелось, – стать офицером. Впрочем, это не имело никакого значения. За нужные ниточки все равно подергали, кнопки нажали – и он получил офицерское звание благодаря связям отца, который, разумеется, никогда не давал ему об этом забывать.

Но тот солдафон из военной академии был прав. Офицер из Габриэле получился никакой. Он мог беспрекословно, как служебная собака, исполнять приказы, однако был совершенно неспособен отдавать их так, чтобы вызывать такое же бездумное повиновение у других. Или даже у себя самого. А хуже всего было то, что ему недоставало инициативы успешно импровизировать, когда ситуация серьезно осложнялась и рядом не было вышестоящего начальника, который мог бы сказать ему, что делать. Как сейчас.

Что делать? Куда податься? С сестрой он не общался уже много месяцев, к тому же у нее они без труда его разыщут. Равно как и у немногих близких друзей, даже если допустить, что он может нагрянуть к ним безо всяких объяснений. Мысль о заграничной поездке была соблазнительна, но такая поездка связана с кредитными карточками, паспортным контролем и прочими бумажными формальностями, по которым его легко выследить. Что ему действительно требовалось, так это просто исчезнуть, пока ситуация не разрешится сама собой.

С нарочитой целеустремленностью он шагал по бурлящим потокам. Когда вблизи замаячило еще одно кафе, он, не задумываясь, вошел и заказал виски. Габриэле пил редко, а до завтрака – вообще никогда. Мерзкую жидкость он проглотил залпом, как лекарство, уставившись в висевшее за стойкой бара зеркало и удивляясь собственному отражению: на него смотрел крепкий, жилистый мужчина с решительным взглядом. Он всегда мысленно представлял себя миниатюрным, хилым, хрупким и безнадежно неполноценным. Шутка, которую сыграла с ним природа, состояла в том, что подобная личность была заключена в теле профессионального боксера-тяжеловеса. В школе и позднее, в академии, это спасало его, отпугивая драчунов, однако даже эти победы казались ложными, достигнутыми обманом. Женщин, в отличие от мужчин, его внешность никогда не вводила в заблуждение. Напротив, те, кто оставались с ним более чем одну-две недели, любили его как раз за слабость, которую безошибочно в нем угадывали. Какое-то время ему было сладостно снова чувствовать себя любимым маминым сыночком, но в конце концов неизбежно приходило ощущение очередного поражения.

Кроме того, все эти женщины хотели стать матерями, а у него не было ни малейшего желания участвовать в этом бесконечно повторяющемся печальном и достойном сожаления фарсе. Ипполит Тэн [2], чей том «Избранного» Габриэле сейчас читал, выразил это со свойственной ему безжалостной прямотой: «Три недели флирта, три месяца любви, три года свар, тридцать лет компромиссов, а потом – снова дети». Габриэле не собирался позволить, чтобы это случилось и с ним. К тому же мог ведь родиться мальчик. А общепринятой отцовско-сыновней рутины он наелся так, что на несколько жизней хватило бы. Женщины это интуитивно чувствовали и уходили, сам же Габриэле к настоящему времени утратил всяческий интерес к подобного рода отношениям. Если не хочешь иметь детей, к чему все это? Ему, в его возрасте, секс казался чем-то глуповатым и отчасти даже вызывал отвращение, а нынешняя болезненная одержимость культурой угнетала. Согласно невольным проговоркам матери, это было единственным, что роднило его с отцом.

Кафе начинало заполняться людьми. Оно было маленьким и довольно убогим для здешних мест, а его посетители разительно отличались от тех, которых он видел в предыдущем заведении: лавочники, дворники, водители, доставляющие покупки из магазинов, полицейские, пенсионеры, привратники…

Габриэле хватило ума не воспользоваться мобильником. Телефон-автомат находился в глубине помещения, в закутке, где столов и стульев не было, а вместо них громоздились штабеля упаковок минеральной воды в бутылках и картонных коробок с чипсами, валялись неиспользованные рекламные буклеты и стоял с откинутой крышкой сломанный холодильник для мороженого. На стене висела черно-белая фотография в рамке, изображавшая панораму неизвестного маленького городка, расположенного в пойменной долине где-то на юге, – быть может, это была Крема или Лоди [3]. Снимок, скорее всего, был сделан вскоре после войны, поскольку существенных результатов человеческой деятельности за пределами городских стен не наблюдалось, – разве что несколько загородных вилл да вокзал, за которыми расстилалась широкая равнина, лишь кое-где прочерченная грунтовыми дорогами и пунктирно размеченная разрозненными «касчине» – прямоугольными фермерскими участками, густо нашпигованными гроздьями хозяйственных построек, типичных для долины По.

Прошло несколько секунд, прежде чем сработала монетка. Прижав трубку к уху, Габриэле продолжал разглядывать фотографию. Тональный набор сменился сердитым завыванием зуммера. Габриэле повесил трубку, опустил еще одну монетку и снова набрал номер. Теперь он знал, что делать.

– Слушаю.

– Фульвио, это Габриэле Пассарини.

– Привет, доктор!

– Послушай, помнишь тот случай, год назад, когда у меня защелкнулся замок изнутри и я не мог войти в свой магазин?

Короткий смешок.

– Что, опять?

– Да, опять. И я хочу, чтобы ты сделал то же самое, что тогда. Понимаешь?

– То есть чтобы мы спустились…

– Да, да! Точно то же самое, что тогда. Я буду ждать.

Наступила пауза. Когда Фульвио заговорил снова, в его голосе ощущалась тревога: быть может, собеседника насторожила напористость Габриэле.

– Хорошо, доктор. У меня сегодня работы по горло, но…

– Я возмещу тебе потерю времени.

Он повесил трубку, вытер ладони о пальто, вернулся к стойке, где заказал и залпом выпил чашку кофе, после чего, расплатившись, вышел на улицу.

Фульвио поджидал его, стоя в дверях. Привратник был тощим сутулым мужчиной; из-за отсутствия бровей, утраченных в результате какой-то производственной аварии, лицо его выглядело туповатым и вечно удивленным. Фульвио был не только хорошо осведомленным очевидцем, но и непременным участником всего, что происходило в доме. Габриэле понял это с самого начала и всегда заботился о том, чтобы Фульвио чувствовал, что он не только сознает, но и ценит его роль: панеттоне [4] из лучшей городской кондитерской к каждому Рождеству, коробка шоколадных конфет для его жены ко дню рождения, время от времени солидные чаевые.

Привратник кивком показал Габриэле на ржавую железную дверь у себя за спиной, пропустил его, закрыл дверь и запер изнутри. Тусклая лампочка освещала крутую лестницу, ведущую в подвал.

– Что у нас новенького? – как бы невзначай спросил Габриэле. С этой привычной фразы обычно начинались все их разговоры.

Фульвио глубоко вздохнул. После явно избыточного эмоционального накала во время телефонного разговора теперь голос Габриэле звучал спокойно, так что можно было приступать к текущим темам.

– Ну, что я могу вам сказать? У синьоры Николаи на прошлой неделе снова был сердечный приступ средней тяжести, но ей уже лучше, и, вероятно, она скоро сможет выходить на улицу. У Пасуино и Индовины все как обычно, а семейство Гамбетта продолжает спорить, кто что получит по завещанию их дядюшки. Но уверяю вас, доктор, какая-нибудь квартира в этом доме рано или поздно освободится.

– Только, наверное, не при моей жизни.

– Эхе-хе!

Они спустились по ступенькам и вдоль узкого коридора дошли до похожего на пещеру помещения, забитого какими-то конструкциями. Они смутно вырисовывались в мутной сыворотке света, проникавшего сквозь зарешеченные окна, расположенные на уровне тротуара. Выбрав ключ из связки, Фульвио отпер дверь в дальней стене, включил слабый свет, и они вошли в следующую пещеру, размером и формой похожую на предыдущую, с той разницей, что здесь стоял густой угольный дух. Пол у них под ногами заскрипел, когда они направились к угловой лестнице, ведущей обратно, наверх.

На полпути погас свет. Невыносимое воспоминание о воплях, мольбах и проклятиях резануло Габриэле. «Случись это с тобой, ты бы тоже так кричал», – подумал он тогда. Это было самое чудовищное: то, как они низвели Леонардо – «юного священника», как в шутку окрестил его Несторе из-за явно недостаточного интереса к женщинам, – до самого низменного, животного состояния. Человека можно уничтожить еще до его физической смерти, и он, Габриэле, был сообщником такого уничтожения, равно как и прямого убийства. От ужаса этих воспоминаний не было никакого спасения – только забвение. Но и забвение больше не было ему дано, поскольку остальные участники, видимо, ничего не забыли.

– Доктор?

Многократное эхо придало голосу Фульвио властность, но единственным ответом ему было свистящее дыхание, напомнившее привратнику звук мехов, которые использовали для продува печи, когда он работал подмастерьем в литейном цехе. Он пошарил в кармане, извлек зажигалку и щелкнул ею.

– Доктор?

Усилием воли Габриэле взял себя в руки. Вопли стихли, омерзительные подробности померкли в памяти, голые скальные стены вновь оделись кирпичной кладкой.

– Все в порядке, – ответил он.

– Лестница здесь. Следуйте за мной.

Они вскарабкались по ступенькам и очутились в коротком коридоре. Повозившись с зажигалкой и ключами, Фульвио отпер дверь в тупике и тут же рухнул.

– Порка мадонна [5]!

Зажигалка выпала у него из руки, и пространство за дверью погрузилось во тьму, но Габриэле уверенно двинулся вперед, на ходу доставая свои ключи. Теперь он знал, где находится. Переступив через лежавшего привратника и споткнувшись о ведро с торчавшей из него шваброй, он отпер и распахнул внутреннюю дверь. Скудного света, который проникал снаружи сквозь стальную решетку, защищавшую магазинные окна, хватало лишь на то, чтобы приблизительно осмотреться. Уже вставший на ноги Фульвио шарил по стене в поисках выключателя. Габриэле перехватил его руку.

– Нет!

Привратник воззрился на него в изумлении, которое на сей раз не имело ничего общего с отсутствием бровей.

– Не зажигать света? – выдохнул он.

Габриэле покачал головой.

– Но почему? Что вообще все это значит? – Ушибленный и униженный падением, Фульвио говорил теперь очень сердито. – Значит, у вас были ключи! Тогда к чему этот спектакль? Что происходит?

Габриэле вышел на середину комнаты и оглядел плотно сомкнутые книжные корешки. Их разнообразные, но одинаково роскошные цвета словно бы наполняли воздух благородной органной музыкой.

Привратник дернул Габриэле за рукав.

– Я требую объяснений, доктор!

Габриэле прижал палец к губам.

– Все в свое время, Фульвио.

Теперь он чувствовал себя спокойно, уверенно и безопасно. Габриэле знал расположение всех книг наизусть, мог с того места, где он стоял, безошибочно определить название, автора, издательство и дату выхода любой книги. Если бы он только мог остаться здесь, завладеть чудесной квартиркой наверху, куда время от времени удалялся бы, чтобы вздремнуть, принять душ и переодеться, но при этом имел бы возможность в любое время дня и ночи спуститься в магазин, к своим книгам!

Габриэле подошел к сейфу, находившемуся позади стола, за которым он обычно сидел во время проводившихся в магазине мероприятий. Неуклюже шаркая ногами, привратник приблизился, бормоча что-то себе под нос. Габриэле набрал кодовый номер, открыл тяжелую дверцу и, стоя спиной к Фульвио, поспешно сунул в карман пачку банкнот.

– Так не делают, – все тем же обиженным тоном сказал привратник. – При всем моем к вам уважении, доктор, я хочу получить объяснение.

Габриэле снова запер сейф, склонился над столом и быстро написал что-то на фирменном бланке. Потом, в последний раз окинув взглядом магазин, выпрямился, подошел к Фульвио, извлек из кармана две банкноты и вручил привратнику.

– Вот тебе объяснение, – сказал он. – Вероятно, я буду отсутствовать некоторое время. Когда вернусь, заплачу столько же за каждую неделю своего отсутствия. Взамен я хочу, чтобы ты не спускал глаз с моего магазина, а особенно – с любого, кто станет мной интересоваться. Записывай даты всех визитов, а также приметы визитеров и их имена, если они соизволят назваться, но самое главное – записывай все, что они будут говорить. И последнее: повесь, пожалуйста, вот это на окно снаружи, как только я уйду.

Он протянул привратнику бланк, на котором только что писал. Под логотипом магазина и фамилией владельца печатными буквами значилось: «Закрыто по причине траура». На сей раз Фульвио посмотрел на него с пониманием, сочувствием и уважением.

– Так у вас траур, доктор? Кто-то из родственников?

Габриэле едва заметно улыбнулся.

– Да, – согласился он. – Да, наверное, можно и так сказать.

II

– Полагаю, ты уже слышала об этом ужасном событии?

Рикардо стоял в дверях кухни со стопкой тарелок в руках, как всегда застенчиво озираясь по сторонам.

– О каком событии? – спросила Клаудиа, забирая у него тарелки.

Он ответил не сразу. Сначала повернулся и закрыл дверь, отделявшую кухню от гостиной. Это было нечто новое. На какой-то миг она даже подумала…

Впрочем, глупости. Это был всего-навсего Рико, к тому же те времена давно миновали. Она поставила тарелки на стол и посмотрела на него не без суровости. Дружеские встречи с четой Дзуккотти были устоявшейся успокоительной традицией, ни разу ничем не нарушенной. Карточные расклады – единственное, чему было дозволено меняться, но даже тогда они с Данил о в конце концов выигрывали.

– О чем ты толкуешь?

Вопрос, похоже, еще больше смутил бедного Рикардо. Когда же он наконец открыл рот, его ответ прозвучал невнятным заиканием вроде бессвязного от страха объяснения в любви.

– Тело. То есть труп. В горах… Жуткая история. – От растерянности юн не знал, куда девать руки. – Говорят, тело пролежало там тридцать лет.

Клаудиа раздраженно сморщила нос.

– Да, в новостях что-то такое сообщали. Конечно, жуткая история. Но почему ты о ней вспомнил?

Взгляд Рикардо блуждал по полу, раковине, веронским крышам, видневшимся в окне. Можно было даже подумать, что Рикардо вот-вот заплачет, и причина вдруг стала очевидна: вероятно, он знал покойного или, по крайней мере, кого-то из его семьи. Немного пристыженная, Клаудиа подошла к Рикардо, взяла его за руку и, ласково погладив ее, мягко сказала:

– Прости.

Именно в этот момент дверь отворилась, и вошла Раффаэла.

– О! – воскликнула она. Кофейник в ее руках был, разумеется, лишь предлогом, чтобы явиться на кухню. Это тоже было ново. Когда они встречались у Дзуккотти, Раффаэла подавала на стол, а Данило помогал ей мыть посуду. Здесь, дома у Клаудии, эти обязанности выполняли они с Рикардо. Так же, как в картах, меняться партнерами не было принято.

– Надеюсь, я не помешала? – язвительно продолжила Раффаэла.

– Разумеется, нет! – огрызнулся ее муж. Приступ нервозности и нерешительности как рукой сняло. – Я просто…

Он осекся.

– Рико просто рассказал мне ужасную историю об альпинисте, чье тело нашли в пещере возле Кортины. Я не знала, что вас это касается лично. Мне очень жаль.

Раффаэла Дзуккотти смерила ее взглядом, ясно дававшим понять: если Клаудиа хоть на секунду подумала, что она, Раффаэла, поверит подобному откровенно вымышленному объяснению, то пусть не обольщается. Повернувшись к мужу, она выразительно на него посмотрела.

– Я думал, что Клаудиа могла знать этого человека, – робко промямлил Рикардо.

– Мертвого альпиниста? – ехидно поинтересовалась его жена.

– Никому не известно, кто он. Его нашли австрийские скалолазы. Точнее, спелеологи.

Тридцать лет преподавания в классическом лицее научили Раффаэлу иронией сражать не уверенных в своих ответах учеников.

– Независимо от того, были ли целью их исследования горные пики или гроты, – произнесла она, многозначительно глядя на пышную фигуру Клаудии, – не вижу причины, по которой это могло бы представлять столь личный интерес для кого-либо из вас.

Клаудиа примирительно рассмеялась.

– Ради Бога, Раффаэла! Это просто недоразумение. Рико упомянул, что об этом сообщили в новостях, и мне почему-то показалось, что он знал этого бедолагу. Я всего лишь хотела выразить ему сочувствие, вот и все. – И, не считая нужным продолжать бессмысленный разговор, она направилась в гостиную, где, скучая перед кофейным столиком, Данило праздно тасовал колоду карт. Подсев к нему на диван, Клаудиа начала рассказывать о последнем светском скандале. Свой монолог она произносила тихо, разве что не ему на ухо, и не обратила ни малейшего внимания на чету Дзуккотти, вернувшуюся из кухни.

– Большое спасибо, дорогая! – громко сказала Раффаэла, по обыкновению беря ситуацию в свои руки. – Все было замечательно. Мы получили огромное удовольствие, но нам пора. Кажется, дождь собирается. Пошли, Рико.

Вместо ответа ее муж изобразил удивительную сцену: молча уставился на Данило сверлящим взглядом, смысл которого остался для Клаудии совершенно непонятен.

– Рикардо! – укоризненно воскликнула Раффаэла.

– Иду-иду. Вернее, идем. То есть…

Клаудиа сделала неопределенный жест рукой и улыбнулась.

Когда входная дверь наконец захлопнулась за гостями, она встала с дивана.

– Пойду переоденусь во что-нибудь более удобное. – Она повернулась к Данило спиной, не двигаясь с места.

Он послушно встал и расстегнул молнию у нее на платье. Клаудиа направилась по коридору в спальню, по дороге стаскивая платье с плеч и спуская его до пояса. Оставив дверь открытой, она расстегнула бюстгальтер и, уронив его на пол, облегченно вздохнула. Потом стряхнула с ног туфли, покачивая бедрами, выскользнула из платья, стянула чулки и расстегнула ненавистный корсет. Пританцовывая, она переступила через груду сброшенной одежды, и, словно новую кожу, накинула шелковый пеньюар.

– Так что там за история? – небрежно спросила она, вернувшись в гостиную.

Данило, продолжая нервно тасовать карты, стоял теперь возле серванта, забитого фотографиями Нальдо, сына Клаудии, отображавшими все этапы его жизни – от рождения до нынешних двадцати лет.

– Похоже, бедная Раффаэла слишком серьезно смотрит на жизнь, – сказала Клаудиа. – Всем нам годы даются нелегко, но представь себе: провести четыре диетических десятилетия с этим пресным Рикардо – и вдруг обнаружить, что время твое истекло. Должно быть, это все равно что ощутить себя прикованной к постели неизлечимой болезнью и осознать, что ты ничего в своей жизни не сделал, даже не совершил ни единого путешествия.

– Ну, ты-то вдоволь напутешествовалась из постели в постель, сделала все, что могла, и никогда ни к чему не была прикована.

Клаудиа запахнула длинный свободный пеньюар и рассмеялась хорошо отработанным смехом.

– Ну, ты скажешь! Я всегда вела себя безупречно, пока был жив Гаэтано.

Данило иронично поднял бровь.

– Я хочу сказать, что никогда ничего не позволяла себе с кем бы то ни было из мужчин нашего круга, – парировала она его молчаливую колкость. – Чего еще можно от меня требовать?

Данило, похоже, не собирался ничего ни требовать, ни вообще говорить. Но и не уходил. Опять что-то новое. Они пикировались сегодня весь день.

– Хочешь пирожное? – притворно-ласково спросила Клаудиа. – Еще кофе налить?

Данило отложил наконец карты и повернулся к ней. Он хотел что-то сказать, но лишь расхохотался своим фирменным мальчишеским смехом, который так очаровывал Клаудию, хотя она прекрасно знала, что Данило может выдавать его по заказу когда и где ему требуется.

– Что ты смеешься?

– О, просто я вспомнил, что говорил Гаэтано о картах. Ты знаешь, что наша колода отличается от тех, которыми пользуются во всех других странах? Не только рубашками из шпаг и кубков, но и тем, что в нашей колоде всего сорок карт по причине отсутствия десяток, девяток и восьмерок. Это, как утверждал Гаэтано, символическая модель того, что делало итальянскую армию столь уязвимой. Почти треть наших вооруженных сил составляли старшие офицеры, остальные были пушечным мясом. Первые отнюдь не всегда были глупы, а вторые зачастую проявляли чудеса храбрости, но чего не хватало, чтобы собрать все воедино и заставить работать, так это надежного, солидного корпуса соттуффичиали [6]. Такого, какой имелся у немцев во время войны, даже после Сталинграда и Нормандии. Их сержантский состав был лучшим в мире.

– Да, Гаэтано становился страшным занудой, когда речь заходила о делах армейских, – лениво заметила Клаудиа. – Но мне приходилось терпеть, ведь он был моим мужем. От тебя я этого терпеть не намерена.

По взгляду Данил о было заметно, что он ее жалеет и старается от чего-то уберечь. Повисло неловкое молчание.

Данил о подошел к Клаудии, взял ее за руку и повел в глубину комнаты. Изумленная и взволнованная, она позволила себя увлечь. Данило был ее карточным партнером и непостоянным кавалером, вечным источником непристойных сплетен, существом, обладавшим разнообразными обаятельными достоинствами, в том числе неуловимой сексуальностью. Единственное, чего между ними никогда не было, так это физической близости.

– Я должен кое-что тебе сообщить, – сказал он. – Сядь. Давай я тебе чего-нибудь налью.

– Я не пью.

– Нет, пьешь, дорогая. Я чувствую запах даже на расстоянии. Я бы сказал, что это вермут. Душистый выбор.

У нее опустились плечи. Она понимала, что ее пеньюар неуместно распахнулся, наполовину обнажив грудь, но это было последнее, о чем она сейчас думала. Данило деловито открывал и закрывал дверцы серванта.

– В кухне, – подсказала она. – Над раковиной.

К тому времени, когда Данило вернулся со стаканом, почти до краев наполненным красным чинзано, она, открыв серебряную шкатулку, на вид сугубо декоративную, достала сигарету, что делала крайне редко. Вручив Клаудии стакан, он плавным жестом поднес ей зажигалку и дал прикурить.

– Ну? – с подчеркнутым сарказмом спросила она. Как бы ни суждено было развиваться событиям дальше, процесс явно затянулся.

Ответа не последовало. Данило стоял, молча уставившись в пространство. Клаудиа отпила красного пойла, показавшегося ей еще более тошнотворным, чем всегда. Однако чинзано считался дамским напитком. Она знала женщин, которые, перейдя на джин и водку, вернуться обратно уже не смогли.

– Данило, в течение многих лет ты смешил меня, доводил до слез и сердил. Раз-другой ты даже заставил меня задуматься. Теперь ты впервые начинаешь меня раздражать. Никогда не думала, что ты на это способен. Если тебе есть что сказать, говори же, ради Бога!

Данило нервно улыбнулся.

– Извини, просто я не знаю, как начать. Видишь ли, это должен был сказать Рикардо. У него было время подумать и найти нужные слова. Но Раффаэла вмешалась, прервала его, а потом уволокла домой, поэтому я вынужден принять удар на себя. В общем, по существу речь идет о трупе, на прошлой неделе найденном в горах.

– Это я уже поняла. Ближе к делу ради всех святых.

После трех тщетных попыток продолжить Данило, словно ища у нее поддержки, протянул к ней руку и спросил:

– Что успел рассказать тебе Рико?

– Ничего. Он как раз собирался, когда явилась Раффаэла с супружеской проверкой.

Данило охотно ухватился за возможность посмеяться.

– Ах да, понимаю. Так вот, дело в том, что, хотя тело пока официально не опознано, источники в Риме, близкие к полку, неформально уведомили кое-кого здесь о некоторых существенных фактах. Те, в свою очередь, проинформировали Рикардо, который поставил в известность меня, и мы оба решили, что тебе лучше услышать это сначала от нас.

– Что услышать, черт тебя побери?

Данило снова запнулся на секунду, потом ринулся вперед – точь-в-точь как лошадь, с разбега берущая препятствие.

– Леонардо Ферреро.

Клаудиа не шелохнулась, не проронила ни слова, не меньше минуты она вообще никак не реагировала. Шок проявляется по-разному. Услышать это имя из уст Данило было все равно что услышать, как пудель произносит тайное имя Господа.

Наконец Клаудиа протянула руку, стряхнула пепел с сигареты и с тревогой огляделась по сторонам, как пассажир, задремавший в автобусе по дороге с работы домой и, очнувшись, обнаруживший, что оказался в незнакомой местности.

Данило деликатно покашлял.

– Ты ведь, кажется, была с ним знакома.

Клаудиа лучезарно улыбнулась, будто ей наконец удалось сложить два и два.

– Лейтенант Ферреро? Разумеется, мы его знали. Он был одним из любимчиков Гаэтано. Но все это было так давно. – В конце концов она была вынуждена обратить внимание на гробовое молчание Данило. – А почему о нем теперь вспомнили?

– Потому что по полученной нами информации – должен подчеркнуть, сугубо конфиденциальной – предварительное опознание тела, найденного в высокогорном туннеле, дает основание предположить, что это лейтенант Ферреро.

Клаудиа подошла к окну, выходившему во внутренний двор здания. Женщина из квартиры напротив раскрыла ставни, что случалось лишь тогда, когда она развлекалась с одним из своих многочисленных юных любовников. Позднее, перед самым решающим моментом, она, словно дразня, снова закроет их. По крайней мере, так низко я никогда не опускалась, отвлеченно подумала Клаудиа. Бравировать своими романтическими победами – это вульгарно. Докурив сигарету, она открыла окно и выбросила окурок.

– Абсурд, – сказала она, поворачиваясь к Данило. – Лейтенант Ферреро погиб тридцать лет назад в авиакатастрофе. Взрыв в топливном баке. Мы с Гаэтано присутствовали на похоронах.

– Я тоже. И все мы, конечно, поверили в его смерть. Но, похоже, ошиблись.

– Так что же случилось на самом деле?

Данило широко развел руками.

– Именно это власти и пытаются теперь выяснить. Дело в том, что рано или поздно они могут прийти сюда, чтобы допросить тебя. Так что лучше будет, если ты подготовишься заранее.

Клаудиа вернулась к столу, взяла свой стакан и залпом выпила половину чинзано.

– Но какое, Господи прости, это имеет отношение ко мне?

Данило посмотрел ей прямо в глаза взглядом, какого она никогда прежде у него не видела.

– Не думаю, что ты и впрямь хочешь услышать от меня ответ на этот вопрос, Клаудиа. Мы оба его знаем, так что это лишь причинило бы ненужную боль и тебе, и мне. В наши годы нужно стараться по возможности избегать лишних волнений, ты не согласна?

Зазвонил телефон, и она поспешила отвлечься от неприятного разговора. Это оказался Нальдо с еженедельным дежурным звонком.

– Чао, Нальдино! Как поживаешь, дорогой? Как дела в ресторане? В самом деле? О Боже! Но я уверена, что все наладится, как только наступит весна.

Она продолжала в том же духе несколько минут, преувеличенно изображая материнскую озабоченность в надежде, что Данило примет все за чистую монету и удалится. Но он и не думал уходить. В конце концов бурный поток слов начал иссякать, голос Нальдо приобрел чуть тревожную интонацию, словно он заподозрил, что мать напилась. Быть может, она действительно была чуть пьяна, поскольку испытала внезапное желание сказать Нальдо, что найден труп его отца. Лишь присутствие Данило ее удержало.

Хуже всего было то, что, когда она повесила трубку, Данило все еще был в комнате. Клаудиа посмотрела на него с тем выражением, какое бывает у человека, учуявшего гадкий запах в комнате и пытающегося распознать его источник.

– Прости меня за тупость, – сказала она, – но я по-прежнему даже отдаленно не понимаю, о чем ты толкуешь.

Данило подошел и взял ее за руки. Не желая встречаться с ним взглядом, она смотрела на его белые, идеально ухоженные пальцы, державшие ее за запястья. Никому не пришло бы в голову сказать, что это руки воина, хотя Данило прослужил почти тридцать лет. Его рукам доводилось держать и ружья, и ножи, и снаряды; вероятно, через его руки прошло и некоторое число юных рекрутов, в то или иное время оказывавшихся в казармах Вероны, но все это не оставило на них ни малейшего следа. Клаудиа перевела взгляд на собственные руки и вспомнила, что они сотворили.

– Дорогая, слухи, бродившие после смерти Гаэтано, не могли пройти мимо твоих ушей…

Она резко отдернула руки.

– Какие слухи? Не понимаю. Отказываюсь понимать!

Данило тяжело вздохнул.

– Все ты прекрасно понимаешь. – Он махнул рукой в сторону окна. – И там полно людей, которые тоже понимают или думают, что понимают. Ты же знаешь, что это за город. Все они с восторгом насплетничают с три короба какой-нибудь полицейской ищейке. А расследование будет вести национальная полиция, не местные карабинеры. Эти уже сделали стойку, но, судя по всему, Министерство внутренних дел начинает собственное расследование. Какие-то политические баталии, в которых я не разбираюсь. В любом случае важно, чтобы ты была готова. Потрать немного времени, придумай, что ты им скажешь. Просмотри свои бумаги – ты должна быть уверенной, что там нет ничего, чему не следует попадать в руки судебных властей. Имей в виду, что они могут иметь ордер на обыск.

– На обыск этого дома? На кой черт им это нужно?

– Ну, это зависит от того, что они накопают в ходе предварительного расследования. Как бы то ни было, мы с Рикардо твердо знаем, что лучше не оставлять им никаких шансов. Как ради тебя самой, так и ради чести полка.

Окончание фразы было подчеркнуто особой интонацией. После этого Данило коротко кивнул, развернулся на каблуках и вышел, довольно громко хлопнув дверью.

С минуту после его ухода Клаудиа не могла двинуться с места. Потом направилась в кухню и налила себе полный стакан чинзано из остававшейся на стойке бутылки. Данило никогда прежде не разговаривал с ней таким тоном – как сержант на плацу, устраивающий разнос зеленому новобранцу. Что, Господи прости, происходит? Если найденное тело действительно принадлежит Леонардо, то это она должна сходить с ума. А вместо этого посходили с ума все вокруг.

«Ради чести полка»! После смерти Гаэтано ей ни разу не приходилось слышать это клише. Но, надо полагать, ряды смыкаются снова, и на этот раз – против нее. Понятно, почему Данило хотел, чтобы с ней поговорил его друг. Рикардо был джентльменом до мозга костей, безупречно деликатным, хотя и неправдоподобно занудным. Будь у него чуть больше времени, он бы сумел ей растолковать, что случилось, не оскорбив ее чувств и не ущемив свободы действий.

Раньше она думала, что и Данило такой же, но потом поняла, как сильно ошибалась. Данило не был добрым; он был сентиментальным, а это совершенно разные вещи. Как любой сентиментальный человек, он вмиг мог сделаться жестоким – стоило лишь встать у него на пути. Но каким образом она могла помешать? Что ему нужно? Много ли он знает? Он намекал на что-то, но было ли это проявлением такта, как он пытался изобразить, или просто неведением? Он играл с ней в игру, смысла которой, а тем более цели, она не понимала. В сущности, как теперь становилось ясно, она вообще мало что знала о Данило.

С другой стороны, подумала Клаудиа, возвращаясь в гостиную за второй – немыслимое дело! – сигаретой, он почти ничего о ней не знает. А стало быть, нечего бояться, если не считать, разумеется, тех, кто заботится о «чести полка». Эти, должно быть, уже наложили в свои гладко обтягивающие лосины, вспомнила она австрийское выражение, которое иногда употребляла ее двуязычная мать. Если следователь Министерства внутренних дел разнюхает хоть малую толику того, что действительно случилось тогда, много лет назад, честь полка на все обозримое будущее и впрямь превратится в пару загаженных лосин. Вот уж будет скандал так скандал!

Однако люди, облеченные властью, сделают все возможное, чтобы этого не допустить, – вот откуда завуалированно угрожающий тон последней реплики Данило. Нужно будет очень осмотрительно вести себя с полицией, не только из-за собственной причастности к делу, но и потому, что, если сказать лишнее, она станет помехой для тех, кому даже больше, чем ей, есть что терять, – и они, не задумываясь, пожертвуют ею, чтобы спасти себя. Да, именно таков был смысл его послания: откровенная угроза, прикрытая тонкой вуалью фальшивой заботы.

Клаудиа сделала еще один большой глоток чинзано, содрогаясь от своего озарения, но испытывая гордость от того, что ей хватило ума разгадать их замысел. Отлично. По крайней мере, ситуация ясна. Надо решить теперь, как себя вести, что гораздо труднее, – во всяком случае, она еще не была готова ответить на этот вопрос. Нужно время, чтобы освоиться с тем, что произошло, и выработать манеру поведения. Самое лучшее – отправиться в сад и посоветоваться с Книгой. Это поможет увидеть все в истинном свете, как зачастую случалось в прошлом. Потом она совершит свою традиционную поездку в Лугано и там переждет, пока все уляжется. По опыту Клаудиа знала, что подобные коллизии в конце концов всегда разрешаются.

III

Ловко выполнив переворот, он вынырнул на поверхность и, глотнув воздуха, без остановки поплыл в обратную сторону, рассекая мелкие волны, оставленные им самим. Три, четыре, пять, шесть… Мощные руки хлестали по воде, которая, обтекая его волосатые плечи и спину, закручивалась дальше струей, напоминавшей хвост какого-то маленького паразита, ищущего убежища в расщелине между мужскими ягодицами.

Восемь, девять, десять… Приблизившись к противоположной стенке, он опять перевернулся, оттолкнулся от нее ногами и просквозил под водой добрых метра два, прежде чем снова вынырнуть. Уже сорок восьмой «стежок», а чувствовал он себя по-прежнему хорошо. Можно даже сказать – превосходно. Мускулистые ноги и руки испытывали «мышечную радость» от нагрузки, а острое тепло, разлившееся по телу от выделения молочной кислоты, служило полезным стимулятором. Но главное то, что решимость, воля к победе снова вернулись к нему. Он решил в честь собственного дня рождения переплыть бассейн пятьдесят раз и убедился, что это ему под силу.

Если бы на дороге, змеившейся по склону горы, оказался наблюдатель, он увидел бы дом, бассейн и окружавшую их мозаичную террасу, напоминавшую фрагмент раскопок античной, некогда более обширной мощеной площадки. Ее лазурные квадратные плиты, контрастировавшие со стремительным стаккато красно-коричневой черепицы, сбегавшей с крыши, отлично сочетались с охряными кубиками и клиньями подъездной аллеи и окружавшими усадьбу серебристыми рядами оливковых деревьев. Кусты в вазонах отбрасывали тени, которые можно было принять за древние пятна, оставшиеся от вина, а может, и от крови.

Восемь, девять, десять… Еще один артистичный переворот – и, мощными толчками преодолев большой отрезок пути под водой, он устремился к финишу. Только покачиваясь на воде, чтобы отдышаться после заключительных мощных гребков, он услышал наконец телефонную трель, но поначалу не обратил на нее внимания, решив, что это слуховая галлюцинация от большой физической нагрузки и воды в ушах. Однако, дважды прочистив уши, понял, что звук – реальный. Ничего, подождут, кто бы там ни был.

Ухватившись руками за кафельный бортик, он с победоносным видом встал на ноги и оглядел окрестности. Огромное белое облако заволокло солнце, окаймленное дрожащим ореолом. Под верандой дома, на белом пластмассовом столе, затененном желтым зонтиком, стояли бутылка минеральной воды и стакан с ломтиком лимона, а также лежали газеты, глянцевые журналы и мобильный телефон.

Несторе почувствовал, будто что-то ползет по его правой руке, и, опустив взгляд, увидел бабочку, исследовавшую заросли мокрого волосяного покрова над маленькой черной татуировкой, изображавшей женскую голову. Причудливый рисунок на больших крыльях представлял собой сочетание ржаво-оранжевых и кобальтово-синих пятен и полосок на охряном фоне, а на головке торчали крохотные антенны, напоминавшие радиолокационные. Грубым движением руки он смахнул эфемерное создание, и оно упало в хлорированную воду бассейна, словно клочок пепла от сгоревшей бумаги.

Нарушивший его идиллию звук – повторяющаяся последовательность назойливых тоненьких завываний – не смолкал. Несторе дошел до торца бассейна, рассекая воду мощными бедрами, ухватился за поручень, выбрался на кафельный пол и решительно проследовал к столу.

Телефон замолчал в тот самый миг, когда он открыл крышку аппарата. На экране мерцала информация о полученном текстовом сообщении. Должно быть, от Ирэны. Проклятье. Сто раз ей сказано, чтобы не связывалась с ним в выходные. Но, видимо, искушение поздравить его с днем рождения оказалось непреодолимым. «Мое двадцатилетие мы отпразднуем в понедельник», – сказал он ей при расставании. Она изумленно подняла брови: «Твое двадцатилетие?» – «Разумеется, любовь моя. Рядом с тобой я чувствую себя на тридцать лет моложе». Это было чистой правдой. Смуглая, невысокого роста, худая, Ирэна едва ли могла кому-либо показаться хорошенькой, но было в ней нечто порочное, заводящее, и он находил ее чрезвычайно сексуальной. Тем не менее он задаст ее ягодицам двойную порцию обычной перед совокуплением трепки в качестве наказания за нескромность. Gli ordini vanno rispettati [7]. Правила есть правила. Поразительная неспособность Андреины выучить итальянский не раз позволяла ему избегать неприятностей, но, попадись ей на глаза именно это сообщение, понадобится немалое красноречие, чтобы выпутаться из ситуации.

Однако послание оказалось не от Ирэны. Пока Несторе читал, по спине скатывались холодные капельки. «348 393 9028: Медуза». По сравнению с подогретой водой бассейна воздух был ощутимо холодней, даже здесь, на укрытой террасе над озером Лугано. Набирая номер, он внимательно вглядывался в крутой горный склон позади виллы, в контур петлявшей по нему виа Тотоне и расположенные по обе стороны от дороги дома и сады. Никого.

Наконец в трубке послышался голос. Несторе слишком хорошо знал эту прерывистую, не допускавшую возражений манеру речи.

– Нужно поговорить. Поезжай в Каполаго, там сядь на местный поезд до Монте Дженерозо. Выходи в Беллависте. Никому не говори. Приезжай немедленно и один.

Несторе вдруг страшно разозлился.

– Прекрати мне приказывать, Альберто. Я больше не служу в армии.

– Служишь, когда речь идет об этом. Все мы служим, все трое.

– О чем ты, черт возьми?

– Они нашли Леонардо.

Андреина вполне предсказуемо придет в ярость, но это будет самая незначительная из неприятностей. «А как же званый обед?! Я заказала стол на пятнадцать персон в «Да Кандиде»! Все уже едут! Ты не имеешь права вот так, в последний момент, менять свои планы!»

По теологии его жены, менять планы в последний момент было смертным грехом – таким же, как не заметить ее новой прически или забыть годовщину их свадьбы. Чтобы гасить подобные вспышки, Несторе выработал безотказную формулу: «Этого требует бизнес, дорогая», прозрачно подразумевавшую: «А откуда, черт возьми, по-твоему, для всего этого берутся деньги?»

Одевшись, он направился к себе в кабинет. Комната имела вызывающе мужской облик, о чем свидетельствовали запах кожи и сигарного дыма, шкаф красного дерева, набитый охотничьими ружьями, и две головы альпийских козлов на стене над камином. Сдвинув одну из голов, Несторе набрал восьмизначный код на панели находившейся за ней металлической дверцы, достал из сейфа свой «глок» тридцать второго калибра, тщательно его проверил и сунул в карман пальто.

– Я только съезжу в Каполаго, – сказал он Андреине, чмокнув жену в щеку. – Вернусь задолго до назначенного времени, но если по какой-то причине задержусь, поезжай без меня, а я присоединюсь к вам в ресторане. Бернарду скажи, чтобы в качестве основного блюда подал филе из оленины, – пусть подберет соответствующее вино.

Сев в свой новенький «BMW – мини-купер S» (давление 163 атмосферы при 6000 оборотах в минуту, разгон до 100 км в час за 7,4 секунды, скорость до 220 км в час, диски из легированной стали с непробиваемыми покрышками, шестиступенчатая коробка передач системы «Гетраг»), он поехал вниз по крутой петляющей улице, мимо старого казино и строительной площадки нового, к древней площади на берегу озера, оставшейся с тех времен, когда город был всего-навсего рыбацкой деревушкой. Над блестящей поверхностью воды в восходящих потоках теплого воздуха кружили две огромные птицы. Несторе часто наблюдал за ними из патио своей виллы – несомненно, это были какие-то хищники, но он никогда не видел, чтобы они пикировали за добычей.

Сделав крутой поворот возле старой церкви, он выехал на окраинную улицу, ведущую к элегантной арке фашистского периода, сложенной из черного и белого камня и обозначавшей границу крохотного итальянского анклава в Тичино, – «пузырек итальянского воздуха, зажатый в толстых швейцарских льдах», как мысленно называл его Несторе.

Никаких формальностей на границе соблюдать, разумеется, не требовалось – просто переезжаешь незримую линию и оказываешься в Швейцарии. Политически итальянская, финансово швейцарская, но по всем параметрам и задачам офшорная, провинция Кампьоне была весьма полезной аномалией, привлекавшей множество искушенных и богатых резидентов-иностранцев вроде Несторе. Основное преимущество, которое предоставляла Кампьоне (но только не итальянским гражданам), состояло в ничтожной ставке подоходного налога, размер которого устанавливался местными властями. Однако для Несторе почти столь же важным было то, что Лугано находился на расстоянии короткой автомобильной поездки или паромной переправы до никем не охраняемой границы. Это облегчало многое, особенно банковские операции.

В Лугано имелось немало надежных банков, но он предпочитал UBS – отчасти из-за разнообразия предоставляемых услуг и профессионализма сотрудников, отчасти из-за репутации, которую банк заслужил благодаря такой фигуре, как Роберто Кальви. Прежде чем его нашли повешенным под лондонским мостом Блэкфрай-арз, Кальви перевел через UBS семь миллионов долларов в качестве взятки лидеру Социалистической партии Беттино Кракси. Несторе решил: то, что счел для себя подходящим незабвенный доктор Кальви, подойдет и ему.

Несмотря на международный дух, царивший в Кампьоне не в последнюю очередь благодаря казино, чьи доходы составляли всю городскую прибыль, освобожденная почти от всех налогов и сборов провинция географически представляла собой тупик, находившийся почти в сорока километрах от страны, частью которой она формально являлась. Единственным выходом вовне была грунтовая дорога, бежавшая между виллами девятнадцатого века, расположенными над озером и утопавшими в садах, обнесенных каменными стенами. Далее дорога ныряла под широкую ленту автострады, которая вела наверх сквозь длинную цепочку туннелей, проложенных сквозь Сен-Бернар и Сен-Готард, и в конце концов тонкой струйкой вливалась в невзрачную деревушку на верхнем конце озера.

Несторе оставил свой «мини-купер» – персональную игрушку, которую Андреина, в отличие от Ирэны, не оценила по достоинству, – на официальной стоянке Швейцарской федеральной железной дороги и направился к автомату при входе. Швейцарцы охотно освобождают резидентов Кампьоне почти от всех налогов, но упаси вас Бог не заплатить за стоянку автомобиля.

Коренастый мужчина с эффектно сломанным носом сидел на скамейке в конце вокзала. Тяжелая челюсть, слишком близко посаженные крысиные глазки, оттопыренные уши, бритый череп, черный костюм. Не швейцарец, праздно отметил про себя Несторе, прикрепляя талон об оплате, к лобовому стеклу своего «мини». Он гордился умением определять национальность человека – а иногда даже профессию – по его внешнему виду.

Перейдя через железнодорожную колею, проложенную вдоль проезжей части, Несторе направился в бар на противоположной стороне, отделенный от дороги типичными для этой приозерной местности шеренгами буков, пальм и карликовых сосен. Сверившись с расписанием поездов, он заказал себе большую чашку эспрессо и стаканчик кирша [8]. Перед встречей с Альберто требовалось укрепить дух. Забавно, подумал Несторе: изо всех глупостей, какие он наделал в жизни, а их было немало, эта была последней, относительно которой он мог предположить, что когда-нибудь ему придется к ней вернуться. Если он о ней и вспоминал, что случалось крайне редко, то всякий раз думал, что дело это бесповоротно погребено в прошлом, как и сам Леонардо.

Тем не менее, выходит, тело все же обнаружили. И что теперь? «Нужно поговорить». Это, разумеется, означало, что поговорить нужно Альберто. И о чем пойдет речь? О том, что все они в этом замешаны, что цепь крепка лишь настолько, насколько крепко ее слабейшее звено, что один за всех – все за одного и так далее, и тому подобное. Ничего другого быть не может, а это и так очевидно, но как все похоже на Альберто: ухватиться за посланную небесами возможность, чтобы напугать его, Несторе, до смерти.

Для того же и абсурдная секретность свидания! Будто кому-то еще в наши дни может быть интересна «Операция Медуза». Те времена давно прошли, их отделяет от нынешних куда больше, чем три календарных десятилетия. Идеи, казавшиеся тогда новаторскими, теперь общеприняты, а разнообразные политические причины тех событий давно утратили актуальность. Одержимый, как обычно, мыслями о заговорах и контрзаговорах, а также своим фанатичным непропеченным патриотизмом, Альберто, наверное, оставался единственным в стране человеком, который этого еще не осознал.

Сине-оранжевая электричка, состоявшая из двух пассажирских вагонов и контейнера, груженного металлическими мусорными баками и пластиковыми упаковками бутылок с минеральной водой, предназначенными для отеля на вершине горы, остановилась на противоположной стороне дороги. Несторе проглотил остатки кирша, перешел дорогу, вошел в последний вагон и занял место в самом его конце. Оттуда он мог следить за всеми, кто входил после него. Вполне ожидаемый набор: туристы и спортсмены. Уродливый мопс с перебитым носом, встав со скамейки, доставал что-то из багажника красного «Фиата-Панды», запаркованного на стоянке. Номер на машине был итальянский – очень необычно для здешних мест. Минутная стрелка вокзальных часов передвинулась в вертикальную позицию, и электричка, дернувшись, тронулась в путь.

Несторе откинулся на спинку сиденья. Поезд, грохоча, пересек магистральный путь, проехал под бетонным козырьком автострады и, встав на ветхие рельсы узкоколейки, начал подниматься сквозь густые заросли бузины по нижнему отрогу горы, потом въехал в круто изгибавшийся туннель, почти такой же узкий, как тот, куда они отвезли Леонардо, а вынырнув из туннеля, поехал по восточным склонам хребта через узкий просвет в густой буковой роще. Здесь не было подлеска – только прямые высокие деревья, на большинстве из них еще трепетали засохшие листья, а землю покрывала коричневая масса буковых орехов. Воздушная тормозная система с громким свистом сбросила избыточное давление. Тот мопс на вокзале, наверное, – помощник или шофер Альберто, лениво подумал Несторе. Сам Альберто, должно быть, уехал на предыдущем поезде, а возвращаться, конечно, будет на следующем после того, на котором уедет он. Старый хрыч всегда строго соблюдал 'правила конспирации, чтобы не сказать – был на них помешан, ему повсюду мерещились заговоры.

Беллависта была промежуточной станцией, расположенной на окруженном буками плоском уступе перед последним подъемом к вершине. Здесь имелись буфет и касса, закрытые в это время года. На табличке над дверью значилась высота – 1223 метра над уровнем моря, а щиток, прибитый к столбу, оповещал, что пеший подъем на Скуделлате и Маджио занимает два часа, на Кастель Сан-Пьетро – два с половиной. Воздух здесь был значительно холодней и пронзительней, чем внизу, у озера.

Несторе помешкал у станционного здания, якобы близоруко вглядываясь в расписание, пока здоровяки в ярком высокогорном обмундировании не разбрелись по своим маршрутам. Как только они скрылись из вида, а поезд отправился дальше, он огляделся. Вокруг ни души, единственным доносившимся до слуха звуком был шум ветра в деревьях, которые здесь, на открытом месте, уже сбросили почти всю листву. Ее янтарный покров прикрывал щебень между рельсами.

Несторе начинало казаться, что с ним сыграли злую шутку. Не оставалось нечего, кроме как ждать следующего поезда до Каполаго. И еще одна очень неприятная мысль пришла в голову: звонок Альберто мог быть лишь уловкой, чтобы выманить его из дома. А громила на вокзале должен был лишь убедиться, что он действительно сел в поезд, и, как только состав тронулся, рванул в Кампьоне, чтобы вместе с Альберто проникнуть на виллу Несторе. Вероятно, сейчас они роются в его бумагах и вынюхивают его деловые и финансовые секреты, чтобы начать шантажировать. Возможно, Андреины уже нет в живых! Как же, размечтался, цинично подумал он.

И тут раздался тихий свист. Несторе обернулся и увидел мужскую фигуру у деревьев по другую сторону колеи. Поколебавшись, он направился к ней.

– Альберто? – сказал он, подойдя поближе.

Мужчина, пристально вглядывавшийся в него, коротко кивнул, словно подтверждая правильность идентификации.

– Несторе, – он махнул рукой в сторону тропы, по которой пришел, – узкой ленты голой земли, терявшейся в лесу. – Пройдемся?

Казалось, Альберто изменился лишь настолько, насколько меняется оставленное в фондюшнице масло, превращаясь из бурлящей жидкости в серую желеобразную массу. Он немного облысел, прибавил в весе, но манеры и безапелляционный тон остались теми же.

– Насколько я понимаю, ты уже слышал.

– Слышал?

– О Леонардо.

– Вообще-то нет.

Альберто окинул его одним из своих фирменных говорящих взглядов, который можно было приблизительно расшифровать следующим образом: «Я тебе, разумеется, не верю, но ты ведь и не ждешь, чтобы я тебе поверил. Таким образом, амбиции удовлетворены и можно начинать сначала, но уже ступенькой выше».

– Меня это больше не интересует.

– Не интересует?

– Ну, я имею в виду – новости.

– Ах, да, конечно! Меня тоже. То, что знают эти масс-медиа, – уже не новость. Но я думал, что тебе могло…

Извилистая, незаметно поднимавшаяся вверх тропинка привела их на смотровую площадку с деревянной скамейкой, откуда открывался вид на озеро. Искривленные корни гигантских буков змеились над поверхностью земли между поросшими лишайником валунами и островками травы. Альберто достал из кармана небольшой бинокль и вгляделся в здание вокзала далеко внизу. Несторе присел на скамейку.

– Значит, у тебя ничего не было? – произнес Альберто, пряча бинокль в карман.

Еще одна неизменившаяся особенность его манеры: подхватить кажущуюся случайной ниточку разговора так, словно он делает очередной ход в одной из дюжины шахматных партий, которые проводит одновременно и с одинаковым мастерством. На какой-то головокружительный миг Несторе снова почувствовал себя двадцатилетним – не в том шутливо-условном смысле, какой он имел в виду, разговаривая с любовницей, но с настоящим ужасом. Разве мы правильно представляем себе собственную юность? – подумал он. Правда заключается в том, что юность была страшной и предъявляла слишком много требований. Нет, ему было хорошо в том возрасте, в каком он пребывал сейчас, со всеми преимуществами и удобствами, пришедшими с годами. Он больше не тосковал по молодости и, разумеется, не собирался идти на поводу у Альберто.

– Не было – чего? – переспросил он тоном, отразившим эти его размышления.

– Никаких контактов по прежним каналам. Или гостей из прошлого, быть может?

– Например?

Небрежное, почти раздраженное пожатие плеч обозначило первую фальшивую нотку в их разговоре.

– Ну, не знаю… – Маленькая ящерка шустро юркнула по скалистому уступу перед ними. – Например, Габриэле.

– С чего бы это?

– А почему бы и нет?

– Пассарини был тряпкой даже в старые времена. А я с тряпками не якшаюсь.

Альберто серьезно кивнул, словно оценивая важную и сложную информацию.

– Значит, ты больше не поддерживаешь связей с Габриэле?

Несторе встал.

– Я больше не поддерживаю связей ни с кем из прошлого, Альберто. И единственная причина, по которой я говорю сейчас с тобой, заключается в том, что ты вытащил меня сюда своим срочным сообщением, прозвучавшим так, будто речь идет о жизни и смерти. Я не понимаю. Ладно, найдено тело Леонардо. Ну и что?

Альберто немедленно вошел в другую свою роль, тоже хорошо известную Несторе, хотя и подзабытую, – роль знаменитого профессора, снизошедшего до того, чтобы доступней сформулировать подающему надежды студенту свой в общем-то и без того ясный вопрос.

– До того, как в это дело ввязался Виминал [9], я бы с тобой полностью согласился, – сказал он, медленно кивая. – Изначально расследование проводилось «кузенами», и сочетание их собственной некомпетентности с отсутствием должной юридической поддержки обещало привести все это несчастное дело к быстрому и благоразумному завершению.

Должно быть, именно так чувствует себя женщина, слушая бубнящего зануду, пытающегося произвести на нее впечатление. Но женщина, по крайней мере, понимает, что ему нужно. А что нужно Альберто?

– Какой сегодня день?

Несторе с удовольствием отметил, что Альберто на миг смешался, прежде чем ответить:

– Воскресенье. А что?

– Правильно. Так получилось, что это еще и день моего рождения, который я отмечаю званым обедом в компании друзей. Ни один из них не отличил бы тебя от гастарбайтера-румына, моющего тарелки в престижном ресторане, где я должен быть менее чем через час. Я больше не Несторе Сольдани. Меня зовут Нестор Мачадо Солорсано, и я – гражданин Венесуэлы, ведущий беспорочную жизнь в тихом налоговом раю южной Швейцарии. Я благодарен тебе за помощь, которую ты в свое время оказал мне с теми нефтяными контрактами и поставками оружия, но ты тогда же получил свою долю. Короче, Альберто, если в ближайшие полминуты ты не сможешь доказать, что случившееся тридцать лет назад имеет хоть какое-то отношение ко мне сегодняшнему, то при всем моем уважении я посоветую тебе засунуть свои итальянские интриги себе в задницу и оставить меня в покое.

Он ожидал вспышки гнева, грома и молний, но, к его изумлению и даже разочарованию, Альберто лишь поморщился.

– Конечно, конечно, – пробормотал он. – Прости. Давай вернемся на станцию. Скоро придет поезд, и ты сможешь вовремя вернуться в Кампьоне – как раз к своему званому обеду. Я понятия не имел, что у тебя сегодня день рождения и приношу свои извинения за то, что помешал. Мне просто надо было удостовериться, понимаешь?

Поскольку ответа не последовало, он повторил свой откровенно риторический вопрос с еще более сокрушенно-страдальческой интонацией:

– Понимаешь?

Я решительно ошибался на его счет, подумал Несторе. Парень сам не свой. Все это лишь фасад, видимость, блеф, отголосок всеобщей паранойи былого.

– Что я должен понимать? – грубо спросил он.

– Что мне просто надо было удостовериться.

– В чем удостовериться?

Взяв собеседника за руку, Альберто выдержал паузу, потом коротко рассмеялся, предваряя шутку:

– В том, что я «обезопасил свои фланги». Помнишь лекцию того педанта Оддоне о битве при Канне? «Эмилий Павел неблагоразумно не позаботился о безопасности своих флангов». А Андреа тут же подхватил: «И в результате зад у него оказался голым». Ах, счастливые деньки!

Несторе демонстративно посмотрел на часы, и Альберто торопливо пошел по тропе обратно.

– Тем не менее, видишь ли, такова моя теперешняя тактика.

– Обеспечение «безопасности флангов»? Имея в виду меня и Габриэле?

Альберто промолчал.

– А кстати, чем теперь занимается Габриэле?

Не то чтобы это был шаг навстречу. Просто – светская болтовня, попытка найти общую тему, чтобы сгладить неловкость.

– Владеет книжным магазином в Милане, – пробормотал Альберто.

Несторе кивнул.

– Вполне могу себе представить его за этим занятием.

– Только, похоже, его там сейчас нет. Как и дома. По правде сказать, он вообще исчез. Это немного тревожно. Ты уверен, что не знаешь, где он может быть?

– Я его не видел лет двадцать.

– Хорошо-хорошо. Разберемся. Рано или поздно мы его найдем. Просто время дорого.

– Мы?

Что-то в манере поведения Альберто неуловимо изменилось.

– Приблизительно в то время, когда ты уехал в Южную Америку, я перешел в разведку.

– В «Службу»?

Альберто самодовольно кивнул.

– SISMI – Служба военной информации и безопасности. Лучшие шансы для продвижения, не говоря уж о возможностях для поддержки собственного бизнеса, но превыше всего – реальная служба стране. Едва ли Италия может быть в обозримом будущем вовлечена в открытый военный конфликт, но ведется ведь множество тайных войн. Мое положение ставит меня перед самыми актуальными вызовами, но и предоставляет самые большие возможности. Вот почему я всегда располагал сведениями о тебе и Габриэле – просто на случай, если когда-нибудь возникнет необходимость.

– Какая необходимость?

– Встретиться и по-дружески обсудить ситуацию. А важнее всего – убедиться, что наш секрет остается только нашим и не станет причиной публичного скандала, который мог бы самым катастрофическим образом подорвать веру общественности в наши вооруженные силы, а равно снова обнажить чудовищные шрамы, оставленные на политическом теле страны событиями семидесятых.

«Напыщенный мерзавец», – подумал Несторе.

– Что ж, я рад, что помог тебе в этом убедиться, – любезно заметил он.

– Да, конечно. Теперь осталось лишь найти Габриэле и провести с ним такую же беседу. Уверен, что и результат будет таким же. Я слышу поезд. Огромное спасибо за сотрудничество, Несторе, и самые искренние извинения за то, что побеспокоил тебя. Но мне нужно было удостовериться. Ты ведь понимаешь, правда? Мне нужно было удостовериться.

Несторе небрежно пожал плечами.

– Никаких проблем, Альберто. Только в следующий раз – не в мой день рождения, ладно?

Альберто окинул его взглядом, смысл которого Несторе не сумел понять.

– Следующего раза не будет, – сказал Альберто и, повернувшись, зашагал в глубину леса. А Несторе поспешил на станцию.

Так что же, черт возьми, все это значило, если не считать потерянных пятидесяти франков и загубленного воскресного утра? Вся эта чушь о секретных службах! Судя по всему, Альберто совсем свихнулся в своем замкнутом шпионском мирке, где единственными людьми, с которыми он мог обсуждать свою работу, были такие же безумцы, как он сам. Значит, ему всего-навсего нужно было убедиться, что Несторе не станет болтать о смерти Леонардо? Будто самому Несторе это надо! Господи, могли бы для этого встретиться в Кампьоне, на главной площади в каком-нибудь кафе. Времени заняло бы гораздо меньше, а результат был бы тем же.

Обратный путь на поезде при скорости четырнадцать километров в час длился, как ему показалось, целую вечность. Когда они наконец прибыли на конечную станцию, Несторе, выйдя из вагона, оглядел автостоянку. Машина с итальянскими номерами исчезла, как и громила с перебитым носом. Вероятно, это был просто какой-нибудь маменькин сынок из Комо, приехавший на день в Швейцарию пощекотать себе нервы.

Несторе открыл свой «мини-купер» и, забравшись на водительское место, почувствовал, что ему тесно. Потянув рычаг под креслом, он отодвинул сиденье назад до предела, вздохнул и завел мотор. Эта проблема возникала всегда, когда их машинами пользовалась Андреина. Чтобы ноги доставали до педалей, она выдвигала сиденье вперед и «забывала» вернуть в прежнее положение. Это была одна из ее глупых шуток, которые давно уже перестали его умилять. Но «мини» Андреина не брала никогда; к тому же, если бы сиденье было придвинуто, он не мог бы этого не заметить на пути сюда. Недоуменно пожав плечами, Несторе стремительно выехал из города и помчался вдоль озера, наслаждаясь приемистостью машины и ее устойчивостью на дороге. Нужно будет как-нибудь на днях поехать на «мини» в горы и устроить машине настоящее испытание.

Колокола Санта Мария дель Гирли начали отбивать полдень в тот момент, когда Несторе снова въехал на итальянскую территорию. Отлично. Он как раз успеет съездить домой, переодеться во что-нибудь более фешенебельное и вовремя прибыть в ресторан. В качестве основного блюда будет оленина, но с чего начать? В это время года нет ничего лучше мясных равиоли с трюфелями, но и остальное меню ресторана им не уступает. Наверное, правильно будет сказать Бернардо, чтобы подал ассорти из закусок, – пусть гости попробуют всего понемногу. Он подъехал к стальным воротам виллы, достал из перчаточника пульт управления и нажал верхнюю зеленую кнопку.

IV

Фонарь был для них своего рода genius loci [10]: блуждающий круг света, хотя и строго ограниченный, в пределах своего всемогущества вызывал к жизни мириады предметов и перспектив, прежде чем снова отправить их в небытие, полоснув напоследок узким лучом. Этот мир был некогда сотворен из камня и упорядочен, но впоследствии растерял весь свой порядок. Его границы тут и там взорвались, массивные глыбы и камнепады осколков, обрушиваясь, где-то образовывали пропасти, а где-то громоздились, преграждая дорогу. Но фонарь в конце концов всегда помогал отыскать проход. Время от времени обнаруживались провал или глубокая щель, приходилось ползти или протискиваться, остерегаясь торчавших со всех сторон острых краев и мысленно соединяя разрозненные фрагменты, выхватываемые лучом фонаря, в единую картину все еще прямоугольного туннеля, заваленного щебнем.

– А теперь – внимание! – сказал Антон на своем подчеркнуто правильном итальянском. – Здесь – передняя часть воронки.

Оранжевый луч фонаря, опустившись, стал маниакально метаться из стороны в сторону, со скоростью мелькавших мультипликационных кадров выхватывая из темноты причудливые образы, а потом вдруг по какой-то неведомой причине потускнел. Тьма впереди, всего в нескольких метрах, казалось, ничем не отличалась от той, что окружала их в лабиринте туннелей с первого момента, она не была более густой, но маленькое игривое божество отсюда, из этой глубины, почему-то не могло ее рассеять.

– Руди хотел спуститься и посмотреть, что там, внизу, поэтому мы закрепили здесь восьмимиллиметровый самоввинчивающийся болт для страховочной веревки. – Антон направил фонарь на стену, в ней блеснуло металлическое кольцо. – Второй мы зафиксировали вон там. – Фонарь мимолетно осветил естественный скальный уступ. – Планируя экспедицию, мы в основном рассчитывали на горизонтальную проходку, тем не менее прихватили около пятидесяти метров нейлоновой веревки, крепления и минимум другого необходимого оборудования – на всякий случай. Чего у нас с собой не было, так это промежуточных блоков для веревки, поскольку мы полагали, что, если придется преодолевать спуски, это будут гладкие склоны, и мы обойдемся свободно свисающей веревкой. Но как только Руди перевалился через край пролома, он тут же наткнулся на острый выступ. Закрепить на нем веревку было невозможно, поэтому он пополз дальше. Для единичного спуска и подъема это не слишком опасно, но второму человеку проделывать тот же путь уже рискованно.

Его голос вибрировал в замкнутом пространстве, отражаясь от стен, и, как в воронку, затягивался в пропасть, разверстую у них под ногами.

– Руди спустился на всю длину веревки и кричал оттуда что-то, чего мы не могли разобрать. Мы тоже кричали, так как, знаете ли, были взволнованы и чувствовали себя глуповато из-за того, что заблудились. Затем мы увидели несколько вспышек – Руди что-то фотографировал, а потом начал карабкаться наверх. Мы его вытащили, и он рассказал, что там, внизу, лежит тело.

Антон смущенно развел руками. «Я там был, я это сделал!» – таков был девиз Антона и его товарищей по клубу спелеологов Инсбрукского университета. Они покорили, разумеется, и Штеллервег и Каниншенхёле, а еще Траве и Пьедра де Сан-Мартин – две самые протяженные и глубокие системы пещер Северной Испании, не говоря уж о многочисленных пещерах Словении, Мексики, Норвегии и даже Ямайки. И вот, решив в выходные исследовать всего лишь сеть туннелей военного назначения, оставшуюся со времен Первой мировой войны, заблудились в каких-то рукотворных шахтах, к тому же на территории, некогда принадлежавшей их собственной стране! Позор, унижение и… да, отчасти и страх овладели ими еще до того, как они нашли тело.

– Дайте-ка мне взглянуть, – сказал Дзен.

– Хорошо, только, пожалуйста, подползайте к краю на четвереньках, а потом, когда я тоже подползу, ложитесь на живот. Одежду вы, конечно, испачкаете, но здесь совершенно сухо, так что грязь потом можно будет просто стряхнуть. Упаси нас Бог от еще одного несчастного случая!

Дзену показалось, что последние два слова были словно взяты в невидимые кавычки, но он не стал это комментировать. Мужчины двинулись вперед предписанным способом и подползли к краю шахты. Антон, перегнувшись, посветил вниз, но там можно было разглядеть разве что отдельные стесавшиеся ступени некогда существовавшей лестницы. Где-то далеко, на дне, – глубину Дзен не мог определить даже приблизительно – едва просматривалось нагромождение камней.

– Это естественное образование? – спросил он.

– Нет-нет. Доломитовые горы получили свое название от породы, из которой они состоят. Это кристаллическая разновидность известняка, практически не подверженная эрозии, даже под воздействием кислотных растворов. Поэтому здесь нет никаких размывов; вот севернее, где известняк мягче, картина другая. Этот провал – дело человеческих рук. Сейчас мы находимся в одном из австрийских туннелей. Итальянцы заминировали его в 1917 году. Свыше тридцати тысяч килограммов взрывчатки – и вот результат.

Он посветил фонарем на ближнюю стенку пропасти.

– Вон там, метрах в двух внизу, вы можете видеть нависающий выступ, – продолжал Антон в несколько педантичной манере. – Именно из-за него мы не могли отсюда увидеть тело. Но когда Руди достиг конца веревки, он включил фонарь, чтобы посмотреть, сколько еще осталось до дна и куда ему предстоит приземлиться, и тут…

– И тут он увидел труп.

– Да. Следовало, разумеется, как можно скорей сообщить властям о находке, но мы ведь сами не знали, в каком месте лабиринта находимся, поэтому Руди сделал несколько снимков, и мы отправились обратно, полагаясь на примерные ориентиры. После двух часов блужданий мы нашли другой выход, не тот, через который вошли. Оттуда я позвонил в участок по мобильному, и мы остались ждать прибытия карабинеров. Ждали, надо сказать, довольно долго.

Он отполз назад приблизительно на метр и только после этого встал.

– Думаю, это все, что я мог вам показать. Выходим?

– А мы-то не заблудимся?

– Нет. Поскольку я возвращался сюда с полицией, дорогу теперь знаю хорошо.

Очутившись снова в своей стихии, фонарь опять стал их провожатым и спасителем, освещая острые края и трещины, которые следовало обходить, низко нависшие скальные уступы в грубо прорубленном потолке туннеля, подземные казармы и склады, а также всевозможные перекрестки и крутые лестничные марши, которые после долгого пути вывели их наконец наружу, в холодные тусклые сумерки.

Они вышли на широкую просеку, когда-то служившую для подвоза грузов ко входу в туннель, который был высечен в утесе, нависшем над долиной на высоте в тысячу метров. Дзен с облегчением снял с себя «дополнительный череп» – шлем, который пришлось надеть по настоянию Антона. Под землей ему приходилось следовать за Антоном, звук их шагов, эхом отражавшийся от скал, и постоянная необходимость внимательно смотреть вокруг, делали молчание естественным и обязательным. Теперь же, когда они шли рядом и единственным звуком было завывание непредсказуемого порывистого ветра, пригоршнями бросавшего в лицо мокрую снежную крупу, молчание угнетало. Невидимое за тучами солнце уже село.

– Дело квалифицируется как несчастный случай? – после долгой паузы спросил Антон.

– Видимо.

– А кем он был? Что с ним случилось? И когда?

– Это пока еще неясно.

Они шагали по каменистой дороге вдоль колеи, выбитой еще лет сто назад металлическими колесами повозок и пушечных лафетов.

– Странно, – заметил Антон. – Мы, конечно, подумали, когда нашли тело: какой-то человек, который пытался сделать то же самое, что мы, только один и плохо экипированный. Но на краю провала нигде не было никакой веревки. Так же как, судя по всему, и на дне. Даже если она перетерлась и оборвалась в том месте, где находится выступ, верхний ее конец должен был остаться наверху, в креплении, а нижний – на теле. Если, конечно, этот человек не был спелеологом-экстремалом и не пытался спуститься безо всякой страховки. Но он не был одет соответствующим образом для хождения по горам, а тем более для обследования туннелей, где, как вы знаете, холодно. Судя по фотографиям, на нем вообще не было обуви.

– Он был босым?

– Похоже, да. Конечно, авантюристы, которые отваживаются в одиночку бродить высоко в горах, обычно люди странные, но о таком мне никогда не доводилось слышать. К тому же, если он собирался предпринять нечто экстремальное, то наверняка уведомил бы о своих намерениях кого-нибудь из близких или хозяина отеля и сообщил бы приблизительное контрольное время. Ведь если кто-то не возвращается вовремя, организуют поиски, по крайней мере, в моей стране поступают именно так. Даже если человека не находят, полиция не закрывает дело на случай, если тело когда-нибудь все же обнаружится. У нас в Альпах время от времени находят давно пропавших людей, особенно теперь, когда ледники начинают стремительно таять. Обычно тела бывают смяты льдами, но даже тогда трупы почти всегда идентифицируют, несмотря на то, что они могли пролежать во льду лет пятьдесят, а то и больше. А в этом случае тело не было так уж обезображено и не подверглось разложению, поскольку в туннелях сохраняется стабильно холодный воздух. Можно было предположить, что опознать этот труп совсем не трудно.

– Вы так и подумали, правда?

Там, где каменистая тропа пересекала старую военную дорогу, они повернули направо и зигзагами стали спускаться тем же путем, которым пришли сюда четырьмя часами ранее. Антон – без труда, Дзен – часто останавливаясь, якобы чтобы полюбоваться видами.

– Вы упомянули о фотографиях, – сказал он, когда они вышли на крутой, заваленный обломками камней склон.

– Да, у Руди к поясу был прикреплен фотоаппарат, и он сделал несколько снимков, чтобы у нас были доказательства того, что мы ничего не трогали. В кутерьме мы о них совсем позабыли, но это и не имело значения. Офицеры, приехавшие по нашему вызову, не проявили особого интереса. Они лишь записали наши имена, адреса, очень коротко – наши показания и отпустили. А мы, конечно, были и рады, поскольку все еще пребывали в шоке от случившегося. Так что о фотографиях Руди вспомнил только по возвращении в Инсбрук.

– И где они теперь?

– У меня с собой есть комплект. Если хотите, я дам их вам, когда мы вернемся на базу. Но это всего лишь любительские снимки, к тому же сделанные в спешке и волнении. Качество оставляет желать лучшего. Впрочем, у вас, разумеется, будет доступ к официальным фотографиям, которые были сделаны, когда доставали тело.

– Да, конечно. Тем не менее мне было бы интересно взглянуть на ваши, если не возражаете.

Дорога сузилась перед новым крутым подъемом на скалистый утес, потом пошел еще более крутой спуск, и им снова пришлось замолчать.

К тому времени, когда они достигли маленькой турбазы, расположенной на открытой всем ветрам и заваленной камнями равнине, откуда начиналась дорога в Кортину и восточные долины, уже стояла непроглядная тьма. Когда они открыли двойную дверь, насыщенная дымом духота ошеломила их по контрасту с морозным воздухом снаружи. Бруно сидел в отдельном закутке в конце зала, демонстративно игнорируя тот факт, что его присутствие демонстративно игнорировали все остальные посетители бара. Завидев своего начальника, он поспешно надел фуражку, встал и одернул форму, но Дзен жестом велел ему сидеть. Молодой полицейский кивнул, снова сел и вернулся к сборнику кроссвордов, которые разгадывал до их прихода.

В баре была компания немецких мотоциклистов обоих полов, – все в кричаще-ярких кожаных костюмах, и несколько пожилых людей, судя по всему, местных, хотя откуда они здесь могли взяться, оставалось загадкой. Дзен повел Антона в ресторан, примыкавший к бару. Там на маленьких окнах висели такие же, как в баре, занавески в красно-белую клетку, стояли такие же блестящие лакированные деревянные стулья и столы, такой же приглушенный свет лился через матовые плафоны искусно выкованных медных светильников, но было не так людно и гораздо тише, если не считать бормотания диктора из неизменного телевизора, стоявшего на шкафу в дальнем конце зала.

Невзрачная девушка лет пятнадцати подошла к ним с блокнотом в руке. После короткого обсуждения они остановились на сырном ассорти и салями, бутылке красного вина и двух больших порциях супа. Дзен по привычке хотел было заказать мясной с овощами, но Антон благоразумно заметил, что для такого супа нужны свежие овощи, высококачественное оливковое масло и пармезан, коих в этом богом забытом месте наверняка нет. Поэтому они заказали чечевичную похлебку с копченым беконом.

– Надеюсь, вы не считаете нашу вылазку бесполезной и не жалеете о том, что предприняли ее? – поинтересовался Антон.

Дзену понадобилось несколько секунд, чтобы оценить странность вопроса. С официанткой Антон говорил по-немецки, она отвечала ему на том же языке. Остальные посетители ресторана тоже разговаривали по-немецки или, как читавшая новости по телевизору дикторша, на ладино – архаическом диалекте латыни, сохранившемся только в этом изолированном горном районе. По-итальянски в здешних местах нельзя было услышать ни слова. Дзену казалось, что это он, а не Антон Редель, находится за границей.

– Нет, не жалею, – ответил он. – Уверен, и вы тоже.

Австриец рассмеялся.

– О, конечно! Всегда приятно побывать в своей бывшей трансальпийской провинции. К тому же здесь все так дешево. Но на этот раз я получил дополнительное удовольствие оттого, что поездка была оплачена итальянским правительством.

Когда принесли еду, стало очевидно, что выбор Антона был правильным. Похлебка оказалась густой, куски бекона толстыми и нежными – настоящее лакомство, не столько суп, сколько вкуснейшая каша. Сыр и салями на вкус несколько отличались от южных сортов – они были чуть тверже и сильнее подкопчены. Вино – из долины Адидже, откуда они начали свое путешествие тем утром. Очень молодое легкое вино с терпким привкусом дикой малины, слегка игристое, исключительно изысканное, идеально подходило для жирной, тяжелой пищи.

Насытившись, Антон закурил маленькую манильскую сигару.

– Итак, фотографии.

Он встал и направился к лестнице, ведущей к номерам. К столу подошел шофер Дзена.

– Я готов в любой момент, шеф.

Услышав итальянский, Дзен блаженно расслабился, будто погрузился в теплую ванну с лавандовой пеной. Достав из кармана мятую пачку «Национале», он закурил.

– Не суетись, Бруно. Я еще не закончил.

– Отлично. Только вот снег начинается. Если мы в ближайшее время не спустимся с гор… – Он выразительно пожал плечами.

– Я постараюсь закончить поскорей, – заверил его Дзен.

– Пойду прогревать машину.

Когда вернулся Антон с конвертом в руке, Бруно уже шел обратно. В конверте оказалось четыре снимка, Дзен просмотрел их один за другим, не произнеся ни слова. Да и сказать особенно было нечего. Снимки напоминали репродукции произведений модернистского искусства: какие-то пузырьки и стремительные росчерки, цветовые пятна неопределенной формы, то сгущавшиеся, то расплывавшиеся. О том, что они предположительно изображали, можно было догадаться лишь весьма приблизительно.

– У Руди было мало времени, и фотоаппарат у него не из лучших, – пояснил Антон, утопая в клубах сигарного дыма. – Но цифровой, так что я перевел все снимки в компьютерные файлы.

– Файлы?

– На тот случай, если вам понадобится работать с изображениями.

Дзен достал из конверта маленький черный квадратик-дискету, кивнул с умным видом и пыхнул сигаретой.

– Лучше так, – продолжал австриец, забирая у Дзена один снимок и переворачивая его нужной стороной вверх. Только теперь Дзен увидел, что на фотографии запечатлена боковая проекция трупа, лежащего на дне пролома, образовавшегося в результате взрыва. На теле были только рубашка и брюки. Ноги, насколько можно судить, – босые. Лицо повернуто в сторону, но правая рука простерта вперед на острых камнях. Антон указал на какую-то отметину чуть выше плеча:

– Вот это может помочь узнать, кем он был. Эта деталь, разумеется, обратит на себя внимание патологоанатома.

Не было ли в его тоне неуловимой иронии? У австрийцев это всегда трудно понять. Они любят представлять себя неторопливыми, спокойными, почтительными деревенскими парнями, но их империя дала миру несколько самых проницательных мыслителей и выдающихся художников. Дзен позвал официантку и велел принести счет.

– Ну что ж, благодарю за помощь, герр Редель. Надеюсь, ваша завтрашняя экспедиция будет удачной.

– Боюсь, такая погода благоприятствует лишь равнинным лыжам. Но здесь их можно взять напрокат, так что в любом случае скучать я не буду.

Когда они обменивались рукопожатием, Дзен пристально посмотрел своему гостю в глаза.

– Как вы думаете, что там на самом деле произошло?

Не удивительно, что Антона Ределя вопрос смутил.

– Я, конечно, не полицейский… Но если бы это произошло в каком-нибудь другом месте, скажем, в лифтовой шахте заброшенного городского пакгауза, я бы, вероятно, заподозрил, что к этому причастны другие.

– Другие?

– Ну, может быть, какие-нибудь бандиты. Наркоторговцы или что-то в этом роде. Убили человека и спрятали тело в шахте. Или просто сбросили вниз в надежде, что тело никогда не найдут, а если и найдут, то опознать его будет невозможно. – Он улыбнулся Дзену очаровательной, типично австрийской толстогубой улыбкой. – Но это, разумеется, смешно! Здесь, в горах, много опасностей, однако преступных организаций замечено не было.

За утепленными двойными дверьми снег падал большими рыхлыми хлопьями, обманчиво казавшимися невесомыми в лившемся из окон свете, но на бетонной площадке перед домом уже лежал слой толщиной в несколько сантиметров. Бруно сидел в полицейской «Альфе» с опознавательными надписями на бортах, стоявшей прямо у входа. Дзен забрался на заднее сиденье, и они тронулись.

К радости Дзена, Бруно не принадлежал к тем водителям-полицейским, для которых главным в работе было доказать свою мужскую отвагу. На протяжении первого получаса, пока дорога коварно утопала в сугробах, он, учитывая очень плохую видимость, преодолевал бесконечные петляющие повороты и крутые спуски с почти излишней осторожностью. Ниже снегопад постепенно переходил в сыпавшуюся с неба мокрую крупу, а потом и в откровенный дождь. И только когда дорожное покрытие стало блестяще-черным, более надежным, Бруно позволил себе прибавить скорость.

Дзен на своем заднем сиденье расслабился после непривычной физической нагрузки и избытка свежего воздуха, но его продолжал мучить вопрос, который Антон Редель задал, разумеется, просто из вежливости. Считал ли он предпринятую вылазку бесполезной? Если отвечать честно, то да, считал, но только с учетом всех остальных аспектов дела, которое ему, как он подозревал, подкинули вместе с другими в качестве подачки – чтобы не лишать его иллюзии своей востребованности.

– Может, вам будет интересно взглянуть на это, – так выразился начальник отдела, вручая Дзену стопку папок по возвращении с еженедельного брифинга в Министерстве внутренних дел на римском холме Виминал. – Дела, полагаю, все проходные, но ваше участие и, возможно, ваши предложения были бы весьма ценны.

Дзен принял папки и в тот же вечер взял их с собой в квартиру в Лукке, где жил теперь со своей новой подругой Джеммой. Папок было восемь, и само их количество подтверждало подозрение Дзена, что дела эти никем всерьез не воспринимались. Большинство дел действительно оказалось абсолютно рутинным. Исключение составляло то, которое и привело его в Альто Адидже. Это дело обращало на себя внимание уже самим своим «происхождением». Вместо того чтобы быть переданным одной из провинциальных квестур в полицейское управление Рима, дело пришло в столицу «по каналам» от карабинеров, которые занимались им поначалу. Когда Дзен сделал несколько звонков, чтобы прояснить некоторые аспекты, его интерес моментально возрос. Ему не раз и прежде доводилось уточнять детали по телефону, и он хорошо знал, как звучит в таких случаях стандартный ответ: смесь обскурантизма, ревнивой скрытности и явного желания поскорее спихнуть незваного абонента на подчиненных, дав при этом понять, что у офицера, которому ты звонишь, есть куда более важные занятия, чем пустая болтовня. Такова обычная процедура, и он сам нередко к ней прибегал, когда оказывался на месте такого офицера.

Но на сей раз все выглядело совсем иначе. Дзена мгновенно соединили со старшим офицером, полковником Микколи, проявившим почти обескураживающую готовность ответить на любые вопросы, которые могут интересовать уважаемого коллегу. Разумеется, Дзен не должен терять времени даром! Полная открытость и сотрудничество двух правоохранительных служб есть залог и основа эффективной работы по соблюдению правопорядка в современном демократическом обществе. «Mi casa es su casa [11]», процитировал полковник, добавив, что в девяностые годы ему довелось в течение нескольких месяцев работать в тесном сотрудничестве с испанским департаментом по борьбе с терроризмом, когда он занимался делами басков, которые якобы не один год прятались на Сардинии.

Он охотно рассказал несколько забавных анекдотов, касающихся той операции, но – почти ничего о деле, по поводу которого Дзен звонил. Все пока еще совершенно неясно, а делать скороспелые умозаключения было бы неразумно. Тело извлекли из системы туннелей и на вертолете отправили в центральную больницу Больцано. Да, вскрытие произведено, но точных выводов сделать не удалось. Нет, определенно идентифицировать жертву пока невозможно. Наиболее вероятная причина смерти – несчастный случай, но преступление тоже полностью не исключается. Короче, это вопрос времени, в худшем случае дело может обернуться одной из тех маленьких тайн, которые традиционно ассоциируются с этой горной местностью, чья удаленность и изолированность всегда привлекают к себе – как бы получше выразиться? – любителей экстремального спорта и разного рода искателей острых ощущений. Разумеется, он сразу же сообщит все новые подробности, если таковые появятся. Было очень приятно обсудить дело с доктором Дзеном. Нет-нет, напротив, это ему было чрезвычайно приятно.

Дзен успел уже привыкнуть к широко распространенному явлению, которое его друг Джорджио де Анджелис называл «итальянской ссорой»: новая культура пустопорожних слоганов, неискренних улыбок и ничего не значащих обещаний, наложенная на извечную жесткую вражду, царящую в общественной жизни. Он с удивлением обнаружил, что гниль коснулась и военного корпуса, в частности службы карабинеров с ее стародавними традициями и корпоративным духом. В любом случае к нему это не относилось. Он должным образом «рассмотрел» и вернет дело. Ведь никто не скажет ему спасибо, если он по собственной инициативе предпримет дополнительные усилия.

Тем не менее его терзало неотступное ощущение, основанное на многолетнем опыте и знании того, как ведутся подобные расследования: что-то здесь не так. Спустя несколько дней ощущение окрепло настолько, что он позвонил в квестуру Больцано и попросил их затребовать копию акта о вскрытии непосредственно из больницы. Полученного ответа оказалось более чем достаточно, чтобы укрепить его сомнения.

«Официальный ответ больничной администрации гласит, что подобный запрос может быть рассмотрен лишь в случае, если он направлен через Министерство обороны, представляющее собой государственное учреждение, в компетенцию которого входит данное дело. Согласно нашим источникам, однако, акт вскрытия и фотографии, сделанные в его ходе, вместе с самим трупом, а также одеждой и предметами, имеющими к нему отношение, более не находятся в больнице, а переданы в распоряжение офицеров службы карабинеров утром 15 числа сего месяца».

Именно после этого Дзен решил, что ему стоит прокатиться на север. Как бы хорошо ему ни было в Лукке, он был готов покинуть ее на несколько дней и особенно рассчитывал на встречу с полковником Микколи, учитывая, что их телефонный разговор состоялся через три дня после событий, отмеченных в факсе из квестуры. Поэтому он забронировал себе билет первого класса в спальном нагоне ночного поезда, который останавливался во Флоренции за несколько минут до полуночи и прибывал и Больцано около четырех утра.

Когда Дзен явился в местный штаб карабинеров, ему сообщили, что полковник Макколи «в отъезде». Более того, его помощник, как выяснилось, никогда не слышал о Дзене и ничего не знает о деле, по которому тот приехал.

К счастью, Дзен заранее подготовил запасной вариант. Один из немногих существенных фактов, отмеченных в полученном из службы карабинеров отчете, имел отношение к трем молодым австрийцам, нашедшим тело. Имена, адреса и домашние телефоны, как положено, имелись в протоколе, и, понимая, что терять ему нечего, Дзен стал их обзванивать. Первые две попытки оказались тщетными из-за языкового барьера, но на третий раз он дозвонился до Антона Ределя, который родился и вырос в Альто Адидже и прилично говорил по-итальянски. Тот охотно согласился вернуться на место трагедии и рассказать, как все было, попросив лишь оплатить ему дорогу из Инсбрука, где он в настоящий момент учился в университете, и обратно.

За крутым поворотом дороги впереди показалась группа разбросанных по обрывистому склону горы низких строений. Большинство из них было заброшено, но в некоторых горел свет, а в центре деревушки имелись бар и магазин с бензоколонкой. Бруно свернул туда и припарковался.

– Нужно заправиться, шеф, – объяснил он.

Воздух внутри бара был таким же удушающе спертым и жарким, как и в заведении наверху, но, когда полдюжины посетителей увидели униформу Бруно, температура словно сразу упала на несколько градусов.

Дзен подошел к стойке и попросил два кофе и стаканчик необычно выглядевшей жидкости домашнего изготовления в литровой бутылке. Ему пришлось повторить заказ несколько раз, прежде чем женщина за стойкой наконец кивнула и, шаркая, удалилась, ничего не объяснив. В ожидании ее возвращения Дзен просмотрел статью из валявшейся на стойке немецкоязычной газеты о некоем богатом венесуэльце, который взорвался в машине у ворот своей виллы в Кампьоне д'Италия. Отлично, подумал он, чем скорее это тупиковое дело, в которое он по глупости ввязался, перестанет быть лишь отечественной новостью, тем лучше.

В баре появился Бруно, на ходу проверяя содержимое своих многочисленных карманов и застегивая их на молнии. Две чашки кофе и рюмка ликера были поставлены перед ними без единого звука. По правде говоря, в баре вообще никто не произнес ни слова с того момента, как они вошли.

– А здесь тихо, правда? – заметил Бруно.

Дзен закурил, ничего не ответив.

– На первый взгляд тихо, – громко продолжил шофер, опершись о стойку и обозревая зал. – Но видимость бывает обманчивой. На самом деле все жители этой деревни страдают редкой и в конце концов смертельной болезнью, чье неумолимое течение может быть приторможено лишь приемом живой человеческой крови. – Он мрачно кивнул, словно подтверждая диагноз. – Такова плата за многие века кровосмешения. Бедные люди. Их потому так мало и осталось, что сюда редко кто заглядывает, и они от отчаяния вынуждены тянуть жребий между собой. Но их обычная практика – заманивать проезжающих обещанием горячих напитков и бензина. Когда-то эта дыра была шахтерской деревней, здесь в горах до сих пор сохранился муравейник заброшенных шахт. Они прячут там трупы и перепродают машины мафии. Время от времени где-нибудь по дороге в Кортину пропадают туристы. И никто ничего не может доказать.

Он указал пальцем на пол.

– Вот здесь, прямо под тем местом, где вы стоите, доктор, находится люк. Хорошо, что вы приехали сюда не один. А то оглянуться бы не успели, как уже лежали бы в погребе со сломанной ногой, а эти твари бежали бы вниз по лестнице, хохоча, визжа и в нетерпении отталкивая друг друга, чтобы вскрыть вам артерию и попировать.

Резко повернувшись, Бруно ткнул пальцем в одного из посетителей, хлипкого мужичонку.

– Ну, ты, карлик! – взревел он. – Сколько литров человеческой крови ты выпил за этот год, а? Сосал свернувшуюся густую красную массу как материнское молоко! А этот боров рядом с тобой рылся мордой в еще теплых внутренностях в надежде найти последнюю каплю, прилипшую к кишкам!

Положив деньги на стойку, Дзен взял Бруно за плечо и вывел на улицу. Уже и на этой высоте начинался снегопад.

– Ты что, рехнулся? – сказал Дзен, когда они снова уселись в машину. – Ты знаешь, какие у нас проблемы на этой территории. Что же ты делаешь?! Хочешь, чтобы здесь в горах появилось еще одно террористическое движение?

– Простите, шеф. Сорвался. Но все будет в порядке – они не понимают по-итальянски.

– Прекрасно понимают.

– Разумеется, но ни за что в этом не признаются. Придется им проглотить мой маленький спектакль. Пусть побесятся.

Дзен тяжело вздохнул и закурил сигарету, чуть приспустив стекло. Залетая через щель, снежинки, словно мухи, садились ему на лицо.

– Ты откуда родом? – смягчившись, спросил он.

– Из Болоньи. Когда я рос, мне было там скучно, но теперь жду не дождусь, чтобы вернуться. Это как разлука с женой. А вы откуда, шеф, если позволите спросить?

– Из Венеции.

Некоторое время они ехали молча.

– Ненавижу горы, – сказал после паузы Бруно.

– Я тоже.

– И людей, которые здесь живут. Не потому, что они иностранцы. Это и их страна, и что касается меня, я совсем не против, чтобы они в ней жили. Но все умные, предприимчивые, интеллигентные люди давно уехали, потому что тоже ненавидели горы. Я хочу сказать, кому захочется тут жить? Вот и остались одни отбросы. Деревенские идиоты, насильники над детьми и женщинами да безмозглые неудачники и умственно отсталые всех мастей.

Снова наступило молчание.

– Сколько тебе осталось служить? – спросил Дзен.

– Три месяца и тринадцать дней. Дзен кивнул.

– С профессиональной точки зрения, полагаю, было бы разумно в твоем случае сделать исключение.

Бруно заинтересованно взглянул на него в зеркальце заднего вида.

– А вы можете этому поспособствовать?

– Попробую. Если ты довезешь меня до места целым и невредимым самое позднее к девяти часам.

– Вам нужно на вокзал?

– Нет, я передумал. Высади меня возле больницы. Оттуда я возьму такси.

V

Ночь неслась мимо открытого окна на скорости сто сорок километров в час. Осколки света, то одиночные, то собранные гроздьями, уплывали назад быстрее или медленнее в зависимости от удаленности их источников от поезда. Параллакс, нашел наконец сравнение Дзен, хотя поначалу ему пришли в голову искрящиеся бенгальские огни и шипящие праздничные шутихи, которые, вертясь, рисуют иллюзорные круги и завитушки на фоне ночной черноты. И еще светлячки. Куда, кстати, подевались светлячки?

Поезд давно ехал по долине, сейчас – мимо Роверето. Снег остался позади, как и необходимость пользоваться немецким языком, однако чуть раньше тем вечером стало ясно, что стремление Бруно поскорее покинуть горы было вызвано отнюдь не только желанием закончить долгий рабочий день. Когда они доехали до Больцано, пережив по пути по крайней мере один весьма опасный момент – машину сначала занесло на повороте, а потом, неуправляемую, довольно далеко протащило по скользкой дороге, – улицы уже были слегка засыпаны снегом, а огромные, хотя и невесомые на вид хлопья валили так густо, что ехать стало не легче, чем в плотном тумане. Бруно настоял, чтобы подождать Дзена возле больницы и отвезти его потом на вокзал, сославшись на то, что найти такси будет невозможно, а идти пешком – слишком далеко.

– Мне не терпится отсюда убраться, доктор, – добавил он словно невзначай. – И вам не советую здесь долго задерживаться. Главные улицы, конечно, будут убирать, но на это потребуется время, а вам нужно успеть на поезд…

– Как твоя фамилия, Бруно? – так же невзначай поинтересовался Дзен.

– Нанни, шеф.

– Я попробую тебе помочь.

Побывав в больнице, Дзен уже через сорок минут снова сидел в машине, и они приехали на вокзал почти за час до отхода поезда. Состав, на который у Дзена был билет, стоял у центрального перрона, но локомотив к нему еще не прицепили, вагоны были заперты и не освещены. Дзен пошел в вокзальный буфет, съел жареного сыра и сандвич с ветчиной, запил превосходным пивом, потом добавил стаканчик местного кирша, оказавшегося настолько хорошим, что он купил небольшую бутылку в качестве подарка для Джеммы, после чего, пройдя вдоль здания вокзала, остановился у двери с надписью «Для персонала».

Внутри было тепло и душно, полдюжины мужчин в железнодорожной форме курили, играя в карты и болтая между собой. При помощи скрытых угроз, подкрепленных демонстрацией полицейского удостоверения, и открытого подкупа, подкрепленного демонстрацией портмоне, Дзену удалось уговорить проводника своего спального вагона пойти с ним к поезду. Снег еще не укрыл пути, но падал все гуще и гуще.

– Как вы думаете, мы отправимся вовремя? – поинтересовался Дзен, пока проводник отпирал вагон.

– Безусловно, доктор. Поезд обслуживает римская бригада. Должно случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы эти фрицы позволили нам пьянствовать тут всю ночь. Простите за холод внутри. Отопление включат, когда подцепят локомотив и начнут прогревать систему.

Очутившись в ледяном купе, Дзен, удрученный и изнемогающий от усталости, в полном одеянии рухнул на койку и сразу заснул. Очнулся на миг, когда вагон резко дернулся и зажегся яркий свет, потом снова задремал, убаюканный движением и слившимися воедино разнообразными дорожными шумами. Но последние полчаса или около того он бодрствовал, стоя у открытого окна. Чуть измятая постель ритмично покачивалась, уютно светил ночник, но сон не шел.

Он открыл бутылку кирша, купленную на вокзале для Джеммы, сделал приличный глоток и закурил. После трудного дня, не говоря уж о всего четырех часах сна предыдущей ночью, он должен был бы чувствовать себя изнуренным. Он и был изнурен. Но почему-то не мог спать.

Такое обычно случалось с ним только в разгар работы над делом, в которое он был глубоко погружен, однако сейчас Дзен пока не понимал, что нужно делать и в каком направлении двигаться. Еще недавно он и представить себе не мог бы, что так получится с этим расследованием. Напротив, все указывало на то, что дело сбагрили ему в связке с другими лишь для того, чтобы потрафить его профессиональной гордости и позволить создать видимость занятости. Теперь, однако, оказалось, что некоторые, на первый взгляд вспомогательные участки его мозга – в самой глубине, где и происходит настоящая работа ума, – были неспокойны. Быть может, причина крылась в странно провокационных замечаниях Антона Ределя или в приеме, оказанном ему карабинерами в Больцано, или в информации, полученной вечером в больнице.

В любом случае все это представлялось каким-то бредом. Находясь, слава богу, в трезвом уме и твердой памяти, он решил вернуться домой, составить отчет о расследовании и закрыть дело. Теперь он мысленно называл Лукку домом. Знал, что мало кто из ее жителей ответит ему взаимностью, но это уж их дело. Что касается его самого, он считал, что поселился там окончательно, с единственной в его жизни женщиной, принимавшей его таким, каков он есть, не задавая вопросов. А это немало; все остальное, казалось ему, должно образоваться само собой. Одним из немногих различий между ними, с которым Джемма мирилась, не комментируя и не предлагая что-либо изменить, было то, что, проведя у нее несколько блаженных дней, он начинал ощущать зуд нетерпения.

Пребывая именно в таком состоянии, Дзен ухватился за приманку, которой помахал у него перед носом его римский начальник Бруньоли. Новое поручение позволяло ему отлучиться и немного, как он полагал, развеяться, поупражняться в своем профессиональном умении, провести несколько дней вне дома, а потом вернуться освежившимся и опять готовым предаваться тихим радостям жизни в маленьком городке, весьма далеком от бойких мест вроде Флоренции, где ему предстояло убить несколько утренних часов, дожидаясь первого поезда, следовавшего по узкоколейке через Пистойю и Лукку в Виареджио. Когда он позвонил из Больцано, Джемма предложила приехать за ним, но он, разумеется, отказался. То, что он не имел машины и, более того, – желания ее приобрести, было довольно унизительно только в одном смысле: приходилось порой выдергивать любовницу из постели среди ночи и заставлять ее мчаться за полтораста километров, чтобы спасать его от последствий собственной неполноценности.

Он снова отпил из бутылки и закурил еще одну сигарету, стоя слева от окна, чтобы спрятаться от режущего встречного потока воздуха. Неверный свет луны, то и дело заходившей за многослойные облака, позволял лишь угадывать очертания местности. Но когда ландшафт освещался полностью, взору открывался драматический вид: вздымающиеся отвесные скалы с рваными контурами, покрытые густым лесом, груды обломков по обоим берегам и, разумеется, сама Адидже, бурлящая и кипящая на отмелях, зловеще спокойная и мускулистая там, где русло углублялось.

Змеящиеся стены, продырявленные бойницами, словно птичьими гнездами, показались на утесе по ту сторону реки: логово какого-то средневекового феодала нависало над дорогой, за проезд по которой он наверняка собирал дополнительную дань. Крепость представилась Дзену историческим аналогом военных туннелей, в которых он побывал совсем недавно. Мысль о труде, затраченном на создание хитроумных, политых кровью и потом сооружений в суровейших природных условиях, не говоря уж о постоянном риске погибнуть от пули или взрыва, поразила его и показалась оскорбительной. Еще и угнетающей, потому что в конце концов все оказалось напрасно – как для разбойника-феодала, так и для молодых людей, умерших среди бесплодных гор, которые Дзен только что покинул. Феодальный произвол был вытеснен с исторической арены более организованными и демократическими формами вымогательства, а итальянская армия потеряла честь и проиграла войну в disfatta storica [12] при Капоретто [13] – битве, лишившей ее всех прежних завоеваний. Несмотря на все героические жертвы и страдания, альпийские стрелки были вынуждены отступить.

Правда, по окончании войны страна получила обратно всю эту территорию, а также австрийские цизальпинские провинции Южного Тироля и долины южного Бреннеро – в качестве щедрых крох с величественного стола Версальской мирной конференции. Но факт остается фактом: молодые люди умирали сотнями и тысячами; большинство из них были рабочими с ферм центральной и южной части страны, не имевшими ни малейшего представления о том, с кем – а тем более за что – они воюют.

Поезд, похоже, прибавил скорости. Что-то мы слишком уж разогнались, подумал Дзен, и тут же вспомнил фрагмент из французского романа, который читал, скорее всего, еще в университете. Роман запомнился ему, наверное, потому, что действие там происходило на железной дороге, а его отец был железнодорожником. Так или иначе, теперь он совершенно забыл содержание, кроме демонического финала, где описывался воинский эшелон, несущийся по невыразительной местности на фронт какой-то забытой войны. Новобранцы, ошалевшие от усталости и алкоголя, распевали песни, не зная, что машинист сорвался с подножки локомотива и неуправляемый состав сам собой мчит их навстречу неминуемой гибели.

Вот вам история – и История. Два смысла одного и того же слова слились воедино в его голове. Дзен принадлежал к поколению, не знавшему войны, но, как всякому итальянцу, ему прямо или косвенно доводилось сталкиваться и с Историей, и с бесконечным количеством сопутствовавших ей историй, реальных и вымышленных. Обычно они представали в форме официальных дел, которые ему было поручено расследовать или помочь расследовать, или – циничней – помешать расследовать. Сколько их было? Если, конечно, как кое-кто выражался, все они не были одной и той же историей, автора и финала которой никто никогда не узнает.

Разумеется, последнее дополнение к списку не сулит успеха, даже если не принимать во внимание, что работать приходится практически в чужой стране. Когда фашисты Муссолини пришли к власти после Первой мировой войны, сыграв на внутренних противоречиях бесплодной победы предыдущего режима, они проводили крайне жесткую политику в провинции, получившей новое название Альто Адидже: запрещали говорить по-немецки, поощряли внутреннюю иммиграцию из Сицилии и южных областей полуострова и откровенно вынуждали австрийское население перебираться через перевал Бреннеро и больше не возвращаться.

Не удивительно, что в этих краях по сей день сохранилась неприязнь к итальянцам. С тех пор как провинции была пожалована автономия, неприязнь открыто обнаруживала себя на бытовом уровне, против нее-то и взбрыкнул Бруно в горном баре. Но раньше, в семидесятых, когда Дзен проходил свой «испытательный срок» – обязательную для всех молодых полицейских службу либо на Сицилии, либо на Сардинии, либо в Альто Адидже, трех самых горячих и опасных точках страны, – ему довелось побывать на острие борьбы с сепаратизмом, использовавшим террористические методы. Теперь, правда, все террористы ушли на покой и занялись писанием мемуаров, а местные жители прекрасно чувствовали себя, номинально имея статус граждан Италии, но фактически во всех действительно важных сферах жизни пользуясь полным самоуправлением. Они могли по-прежнему афишировать свое культурное и языковое многообразие, но в критических ситуациях предпочитали иметь дело с далеким и равнодушным правительством в Риме, лишь бы не оказаться под каблуком у своих северных соплеменников и жить строго по букве закона.

Разумеется, Вернер Хаберль, ассистент больницы в Больцано, с которым беседовал Дзен, не выказал ни малейших признаков неприязни. Напротив, он вел себя с чисто городской непринужденностью и легкой снисходительностью, словно Дзен был приехавшим по обмену способным студентом из какой-нибудь развивающейся страны вроде Эфиопии. Труп, найденный в заброшенной штольне? Да, запоминающийся случай, даже безотносительно к ночному рейду карабинеров, во время которого они без объяснений сгребли и унесли все, что имело к этому случаю отношение. Не каждый день к тебе на стол попадает частично мумифицированное неопознанное тело, срок смерти которого с трудом поддается определению. Последний раз такое случилось, когда в Альпах – метрах в ста за австрийской границей, как впоследствии выяснилось, – нашли покойника, пролежавшего там с ледникового периода. Но Итци, как его назвали, тоже пробыл здесь недолго – в дело вмешалась политика.

Да, он присутствовал при вскрытии. Все набежали – персонал, студенты, даже какие-то посторонние. Случай-то уникальный – не то что ваши заурядные автокатастрофы, передозировки, самоубийства и инфаркты. Все столпились вокруг стола, пока профессор производил аутопсию, объясняя свои действия и находки окружающим и ведя магнитофонную запись, расшифровка которой впоследствии должна была лечь в основу официального заключения. Ее, конечно, тоже забрали карабинеры вместе со всем остальным. Они явились в четыре часа утра. Их было десять человек на двух джипах плюс передвижная военная амбулатория, в которую погрузили труп и все, что с него сняли. Мы, конечно, протестовали, но куда там!

Почуяв брешь, Дзен немедленно в нее протиснулся.

– С нами они тоже вели себя очень надменно. Мы запросили акт вскрытия – рутинная процедура, акт нужен для правильного составления отчета, – но получили категорический отказ. Они даже не потрудились для приличия придумать объяснение! По непонятной причине они считают, что это дело принадлежит им. Мне бы чертовски хотелось доказать, что они ошибаются, поэтому, если вы можете мне чем-нибудь помочь, я был бы вам чрезвычайно признателен. Например, какова причина смерти?

– Определенно сказать нельзя. На теле были множественные рваные раны и ссадины, что не удивительно, учитывая обстоятельства, но степень его разложения не позволила в ходе предварительного осмотра сделать безоговорочные выводы. Мы как раз собирались пригласить судмедэкспертов для дальнейших исследований, однако тут-то и случился Aktion [14].

– А что насчет опознания?

– Опять же неопределенно. Лицо сильно повреждено, но идентификация по зубам могла бы дать результат – если бы нам позволили ее провести.

– А одежда?

Вернер Хаберль кивнул.

– Это, пожалуй, самое интересное. Заметьте, это не была военная форма. Факт немаловажный. Поскольку сухой холодный воздух в тех туннелях препятствует гниению, первой мыслью, естественно, было, что это один из наших павших героев. Или, точнее, – ваших.

– Значит, труп пролежал там довольно долго?

– Исходя из состояния мышц и внутренних органов, патологоанатом приблизительно оценил время, прошедшее с момента смерти, в двадцать лет, но допускает, что оно может быть и гораздо больше. Однако этот человек не жертва войны. Его одежда была сделана из синтетического волокна, имела более современный покрой, определенно не относящийся к периоду Первой мировой, и состояла только из брюк, рубашки, белья и носков. Ни обуви, ни куртки. Более того, все ярлыки с одежды были срезаны, и ни в карманах, ни рядом с трупом не найдено никаких личных вещей.

– Иными словами…

– Иными словами, мы, очевидно, имеем дело со следующим сценарием: молодой человек – патологоанатом определил его возраст в момент смерти примерно между двадцатью и двадцатью пятью годами – вошел в туннель один, в легкой летней одежде без каких-либо товарных ярлыков, без обуви и разбился насмерть вследствие падения.

– Вы не заметили никакой отметины на его правой руке?

– На теле было множество поверхностных повреждений. Труп, как я уже сказал, находился в очень плохом состоянии.

– Нет, я имею в виду искусственные отметины. Например, татуировку.

Хаберль задумался.

– Теперь, когда вы спросили, я припоминаю, что было нечто в этом роде. Мы не обратили внимания на такую незначительную деталь при предварительном осмотре, но ее, конечно, можно будет увидеть на видеозаписи вскрытия.

– А где эта видеозапись?

Вместо ответа Вернер Хаберль обреченно вздохнул и закатил глаза.

– Очень интересно, – сказал Дзен, кладя на стол свою визитную карточку. – Здесь номер моего телефона – на случай, если вы припомните что-нибудь еще или если события получат дальнейшее развитие.

Вернер Хаберль взглянул на карточку, но не прикоснулся к ней.

– Мне кажется, если события получат дальнейшее развитие, то произойдет это в Риме, где, насколько я могу судить по вашей визитке, доктор, вы и базируетесь.

Почтительное обращение он выдавил из себя, как колбасный фарш из мясорубки.

– Вероятно, вы правы, – ответил Дзен, вставая. – Aber man kann nie wissen [15].

Человеку знать не дано. Спасительная народная мудрость. Сам Дзен, например, даже отдаленно не представлял себе сейчас, где находится. Станции мелькали за окном так стремительно и освещены были так скудно, что прочесть названия не представлялось возможным. Но то, что высокогорные ущелья Адидже остались позади, было ясно. Ясной стала и луна. Погода улучшалась, пейзаж сделался менее диким и более культивированным – с экономической точки зрения уже не добывающим, а производящим. Открылись дали, дороги стали прямыми и изобильно освещенными, с оживленным движением. Жизнь возвращалась. Дзен ощущал ее своевольное присутствие, исполненное обещаний и вызовов, в мягком воздухе, струившемся через окно.

Поезд немного сбавил скорость, прогрохотал по стрелкам и въехал под бетонную эстакаду, по которой бежало многополосное шоссе. Дзен вышел из купе в коридор. Да, это были огни Вероны, города, который подсознательно вызывал у него неприязнь и в котором он никогда не бывал. Белый город, вотчина священников и военных, бездушных предпринимателей и напоминающих сброд венецианской глубинки хамоватых мерзавцев, унаследовавших худшие качества как своих предков, так и австро-венгерских завоевателей, но не перенявших ни одной черты, искупающей их недостатки. Чувство было взаимным. Веронцы тоже всегда ненавидели аристократически надменных венецианцев.

Теперь поезд въезжал на пустынные просторы долины По. Дзен вернулся в купе за новой дозой кирша и сигаретой. Железнодорожная магистраль сузилась до одной колеи, словно подчеркивая неуместность претензий цивилизации на эти осушенные болота. Лунный свет, пробиваясь сквозь пласт тумана, предъявлял взгляду плоский пейзаж, размеченный приземистыми квадратными контурами «касчине» – некогда помещичьих хозяйств: некрасивых построек, в большинстве своем давно покинутых, где поколения сельских тружеников когда-то рождались, взрослели, женились, работали и умирали, не выходя за пределы своей изолированной и самодостаточной общины, затерянной среди невзрачных равнин, летом задыхающихся от жары и промозглых в зимнюю стужу.

С резонирующим грохотом поезд промчался под чередой длинных арочных перекрытий, возвышавшихся над тучно раскинувшейся По. Огни вагонов заскользили по руинам сооружения, сложенного из кирпича и каменных глыб. Арки центрального пролета были выворочены бомбами. Еще одна война, еще один разгром, еще один провал. Начальник штаба Муссолини, маршал Бадольо, как утверждают, бросил свои войска под Капоретто и благополучно удрал в тыл. Четверть века спустя, после падения дуче, он ловчил и изворачивался, когда его обвиняли в том, что он затянул сдачу своих войск союзникам ровно настолько, насколько было нужно, чтобы немцы заняли весь полуостров, кроме его самой южной оконечности, и таким образом способствовал разрушению большей части национального наследия и инфраструктуры, включая мост, по которому они сейчас ехали.

Мимо проплывала какая-то станция. Поезд замедлил ход, и Дзен смог прочесть название. Мирандола. Пара домишек, расположившихся по бокам сельской дороги. Он никогда не узнает о Мирандоле ничего больше, как не узнает ничего больше о деле, которое ему поручено расследовать. Это было совершенно нормально. Истории – одно, История – другое. Первых имелось в изобилии, вторая оставалась непознаваемой. Несмотря на экономическое процветание Италии и безупречный европейский мандат, не говоря уже о парадном фасаде нынешнего режима как режима «открытого управления», общественная история страны оставалась изрешеченной тайными событиями, которым в общественном сознании был присвоен титул misteri d'Italia [16]. Политическое тело страны было изъедено червоточинами, однако «червей» никто так и не нашел, не предъявил им обвинение и не осудил.

Так уж повелось. Причины существовали, но здравый смысл, дискредитированный эксцессами, совершавшимися от его имени, во внимание не принимался. Даже настоящее было не более чем дизайнером, расцвечивавшим полотно лжи, которое ткалось беспрерывно. Но и это нормально. Ни один из методов, с помощью которых мы исследуем мир, и близко не подводит к научной истине о нем. Наши догадки не только неизменно оказываются неверными, но мы даже не можем себе представить, какими могли бы быть верные догадки.

Нужно переквалифицироваться в судьи, подумал Дзен. Антонио ди Пьетро, вдохновенный судья-следователь, почти в одиночку обрушивший бывший режим, так называемую Первую республику, раньше был полицейским. Потом прошел заочный курс и сдал экзамен на судью, потому что понял: только независимый орган может обеспечить ему власть, необходимую для того, чтобы раскрыть хотя бы некоторые из самых вопиющих «итальянских тайн». Я никогда не был столь амбициозен, грустно признался себе Дзен. Я лишь следовал по своей накатанной колее, всегда выбирая путь наименьшего сопротивления, старался делать то, что в моих силах, а потом удивлялся, почему в конце концов вся моя работа сводилась на нет.

Перестук колес на стрелке вернул его к действительности. Дорога снова стала двухколейной, поезд приближался к скоплению оранжевых огней, расплывавшихся в легком тумане, который поднимался от дальней окраины топи. Еще одна сигарета, еще один солидный глоток кирша. Они медленно тащились мимо вокзала Болоньи с мемориальной доской, напоминающей еще об одной непроницаемой тайне. Второго августа 1980 года здесь взорвалась бомба, убившая восемьдесят четыре человека и на всю жизнь искалечившая еще двести. Как левое, так и правое крылья общественного мнения обвиняли в этом экстремистов противоположной стороны. Последовала лавина расследований, было арестовано несколько подозреваемых, но ничего так и не выяснилось. Получалось, что эти ежедневно творящиеся злодейские преступления ниспосылаются Богом, как ураганы или землетрясения. Жалко людей, конечно, ужасная трагедия, но поделать ничего нельзя.

Впервые по-настоящему осознав, насколько он устал, Дзен лег на койку. Окно было по-прежнему открыто, и, когда поезд въезжал в предгорья Альп, на Дзена мимолетно пахнуло сладким дымом костра. Дальше не было ничего, кроме ритмичного стука колес, резонировавшего в стенах туннелей, промежутки между которыми становились все короче, а сами туннели – все длиннее. И тогда Дзен наконец заснул. Его разбудил тот самый проводник, который за взятку открыл ему дверь вагона. Они проезжали Прато. До прибытия во Флоренцию у Дзена оставалось время лишь на то, чтобы собрать вещи и привести себя в более или менее презентабельный вид.

Усталый, все еще полусонный, он вышел на перрон, думая лишь о том, как убить несколько часов, оставшихся до отправления местного поезда, проходившего через Лукку. Из тени неожиданно материализовалась стройная женщина и, приблизившись, поцеловала его.

– Прекрасно выглядишь. Горный воздух пошел тебе на пользу.

Дзен недоуменно воззрился на Джемму.

– Что ты тут делаешь? – раздраженно спросил он. – Я же сказал, чтобы ты не беспокоилась.

– А я беспокоилась. Машина на улице. Дай мне твою сумку.

– Я прекрасно добрался бы сам. Ты мне не мамочка!

– Нет, не мамочка.

– В любом случае – спасибо, что приехала. Прости, вспылил. Я совершенно без сил. Господи, как хорошо снова оказаться дома!

– Наслаждайся, пока можно, потому что тебя ищут из министерства. Некто по фамилии Бруньоли. Он хочет видеть тебя в Риме завтра.

– Я не хочу в Рим.

– Зато я хочу. А тебе придется. Я заказала два билета на девять часов.

– Ты-то какое к этому имеешь отношение? Ты не работаешь на Бруньоли. Или работаешь? Да? Это он подослал тебя ко мне летом на пляже, чтобы…

– Успокойся. Мне просто нужно кое-что купить.

– Прекрасно, но мне-то придется работать. Не можешь же ты рассчитывать, что я все брошу и буду сопровождать тебя по магазинам, а потом поведу обедать.

– По магазинам я предпочитаю ходить одна, а обед у меня запланирован дружеский.

– Дружеский?

– Ее зовут Фульвия. Мы вместе учились в школе. Утром мы с тобой поедем на поезде, машину оставим возле вокзала здесь, во Флоренции, а вечером вместе вернемся.

– Но…

– Ты просто устал. И, судя по всему, немного выпил. Утром все встанет на свои места.

– Нет, не встанет.

– Хорошо, не встанет. Оттого, что мы сейчас будем это обсуждать, ничего не изменится.

– Почему ты всегда должна быть права?

– Почему ты всегда должен быть не прав?

– Я не всегда не прав.

– Конечно, но ты так думаешь. Тебе это даже нравится. Ну, а мне нравится быть правой. Обычно так и бывает. Я рисковала, поставив на тебя, не забывай. Сильно рисковала. Думаешь, я оказалась не права?

– Нет, права.

– Тогда защита закончила предоставление доказательств. Ты тоже заканчивай. Отдохни, а я буду вести машину.

VI

Как только солнце скрылось за отдаленной грядой облаков на юго-западе, Габриэле открыл люк в полу, опустил в него лестницу и спустился по ней. Дальше все было просто: крутые ступеньки, ведущие на второй этаж, потом гораздо более широкий и плавный марш, который упирался в величественный боккирале [17], встроенный в опоясывавшую здание террасу. Его просторность и изысканные фрески на потолке свидетельствовали о высоком статусе владельца.

Габриэле открыл дверь, выходившую в широкий двор с чуть выгнутым и приподнятым потрескавшимся полом, по периметру которого были проложены дренажные желоба, и прошел к последнему из семи арочных проемов аркады, напоминавшей монастырскую, за которой находился крытый сарай: некогда там складывали сельскохозяйственное оборудование и инструменты. Ребенком он хранил там свой велосипед, там же Габриэле оставил его и теперь – подальше от глаз случайного (или не случайного) посетителя.

Десять минут спустя он ехал, методично крутя педали, по совершенно плоской и прямой аллее, пересекавшей владение. По обе стороны аллеи тянулись глубокие канавы. На фоне безжизненно ровного пейзажа шеренги стриженых тополей, высаженных для защиты от ветра, походили на архитектурные сооружения. Для успеха предприятия было жизненно важно правильно рассчитать время. Света было еще достаточно, чтобы видеть дорогу, но уже недостаточно, чтобы кто-то мог узнать Габриэле. Несмотря на неизменный туман, который уже начинал стелиться над землей, вечер был ясный, и луна обещала взойти как раз вовремя, чтобы осветить ему обратный путь. В годы его детства в усадьбе не было электричества, и, гостя здесь каждое лето, он научился прекрасно разбираться в восходах и заходах солнца и луны, а также в лунных фазах. Это было разновидностью почтительного внимания к природе. Забытый навык с легкостью всплыл сейчас из памяти.

Путешествие представляло собой минимальный и в любом случае необходимый, но все-таки определенный риск, поэтому он выбирал объездные пути. С тех пор как здешние места значительно обезлюдели, эти дороги почти не использовались, тем более после наступления темноты. Если повезет, хозяин какого-нибудь магазинчика окажется единственным человеком, увидевшим его лицо, однако с отращенной недавно бородой и в темных очках его едва ли узнала бы даже родная сестра. Батарейки в походном фонаре почти сели, а без этого заменителя масляной или ацетиленовой лампы его детства он ничего не сможет делать в темноте.

Высокая ограда окружала поместье и была – если не считать двух ворот – непроницаема для пришельцев извне. Снаружи ограду опоясывала глубокая дренажная канава – ни дать ни взять крепостной ров вокруг средневекового замка. Все это создавало ошеломляющее ощущение полной изолированности от внешнего мира. Когда-то оно казалось комфортным, но теперь Габриэле начинал страдать от того, что в армии они называли «казарменной клаустрофобией».

Была для того еще одна причина. Габриэле чувствовал себя немного простофилей. Так с добродушной презрительностью его иногда называл отец – il babbione [18] – и так же, как зачастую в прошлом, ему казалось сейчас, что тот был прав. Минуло десять дней – и ничего не случилось. Более того, становилось трудно представить себе, что могло случиться. Что могло оправдать его паническое бегство в бывшее родовое имение.

Где-то он прочел, что разница между теорией и верой состоит не в возможности доказать, а в невозможности опровергнуть. Неважно, сколько свидетельств подтверждают, например, теорию относительности, ее истинность так никогда и не была доказана окончательно. Ее научная респектабельность зиждется на единственном факте: ложность ее обнаружится лишь тогда, когда появятся противоречащие ей данные. Это неприложимо к идее о том, что Бог создал мир за шесть дней, а потом изменил первоначальный замысел. Эта идея из разряда веры. Как и страх Габриэле за собственную безопасность. Теперь это очевидно. Его страх не был рационален, а потому его невозможно было рассеять. Габриэле не знал, как можно доказать, что он не прав и что на самом деле никакой угрозы не существует, а потому и бояться нечего.

Не то чтобы ему не было уютно там, где он сейчас устроился. Но это составляло лишь часть проблемы. В это время года ночи были еще достаточно теплыми, и походная экипировка, которую он приобрел перед выездом из Милана – за наличные, на случай, если кто-то отслеживает его кредитные карточки, – вполне отвечала всем его требованиям. Питался он скромно, как и дома, – паста, пармезан, оливковое масло, салями и сухие супы, изредка дополненные зайцем или голубем, которых он ловил, используя армейские навыки походной жизни. Единственной серьезной покупкой, совершенной им перед тем как сесть в кремонский поезд на пригородной станции Ламбрате, был подержанный велосипед, на котором он незаметно прибыл в свое убежище и который всегда находился под рукой для таких поездок, как нынешняя. Колодезная вода была куда лучше той, что текла из крана в Милане, а чтобы не скучать, он привез с собой кучу книг из собственного магазина.

Но лучше всего было то, что никто не знал, где он находится! Не только враги, но и друзья, знакомые, коллеги, не говоря уж о сестре Паоле и ее тридцати-с-чем-то-летнем сыне, живущем вместе с ней. Подумать только, сколько времени и любви он истратил на этот пустой номер – своего племянника, такого очаровательного и умного в юности, но с годами превратившегося в бездельника. Впрочем, Габриэле сам виноват. Люди не упускают случая использовать того, кто им это позволяет. Так что лучше держаться от них подальше. И еще одно он осознал, сидя здесь, – благо, времени на размышления было много. Оказывается, ему всегда хотелось исчезнуть, стать невидимым, целиком зависеть от себя и никоим образом – от других. Именно к этому он всегда стремился и теперь обрел независимо от причин и целей.

Велосипед легко катился вперед, время от времени поскрипывая задней осью. Это была старомодная женская модель с черной, изящно выгнутой в форме арфы рамой. В нем было три скорости, два тормоза – и никаких новейших приспособлений. Габриэле влюбился в велосипед с первого взгляда – он был как веселенькое платье из натурального набивного ситца среди безликих акриловых спортивных костюмов. И цена оказалась смешная.

Быстро темнело, но Габриэле мог проехать по этой местности даже с завязанными глазами. Единственное, что ему требовалось, так это видеть слабые отблески канав, отделившихся столетия тому назад от огромной По и окаймлявших с тех пор все здешние дороги, большие и малые. В детстве он исходил и изъездил их на велосипеде вдоль и поперек, порой проводя в пути по десять-двенадцать часов кряду, а иногда и засыпая под открытым небом, если случалось заблудиться или ломался велосипед. Никто не тревожился, если он не возвращался до темноты. В те времена мир был суровым, но милосердным; это теперь он стал сладкоречивым, но злым.

Габриэле свернул налево, на чуть более широкую дорогу, тянувшуюся вдоль реки, которая собирала всю воду с окрестных земель и, в свою очередь, отдавала ее одному из небольших притоков По. Мимо проехали две машины: одна навстречу, другая – в том же направлении, куда ехал он, но мчались они с такой скоростью, что их пассажирам Габриэле мог показаться разве что неясным силуэтом. Все оставшиеся в этих местах жители любили носиться как угорелые, будто брали реванш за те времена, когда их предки вынуждены были каждый день, под палящим солнцем или проливным дождем, пешком преодолевать безмерные расстояния, утром тащась на работу в поле, а вечером – обратно, домой.

Неподалеку от средневекового моста с тремя арочными перекрытиями дорога, изогнувшись петлей, вливалась в государственную трассу, которая вела к маленькому городку, безопасно пристроившемуся на холме, выше уровня здешних наводнений. Габриэле слез с велосипеда, спрятал его в тополиной роще неподалеку от развилки и дальше пошел пешком.

Внутри городских стен было тихо как в могиле. Он свернул с главной дороги налево, потом направо – в улочку, застроенную двухэтажными домами с низкими кирпичными террасами. Город имел название, но по сути был неотличим от тысячи других таких же, разбросанных по долине По и ее дельте, – приземистый и скромный на вид, построенный из прессованного кирпича и первоначально создававшийся как торговый центр для всей округи. С момента массового исхода населения в большие города в шестидесятые-семидесятые годы он приобрел печальный вид, будто его насильно отправили в отставку. Это идеально соответствовало намерениям Габриэле. Три четверти жителей покинули город, а те, кто остались, вечерами сидели по домам и рано ложились спать. На улице не было ни души, и его туфли на резиновой подошве не произвели ни звука, пока он шел к центральной площади. Если не считать безлюдья, все здесь осталось таким же, как сорок лет назад. Конечно, стало больше припаркованных у тротуаров машин, кое-где виднелись перекрашенные или перестроенные дома, но по существу это был тот же ленивый захолустный городок.

Магазин тоже оказался на месте, хотя вывеска и зеркальная витрина были новыми, и за прилавком вместо Убальдо и Эугении стояла критического возраста женщина, в которой Габриэле не без труда и с ужасом признал их дочь Пинуккью, которую вожделел когда-то в мальчишеских снах. Прежде чем войти в магазин, он надел черные очки, а войдя и изобразив сильнейший миланский акцент, спросил, есть ли у них батарейки, тоном, предполагавшим, что такой деревенщине, как эта местная жительница, может, и невдомек, что такое батарейки, не говоря уж о том, чтобы она ими торговала.

Пока Пинуккья рылась в картонных ящиках на полке в тускло освещенной кладовке, Габриэле заметил прозрачную пластиковую пластину с нарисованным на ней черным скелетом, свисавшую с крюка над прилавком. По другую сторону кассового аппарата болталась ведьма в остроугольной шляпе с метлой в руке. Ну конечно, ведь приближается Хэллоуин. Когда его в последний раз интересовали подобные развлечения, чужеземная экзотическая бутафория вроде этих рисунков и кукол была немыслима. Церковь ее запретила бы или, как минимум, метала бы по этому поводу громы и молнии. День Всех Святых был религиозным праздником, и потому связанные с ним бабушкины россказни и легенды-предрассудки следовало лишь высмеивать или игнорировать.

Пинуккья вернулась с комплектом батареек. Габриэле купил шесть штук, расплатился, вышел и снял очки, чтобы лучше видеть дорогу. Над крышами домов, стоявших вдоль главной улицы, висела почти полная луна. Время он рассчитал идеально.

Тусклый свет уличного телефона-автомата виднелся на дальнем конце помпезной, в стиле ренессанса, площади. Скорее всего, телефон не работал или принадлежал к вышедшей из употребления модификации, принимавшей только жетоны. Содержание уличных автоматов стоит телефонным компаниям кучу денег, а мобильные в наши дни есть даже у нищих. А также, кстати, у привратников.

Внутри будки была настоящая помойка: стойкий запах мочи, заплеванный и усеянный окурками пол, на месте давно пропавшей телефонной книги лежал истрепанный номер «Джорнале». Аппарат тем не менее принимал карточки и без труда соединил Габриэле с мобильником Фульвио. Габриэле прекрасно отдавал себе отчет в том, что это рискованно, но он несколько дней взвешивал доводы за и против и пришел к выводу, что все же можно сделать этот звонок.

– Слушаю! – Первое слово Фульвио всегда произносил так, словно объявлял войну.

– Это Пассарини.

– Доктор! Как вы там? Куда вы пропали?

– У меня все хорошо. Звоню просто, чтобы узнать, не интересовался ли мною кто-нибудь. Ты понимаешь?

Несмотря на грубоватые манеры, привратник отличался большой сообразительностью.

– Конечно, конечно!

– Ну и?

– Вообще-то бывает тут один. Бывал, я бы сказал. Уже несколько дней его не видно.

– И чего он хотел?

– Подошел к моей будке в главном вестибюле и спросил, я ли ответственный по дому. Я сказал – да, тогда он поинтересовался, входит ли в мои обязанности…

Габриэле вспомнил, что Фульвио склонен к излишнему многословию.

– Да-да, ну и что же в результате? – перебил он его.

– Он спрашивал о магазине, вашем магазине. Я сказал, что ничего не знаю, что, насколько мне известно, у вас кто-то умер, и вы на время его закрыли. Он спросил, надолго ли. Я ответил – понятия не имею. Он сказал, что у него к вам очень важное дело, на кону большие деньги, это весьма срочно и так далее. Но не назвался и не оставил номера телефона. Я ему повторил, что знать не знаю, где вы, – по правде говоря, так оно и есть, – и выразил сожаление, что ничем не могу помочь. В сущности, просто пытался выпроводить его, но он, доложу я вам, никак не хотел уходить.

Габриэле молчал так долго, что привратник засомневался: не разъединили ли их, и стал нервно кричать в трубку:

– Алло? Алло?

– Я здесь, Фульвио, – успокоил его Габриэле. – Что-нибудь еще?

– Только обычная почта и несколько телефонных звонков. Как-то, вынося мусор, я повстречался с тем профессором из университета. Он хотел узнать, прибыли ли вклейки, которые он заказал. Из каких-то атласов.

Из «Atlas Novus» Йенссона, мысленно уточнил Габриэле. Несколько вкладышей из латинского издания, кажется, 1647 года. Он весьма недорого выписал их по каталогу из Лейпцига, но нашелся покупатель в Соединенных Штатах, так что профессору придется подождать, пока Габриэле установит, какова их рыночная цена.

– Тот человек, который расспрашивал обо мне, как он выглядел?

– Коренастый, среднего роста, близко посаженные карие глаза, лысый, с оттопыренными ушами. Да, у него еще был сломанный нос. Совсем свернутый набок, как у боксера или регбиста. Что еще можно сказать? Было в нем что-то властное, будто он какая-нибудь шишка или думает, что шишка. Ну, вот, кажется, и все.

– Отлично, Фульвио. Спасибо за помощь.

– Но когда вы вернетесь, доктор?

– Не могу пока сказать. Может быть, придется задержаться. В любом случае продолжай наблюдать, а я тебя отблагодарю, как только приеду.

Он повесил трубку, забрал свою телефонную карточку и в последний момент, скатав трубочкой, сунул «Джорнале» в карман. Все же небезынтересно узнать, что произошло в мире с тех пор, как он от него удалился.

Габриэле собирался отправиться за своим велосипедом, но его осенила идея. Он вернулся в магазин и спросил Пинуккью, есть ли у нее что-нибудь для фейерверка. И, только встретив ее взгляд, в котором забрезжило смутное узнавание, сообразил, что забыл надеть темные очки.

– Для фейерверка? – переспросила она.

– Конечно, – подтвердил он с утрированным миланским акцентом. – Для Хэллоуина. Шутихи. Петарды. Ну, такие бумажные, вспыхнут – бабах! – и тут же погаснут. Большое удовольствие для детишек. Вы понимаете?

На миг ему показалось, что она слишком хорошо все поняла, но в конце концов мимолетный проблеск интереса сменился в ее взгляде прежней унылостью, и покупка была совершена без дальнейших непредвиденных поворотов. Однако проблеск интереса все же был, пусть и секундный, думал Габриэле, направляясь обратно к мосту.

Интересно, лелеяла ли когда-нибудь Пинуккья фантазии относительно него? В конце концов, он ведь был сыном одного из местных землевладельцев. В то время эта проблема никогда его не занимала. Голова была слишком занята другими вещами, чтобы задумываться о том, кто он есть, но другие могли оказаться не столь глупы. И то, что несостоявшаяся возлюбленная так и не узнала его, – слава богу, конечно, в нынешних обстоятельствах! – все же немного расстроило Габриэле. Впрочем, и Пинуккья была уже не та, и он – не тот. Очутившись в знакомой обстановке родной усадьбы, Габриэле снова начал воспринимать себя как того, давнего мальчика, но тот мальчик умер, как и несчастный Леонардо.

Обратный путь был мирным и тихим – волшебное путешествие на фоне пронизанного лунным светом пейзажа. Единственной проблемой оказался густой туман, клубившийся со свойственной ему непредсказуемостью так, что за какую-то долю секунды абсолютная ясность перспективы могла безо всякой видимой причины смениться непроглядной мутью перед глазами. А потом снова из облака, такого плотного, что приходилось слезать с велосипеда и идти пешком, внимательно глядя под ноги, можно было внезапно вынырнуть и оказаться на таком открытом, освещенном луной пространстве, что все предосторожности начинали казаться смехотворными. Проезжая мимо оросительного канала, проложенного по узкому каменному акведуку, поверху пересекавшему дренажные рвы, Габриэле вспомнил свое детское изумление перед этим физическим оксюмороном: вода, бегущая над водой.

Вернувшись на базу, он проверил тонкую хлопчатобумажную ниточку, которую прикрепил поперек зазора между створками главных ворот, некогда выкрашенных ярко-зеленой краской, выцветшей теперь и превратившейся в бледно-голубую. «Контрольное устройство» оказалось нетронутым. Нагнувшись, Габриэле прошел под ним и вступил в гулкое пространство двора, настолько ему знакомое по детским воспоминаниям, что он почти не воспринимал его нынешнего реального облика. Ему казалось, что вот-вот откроется дверь или окно и послышится голос: «Габриэле! Добро пожаловать домой!» Но все тогдашние голоса были уже мертвы. Сколько же работы здесь переделано, сколько жизней прожито! Это как поле битвы, подумал он, бесконечной, не имеющей завершения, бессмысленной битвы, ведущейся при помощи устарелого вооружения и по причинам, которых никто уже не помнит.

Снова забравшись в свое гнездо, как он назвал это место на чердаке еще тогда, когда пятнадцатилетним мальчишкой впервые здесь обосновался, Габриэле аккуратно опустил и закрепил светонепроницаемые шторы, которые сам выкроил из тонкой клеенки, и только после этого, заменив батарейки, включил фонарь. Несмотря на защитную лесополосу из вязов и тополей, свет на этом верхнем уровне дома мог быть замечен с расстояния в несколько километров и непременно сразу же привлек бы к себе внимание.

Наполнив кастрюлю водой из ведра, стоявшего в углу, Габриэле поставил ее на газовую плитку и устроился рядом читать принесенную газету. Большинство статей его не интересовало: обычная преувеличенная шумиха по поводу каких-то надвигавшихся перестановок в кабинете министров, но в глаза бросился заголовок в рубрике «Криминальная хроника» – об убийстве, совершенном в городе под названием Кампьоне д'Италия. Имелась и фотография жертвы – Нестора Мачадо Солорсано, гражданина Венесуэлы. На взгляд Габриэле, он очень напоминал чуть постаревшего Несторе Сольдани.

Габриэле быстро пробежал глазами статью, потом перечел ее еще дважды очень внимательно. По словам жены убитого, Андреины, говорившей через переводчика, жертве позвонили домой в день рождения и вызвали на экстренную встречу с неизвестным человеком или людьми в городок Каполаго, расположенный по ту сторону швейцарской границы. «BMW мини-купер», на котором ее муж ездил на встречу, по возвращении взорвался перед въездом на их виллу в Кампьоне. Взрыв полностью разрушил автомобиль и ворота, в близлежащих домах вылетели все стекла. Практически никаких останков водителя обнаружить не удалось.

Габриэле мысленно сопоставил даты. Убийство произошло через день после того, как он, прочитав об обнаружении трупа Леонардо, скрылся из Милана.

Кипящая вода для пасты выплескивалась через край. Дрожащими руками он снял кастрюлю с плиты. Подумать только – какой-то час назад он насмехался над собой за безосновательную панику и мысленно поднимал философские вопросы о природе доказательств, чтобы оправдать свое бегство. Вот оно, доказательство! Насколько он мог судить, лишь три человека точно знали, что случилось с Леонардо Ферреро, и один из них теперь мертв – взорван в собственном автомобиле через два дня после обнаружения трупа.

Значит, остались только он и Альберто. Мысль о каком-либо контакте с Альберто вызывала у него отвращение, более того, он подозревал, что именно Альберто стоит за нарочито угрожающими открытками, которые ему посылали каждый год в день очередной годовщины смерти Леонардо, но сейчас он чувствовал, что иного выбора нет. Кто бы ни убил Несторе, следующим в списке значился он, Габриэле. Это была уже не игра в прятки, а вопрос жизни и смерти. Он не мог вечно скрываться здесь, в поместье, но не желал и жить в Милане под постоянной угрозой расправы или эмигрировать и влачить жалкое существование в какой-нибудь чужой стране, где к тому же его все равно рано или поздно могли настичь.

У него не было другого выхода, кроме как ускорить ход событий, и Альберто был единственным, к кому он мог обратиться. Разумеется, следовало все тщательнейшим образом предусмотреть, чтобы ничем не выдать своего местопребывания, а тем более своего страха. Нужно написать письмо в уверенном и решительном, даже чуть вызывающем тоне. Он изложит вполне обоснованные опасения, возникшие у него в связи с известием о смерти Несторе, ясно даст понять, что свято сохранит тайну «Операции Медуза» до конца жизни, и потребует открыть подробности убийства Сольдани, а также сообщить, что предпринимается для того, чтобы призвать убийц к ответу и защитить двух оставшихся членов веронской ячейки.

Альберто не должен по мобильной связи вычислить его местонахождение, и потому Габриэле назначит ему точный день и час для звонка й даст неделю на то, чтобы сформулировать подобающий и исчерпывающий ответ. Письмо будет отправлено из какого-нибудь близлежащего городка с безлюдным вокзалом, до которого он легко доедет на поезде, из Кремы, например. А когда придет время для звонка Альберто, он отправится в противоположном направлении, скажем, в Мантую, и будет говорить с ним из поезда. Так его не смогут выследить, самое большее – определят, где он находился в момент разговора. За годы армейской службы Габриэле усвоил, что, если воображаемые страхи изнуряли его и парализовали волю, то в моменты реальной и непосредственной опасности он умел собраться и сохранить хладнокровие. Настала пора встретиться с врагом, кем бы он ни был, лицом к лицу и заставить его выйти из тени, обнаружить себя. Каким бы ни оказался результат, это все равно лучше, чем жить в состоянии неизвестности и ужаса непонятно перед кем.

VII

Как только Дзен вошел в бар, расположенный за виа Национале – широкой мощеной «траншеей», разделявшей холмы Виминал и Квиринал, – он почувствовал себя чужаком. Политический центр страны мог находиться ниже по склону, во дворцах Монтечиторио и Мадама, в историческом центре, но именно здесь собирались те, кто выполнял грязную работу и делал все необходимое, чтобы палата депутатов и сенат принимали нужные решения. Так же, как у их «коллег» из мира бизнеса, которые тоже были здесь широко представлены, это сообщество строилось в соответствии с жесткой иерархией, соблюдение которой распространялось далеко за пределы служебных помещений. Посещать бар или ресторан, куда ходит твой начальник, было так же немыслимо, как занять его кабинет. Это было бы расценено всеми посвященными как поступок неуместный и нескромный.

Дзен не мог точно определить статус клиентуры этого заведения, укромно спрятавшегося в переулке неподалеку от оперного театра, но то, что он на порядок выше его собственного, было очевидно, – скорее высший, чем средний управленческий эшелон. Женщина, высоко восседавшая за кассовым аппаратом, выглядела так, словно в течение нескольких десятилетий большинство мужчин в баре нещадно гоняли ее от стола к столу, прежде чем ей удалось, не достигнув пенсионного возраста, уйти в отставку и занять нынешнюю позицию. Вместе с деньгами за кофе Дзен пододвинул ей свое министерское удостоверение. Женщина взглянула на карточку, потом на Дзена, сунула руку в нижний ящичек, скрытый от любопытных глаз, и протянула ему чистый белый конверт.

Не тратя времени на благодарности и улыбки, Дзен проследовал к бару, где, несмотря на чаевые, которые он положил на стойку вместе с чеком, ему пришлось ждать, пока с должным уважением и вниманием обслужат несколько других посетителей, пришедших после него и не потрудившихся оплатить заказ заранее. Это был клуб, принадлежность к которому нельзя купить. Здесь нужно было быть своим.

Кофе, когда ему наконец его подали, оказался лучшим, какой Дзену когда-либо доводилось пробовать в Риме, хотя город славился в этом отношении разнообразием и высокими стандартами. Отвернувшись от стойки и смакуя густой напиток, Дзен вскрыл конверт. Внутри лежал маленький листок бумаги, на котором от руки было написано: «Сад виллы Альдобрандини, 15.00. Уничтожить немедленно». Дзен разорвал листок на мелкие кусочки и распределил их по двум металлическим урнам, которые одновременно были и пепельницами. На холодную улицу он вышел с тяжелым сердцем. Бывают послания, сам факт получения которых несет в себе послание, и в данном случае оно не сулило ничего хорошего.

Солнце, низкое в это время года, вышло из-за туч и слепило глаза, когда Дзен достиг висячего сада виллы Альдобрандини в конце виа Национале. Он поднялся по мраморным ступеням мимо наружной кирпичной стены какого-то сооружения времен Римской империи. Лишенная мраморной облицовки, она весьма напоминала развалины фабрики конца девятнадцатого века.

Сад, нависавший над улицей на высоте метров десяти, состоял из лабиринта гравийных дорожек, змеившихся между островками лужаек, обнесенными каменными бордюрами и утыканными безголовыми античными скульптурами и голыми остовами умиравших древних каштанов, кипарисов, пальм и сосен. Здесь имелось достаточно вечнозеленых растений, чтобы создавать живой фон, но в целом деревья были тягостно неухоженными, кустарники – увядшими, и все это производило впечатление побитой молью дряхлости.

Обычный контингент здешних обитателей, состоявший из неприкаянных бродяг и одичавших кошек, дополняли окрестные жители, выгуливавшие своих собак, и дамский парикмахерский салон на открытом воздухе. Под деревьями сидело на складных пластмассовых стульчиках с полдюжины женщин среднего возраста, прекрасно отдающих себе отчет в том, чего они – до самой последней лиры – стоят, а гораздо более молодые женщины, имевшие при себе в чемоданчиках и коробках все необходимое для работы, за умеренную плату приводили их в умеренно презентабельный вид. Никаких лицензий, никакой арендной платы, никаких налогов. Нероскошное обслуживание по нероскошным расценкам.

Сад по площади был невелик, но благодаря своей замысловатой планировке обманчиво казался гораздо более обширным, и Дзену понадобилось некоторое время, чтобы обнаружить своего начальника, стоявшего у дальней стены и обозревавшего впечатляющую панораму: от площади Венеции и Капитолийского холма до отеля «Джаниколо» и гряды гор на северном берегу Тибра. Бруньоли оказался ниже ростом, чем помнилось Дзену по их единственной предыдущей встрече. Под распахнутым темно-синим кашемировым пальто виднелся костюм, который различными почти неуловимыми деталями покроя и выделки ухитрялся намекнуть, что он – не просто одежда, а ироническое высказывание по поводу подобного рода одежды, но сшит костюм был так искусно и выглядел так дорого, что большинство людей никогда бы не заметили разницы, а тем более не догадались бы, что шутка – кульминационный момент которой состоял, конечно, в цене, – направлена на них. Одним словом, это был не деловой костюм, а «деловой костюм».

– Рад видеть вас! – воскликнул Бруньоли, пожимая Дзену руку. – Как хорошо, что вы смогли прийти.

Прозвучало так, будто Дзен оказал ему персональную услугу своим приходом. Не зная, как отвечать на столь непривычную риторику, Дзен промолчал.

– Как идут дела? – продолжал Бруньоли, увлекая подчиненного на боковую аллею, подальше от ближайшей мастерицы и ее клиентки. – Надеюсь, вы довольны своим новым положением?

– Вполне, благодарю вас.

– А ваша личная жизнь? Я слышал, вы переехали и Лукку?

– Да.

– Очаровательное место. Я сам там жить не смог бы – слишком тихо. Но вам подходит?

– Подходит.

– Прекрасно, прекрасно.

Он помолчал, посмотрел вокруг и застегнул пальто. Теперь они находились в тени раскидистых деревьев.

– Насколько я понимаю, вы занимаетесь делом о трупе, найденном в военных туннелях?

Дзен кивнул.

– И каковы результаты?

– Ну, я осмотрел место с одним из австрийских спелеологов, обнаруживших тело, потом коротко побеседовал с врачом-ассистентом больницы в Больцано, присутствовавшим на вскрытии.

– А что насчет карабинеров? В конце концов, ведь дело ведут они.

– Я говорил по телефону с неким полковником Микколи, который охотно согласился встретиться со мной. Однако, когда я прибыл в больцанский штаб карабинеров, мне сообщили, что полковник отсутствует.

– А его коллеги? Они проявили готовность к сотрудничеству?

Дзен колебался.

– Они вели себя корректно, – сказал он наконец.

– Но без сердечности?

– Можно сказать и так.

– Не были особо общительны?

– Нет.

– Нет, – повторил Бруньоли. – Нет. Я так и думал.

Некоторое время они шли молча.

– Видите ли, у нас небольшая проблема, – после паузы сказал Бруньоли, остановившись и разглядывая кору гигантской пальмы.

– Проблема?

– С нашими друзьями из параллельного ведомства. Если говорить начистоту, они захлопнули дверь у нас перед носом. Безо всяких экивоков и вежливых слов. Просто дали понять, чтобы мы проваливали. И это на очень высоком уровне. Действительно, очень высоком.

Они разошлись, чтобы пропустить молодую мать, пытавшуюся успокоить капризничавшего ребенка, которого она везла в прогулочной коляске. Ему бы ножками ходить, подумал Дзен. Этот сад, должно быть, представляется ребенку бразильскими джунглями, и ему хочется исследовать их и завоевать, покорить племена аборигенов и найти утерянное золото Эльдорадо. Но мать боится, что он перевалится через парапет и размозжит себе голову об асфальт там, внизу. Мы разучились доверять своим детям, а еще удивляемся, почему они вырастают такими беспомощными.

– Они объяснили причину? – спросил он Бруньоли, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их никто не слышал.

– О, да. Они не были вежливы, а тем более сердечны, но, говоря вашими словами, вели себя корректно. Объяснили. А также в самых решительных выражениях запретили нам разглашать это объяснение кому бы то ни было за пределами министерства. Тем не менее я хочу вам его открыть.

– Минуточку, – перебил его Дзен. – Не думаю, что с вашей стороны будет разумно посвящать меня. Я хочу сказать, что…

Бруньоли рассмеялся и двинулся дальше, уводя собеседника от пожилого мужчины с собакой на поводке и алкоголика, которые прогуливались рядом в кустах.

– Хотите сказать, что вам не нужна моя откровенность, доктор? Что ж, честно, но, боюсь, у вас нет выбора. Я обрисую вам ситуацию лишь в целом. Хотя вообще-то это почти и есть все, что они нам сообщили. Если коротко: они считают, что обнаруженный труп принадлежит солдату, убитому по неосторожности во время учений. – Бруньоли сделал паузу, но Дзен от комментариев воздержался. – Требование секретности, согласно утверждениям военных, обусловлено тем, что погибший служил в элитном спецподразделении, которое на добровольных началах было организовано из военнослужащих по образцу британского спецназа SAS и американской «Дельты». Существование такого отделения официально опровергается, и никогда никем не было сделано ни единого комментария по поводу его состава, характера подготовки и проводившихся операций. А тем более по поводу несчастных случаев, имевших место в ходе учений или боевых действий. Родственникам, разумеется, сообщали, но даже им далеко не всегда говорили правду о том, что случилось.

Мобильник Дзена зачирикал. Извинившись перед начальником, он посмотрел на номер звонившего и отключил телефон.

– Так или иначе, – продолжил Бруньоли, – наш источник – а я подчеркиваю, что он представляет очень высокий уровень, – уверяет, что туннели времен Первой мировой войны, где было найдено тело, постоянно используются в качестве учебной базы для этого подразделения. Традиции, корпоративная честь, наши славные предки и тому подобное. Он также утверждает, что молодой человек был убит в результате несчастного стечения обстоятельств. По очевидным причинам они не желают, чтобы все это вышло наружу, и поэтому предпринимают необходимые усилия для сохранения дела в секрете.

– Мой собеседник из Больцано сообщил, что карабинеры совершили налет на больницу на прошлой неделе и увезли труп со всеми личными вещами погибшего, а также фотографии и аудиозапись вскрытия.

Бруньоли остановился у садовой ограды и, подняв голову, стал осматривать бюрократического стиля дворец, сооруженный в соответствии с любимыми архитектурными технологиями Муссолини, исключавшими использование импортной стали. Из окна третьего этажа какой-то мужчина смотрел на них, а может, просто любовался садом в солнечных лучах поздней осени.

– Еще, согласно моему источнику, одежда на погибшем была штатская и с нее были срезаны все ярлыки, – добавил Дзен.

Бруньоли сардонически фыркнул.

– В Министерстве обороны скажут, что это нормально. Эти люди принадлежат к подразделению, специально обученному работать под прикрытием или за линией фронта. Поэтому они не носят традиционной формы.

– И обуви тоже?

– Обуви?

– Труп был босой.

Бруньоли на секунду задумался, потом небрежно пожал плечами.

– Они скажут, что на нем были армейские ботинки, которые пришлось унести, чтобы исключить возможность идентификации. Дзен, они все предусмотрели.

Повернувшись, он зашагал по одной из боковых аллей.

– И когда предположительно произошел инцидент? – поинтересовался Дзен.

– Они отказались уточнять этот вопрос. «Из соображений оперативной безопасности».

Чтобы скрыть растущее чувство тревоги, Дзен остановился и стал суетливо прикуривать. Бруньоли – в буквальном и переносном смысле – вел его под гору, на территорию, которая потенциально могла оказаться весьма опасной.

– Вам, наверное, интересно узнать, почему они оставили труп на месте происшествия? – продолжал начальник. – Так вот, они заявляют, что трагический инцидент произошел в ходе испытаний некоего нервно-паралитического газа – ну, разновидности химического оружия. Поскольку они не знали, насколько велик риск, то решили закрыть доступ к месту происшествия, завалив туннель с помощью направленного взрыва. Родителям сообщили, что их сын погиб в результате несчастного случая, и тело его настолько обезображено, что хоронить его можно лишь в закрытом гробу, чтобы не шокировать скорбящих.

– Но туннель не был завален. Труп обнаружили молодые австрийские спелеологи, а потом вытащили на поверхность карабинеры. Я сам туда спускался.

– Они полагают, что позднее произошло оседание породы.

– Этого не может быть. Порода в тех горах тверда, как железо.

Бруньоли повернулся к Дзену и невозмутимо посмотрел на него.

– Вы, надеюсь, не думаете, что мы верим в их россказни?

– Какая разница, верим мы в них или нет? Мы не можем их опровергнуть, потому что они не допускают нас ни к чему, что помогло бы это сделать. Личность жертвы держится в тайне, равно как время и характер сомнительного инцидента, доступ к свидетелям, вещественным доказательствам и аудиозаписи вскрытия нам заказан. Честно говоря, они могли бы с тем же успехом утверждать, будто пытаются замять дело потому, что жертвой оказался пришелец из космоса, и они опасаются всеобщей паники в случае обнародования этого факта. И если это было спущено нам с «очень высокого уровня», то значит, и прогресса можно достичь только на том же уровне. Поэтому я не вижу, какие действия можно было бы вменить мне в обязанность, чтобы прояснить дело.

Последнюю фразу Дзен произнес самым бесстрастным и бюрократическим тоном, на какой был способен, и это произвело эффект. Чтобы разрядить обстановку. Бруньоли рассмеялся и, взяв Дзена за руку, повел к единственному входу-выходу из нависавшего над улицей сада.

– Дорогой доктор! О том, чтобы вменять вам что-либо в обязанность, и речи быть не может. Это же не старые времена! Помните мой девиз? «Личный выбор, личная инициатива, личная ответственность!» Если у вас самого нет потребности разобраться в сути дела, вы не сможете действовать эффективно и добиться желаемых результатов.

– А каковы эти желаемые результаты?

Бруньоли сделал широкий жест рукой.

– Вы правильно возражали против того, чтобы вас обременяли излишней конфиденциальностью, поэтому я не буду вдаваться в детали и называть какие бы то ни было имена, но факт в том, что при нынешней политической ситуации, когда, по широко распространенным слухам, грядут неизбежные перестановки в правительстве, между высокопоставленными игроками военного министерства и нашего собственного ведомства существует явная напряженность. Поверьте мне, потенциально ставки очень высоки.

Они оба остановились как вкопанные, когда из кустов справа внезапно появилась изможденная фигура нищего. Одна рука у него была ампутирована по самое плечо, а цвет кожи неотличим от цвета окружающих стволов. Кроме шортов и майки, на бедолаге ничего не было. Громким голосом нищий отрывисто и безостановочно повторял какие-то неразборчивые резкие фразы.

Бруньоли пошел дальше, а Дзен, порывшись в карманах, высыпал в единственную руку попрошайки пригоршню мелочи.

– Не стоило этого делать, – заметил Бруньоли, когда Дзен догнал его. – Вы их только поощряете.

– Это мой страховой полис.

– Что это должно означать?

Однако Дзен предпочел не отвечать.

– Какое отношение текущая политическая ситуация имеет к столь специфическому делу? – спросил он.

Бруньоли тяжело вздохнул.

– Доктор, вам, безусловно, приходилось участвовать в расследованиях, где вы не могли сразу достичь основной цели из-за недостатка улик или нежелания свидетелей сотрудничать, или из-за чего-то еще, но у вас была возможность двигаться вперед, преследуя промежуточные цели, достижению которых обстоятельства не мешали, и, используя их в качестве рычага, вы вскрывали в конце концов главную проблему. Здесь – тот же случай. Для нас было бы контрпродуктивно и, скорее всего, бессмысленно пытаться открыто противоборствовать военным по этому делу, которое в любом случае лежит на периферии наших реальных интересов. Но, понимая, что они на самом деле лгут нам сквозь зубы, такой опытный оперативник, как вы, мог бы накопать потенциально интересный материал, что дало бы нам преимущество, необходимое для решения более важных задач.

Дзен медленно кивнул, словно вся эта велеречивость и абстрактные концепции заставили его задуматься. На самом же деле он взвешивал риски, вытекавшие из того, примет он или не примет предложение Бруньоли.

– Значит, вы хотите… – нерешительно начал он.

– Чего я хочу, так это крупного скандала, который много дней, а то и недель не будет сходить с первых газетных полос. Еще лучше – чтобы на плаху легла какая-нибудь высокопоставленная голова, а в идеале я хочу разоблачения, которое скинет всех военных руководителей с пьедестала уважаемых государственных деятелей и низведет до положения ночных уборщиков. Впрочем, я удовлетворюсь и малым – просто каким-нибудь угольком, чтобы подбросить в топку и породить этим всеобщий хаос.

Дзен долго молчал.

– Австрийский спелеолог дал мне несколько сделанных его приятелем цифровых снимков трупа, – сказал он наконец. – Они не очень ясные, но он предполагает, что с помощью компьютера качество можно значительно улучшить.

Бруньоли энергично кивнул.

– Никаких проблем! Одной из первых моих инициатив на нынешней должности была модернизация всего оборудования. Поднимитесь на второй этаж, в отдел технического обслуживания… – Он запнулся. – На этих фотографиях что-то есть?

– Как я уже говорил, они не очень хорошего качества, но, кажется, на них видна некая отметина на правой руке убитого, возможно, татуировка. Она может оказаться полезной для идентификации жертвы.

Бруньоли в раздумье поджал губы.

– Тогда лучше делать это в частном порядке.

– Вы не доверяете нашему техническому персоналу?

– Доверяю в профессиональном смысле. Но я не могу быть уверен, что они не оставят копию в каком-нибудь компьютерном файле, где ее смогут найти наши противники. И если фотография хоть что-то будет значить для нас, то для них она будет значить гораздо больше.

Дзену понадобилось несколько секунд, чтобы ухватить мысль.

– Министерство обороны имеет шпиона на Виминале? – спросил он.

– Я был бы крайне удивлен, если бы это было не так. Не говоря уж о секретных службах. Обиженные оперативники, уверенные, что их незаслуженно обошли повышением, приспособленцы, которым остался до пенсии год или два и которые хотят воспользоваться последней возможностью набить карман, еще кто-нибудь в этом роде. Карабинеры из Больцано вас уже видели и почти наверняка доложили о вашем визите своим хозяевам в Министерстве обороны. Даже если бы я принял вас сегодня у себя в кабинете, это могло бы немедленно стать там известно, и были бы сделаны очевидные выводы.

– Тогда, наверное, вам лучше использовать кого-нибудь другого, – быстро вставил Дзен. – Кого-нибудь, кто не имел до сих пор никакого отношения к делу.

По выражению лица Бруньоли можно было понять, что он легко разгадал эту попытку улизнуть от поручения.

– Нет-нет, Дзен! Вы для этого дела самая подходящая фигура. В конце концов, тот факт, что вы начали расследование, делает вполне естественным и то, что вы его продолжаете. А что действительно должно храниться в тайне любой ценой, так это существование какой бы то ни было связи между вашим и моим уровнями. Когда некий офицер сам по себе добросовестно ищет дополнительные улики, это одно. Но если наши недруги заподозрят, что мы действительно задумали, они безотлагательно примут меры, чтобы нейтрализовать угрозу.

А возможно, и «некоего офицера», добавил про себя Дзен.

– Правила будут таковы: вы докладываете обо всем только мне и только лично, – продолжал между тем Бруньоли. – Никаких телефонов, ни мобильных, ни стационарных, никакой электронной почты, факсов, писем, открыток, почтовых голубей и иных способов открытой связи, если, разумеется, я сам не инициирую контакт. Наш modus operandi [19] должен быть таков, чтобы мы могли, пока идет операция, отрицать при необходимости любые свои действия. Если вам понадобится со мной связаться, напишите записку без подписи с указанием места и времени, запечатайте ее в чистый конверт и оставьте у кассирши в том баре, где вы сегодня были.

Дзен удивленно поднял бровь.

– Она заслуживает доверия?

Бруньоли не отказал себе в удовольствии многозначительно помолчать, после чего не без некоторого бахвальства ответил:

– Она была моей любовницей. – Он взглянул на часы, словно смутившись своей откровенности, и добавил: – Ну, ладно, мне пора. Пожалуйста, пробудьте здесь после моего ухода не менее десяти минут. Я почти уверен, что за нами не наблюдали, но осторожность не помешает.

– Еще только минуту… – Дзен достал из кармана записную книжку и ручку. – В Больцано я встретил полицейского Бруно Нанни. – Он написал имя и фамилию, вырвал листок из блокнота и протянул Бруньоли. – Он проходит там свой обязательный срок службы в трудных точках, и, похоже, служба ему действительно трудно дается. Вообще-то он прекрасный полицейский, безотказный и способный, но в Альто Адидже чувствует себя совершенно не в своей тарелке, и я бы сказал, что отдельные срывы, которые у него случаются, могут отрицательно сказаться на репутации ведомства в этом весьма чувствительном регионе. Мне страшно неловко обременять столь банальной просьбой такого человека, как вы, но я хотел спросить, не могли бы вы…

– Куда он хочет перевестись? – перебил его Бруньоли.

– В Болонью.

Бруньоли кивнул.

– Я сегодня же направлю докладную в отдел кадров.

– Думаю, так будет лучше всего.

К удивлению Дзена, Бруньоли подошел к нему и потянул за рукав.

– Эй, доктор! – сказал он, усмехаясь. – Не воспринимайте все эти предполагаемые перемены слишком буквально. Да, многое изменилось, но главное остается прежним. Это относится и к вашим отношениям со мной и с людьми, которых я упомянул. Вы поработаете для нас, а мы позаботимся о вас. Понимаете, что я имею в виду?

Дзен несколько раз быстро кивнул, потом сказал:

– Да. Да, я очень хорошо вас понял.

VIII

Пока не истекло время, назначенное начальником, Дзен позвонил абоненту, чей номер ранее отпечатался на экране его мобильника, извинился за то, что не мог ответить сразу – «был на совещании», – и условился о встрече. После этого он отправился в дешевый и шумный бар на виа Национале, где неожиданно для себя заказал бокал шампанского и принялся читать длинные, заумные, глубоко аналитические статьи в «Газзетта делло спорт» на животрепещущую тему: следует ли заменить тренера национальной сборной по футболу после серии позорных поражений от команд, представлявших страны, иные из которых еще лет десять назад вообще отсутствовали на карте мира, и если следует, то кем.

Ровно в час он стоял на круто сбегавшей чуть ниже по склону холма улице напротив дворца Колонна. Ему пришлось подождать минут двадцать, прежде чем к тротуару подкатила нужная машина – «Фиат» представительского класса, ассоциирующийся обычно с высокопоставленными правительственными чиновниками. Водитель вышел и открыл Дзену заднюю дверцу. Это был молодой человек, невысокий и коренастый даже в большей степени, чем «положено» южанину, с очень черными волосами и глазами, в старомодном костюме, чуть тесноватом для его плотной фигуры, в белой рубашке с синим галстуком и абсолютно неуместной форменной фуражке. Он производил впечатление помощника хозяина провинциального магазина уцененных товаров.

Джильберто приветствовал Дзена коротким кивком и сказал что-то непонятное водителю, прежде чем поднять стеклянную перегородку, отделявшую салон от передней части машины.

– Что это ты сказал? – поинтересовался Дзен, когда «Фиат», взвизгнув шинами, рванул с места.

– Просто дал распоряжение Ахмеду, куда ехать.

Дзен поразмыслил секунду, но решил оставить эту тему.

– Рад, что ты нашел время, чтобы пообедать со мной, – бодро сказал он. – Куда мы едем?

Джильберто нажал кнопку на консоли, встроенной в подлокотник. Послышалось механическое жужжание, и темные шторки закрыли окна и стеклянную перегородку, полностью изолировав пассажиров от внешнего мира.

– Какого черта? – воскликнул Дзен.

Джильберто рассмеялся и нажал другую кнопку – замкнутое пространство салона осветилось.

– Что касается места, где мы будем обедать, это небольшой секрет. Надеюсь, ты не возражаешь, Аурелио? Поймешь, как только мы приедем.

– Где ты раздобыл этого зверя? Я думал, они предназначены только для самых высоких шишек.

– Ах ты, негодяй, а я, по-твоему, кто?

– Оно конечно, но последнее, что я слышал: будто ты по самую шею…

– Это было до революции. Ты, похоже, не поспеваешь за текущими событиями, Аурелио. Конечно, для вас, государственных служащих, это и не обязательно, но кое-что новое появилось и у нас – вроде таких машин. Рыцарь, понятно, не хотел, чтобы его люди разъезжали в автомобилях, произведенных Адвокатом.

Едва заметной улыбкой Дзен дал понять, что оценил шутку относительно всем известной вражды между премьер-министром и Джованни Агнелли, создателем «Фиата».

– Кроме того, это был вопрос престижа в целом, – с энтузиазмом продолжил Ньедду. – Одна из многочисленных граней гения Берлускони состоит в том, что он первый со времен Муссолини политик, понявший всю важность представительства. Вот почему он так убедительно сумел победить своих оппонентов в прошлый раз. Все эти ничтожные леваки сидели и обсуждали реальные проблемы, вопросы экономики и политики и в результате, разумеется, рассорились и раскололись на фракции, принялись оскорблять друг друга и убеждать избирателей ни в коем случае не голосовать за идеологических еретиков, не способных соответствовать современному ходу событий в этот важный исторический момент и прочая, прочая, прочая. А Сильвио тем временем просто улыбался с плакатов на уличных стендах, с журнальных страниц, с экранов телевизоров и выглядел при этом как истинный, до мозга костей, человек власти, каковым он в сущности и является. И он никогда не совершал роковой ошибки – не упоминал никаких конкретных программ и не выдвигал никаких конкретных предложений. Его девизом было: «Верьте мне!» И избиратели поверили. Это не он выиграл выборы, а его оппоненты их проиграли.

– Не без помощи прессы и телевидения, большей частью которых он владеет.

– Так же поступали в свое время и христианские демократы, и социалисты, и коммунисты. Не в этом дело. Людям надоело, Аурелио! Вот в чем соль. Возьми, к примеру, эти машины. Они же все равно что те лимузины, на которых ездили члены политбюро. В глазах общественности они ассоциируются с прежним режимом, с политической кликой, коррупцией и бесконечными «итальянскими тайнами». Убил ли Андреотти Мино Пекорелли и делла Кьезу [20]? Что на самом деле произошло с мафией? Кто заложил бомбу на пьяцца Фонтана? Как и почему умер Роберто Кальви [21]? Правда в том, что эта чепуха никого больше не интересует. Берлускони это знает, поэтому пускает на дно весь автомобильный парк, давая возможность – мое почтение – подняться по сногсшибательной цене этой фешенебельной, рассчитанной на небольшой пробег машине. И не только это. Поскольку на подсознательном уровне продолжает действовать ассоциация с не вызывающей сомнений властью и престижем, Ахмед может предаваться своему фирменному стилю вождения, отточенному, между прочим, за рулем джипа в горах Тавр. Именно поэтому он предпочитает игнорировать других участников движения, если только те не вооружены до зубов и не едут на бронированных автомобилях.

Дзен не поддерживал разговора, он вообще не столько вслушивался в демагогию Джильберто, сколько по звукам и ощущениям пытался угадать маршрут их следования – повороты, перекрестки, площади, мощеные отрезки мостовых, асфальтированные дороги, проложенные по ним трамвайные рельсы…

– Не знал, что в Пренестино есть хорошие рестораны, – заметил он.

Джильберто с готовностью рассмеялся.

– Отлично, Аурелио! Мне следовало знать, что тебя не проведешь. Только на самом деле мы едем чуть дальше Пренестино. И не совсем в ресторан, скорее, в служебную столовую. Но еда будет хорошей, и нас уж точно не обсчитают. Ладно, хватит об этом. Что тебе от меня нужно на этот раз?

– Ничего. Я тебе уже сказал.

– А мама говорила, что старуха-фея не принесет мне подарков на Рождество, если я не буду хорошо себя вести. Ей я тоже не верил. Ну, давай, Аурелио, колись. Я ничего не имею против, но покончим с этим сразу, чтобы можно было спокойно поесть.

Дзен похлопал приятеля по колену.

– Джильберто, клянусь всеми святыми, что, когда я звонил тебе сегодня утром из поезда, то просто хотел пообедать вместе и поболтать о том о сем. Но, как часто бывает, уже после этого возникло дельце, в котором ты мог бы мне помочь. Речь идет о цифровых снимках, которые нужно обработать. По крайней мере, один из них. Дискета у меня с собой.

– Нет проблем, – сказал Джильберто, доставая из ниши, скрытой за панелью орехового дерева, бутылку прозрачной жидкости и два стакана. Поставив стаканы на откинутую панель, он разлил по ним жидкость и добавил в каждый минеральной воды из пластмассовой бутылки. Жидкость помутнела и стала молочно-белой. Джильберто протянул стакан Дзену.

– Будь здоров!

Дзен понюхал: запах был сильным, но он не сразу распознал его. Лакрица была одним из давно забытых детских лакомств.

– Нравится? – Джильберто залпом выпил свой стакан и закурил сигарету.

– Что это? – спросил Дзен, пригубив напиток.

– А черт его знает. Какая-то арака, наверно. Вообще считается, что они не пьют, но…

– Ты это о ком?

Ньедду повернулся к нему и поддразнивающе улыбнулся.

– Ты ведь у нас, кажется, сыщик, Аурелио. Я дал тебе уже три ключа.

Дзен извлек из кармана сигареты.

– Я полицейский следователь, Джильберто, – сказал он чопорно и сам себе показался смешным.

– А, ну тогда… И что же ты сейчас расследуешь?

Машина свернула с главной дороги и начала петлять по лабиринту маленьких улочек и переулков, то и дело снижая скорость и визжа тормозами.

– Ты же понимаешь, что этого я тебе сказать не могу. Особенно когда ты мне не говоришь даже, куда мы едем.

– Справедливо. Просто я подумал, не имеет ли это отношения к Несторе.

– К кому?

– К Несторе Сольдани, моему бывшему деловому партнеру.

– Я ничего о нем не слышал.

Джильберто недоверчиво посмотрел на Дзена.

– Ты не смотришь новости? Последние два дня это была одна из главных. Кто-то подложил килограмм боевой взрывчатки под водительское сиденье его машины.

– Я был в отъезде. По службе. У меня не было времени смотреть телевизор.

Машина повернула влево и затряслась по ухабистой дороге, потом резко вильнула вправо и остановилась. Шофер выскочил и открыл дверцу со стороны Джильберто, потом резво обежал вокруг машины, чтобы помочь выйти Дзену, но тот уже вылез сам. Машина стояла во дворе чего-то, по виду похожего на фабрику, возведенную в шестидесятые или семидесятые годы, в разгар бума незаконного строительства. Ньедду открыл ржавую металлическую дверь в стене и повел Дзена сначала по коридору, потом по голой цементной лестнице.

– Сюда, – сказал он, распахивая дверь слева.

Комната была тесной, набитой всякой всячиной, и вид имела неприглядный. У одной стены помещался стол, заваленный бумагами и заставленный компьютерным оборудованием, у другой – низкий кофейный столик и два кресла. Угрюмая пожилая женщина появилась из двери в дальней стене комнаты и произнесла нечто нечленораздельное. Не глядя на нее, Ньедду ответил ей так же непонятно.

– Что это за язык? – спросил Дзен.

– Курдский.

– Ты говоришь по-курдски?

– Несколько фраз. Больше мне и не надо. Давай твой файл.

Дзен передал ему дискету. Ньедду сунул ее в дисковод и несколько минут работал мышкой и стучал по клавиатуре.

– О'кей, вот эти фотографии, – сказал он. – Которую из них тебе нужно обработать?

Дзен изучил снимки на экране и ткнул в один из них.

– Вот эту.

Фотогалерея исчезла, и во весь экран высветилась фотография, которую он выбрал. На ней было изображено почти до неузнаваемости обезображенное тело.

– Гм, очень мертвый, – прокомментировал Ньедду.

– Несчастный случай в горах, – объяснил Дзен.

– Не трудись лгать, Аурелио. Нам обоим это ни к чему. Какую деталь тебе нужно рассмотреть?

– Вот эту отметину на руке.

Джильберто некоторое время внимательно вглядывался в экран, потом встал и посмотрел Дзену прямо в глаза.

– Ты же сказал, что не занимаешься расследованием этого дела, – очень спокойно произнес он.

– Ты о чем?

– О Несторе Сольдани! Ты говоришь, что никогда о нем не слышал, а потом вручаешь мне дискету с изображением его чудовищно обезображенного трупа, надеясь, что я это проглочу? В газетах писали, что тело не найдено. Выходит, это очередная ложь? Все те же старые полицейские методы, да, Аурелио? Вся страна изменилась, а вы слишком заняты, чтобы обращать внимание на то, что происходит вокруг, – ни дать ни взять оппоненты Берлускони. Вы ничему не научились и ничего не забыли.

Дзен крепко схватил приятеля за руку.

– Ради Бога, Джильберто, успокойся! Послушай, этот твой друг, этот Несторе, что с ним случилось?

– Ты прекрасно знаешь, что с ним случилось!

– Клянусь тебе, не знаю.

– Вся страна знает, а ты – нет! Его взорвали в собственном автомобиле у ворот виллы в Кампьоне.

Дзен отпустил его руку.

– Тогда здесь нет никакой связи. Это фотография трупа, найденного в горной глуши к востоку от Больцано. Там нет никаких вилл и автомобилей.

Ньедду ткнул пальцем в экран.

– Тогда что означает эта татуировка? У Несторе была на руке точно такая же.

Дзен пожал плечами.

– Мало ли у кого есть татуировки. Сейчас даже женщины их делают.

– Говорю тебе, это – та самая!

Их разговор прервало появление пожилой женщины, явившейся с огромным подносом, который она водрузила на кофейный столик. Поднос был уставлен блюдами, совершенно не известными Дзену. Джильберто сказал что-то по-курдски, женщина поклонилась им обоим и вышла, закрыв за собой дверь.

– Ты клянешься, что ничего об этом не знаешь? – серьезно спросил Джильберто.

– Могилой моей матери.

Ньедду коротко кивнул.

– Ладно, давай есть.

– А что это такое? – поинтересовался Дзен, усаживаясь за низкий столик.

Ньедду достал из маленького холодильника, стоявшего в углу, бутылку белого вина и минеральную воду.

– Национальная кухня, – ответил он и, тыча пальцем, стал перечислять: – Kelemî, niskan, hevîr. U gost, кажется, Lortek, balcanres, ciz biz, gostê ristî… Насчет названия этого блюда я не уверен, но вся еда вкусная. Чего не скажешь об их любимом напитке – какая-то бурда из кислого молока. Единственное, чего я у них не принял. Обычно я съедаю одно-два из этих яств, но сегодня предупредил Тавору, что у меня будет гость, так что она расстаралась. Согласно правилам их культуры, очень важно, чтобы на столе было много еды. Но ты не волнуйся, съешь только то, что захочешь. Что останется – не пропадет.

Сначала робко, потом со все возрастающим аппетитом, Дзен начал пробовать блюда из запеченного мяса, овощей, пшеничные оладьи и тонкие, как основание пиццы, круглые листы из теста. Все было действительно очень вкусно.

– Откуда у тебя связи с этими людьми? – спросил Дзен.

– Ну, они, как ты понимаешь, нелегалы. Их страна, которой официально не существует, с незапамятных времен является территорией войны. Исторически у курдов всегда был лишь один выбор: кем бы они хотели быть порабощены и уничтожены – иранцами, иракцами или турками. Поэтому многие из них пытаются бежать. Кое-кому, как вот этим, удается.

– И куда ты их пристроил?

– Надо ли говорить, что я делаю это не в качестве гуманитарной помощи? Да они бы ее и не приняли. Очень гордое племя. Просто случилось так, что наши интересы совпали. Этим людям – к слову сказать, все они принадлежат к одной семье – нужно было что-то есть, где-то жить и иметь какую-нибудь защиту от властей. А мне была нужна лояльная и надежная рабочая сила. Через знакомых в Пулье, куда причалил их корабль, меня представили главе клана, и мы договорились. Я выполняю свою часть договора, они – свою. Как ты понимаешь, и Роза в восторге. Если бы мне когда-нибудь пришло в голову хоть взглядом обратить внимание на кого-то из их молодых женщин, то их мужчины добрались бы до меня раньше, чем Роза. У этих людей только так: либо свадьба – либо смерть.

– И сколько курдов на тебя работает?

– Тридцать или сорок. Трудно сосчитать. Это я оставляю в компетенции их главного. Все они живут и работают здесь, не говорят по-итальянски и почти никогда не выходят за пределы этой территории. Она немного похожа на те заброшенные сельские хозяйства в долине По, которые видны с автострады…

– Каcчине?

– Именно. Хозяин земли давал кров и пищу издольщикам, которые на него работали. Это напоминало маленькую деревню. У меня здесь нечто похожее.

– Но что именно они для тебя делают?

– Ну, в это мне не хотелось бы вдаваться.

– Значит, что-то противозаконное.

Джильберто сделал вид, что оскорблен.

– Помилуй, Аурелио! Зачем так грубо? Ты безнадежно отстал от нового мышления. Итальянцы переизбрали премьер-министром человека, находящегося вместе с еще девятью обвиняемыми под следствием за взятку в полмиллиона долларов, которую он дал судье, чтобы тот решил в его пользу тяжбу о приобретении контрольного пакета акций. И первое, что сделал Берлускони, приняв должность, – пробил поправки к закону, необходимые, чтобы дело не передали в суд прежде, чем истечет срок давности. А теперь он пытается провести еще одну поправку, которая даст ему право по своему усмотрению выбирать судью до того, как дело попадет в суд. И ты еще спрашиваешь меня, не делаю ли я чего-нибудь противозаконного?

Дзен рассмеялся.

– Так или иначе – я не нарушаю законов, – добавил Ньедду. – Во всяком случае, серьезно не нарушаю. Просто кое-какие операции, связанные с импортом и розничной торговлей.

– Наркотиками, надо полагать.

Неожиданно Джильберто тоже рассмеялся.

– Правильно, наркотиками. И сигаретами, но только для моих персональных нужд. Ностальгия, знаешь ли. В третьем мире на пачках не пишут ерунду про то, что вам угрожает рак. А тут только об этом и говорят. Скоро примут закон о том, что предупреждение о вреде здоровью должно быть крупнее, чем сама пачка. Так и будешь спрашивать в табачной лавке: «Можно мне предупреждение о вреде здоровью?» – а на обороте будет прикреплена пачка сигарет.

Он громко хлопнул в ладоши. Вошла женщина и унесла поднос с остатками еды, потом вернулась с кофейником и двумя чашками.

– И куда ты хочешь, чтобы я послал твои снимки? – спросил Джильберто.

– Так ты все же их сделаешь?

– Не лично я, у меня нет оборудования. Но я знаю кое-кого, у кого оно есть, и это человек надежный и неболтливый.

– Я думал, что после того как ты…

– Не будь смешным! Я сказал, что сделаю, значит, сделаю. Именно это, кстати, мне нравится в моих курдах. До тех пор пока ты член семьи, – а я у них почетный член семьи, – они никогда не нарушат данного слова.

– Но я не член твоей семьи, У напомнил Дзен. Джильберто улыбнулся.

– Ты спас мой брак. И это делает тебя почетным членом моей семьи. У тебя есть компьютер?

– У Джеммы есть.

– Рад слышать, что среди твоих знакомых есть человек, живущий в двадцать первом веке. Компьютер имеет постоянное подключение к сети?

– К какой сети?

Джильберто изобразил крайнюю степень отчаяния.

– Ее компьютер может связываться с другими компьютерами?

– Наверное. Да, должно быть, может, тот, что у нее в аптеке. Она таким образом делает заказы.

Джильберто пристально посмотрел на Дзена.

– Она фармацевт? Так-так.

– Что это ты задумал?

– Неважно. Какой у нее адрес?

– Точно не помню. Это в Лукке, виа Филлунго, но я не знаю номера дома.

Джильберто опять в отчаянии закатил глаза, потом достал свою визитку и вручил Дзену.

– Передай ей это и скажи, чтобы она послала мне пустое электронное письмо. Как только снимки будут готовы, я прикреплю их к ее письму и отошлю обратно.

Дзен налил им обоим еще кофе и закурил сигарету.

– Расскажи мне про Несторе Сольдани, – попросил он.

Ньедду чуть отстранился и настороженно посмотрел на приятеля.

– Ты говорил, что это не имеет никакого отношения к делу, которое ты расследуешь.

– Абсолютно никакого, Джильберто. Но ты сказал, что это в течение нескольких дней было новостью номер один. До того как мы с Джеммой встретимся на вокзале, мне нужно будет зайти в министерство, может быть, я смогу узнать, кто занимается делом, и раздобыть для тебя какие-нибудь подробности.

Джильберто Ньедду молча откинулся на спинку кресла. Он так долго делал вид, что занят только своим кофе и сигаретой, что Дзен уже счел партию проигранной, но его собеседник вдруг поставил чашку, положил недокуренную сигарету на край пепельницы и заговорил ровным, лишенным всякой интонации голосом.

– Я познакомился с Несторе в конце восьмидесятых через общего знакомого. Тогда я только что уволился из полиции и занялся безопасностью электронных средств связи и электронным шпионажем. Сольдани тоже уволился из армии и искал работу. Он служил офицером в альпийских частях – добровольцем, если ты способен в это поверить. Так или иначе, он обладал навыками, которые могли мне пригодиться, и я несколько раз давал ему кое-какие поручения. Но он был слишком амбициозен, чтобы долго работать на меня. Следующее, что я о нем услышал, это то, что он уехал в Венесуэлу и проворачивал там самые разные операции вроде тех, какими я сам занимался долгие годы.

– То есть нелегальные, – рискнул уточнить Дзен.

Джильберто Ньедду покачал ладонью в воздухе.

– На грани, Аурелио. На грани. – Он раздавил окурок в пепельнице и взглянул на стенные часы. – Как тебе, вероятно, известно, Венесуэла располагает богатыми нефтяными месторождениями. В отличие от нас. У Сольдани были связи – кажется, с бывшим армейским сослуживцем, у которого было еще больше связей, в том числе с людьми из высшего руководства национальной нефтяной компании AGIR Короче, Несторе помог правительствам двух стран заключить очень доходную и взаимовыгодную сделку о продаже нефти по более низкой цене, чем та, которой Венесуэла официально была обязана придерживаться, соблюдая соглашения с другими странами – членами ОПЕК. Он получил свой процент и благоразумно решил выйти из игры и вернуться на родину прежде, чем в Каракасе разразится политический скандал, который действительно не заставил себя долго ждать. Однако Несторе не мог быть уверен, что здесь его встретят с распростертыми объятиями, поэтому поступил очень умно. Чтобы обезопасить себя, он сменил имя и под новым именем добился венесуэльского гражданства, а потом переехал в Кампьоне д'Италия. Там он приобрел дом и землю – это необходимо, чтобы стать резидентом, – после чего неожиданно, после стольких лет, связался со мной. Думаю, ему было немного одиноко. Он приглашал меня приехать к нему погостить, но я так и не удосужился. Мы никогда не были близкими друзьями. Как я уже говорил, между нами было только деловое сотрудничество – пока оно было. Тем не менее, узнав, что с ним случилось, я был потрясен.

Дзен кивнул и встал.

– Кто, как ты думаешь, мог это сделать?

Джильберто Ньедду пожал плечами.

– Откуда мне знать? Вероятно, у Несторе были и другие дела, о которых он мне не рассказывал. Он-то утверждал, будто вообще отошел от дел, – конечно, он мог себе позволить, – но такие люди, как Несторе, никогда не уходят на пенсию, о них это можно сказать даже с большей уверенностью, чем о нас с тобой. Все прекрасно, и жизнь – малина со сливками, но как убивать время? Несторе вел какие-то махинации, не удаляясь от взлетной полосы Мальпенсы дальше, чем на десять минут езды. Он был не из тех, кто старается избегать риска. Скорее, наоборот. Я бы даже сказал, что он искал опасностей, особенно в последнее время. Поэтому могу лишь предположить, что он ввязался во что-то по-настоящему грязное, недооценил риск, и его устранили.

Дзен понимающе кивнул, но не двинулся с места.

– А эта татуировка… – сказал он.

– Что – татуировка?

– Ты ее сразу узнал, даже на таком нечетком снимке.

– Давно, когда он еще на меня работал, Несторе носил в теплую погоду рубашки с короткими рукавами, демонстрируя свои бицепсы и широкую грудь, – он любил выглядеть этаким мачо. Татуировка была очень отчетливая.

– В каком смысле – отчетливая?

– Маленькая, но тщательно прорисованная.

– И что она изображала?

– Женскую голову.

– Никакой надписи?

– Нет. Просто голова с прической в этническом стиле – ну, знаешь, пугало такое, волосы дыбом.

– Ты спрашивал, что она означает?

– Не помню. Постой-постой. Кажется, он говорил, что сделал ее, когда служил в армии. Что-то вроде эмблемы братства группы младших офицеров. Вообще-то я мог и ошибиться насчет сходства. Вот обработаем фотографию – тогда узнаем точно. Сейчас умеют делать удивительные вещи: контрастно, цветом выделяют один фрагмент и сопоставляют его с другими, еще бог знает что… Я пошлю тебе то, что получится, в течение двух дней – в зависимости от занятости моего человека. А пока Ахмед отвезет тебя, куда ты захочешь. Только, пожалуйста, ради нас обоих, держи окна в машине зашторенными, пока не отъедешь отсюда подальше. У тебя своя жизнь, Аурелио, у меня – своя. В любом случае: меньше знаешь – лучше спишь.

– Его действительно зовут Ахмед?

– Знаешь, я никогда не интересовался.

IX

Клаудиа вывела машину из гаража в одиннадцать часов. После восхода солнца воздух, струившийся через открытые окна квартиры, начал теплеть. Жарко, конечно, не становилось – в это-то время года! – но все же довольно тепло.

Движение, как обычно, было чудовищным. Откуда взялись все эти люди? Что они здесь делали? Куда направлялись и зачем? Больно уж их много, вот в чем проблема. Другие люди – это как пища и напитки. Или как любовники. Что от них требуется, так это чтобы их было «адекватное количество», как говорил ее отец. Все остальное не только избыточно, но и потенциально пагубно.

При жизни ее родителей в автомобилях не было никакой нужды. Отец с матерью просто шли пешком из своего городского дома до вокзала Сан-Джорджио, там садились на пыхтящий поезд, который через Вальполичеллу и далее вдоль берега озера Гарда доставлял их в разбросанную по местности деревню, где почти прямо напротив станции стояла их вилла. Но теперь поезда больше нет, как нет ее родителей и самой виллы. Как нет Леонардо.

Углубившись в воспоминания, Клаудиа не заметила, что свет на светофоре переключился, и не сразу тронулась с места. Какой-то немыслимо расфуфыренный молокосос тут же призвал ее к порядку тремя агрессивными гудками своего клаксона, после чего – поскольку она завозилась с рычагом переключения передач – резко вильнув, с оскорбительной легкостью объехал ее, всем своим видом давая понять: «В дом престарелых пора, бабуля!» Мерзавцы. Дело даже не в том, что их так много и большинство из них так молоды и нахальны, а в том, что начисто утрачены представления о приличиях. Все хватают все, до чего способны дотянуться, – словно выводок крестьянских отпрысков, норовящих отнять друг у друга единственную в доме чашку.

Клаудии вдруг пришло в голову, что причина, по которой у нее сохранились такие счастливые воспоминания о вилле, состоит в том, что родители ее были там всегда счастливы. Во всяком случае, одна из причин. Но, возможно, этому способствовала и история с Леонардо. Как всякому ребенку, ей отчаянно хотелось видеть родителей счастливыми, но она не знала, как им помочь, а сами они, похоже, помочь себе были не в состоянии. Считается, что взрослые все знают и умеют, но Клаудиа очень рано поняла, что в вопросе о счастье ее родители были беспомощны. Ключика от него они не имели. Если не считать времени, проведенного на вилле. Именно поэтому, наверное, у нее сложилось ощущение, будто место это волшебное и обладает безграничной силой доброй магии.

Не существующие ныне рельсы когда-то бежали вдоль дороги, поэтому, вырвавшись из энергетического поля города, Клаудиа мысленно словно повторяла тот детский маршрут, отмечая остановки поезда и вспоминая все, что тогда случалось. Вот тут какая-то ошеломительного вида дама сделала ей комплимент по поводу ее перчаток. В те времена, разумеется, носили перчатки. «Графиня Арди-го», – шепнула мать, когда внушающее трепет видение сошло с поезда. И еще один случай, гораздо позднее, когда она уже была подростком: какой-то молодой крестьянин вытащил что-то из брюк и выстрелил в нее, как из водяного пистолета. Жидкость сильно, но не противно пахла щелочью.

Мать никак этот инцидент не комментировала, поскольку произошел он, когда Клаудиа стояла одна в дальнем тамбуре, любуясь видом из окна. Она не сочла нужным докладывать родителям, уже тогда сознавая, что и в их жизни есть многое, чем они с ней не делятся. Клаудиа лишь ответила им тем же, доказывая, какой хорошо воспитанной юной дамой она стала благодаря их неустанным «разорительно дорогим» – по словам отца – заботам и воспитанию. Есть вещи, которые настоящая леди не обсуждает даже с родителями.

Через полчаса после выезда из Вероны Клаудиа подъезжала к деревне, еще больше, чем прежде, раскинувшейся по окрестностям. Завернув за угол безобразного квартала жилых домов, она поехала по одному из чудом уцелевших здесь проселков, потом по переулку позади их бывшего поместья и остановила машину в тени высокой стены, каждый камень которой в детстве представлялся ей сжавшейся земной сутью одного из тех праведников, чьи души пребывают в раю, о котором толкуют священники.

Ни один из домов на другой стороне переулка – память о бурных годах экономического чуда, позволивших Венето достичь более высокого уровня жизни, чем в Швейцарии, – не подавал признаков жизни. Ей понадобилось сделать над собой огромное усилие, чтобы поверить, что эти дома не только действительно там стоят, но еще и обитаемы. В памяти Клаудии это место навсегда осталось пологим склоном, расчерченным строгими рядами виноградника.

Она выбралась из машины и подошла к зеленой деревянной калитке в стене. Вся эта чушь о ее родителях! Она раз и навсегда заключила сама с собой договор: никогда об этом не думать. А особенно – о Леонардо и последствиях его появления на вилле. Но, судя по всему, договор не действовал. Когда решаешь о чем-то не думать, мысли об этом в конце концов занимают в твоей голове больше места, чем то, о чем ты, как предполагается, думать должна. Нечто вроде налога на забвение.

Клаудиа отперла садовую калитку, вошла и заперла ее за собой. Потом, закрыв глаза, привалилась спиной к ее деревянным планкам. Прошло не менее минуты, прежде чем она открыла глаза. Все было в порядке и находилось на своих местах – точно так, как она оставила. Главную радость сад доставлял ей тем, что был в ее полной власти. Разумеется, то же самое можно было сказать и о ее веронской квартире, но там люди приходили и уходили, пусть только по ее приглашению, и невольно оставляли следы своего пребывания. Сад же был заповедной зоной. Никто, кроме нее, здесь не бывал. Разве что Нальдино – и то лишь однажды. Но это было правильно и естественно. В конце концов, именно здесь он был зачат.

Ее цель находилась слева, но она даже не посмотрела в том направлении, предпочтя, как всегда, пройти окольным путем. Она двинулась по гравийной дорожке под высокими платанами и каменными дубами, по обыкновению чуть устало, словно слуге, кивнула покрывшемуся плесенью бюсту на обочине и направилась дальше, к пруду, где под покровом водяных лилий плавал тучный карп.

Теперь впереди была кипарисовая аллея, которую она сама велела высадить, чтобы отгородить свой сад от любопытных взглядов из нового жилого квартала. Деревья были уродливыми, но быстро, как и обещал садовник из питомника, разрослись за эти годы ввысь и вширь, полностью скрыв высокую стену, возведенную по ее настоянию застройщиками, чтобы отгородить от мира последний кусочек усадьбы. Такова была ее идея, и она идеально осуществилась. Аллея оправдывала свое назначение, но в восприятии Клаудии ее словно не существовало – она была чем-то вроде театрального задника, который есть, все это знают, но никто на него не смотрит. В обоих случаях значение имел не задник и не красочный занавес, роль которого в данном случае играл уродливый блочный дом, а лишь сама сцена с уже установленной на ней декорацией, ярко освещенная, заряженная накаленной атмосферой.

Теперь можно было повернуть назад и, пройдя через заросший травой газон, попасть на другую дорожку, посыпанную тонким слоем почерневшего гравия. Чуть дальше обе дорожки сходились в одну, которая некогда вела к двойным стеклянным дверям виллы, выходившим в сад. Отсюда место, к которому направлялась Клаудиа, было уже видно, но она по-прежнему не смотрела на него, вперяя взгляд то в землю под ногами, то в кроны деревьев над головой. Каждый следующий ее шаг, каждое движение были жестко подчинены определенному хореографическому рисунку, это был ритуальный танец, ибо она находилась на священной для нее земле. Здесь обычные правила прекращали действовать, уступая место куда более строгим.

Когда Клаудиа миновала огромный вяз, доминировавший над этим уголком сада, можно было поднять голову и посмотреть на миниатюрный домик с зелеными дверями и ставнями. Ритуал этот она объясняла собственным бессознательным страхом: вдруг дома не окажется на месте? Виллы уже не существовало, как и многого другого, как и людей, причастных былому. Почему бы и этому объекту, во многих отношениях куда менее реальному, чем все остальное, не оказаться очередным ложным воспоминанием, которые ее воображение в последние дни воспроизводило все чаще в тщетной попытке объяснить необъяснимое?

Правой рукой она достала из кармана ключ, потом переложила его в левую. Это тоже было частью ритуала, ибо, когда домик, словно по волшебству, возник в ее седьмой день рождения, она была левшой. Ее учителям и родителям понадобилось много времени и болезненных усилий, чтобы излечить ее от этого недуга, который, согласно поверью, таил в себе зловещее предзнаменование, – считалось, что левши коснулся Враг.

Этот домик родители подарили ей, быть может, отчасти в качестве компенсации. Многие из ее воспоминаний могли быть ложными, но только не память о том дне. Работа велась втайне всю зиму, и родители безукоризненно исполнили свои роли. Когда день настал, они завязали ей глаза муслиновой лентой, провели через сад, подшучивая и поддразнивая, и, велев наконец остановиться, сняли повязку. Клаудиа в буквальном смысле слова не могла поверить своим глазам. Ничто за всю последующую жизнь – даже встреча с Леонардо – не произвело на нее такого волшебного впечатления…

Когда дверь с легким скрипом отворилась, на Клаудию обрушились запахи. Она пригнулась, чтобы пройти под низкой притолокой, потом, насколько было возможно, выпрямилась, волосами задев потолок. Когда она в первый раз привела сюда Леонардо, он тут же стукнулся головой о верхний брус и, вероятно от неожиданности, повалился прямо на нее. На них были только купальные костюмы, и оба неестественно громко хохотали над этим забавным происшествием, приключившимся с двумя взрослыми людьми в избушке, построенной для ребенка. Тонкий налет осыпавшейся штукатурки остался на обнаженных плечах Клаудии и верхней части ее груди. Леонардо заботливо стряхивал его, беспрерывно извиняясь за собственную неуклюжесть.

На стене слева, в проеме между окнами, висел кусок черного атласа. Мать не позволяла вешать зеркала в их веронской квартире нигде, кроме ванной, утверждая в своей порой чуть зловещей Sùdtirolisch [22] манере, будто зеркало может украсть душу. Но в этом случае победил отец, выдвинувший неоспоримый аргумент: от зеркала главная комната будет казаться светлее и больше. После смерти Леонардо Клаудиа не нашла в себе сил снять или разбить зеркало, бывшее свидетелем столь многого в их жизни, но не могла она и выдерживать его безжалостного взгляда, поэтому закрыла черным лоскутом.

Под зеркалом стоял крохотный комодик – идеальная миниатюрная копия большого комода из гостиной веронской квартиры, изготовленная тем же мастером. Клаудиа выдвинула ящик, достала бутылку красного чинзано из запаса, который здесь хранила, и сняла стакан с полки, висевшей над комодом. Сладкая красная жидкость с горьковатым послевкусием, пролившись через горло, летним теплом согрела все тело. Свет, струившийся сквозь маленькие окна, разделенные рамами крест-накрест, был слабым и бледным, но «при поддержке» алкоголя создавал нужное настроение. Угол падения солнечных лучей в моменты осеннего или весеннего равноденствия был, разумеется, одним и тем же, но за осенним стояла мощная инерция лета, а за весенним – зимняя опустошенность.

Клаудиа прошла через комнату мимо камина, мимо стола, окруженного стульями, и игрушечной плиты, на которой, бывало, понарошку с любовью готовила еду для своих кукол. Дверь в конце комнаты вела в спальню, где в детстве она любила вздремнуть после обеда. Правила были определены четко: ночи следовало проводить в своей комнате на вилле, зато весь день домик был в полном ее распоряжении. Родителям вторгаться сюда возбранялось, хотя Клаудиа ухитрялась приглашать кое-кого из школьных друзей. Тогда и много позднее она извлекала из своего домика максимум свободы и уединения.

Клаудиа закрыла за собой дверь, повесила пальто на крючок, вбитый в дверь так низко, что подол оказался на полу, и, свернувшись эмбрионом, легла на крохотную деревянную кровать. Голова погрузилась в подушку, сохранившую прежние запахи. Постель здесь не меняли с тех пор, как они с Леонардо впервые лежали на ней. Клаудиа чувствовала не только аромат его лосьона, но и его собственный запах. Странно, что своего запаха она различить не могла, хотя уж его-то тут должно было быть в избытке.

Как же все это началось?

Память, когда Клаудиа к ней обращалась, с готовностью разворачивала перед ней их роман, как кинофильм или спектакль, в котором каждое действие и каждая фраза наперед известны и предопределены. Но память лгала. Все было не так. Не могло быть так. Напротив, никакое из тех захватывающих ощущений не было ожидаемым, каждый из них боялся в любой момент получить решительный отпор.

Однажды в выходной день Леонардо, наверняка зная об отъезде Гаэтано в Брюссель на какую-то натовскую конференцию, пришел к ним на виллу из своей казармы, «чтобы вернуть книги по военной истории, которые полковник Комаи любезно дал ему почитать», и это посещение уже таило в себе определенный риск.

Клаудиа приняла его в патио позади виллы. Она как раз плавала в маленьком бассейне, ныне погребенном под бетонным покрытием автостоянки нового жилого квартала, и поверх бикини на ней был лишь махровый купальный халат. Стоял безветренный, изнуряюще жаркий августовский день, чреватый грозой.

Леонардо горячо извинялся за то, что потревожил ее, и беспрестанно твердил, что ему лучше немедленно уйти. Клаудиа, однако, пригласила его остаться на чай, ей удалось представить дело так, будто с его стороны будет крайне невежливо отказаться. После этого она сняла халат, который якобы намок и неприятно прилипал к телу, и, оставшись в одном бикини, некоторое время нежилась на солнце, терзая онемевшего от смущения лейтенанта вопросами о его семье, биографии и устремлениях. Она не смотрела на него, но точно знала, что он не сводил с нее глаз. Перед тем как подали чай, она сходила в дом и вернулась в свободно запахивающемся шелковом платье, которое то и дело расходилось на груди, особенно когда она наклонялась, чтобы разлить чай по чашкам. Когда Леонардо наконец собрался уходить, Клаудиа сказала, что будет рада видеть его у себя снова в любое удобное для него время.

– И не нужно придумывать никаких предлогов, – добавила она. – Мне бывает одиноко и скучно в отсутствие Гаэтано, так что я рада любому гостю.

Нет, не может быть. Она никогда не повела бы себя так прямолинейно, так откровенно. Во всяком случае, не в первую же встречу. Но даже если бы и повела, он бы не клюнул, опасаясь позора, который навсегда разрушил бы его карьеру. Так как же все это началось на самом деле?

В одном она была уверена: их первое знакомство, внешне ничем не примечательное, произошло на ежегодном полковом балу – мероприятии в высшей степени публичном. Полковник, естественно, представил своей жене, бывшей намного моложе его, кое-кого из «конюшни», как он называл свой ближний круг, и сказал, что не возражает, если они будут приглашать ее танцевать, – из уст командира это прозвучало почти как приказ. Его самого ноги уже тогда начинали подводить; это оказалось первым предвестьем беды, обрушившейся на Гаэтано впоследствии, когда на вилле пришлось оборудовать подъемник для инвалидной коляски. Однако в то время полковник еще мог стоять, ходить и даже, когда требовалось, маршировать без видимых усилий, хотя танцы уже не доставляли ему никакого удовольствия. Он не хотел, однако, чтобы Клаудиа просидела весь вечер рядом с ним, будто дама, оставшаяся на балу без кавалера, в то время как другие жены будут веселиться, плясать и предаваться легкому, совершенно безобидному флирту.

Лейтенант Ферреро приступил к исполнению приказа со рвением, которое Клаудиа поначалу приписала желанию молодого человека выслужиться перед командиром. Они станцевали польку, гавот и фокстрот, прежде чем Леонардо уступил партнершу одному из сослуживцев. Она, конечно, сразу почувствовала к нему физическое влечение, но так же сразу одернула себя. Помимо прочего она отдавала себе отчет в том, что была лет на десять старше молодого лейтенанта. В Вероне, издавна считавшейся городом военных, было более чем достаточно «казарменных ночных бабочек», как их называли, так что Ферреро мог без труда, быстро, безопасно и дешево удовлетворять свои потребности.

Однако в конце вечера он снова подошел к ней и уже в несколько ином стиле пригласил на последний танец – медленный вальс. Весь вечер у Клаудии на плечах была шелковая шаль, но со временем в зале стало так жарко и душно, что она скинула ее, произведя на всех сильное впечатление своим очень глубоким декольте.

Как только заиграла музыка, Клаудиа поняла: что-то не так. До того Леонардо был образцовым партнером, двигался грациозно, никогда не сбивался с ритма, не забегал вперед, не отставал. Теперь его танцевальная манера приобрела немного судорожный характер. Корпус изогнулся под странным углом, движения стали неуклюжими и заторможенными. Его можно было сравнить с Гаэтано, каким он бывал, если Клаудии удавалось вытащить мужа на танцевальную площадку, что случалось нечасто.

Когда она, чтобы заставить партнера выпрямить спину, тесней прижала его к себе, причина неловкости стала очевидна: мощную эрекцию были не в состоянии скрыть даже военного образца облегающие брюки. Их глаза встретились, между ними пробежала искра. Das Blick [23], как однажды выразилась ее мать. Из такой искры и возгорается любовь. Единственный не подвластный обману, парализующий взгляд – и ты пропал.

Тем не менее пока никакой катастрофы еще, в сущности, не произошло. Из всех присутствовавших только они понимали, что случилось. Когда танец закончился, Леонардо, теперь даже не пытавшийся скрыть от нее свое неприятное положение, самым что ни на есть куртуазным образом отвел ее обратно к мужу, откланялся обоим и, не сказав ни слова, удалился вместе с сослуживцами. А через десять дней безо всякого приглашения явился на виллу якобы для того, чтобы вернуть какие-то книги. Но и тогда не произошло ничего недозволенного. Гаэтано был за границей, однако повсюду шныряли слуги, а Клаудиа в тот вечер ожидала к ужину подругу.

Так как же все-таки начался сам роман? Следующее свидание на вилле было тщательно подготовлено, это точно. И, должно быть, в тот раз она лично позаботилась, чтобы они оставались наедине до тех пор, пока Леонардо не сядет на обратный поезд до Вероны. В те времена еще не было мобильных телефонов, все звонки в казармы проходили через коммутатор, писать Клаудиа тоже ни за что не рискнула бы, как бы она ни горела нетерпением. Наиболее правдоподобной сейчас представлялась ей такая версия: провожая Леонардо на крыльце, в смятении от предстоявшей разлуки, она неожиданно для самой себя пригласила его приехать снова в следующую среду. Сказала, кажется, что ждет в этот день друзей, – интересную и влиятельную пару, которая может способствовать его продвижению по службе. Разумеется, Клаудиа знала, что муж на два дня уедет в Рим делать доклад в министерстве обороны о натовской конференции.

На эти два дня Клаудиа отпустила всех слуг, заявив, что на время отсутствия мужа возвращается в Верону. Могли, правда, случиться непредвиденные неприятности: соседи, любившие повсюду совать свой нос, случайные встречи в деревне, даже внезапное возвращение Гаэтано из-за болезни или отмены совещания. Клаудиа немного нервничала, не столько из-за сексуальных ожиданий, хотя и они были мощным допингом, сколько из-за необоримого ощущения, будто хаос повседневной жизни наконец-то выстраивается в осмысленное повествование, сюжету которого ей надлежит следовать, независимо от того, куда он ее заведет.

Да, но как же все это началось?

Итак, Леонардо принял приглашение и в назначенный срок явился на виллу, пройдя через предназначенную для посыльных боковую калитку, которую Клаудиа оставила открытой. Она объяснила это тем, что дала слугам выходной, а сама будет развлекать гостей в саду около бассейна и боится не услышать дверного звонка. На самом деле задача состояла в том, чтобы свести до минимума вероятность встречи Леонардо с каким-нибудь любопытным соседом.

Когда он пришел, Клаудиа плавала в бассейне без лифчика и на какой-то миг испугалась, что ведет себя слишком развязно и может все погубить. Смущенный ее наготой и отсутствием других гостей, Леонардо, казалось, был готов тут же ретироваться. Но поскольку, выйдя из воды, она обернулась в оставленное на бортике бассейна полотенце, он, коротко кивнув, принял ее объяснения: приглашенная пара, мол, в последний момент по семейным обстоятельствам не смогла приехать. Еще больше он успокоился, когда Клаудиа надела лифчик и, достав из плетеного шкафчика мужские плавки, предложила ему пройти в дом переодеться. У нее всегда имеются про запас купальные костюмы для гостей, сказала она, на случай если они забудут привезти свои. На самом деле плавки принадлежали Гаэтано.

Леонардо беспрекословно повиновался, как подобает воспитанному молодому человеку, каковым он в сущности и являлся. Когда лейтенант Ферреро снова появился на пороге, ей стоило огромных усилий не уставиться бесстыже на эти плавки – настолько интересней выглядели они на нем, чем на ее муже. Некоторое время Клаудиа и Леонардо энергично плавали в бассейне, делая вид, что получают от этого удовольствие. Потом вылезли из воды, насухо вытерлись и улеглись на полотенцах рядышком позагорать.

Чуть позже Клаудиа села и начала натираться маслом для загара везде, куда могла достать, без умолку болтая о чувствительности своей кожи и потенциально пагубном воздействии на нее августовского солнца. Перевернувшись на живот, она попросила Леонардо натереть ей спину ароматным маслом. «Да, и расстегните мне, пожалуйста, лифчик, чтобы не осталось белой полосы». Вероятно, она даже попросила его потереть сильнее, чтобы масло глубже проникло в кожу, или сказала еще какую-нибудь чушь в этом роде. Это было похоже на возвращение в юность, умудренную, однако, знанием, которое приобретается с годами, и взглядом на ситуацию с высоты нынешнего положения Клаудии.

То и другое она эксплуатировала нещадно, не желая ничего упускать.

Он исполнял ее распоряжения без единого слова; лишь добравшись до ягодиц, остановился, но она попросила его продолжить – да, и бедра, пожалуйста, до самого края бикини, потому что кожа у нее такая чувствительная, что даже незначительный ожог может причинить мучительную боль. Он опустился подле нее на колени и продолжил работу. Время от времени их тела соприкасались.

Завершив свой мучительный труд, он снова лег на полотенце. Они не разговаривали – жара служила достаточным оправданием для молчания, – но Клаудиа не сомневалась, что он смотрел на нее. Приподнявшись на локтях, потянулась за сигаретами, и грудь ее высвободилась из незастегнутого лифчика настолько, что в нескольких сантиметрах от его глаз замаячили соски. Он и тут не шелохнулся.

Когда же наконец Леонардо объявил своим – о, таким вежливо-благопристойным! – голосом, что ему пора возвращаться, благодарю за приглашение, я получил огромное удовольствие, она подумала было, что проиграла партию. А проиграть в тот день означало для нее проиграть все. Гордость не позволила бы ей снова устроить подобное представление.

И тут ее осенило – это было гениальное прозрение.

– Отлично, – сказала она, вставая, – но прежде чем уйти, вы должны посмотреть на избушку в глубине сада. Родители построили ее для меня, когда мне исполнилось семь лет, я сохранила там все в неприкосновенности. Это совершенно необычное место – словно из волшебной сказки. Думаю, оно уникально. Стоит переступить его порог – и реальный мир остается за дверью.

Будучи воспитанным молодым человеком, он, разумеется, согласился и выразил восхищение наружным видом домика. Облицовку, сообщила она, делал настоящий мастер-виртуоз, каких теперь уже не сыщешь, из камня, добытого в карьерах Сан-Джорджио ди Вальполичелла. Смеясь и обмениваясь шутками по поводу миниатюрных габаритов дома, они вошли внутрь, и Клаудиа тут же закрыла дверь.

Леонардо инстинктивно выпрямился и ударился головой о потолок – на Клаудию посыпалась штукатурка, которую он с извинениями стал с нее стряхивать. Когда штукатурки на ней уже не осталось, он все равно не убрал рук, продолжая водить ими по ее плечам, его движения становились все медленней, а дыхание все учащалось. Их взгляды скрестились так же, как в первый раз. Только теперь Клаудиа и Леонардо были свободны в своих действиях. Она положила руку ему на спину, как в вальсе, и решительно прижала его к себе, другая ее рука легла ему на затылок, притягивая ближе его полуоткрытые губы. А потом…

Вот так она представляла себе – во всяком случае, чаще всего, – то их свидание, понимая, впрочем, что воспоминания раз от разу немного меняются, а ведь она прокручивала их в голове каждый день и каждую ночь с тех пор, как Леонардо умер, так что теперь уже не могла точно сказать, что в них достоверно, а что было апокрифом, придуманным для того, чтобы усилить значимость, которую случившееся в тот день приобрело для нее с годами. Вероятно, реальность оказалась и вовсе вытеснена сконструированной версией. Возможно, на самом деле она была слишком банальна и сомнительна – скорее, это был документальный фильм, слепленный из выцветших фотографий и старых новостных роликов, где все двигаются в более ускоренном темпе, чем голливудская лента с шикарными звездами в главных ролях, превосходным техническим качеством съемок и ясным ощущением того, где происходит действие.

Клаудиа встала с постели, отряхнула одежду. В игрушечном домике было грязно, но она не могла заставить себя здесь прибраться. Единственным достоверным свидетельством прошлого были поблекшие снимки, которые они сделали позднее поляроидом, тогда как раз входившим в моду. Она перевела взгляд на тумбочку возле кровати, в которой хранила Книгу, но не стала доставать ее. Когда Клаудиа разглядывала фотографии в последний раз, они вызвали у нее отвращение. Она – с отечным лицом, несчастная; Леонардо – нескладный и смущенный, и все такое грубо реальное. Нет, эти снимки ничего не давали душе. Памятные вещи следует любовно хранить, но не обязательно разглядывать, – не испытываем же мы желания увидеть останки дорогих нам усопших, покоящиеся в тщательно ухоженной могиле.

Это был мемориальный дом, дом воспоминаний, недоступный опустошительному бегу времени. Нога Гаэтано ступила сюда только однажды, непосредственно после того, как Клаудиа унаследовала виллу после кончины матери. Гаэтано заявил тогда, что домик нужно снести и разбить на его месте огород. Но мнение Клаудии, как хозяйки, было решающим: она указала мужу, что снос дома и последующее использование земли отнюдь не окупятся доходами с огорода, а также завуалированно намекнула, что их будущие дети смогут играть здесь так же, как когда-то играла она. В то время она еще не знала, что у них с Гаэтано не будет детей, поскольку его сперма оказалась бесплодной.

Муж больше никогда не возвращался к этой теме, и Клаудиа заботливо поддерживала свой маленький домик более четверти века, отрывая на это от своих доходов внушительную сумму даже после того, как продала остальную часть усадьбы строительной компании, которая разрушила виллу, чтобы возвести на ее месте жилой квартал. Ей часто приходило в голову, что она, наверное, не совсем нормальна, если продолжала делать это даже в черные свои дни. Но теперь она была вознаграждена. Все обрело смысл!

Клаудиа никогда не думала о том, что Леонардо может умереть, тем более раньше нее. Но когда это все же случилось, тело – если бы его удалось найти – должны были бы выдать родителям. И вот теперь, по словам Данил о, это дорогое им тело чудесным образом – неизвестно где, неизвестно как – возникло, однако находка хранилась в строжайшем секрете. Быть может, родители Леонардо до сих пор в неведении. Для них сын погиб в авиакатастрофе. К тому же за прошедшие годы они и сами могли умереть. Вывод ясен: тело следует привезти сюда. Именно здесь, а не на каком-то чужом кладбище, оно должно упокоиться.

Прежде чем вернуть бутылку на место, Клаудиа налила себе еще стакан чинзано. Как же быть с семейством Ферреро? Родители действительно могли умереть, но нет ли у Леонардо других родственников? Она припомнила, что он вроде бы упоминал о двух сестрах. Но даже если те не заявят своих прав на останки, как это может сделать она? Пришлось бы открыть всю правду, а это могло сыграть роковую роль в ее судьбе. Закону нет дела до любви, его интересует лишь убийство. Было бы полнейшим безумием с ее стороны проявить какую бы то ни было инициативу в этом деле.

Допив свой чинзано, она вышла наружу и заперла за собой дверь миниатюрного домика. И все же какая прекрасная мечта – рассеять прах Леонардо здесь, среди деревьев! Это замкнуло бы круг и облегчило боль, глодавшую ее с самого дня его смерти. Церемония была бы сугубо приватной: только она и ее любовник. В самом конце лета, в такой день, как сегодня, когда природа склоняется под бременем собственной усталости и замирает до очередного обновления.

Да, и Нальдино, разумеется. Нужно его позвать, хотя он с радостью воспользуется любым предлогом, чтобы не покидать свой сельскохозяйственный кооператив ради того лишь, чтобы почтить память отца, которого никогда в жизни не видел. Он и мать-то навещал сейчас не часто. Впрочем, если он откажется, – его дело. По крайней мере, она обязана дать ему шанс.

Только когда Клаудиа дошла до калитки, предварительно совершив длинный ритуальный круг по саду, ей пришел в голову выход, который решал все проблемы. Озарение было таким ошеломляющим, что у Клаудии перехватило дыхание почти так же, как тогда, тридцать лет назад, когда мужчина в Леонардо взял наконец верх над мальчиком и овладел ею.

Нальдино! Власти откажут ей в просьбе выдать тело для захоронения, но ему они отказать не могут.

X

Дзен медленно шел по улице обратно к дому. Довольная улыбка играла на его губах. День был холодным и серым, в воздухе пахло близким дождем, но настроение у него было отнюдь не хмурым. Одним из множества обстоятельств, которые выяснились после того, как он переехал к Джемме – на временной основе, которая, судя по всему, де факто превращалась в постоянную, – было то, что из них двоих он оказался более ранней пташкой. Она же любила понежиться в постели и обожала, чтобы ее баловали, хотя в этом не было и намека ни на капризность, ни даже на требовательность. В результате этот его утренний поход вошел у них в традицию, которая неукоснительно соблюдалась, когда Дзен бывал дома.

В ходе предпринятой им «рекогносцировки местности» и косвенного расследования – такова уж была его натура – Дзен обнаружил, что пекарня самого знаменитого кафе Лукки находилась относительно недалеко от их дома. Само кафе открывалось только в семь, но выпечка, которой славилось это заведение, была готова значительно раньше. Потребовалось лишь в частном порядке договориться с кондитером, и теперь он мог совмещать полезное (раннюю прогулку по только просыпавшимся извилистым улочкам города) с приятным. Было исключительно приятно, разбудив Джемму и поставив на постель поднос с разнообразными сдобными лакомствами и чашкой свежесваренного кофе с молоком, увидеть на ее лице по-детски блаженную улыбку.

Их отношения, которые Дзен поначалу прогнозировал как трудные, чтобы не сказать обреченные, оказались, напротив, самыми легкими и приятными в его жизненном опыте. В них была непринужденность, какой он никогда прежде не знал, и почти полностью отсутствовали стрессы, необходимость идти на мучительные компромиссы и устраивать тяжелые выяснения. Оба они, казалось, сполна отдали этому дань, и теперь могли расслабиться, просто доставляя друг другу удовольствие. Не в каком-то пышно экстравагантном стиле, а повседневно, в быту – вроде этого утреннего кофейного ритуала. Тихая радость и полное отсутствие суеты, похоже, были для них главной, пусть невысказанной, целью, для достижения которой каждый интуитивно делал что мог.

Однако вернувшись домой в то утро, Дзен удивился и чуточку рассердился, увидев Джемму на кухне. Она уже приняла душ, оделась и теперь варила кофе, одновременно слушая новости.

– Предполагается, что ты должна быть в постели, – ворчливо напомнил Дзен.

Она выключила радио и поцеловала его.

– Только не сегодня, дорогой.

– А что особенного случилось сегодня?

– У меня день рождения.

Несколько обиженный, он положил пакет с булочками на стойку.

– Могла бы сказать. Я бы приготовил тебе подарок.

– Мне ничего не нужно. Но можешь пригласить меня на обед, если хочешь.

– Тут нет приличных ресторанов.

– В городе действительно нет. В Лукке люди слишком скупы, чтобы приличное заведение могло здесь процветать, – согласилась Джемма и добавила с нарочито утрированным местным акцентом, который Дзен всегда легко узнавал, но воспроизвести не мог: – «Зачем бросать на ветер кучу денег, если можно прекрасно поесть дома за четверть цены?»

– Венецианцы ничуть не лучше, – вставил Дзен.

– Но, – продолжила Джемма, – в Долине Серкио есть отличное местечко. Во всяком случае, мне оно нравится. Простое, без претензий, но еда отличная, и интерьер очень мил. К сожалению, сегодня у меня встреча с представителем отдела продаж фирмы Байер по поводу новой линии их продукции и еще куча просроченной бумажной работы для местных властей. Поэтому я так рано встала. Вообще-то я собиралась провернуть все в твое отсутствие, но явились люди из газовой компании и нарушили мои планы. Конечно, я не могла оставить их без присмотра, но и работать под грохот инструментов было невозможно.

Она разлила кофе по чашкам.

– Какие-то проблемы с газом? – спросил Дзен.

– У меня – нет. Но они сказали, что поступила жалоба от кого-то из жильцов дома, поэтому они проверяют всю систему.

– И?

– Ну, врезали новый счетчик и заменили кое-какие трубы. Надо полагать, теперь все в порядке.

Смакуя еще теплый бриошь, Дзен поинтересовался:

– Когда это было?

– Когда ты ездил в Больцано.

Он кивнул:

– Газ – штука опасная. Не хотим же мы задохнуться или погибнуть от взрыва. Тем более в день твоего рождения.

Джемма удивленно посмотрела на него.

– Надеюсь, ты проверила их документы? – спросил Дзен.

– Чьи?

– Людей из газовой компании. Иногда мелкие мошенники используют подобные уловки, чтобы проникнуть в чей-либо дом, а потом связывают жильца и обчищают квартиру.

– Ничего подобного. У них были настоящие удостоверения, форменные комбинезоны, и они явно знали свое дело.

– Рад слышать.

Джемма встала.

– Ну, ладно, мне пора в аптеку.

Она вышла, чтобы надеть пальто, взять сумку и кейс. Дзен допил кофе, глядя в окно на глухую оштукатуренную стену напротив. Когда Джемма снова появилась на кухне, он поднялся и проводил ее до лестничной площадки.

– Когда звонили из министерства насчет встречи в Риме, они упоминали фамилию Бруньоли? – спросил Дзен подчеркнуто спокойным голосом.

– А откуда бы еще она мне стала известна? Возможно, он сам и звонил, не знаю. Звонивший просто сказал, что хочет видеть тебя на следующий день в Риме. Я же тебе все это рассказывала по дороге из Флоренции.

– Прости, я в то утро был очень рассеян.

– Это точно.

– Все из-за дела, над которым я работал. Поганенькое дельце. Но теперь все позади. Так когда мы едем обедать?

– Я вернусь в половине двенадцатого. Столик закажу по телефону, но выехать мы должны не позднее двенадцати. Чао!

– До встречи, дорогая.

Сбежав по каменным ступенькам, Джемма исчезла за дверью; в лестничной шахте еще не смолкло эхо ее шагов, а Дзен уже вернулся в квартиру.

Нужно было многое обдумать. Он прошел на кухню, разобрал кофеварку, сполоснул ее, потом составил тарелки и чашки в посудомоечную машину, где уже стояла посуда, оставшаяся с вечера, добавил моющее средство и включил. Чудесное изобретение эта посудомоечная машина! Запихиваешь в нее все, что нужно вымыть, час или около того слышишь ее умиротворяющее жужжание, потом открываешь – а там все сверкает чистотой. Ах, если бы существовало подобное приспособление для решения других жизненных проблем…

Не имея конкретных заданий, которые могли бы отвлечь от тревожных дум, Дзен закурил сигарету и нехотя предался размышлениям. Пока не доказано обратное, следовало считать, что визит якобы из газовой компании на самом деле был упреждающей акцией по установлению слежки со стороны врагов Бруньоли из Министерства обороны или даже из секретной службы. Если удостоверения и форма были фиктивными, значит устроители операции – специалисты высокого класса и располагают большими возможностями.

Наверняка они хотели подключиться к телефону и поставить микрофоны, соединенные с микропередатчиками. Единственный способ выяснить, так ли это, – вернуться в Рим, связаться с Бруньоли через оговоренный канал и попросить его отрядить бригаду специалистов по электронной безопасности, чтобы они тщательно проверили квартиру. Но это лишь подтвердит подозрения противника в причастности Дзена к расследованию. Лучше оставить «жучки» на месте и использовать их для передачи дезинформации.

Пронзительный звук, донесшийся откуда-то издалека, вернул Дзена к действительности. Это был его мобильный телефон, оставленный в пальто. Прежде чем ответить, Дзен вышел на лестничную площадку и закрыл за собой дверь.

– Слушаю.

– Доктор Аурелио Дзен?

– Да.

– Это Вернер Хаберль, врач, мы с вами встречались в Больцано несколько дней назад.

– Да, конечно. Как поживаете, доктор?

– Спасибо, хорошо. Прошу прощения за столь ранний звонок, но вы просили связаться с вами, если дело, о котором мы беседовали, получит дальнейшее развитие.

– Разумеется. Можно ли вам перезвонить – я сейчас разговариваю по другому телефону?

– Без проблем, я все утро здесь. Запишите мой прямой номер.

Дзен записал и закрыл крышку телефона, отметив про себя, что впредь этим аппаратом нужно будет пользоваться с чрезвычайной осмотрительностью. Если они не пожалели сил, чтобы начинить квартиру «жучками», то уж мобильный отслеживают наверняка.

Пять минут спустя он шел по виа дель Фоссо. Начал накрапывать дождь, вокруг не было ни души. Дойдя до угла, Дзен повернул налево, к церкви Сан Франческо, остановился у табачного киоска, купил пачку «Националь» и телефонную карточку. Зашел в будку автомата на противоположной стороне улицы, вставил карточку и набрал номер. Пока шло соединение с Больцано, он оглядел улицу и не заметил ничего необычного.

– Алло.

– Герра доктора Хаберля, пожалуйста, – попросил он по-немецки.

– У аппарата.

– Это Аурелио Дзен, доктор. Простите, что не смог говорить, когда вы позвонили. Так что вы хотели сказать о нашем друге из туннеля?

– Я только что узнал от своего коллеги, что в больницу звонил человек по имени Нальдо Ферреро. Он заявил, что имеет юридическое право на получение тела, и хотел узнать, что ему нужно сделать. Когда мой коллега сообщил, что труп больше не находится в больнице, Ферреро заметно разволновался и пригрозил подать официальную жалобу в полицию. Тогда ему объяснили, что именно полиция-то и изъяла тело.

– О каком юридическом праве он говорил?

– Вот-вот, именно это, полагаю, и может вас заинтересовать. Ферреро сказал, что он – сын покойного.

Дзен несколько секунд молчал.

– Он оставил телефон для связи?

– Да-да, мы все записали. Мы всегда это делаем, прежде чем начать разговор. У вас есть под рукой карандаш и бумага?

Дзен записал адрес и телефон заявителя и горячо поблагодарил Вернера Хаберля за сотрудничество. Потом нажал на рычаг телефона и снова оглядел улицу. Как и прежде, все выглядело совершенно спокойно. Он набрал другой номер. Только после двенадцатого или тринадцатого гудка ему ответил усталый женский голос:

– «Ла Сталла».

– Могу ли я поговорить с Нальдо Ферреро?

– Одну минуту.

Дзен услышал, как она положила трубку рядом с аппаратом и крикнула: «Нальдо!» С карточки утекло больше половины кредита, прежде чем на другом конце провода послышался мужской голос.

– Да?

– Доброе утро, сеньор Ферреро. Я по поводу вашего покойного отца. – Он сделал паузу, но ответа не последовало. – Я из страховой компании, – продолжил Дзен. – Дело в том, что возникли сомнения относительно времени и характера смерти вашего отца. Был бы вам весьма признателен, если бы вы уделили мне полчаса для выяснения этих и некоторых других вопросов. Речь идет о крупной сумме денег.

Снова молчание, потом – презрительное:

– Страховая компания, нашли дурака. Мой отец умер тридцать лет назад. Тело не нашли, но факт смерти никаких сомнений не вызывал, поэтому все обязательства были выполнены страховой компанией еще тогда. Говорите, кто вы такой, черт побери?

– Некто, кто может помочь вам получить останки вашего отца спустя эти годы.

– Я спокойно могу сделать это сам. А если, как я подозреваю, вы из полиции, то вам, возможно, будет интересно узнать, что я сейчас готовлю официальную жалобу в суд Больцано на ваше ведомство за противозаконное вторжение в тамошнюю больницу, изъятие тела моего отца и сокрытие его нынешнего местонахождения. Вот все, что я имею вам сообщить по этому поводу!

Связь резко оборвалась.

Свой последний звонок Дзен сделал в диспетчерскую службу местного отделения газовой компании. Назвав первый пришедший в голову номер дома по виа дель Фоссо, он объяснил, что недавно в один из домов на этой улице в связи с утечкой газа экстренно выезжала ремонтная бригада. Может ли компания подтвердить, что поломка была устранена и близлежащим домам ничто не угрожает?

Просмотрев в компьютере список вызовов, диспетчер ответил, что это какое-то недоразумение: никаких утечек газа за последний месяц в Лукке не было.

Выйдя из телефонной будки, Дзен пошел обратно тем же путем, каким пришел. Единственным, кого он встретил, был наголо обритый бездомный со сломанным носом, в обнимку с бутылкой вина сидевший на скамейке у закованной в гранит реки, протекавшей прямо по середине улицы.

Когда за несколько минут до назначенного срока Джемма вернулась домой, Дзен в их спальне заканчивал паковать вещи. Закрыв крышку видавшего виды чемодана, он отнес его в гостиную.

– Боюсь, у меня плохие новости, – сказал он.

– Ты не можешь сорвать обед! Не в мой день рождения!

– Не волнуйся. Но я должен снова дня на два уехать.

– Что случилось на этот раз?

– Мне только что позвонил из Венеции наш семейный адвокат. Кстати, пришлось разговаривать с ним, выйдя на лестницу. Здесь, в квартире, почему-то плохо проходит сигнал, а к концу разговора эта чертова штуковина вообще сдохла. – Все это он говорил для тех, кто ловил сейчас звук из квартиры через прослушивающие устройства. – Словом, похоже, возникли неожиданные осложнения с завещанием моей матери. Он сказал – ничего серьезного, но мне придется заскочить туда, чтобы все уладить и подписать кое-какие бумаги. А когда я позвонил в министерство, чтобы попросить отпуск – так, ради формальности, – мне велели, воспользовавшись пребыванием в том районе, проинспектировать ход расследования одного убийства в Падуе. Дело, судя по всему, скучнейшее, но не мог же я отказаться. Так или иначе, я вернусь через несколько дней.

– Кажется, на тебя вдруг свалилось огромное количество работы.

– А так всегда и бывает в нашем деле. То густо – то пусто.

– Вообще-то это весьма кстати. Похоже, мой сын познакомился с девушкой, с которой, по его словам, у него «все может оказаться очень серьезно», и хочет, чтобы я ее оценила. Так что твой отъезд дает и мне возможность провести несколько дней вне дома. Ну что, поехали?

– Может, ты потом подбросишь меня на вокзал? – отчетливо произнес Дзен. – Около пяти есть флорентийский поезд, который состыкуется с «Евростар» до Венеции. Тогда я смогу увидеться с адвокатом уже с утра и покончить с этим делом как можно быстрее.

Джемма положила на стол свой кейс, щелкнула замками, откинула крышку и достала несколько листков бумаги.

– Чуть не забыла. Вот картинки, которые тебе прислал твой друг из Рима. Он пишет, что…

Дзен поспешно перебил ее:

– Я посмотрю их в ресторане. Поехали праздновать твой день рождения!

Под предлогом того, что озабочен состоянием покрышки заднего колеса Джемминой машины, Дзен внимательно осмотрел улицу, прежде чем они отъехали, и потом еще раз, когда они свернули в переулок. Никаких признаков «хвоста» он не обнаружил.

Как и родная Венеция Дзена, Лукка была настоящим civitas [24], только окруженным не водой, а массивной замкнутой стеной. Проехал через одни туннелеобразные ворота – знай, что ты за пределами города; проехал обратно – не сомневайся, что вернулся. Дзен находил это и успокаивающим, и одновременно ободряющим. Миновав скромный пригород послевоенной застройки, они стали подниматься к прелестной петляющей долине Серкио. Тут дождь лил гораздо сильнее, но он был к лицу здешнему ландшафту – сугубо деревенскому, ненавязчиво очаровательному и неэффектно дикому, непритязательному и почти никем не посещаемому.

Ресторан с неярко горевшим дровяным камином, наполнявшим помещение приятным ароматом дымка, имел по-домашнему привлекательный вид. И еда была отменной, как и обещала Джемма. Они съели горшочек папарделле с соусом из белых грибов, затем жареное ассорти из кролика, ягненка и курицы с приготовленными на пару пряными овощами. Вино оказалось вполне сносным, и миндальный пирог неплохим, и только кофе чуточку разочаровал, но в конце хорошего обеда кто обращает внимание на такие мелочи?

За сигаретами и неотвратимой рюмкой местного ликера «Амаро», чье свойство способствовать пищеварению хозяин ресторана долго расхваливал, Джемма достала распечатку увеличенных цифровых снимков, полученных от Джильберто Ньедду.

– Он что-нибудь приписал? – спросил Дзен, бегло просмотрев фотографии.

– Там была лишь короткая записка, я не подумала, что ее тоже нужно распечатать. Он только просил тебе передать, что метка на руке – та же самая.

Дзен понимающе кивнул. На снимках была показана татуировка в разных ракурсах и разных цветовых гаммах, а также ее оригинальное изображение на охряном фоне усохшей руки. Татуировка представляла собой голову молодой женщины, заключенную в жирную прямоугольную рамку. Спутанные волосы, незрячие глаза, непроницаемое выражение лица.

Дзен передал листки Джемме.

– Как ты думаешь, что это?

– Медуза, – не задумываясь, ответила она.

– Медуза?

– Ну да, одна из Горгон. Медуза – самая известная из них благодаря легенде о Персее. Всякого, кто осмеливался взглянуть на нее, она превращала в камень. Персей не стал на нее смотреть, а, глядя на ее отражение в своем медном щите, отрубил ей голову. Это один из известных греческих мифов. Я где-то читала, что это классический символ мужского страха перед женской чувственностью.

– Но я-то не боюсь твоей чувственности, правда?

Джемма улыбнулась и поцеловала его.

– Ничуть. Более того, тебе она, судя по всему, нравится.

Дзен забрал у нее бумаги, сложил их и засунул во внутренний карман.

– Спасибо за обед, – сказала Джемма, когда они ехали обратно по лесной долине.

– Настоящий подарок я тебе преподнесу, когда вернусь.

– Мне ничего не нужно, Аурелио, я же говорила.

– Ладно, но неужели тебе ничего не хочется?

– Мне хочется быть счастливой.

На вокзале Лукки Джемма проводила Дзена в кассовый зал, где он громким голосом попросил билет до Флоренции, несколько раз повторив название пункта назначения, будто кассир был глух или туп, или то и другое вместе.

– А вон наш газовщик, – заметила Джемма, когда старательно проведенная операция по покупке билета была завершена.

– Что? – переспросил Дзен, засовывая в карман билет и сдачу.

– Один из тех рабочих, которые приходили чинить газовые трубы. Там, в углу.

Дзен незаметно бросил взгляд в указанном направлении. Мужчина являл собой чуть более благообразную версию пьяницы, которого он видел утром на скамейке на виа дель Фоссо.

– Так-так. Мир тесен.

Джемма одарила его одной из своих очаровательно-снисходительных улыбок.

– Город тесен, хотел ты сказать. – И поцеловала его в щеку.

Дзен сел на прибывший с побережья поезд, хотя и не собирался ехать во Флоренцию. В составах межрегионального сообщения курить запрещалось, поэтому не было ничего удивительного в том, что во время остановки в Пистоле он вышел в тамбур, чтобы подымить, стоя перед открытой автоматической дверью. Сумку он захватил с собой из соображений безопасности. Но когда раздалось предупреждение, что дверь сейчас закроется, Дзен, дождавшись последней секунды, выпрыгнул на платформу через уже сужавшийся проем.

Как только поезд отошел, он купил другой билет, на сей раз до Песаро через Болонью, и пошел в кафе, располагавшееся напротив вокзала, ждать последнего в тот день поезда, следовавшего на север по ветке, которая одной из первых была проложена через Апеннины и теперь уже крайне редко использовалась для перевозки пассажиров.

XI

Стоявшие в дальнем конце пещерообразного помещения напольные часы с гирями и маятником, в футляре, формой напоминавшем гроб, показывали семнадцать минут одиннадцатого. Таксист ясно дал понять, что будет ждать звонка лишь до одиннадцати.

Свет снаружи не проникал сквозь маленькие окошки, а внутри горели лишь слабые лампочки, желтые, как газеты полувековой давности. В комнате было так холодно, что изо рта у обоих мужчин вырывались струйки пара. Пробиравший до костей северо-восточный ветер то и дело налетал на дом, хлестал и ранил его, издавая потусторонние стоны и завывания, сопровождаемые размеренным трамбующим звуком часов, наводившим на мысль об охраннике, вышагивающем взад-вперед перед камерой смертника. Сцепив руки, Дзен перегнулся через пустой трапезный стол.

– Повторяю, сеньор Ферреро, единственный реальный для вас шанс узнать, что случилось с вашим отцом, – это я.

– С каким отцом?

При иных обстоятельствах Дзен мог бы заподозрить, что над ним хотели подшутить, но к тому моменту у него уже не осталось никаких сомнений в том, что его собеседник начисто лишен чувства юмора.

– С тем, чью фамилию вы носите и выдачи останков которого добиваетесь. В пределах своих возможностей я готов способствовать вам в этом, но взамен прошу вашего полного содействия.

Нальдо Ферреро посмотрел на Дзена с нескрываемой ненавистью.

– А вам какое до всего этого дело?

Дзен не ответил. Устав за последний час от безостановочного потока речей о пороках глобализма, зарождении движения «Медленное питание» и необходимости новой сельской экономики, основанной на систематизированной поддержке фермерских хозяйств, он был совершенно уверен, что долгого молчания Нальдо не выдержит.

– Я не нуждаюсь в помощи полиции, – выпалил Ферреро. – Моя жалоба составлена юридически грамотно, и законность моих притязаний может быть доказана анализом ДНК. И вообще, с каких это пор вы, полицейские, стали такими заботливыми?

Дзен иронически улыбнулся, что было ошибкой.

– Таково следствие административной реформы новой власти. Нам приказано служить обществу.

Лицо собеседника еще больше напряглось и помрачнело.

– Ах, вот как! Вы позволяете себе шутить? Так знайте же, что я предпочитаю неприкрытое обличье старой власти этой новой маске, доктор Дзен.

– Я тоже, но по какой-то причине с нами забыли посоветоваться. Короче, вы будете играть в карты или валять дурака?

– Не понял?

– Венецианский анекдот. Бог играет в скопу со святым Петром. Проигрывает. Тогда он быстренько совершает чудо и меняет карты так, что у Петра они оказываются слабее. Мой вопрос – это реплика апостола.

Ферреро тупо уставился на него. На шутки бедняга умел реагировать не лучше, чем на молчание. Единственным для него способом противостояния миру была безудержная говорливость без тени юмора.

– Я уже рассказал вам все, что знаю, – вяло произнес он.

– Хорошо, давайте попробуем отделить зерна от плевел и подытожим то, что вы мне рассказали, опуская все, что относится к сельскому хозяйству, пищевым продуктам и росткам движения, призванного вернуть общину на стезю коммунизма. – Дзен заглянул в блокнот, лежавший на столе между ними. – Из телевизионных новостей вы узнали о неопознанном теле, найденном в системе заброшенных военных туннелей. Ваша мать, Клаудиа Комаи, проживающая в Вероне, сообщила вам после смерти своего мужа Гаэтано, что вашим биологическим отцом является некто Леонардо Ферреро, погибший еще до вашего рождения в авиакатастрофе над Адриатическим морем. Теперь она звонит вам и говорит, что тело, обнаруженное в Доломитовых горах, принадлежит ему, и побуждает вас подать официальный запрос о выдаче вам этого тела.

– Да, таковы факты.

– Очень хорошо, но давайте попробуем на эти голые факты нарастить немного мяса. Хочу еще раз напомнить, что вы не находитесь под присягой и не должны подписывать никаких протоколов. Разумеется, дело обернется совсем по-другому, если я заподозрю, что вы, кого-то покрывая, пытаетесь что-то утаить.

Особенно резкий порыв ветра рубанул по дому словно топором. Под этим ударом, казалось, задрожал даже неподвижный, спертый воздух внутри помещения.

– Мне нечего скрывать! – воинственно заявил Нальдо Ферреро.

– Возможно. Но вашей матери – несомненно, есть.

– Не вмешивайте сюда мою мать!

– Боюсь, это невозможно, учитывая, что именно она рассказала вам правду. Вы ей поверили?

– Зачем ей придумывать подобную историю?

– Ну, можно предположить целый ряд причин. Допустим, у нее был роман с этим Ферреро, она его искренне любила, он ее бросил, а потом погиб. Она могла убедить себя, что вы – его сын, чтобы у нее хоть что-то от него осталось.

– Моя мать не сумасшедшая!

– Ладно. Тогда давайте предположим, что ее версия верна. Мы знаем, что Леонардо Ферреро погиб в авиакатастрофе. Не безумие ли с ее стороны в таком случае спустя столько лет велеть вам претендовать на выдачу неопознанного тела, обнаруженного глубоко под землей, на том основании, что тело это якобы принадлежит Ферреро?

Нальдо вскочил.

– Думаете, мне не все равно? – закричал он. – Да я никогда в жизни не видел этого человека.

– Но вы сменили фамилию Комаи на Ферреро, – напомнил Дзен.

– Только чтобы доставить удовольствие матери! Все, что я делал в этой жизни, я делал ради того, чтобы доставить ей удовольствие. Она попросила меня связаться с властями в Больцано – я связался. Когда я рассказал ей о результатах своих контактов, она попросила подать официальное заявление в суд, чем я сейчас и занимаюсь. Она моя мать, и я люблю ее. Вся эта история, очевидно, много для нее значит по какой-то причине, поэтому я играю свою роль и делаю то, чего она хочет. Мне лично совершенно наплевать, кто мой отец.

Он зашагал в глубину комнаты и скрылся за баром. Дзен закурил сигарету и огляделся. Ресторан «Ла Сталла» с осени не работал, но было трудно себе представить, чтобы даже в разгар летнего сезона столь уединенное место могло привлечь веселые и шумные толпы жаждущих наслаждений посетителей, способных придать хоть какой-то смысл этому заведению, похожему, да наверняка и бывшему на самом деле, переоборудованным амбаром.

Во всем облике ресторана ощущался неуловимый дух поражения, словно его обошли стороной все современные веяния, к которым он то ли не мог, то ли не желал приспособиться. Нальдо объяснил, что заведение было основано в восьмидесятые годы как общественная столовая на деньги ультрамодного кинорежиссера левых взглядов, который поставил руководить делом своего сына в надежде отлучить его от героина. Лечение дало отличный результат: впоследствии сын покинул здешние места и открыл ресторан внизу, на побережье, возле Анконы. Этот поступок был расценен остальными членами коллектива как гнусное предательство. Отказаться от их идеалистического начинания здесь, в удаленном уголке у подножия Апеннин, куда добраться можно только по немощеному длинному проселку, тянущемуся вдали от захолустной дороги, в деревне, даже не обозначенной на карте, с которой сверялся таксист, везший Дзена? И вместо этого открыть свое вроде бы не дающее никакого дохода дело в мерзкой коробке из стекла и нержавеющей стали прямо в сердце бесстыжей потребительской преисподней на морском берегу? И сколотить себе там состояние! Пять месяцев работы в году, а потом на всю зиму в Таиланд или на Маврикий. Это отвратительно, просто отвратительно.

Очевидно, приблизительно в то же время имел место еще один факт ренегатства: субсидии из кармана кинорежиссера неожиданно иссякли. Поэтому, когда здесь появился Нальдо, его встретили с распростертыми объятиями. Этика общины требовала, чтобы вся работа на ферме и в ресторане велась «в соответствии с первоисточниками», то есть либо вручную, либо с: применением только самого примитивного оборудования, такого, какое использовала семья издольщика, жившая здесь много лет назад. Должно быть, для оставшихся здесь пионеров лишняя пара ловких молодых рук была весьма кстати.

Но дух поражения проник гораздо глубже. Сам воздух пропах разочарованием, даже отчаянием, таким же, казалось, осязаемым, как плесень. Все пошло не так, как должно было пойти. Члены коммуны работали до кровавых мозолей, следуя своим прекраснодушным принципам до конца, но обстоятельства были против них. И не только здесь! Вся страна, как выяснилось, оказалась идеологически насквозь прогнившей. После неутомимой геройской борьбы с окопавшейся коррупцией, терроризмом крайне правого толка, попытками военных переворотов и кучей тайных организаций, имевших целью сохранить у власти сильных мира сего, а всех остальных держать в подчинении, удалось наконец изгнать тех, кто нес ответственность за все эти безобразия. И тут появился Сильвио Берлускони с его шайкой пройдох-прихлебателей. Выяснилось, что большинство итальянцев действительно хотят иметь нормальную страну, только не в том смысле, какой в этот лозунг вкладывали левые, имея в виду «скандинавскую» модель неподкупного социализма с человеческим лицом, а в смысле буквальном: такую же страну, как любая другая, – ни лучше, ни хуже.

Вот за что они проголосовали и вот что получили, предоставив «синистрини» [25] плакать в свою тарелку с пастой или бобовым супом, приготовленными из ингредиентов, выращенных в соответствии с высочайшими достижениями сельскохозяйственной науки, и предаваться саморазрушительным распрям по поводу того, кто виноват, что все пошло не так. Не первый раз Дзен задумался о странной иронии: те, кто решительно объявляли Историю последней инстанцией апелляционного суда, теперь так не хотели смириться с ее решениями!

Сухое тиканье напольных часов соединилось в синкопированном ритме с шагами двух пар ног. Марта, невысокая встревоженная женщина, встретившая Дзена по его приезде, зашла за стойку бара и начала протирать стаканы. Нальдо с обычной своей постной миной вернулся за стол. Внезапно Дзен испытал непреодолимое желание убраться отсюда, причем как можно быстрей. Ведя допросы, он руководствовался простейшим правилом: если можешь выяснить, что человек сам в себе презирает и что, разумеется, может оказаться вовсе не тем, что презирают в нем другие, – он твой. Несмотря на все усилия, Дзену не удалось подобрать этот волшебный ключик к Нальдо Ферреро, так что делать здесь больше было нечего. Он встал и ногой раздавил окурок.

– Мне нужно будет побеседовать с вашей матерью, сеньор Ферреро.

– Нет!

Дзен вздохнул. Как бы ему хотелось отволочь этого нахала в полицейский участок Песаро и учинить ему там допрос с пристрастием!

– Разумеется, я могу все о ней узнать и через своих веронских коллег, но думал, вы поможете мне сэкономить время и силы. Что ж, нет так нет. Результат все равно не изменится.

– Напрасно потратите время и силы. Моя мать уехала в Швейцарию.

Дзен искренне удивился.

– То, что она покинула страну в такой момент, ставит под большое сомнение ваше суждение о ее роли в этом деле, чтобы не сказать больше, – холодно заметил он.

– Ее отъезд никак не связан с этой историей! Она всегда посещает Лугано в это время года. В следующий раз, когда она позвонит, я посоветую ей оставаться там, пока я не уведомлю ее, что можно вернуться. Был у нее тридцать лет назад роман или нет, не имеет никакого отношения к личности и обстоятельствам смерти этого неожиданно найденного покойника. Она ничего об этом не знает, и я не позволю вам терроризировать ее так же, как вы пытаетесь терроризировать меня!

Он медленно раскачивался с пятки на носок, словно ждал удара и был готов немедленно ответить. Не обращая на Ферреро никакого внимания, Дзен вынул мобильный телефон и позвонил таксисту, который, высадив его у ресторана, отправился в соседний городок. Водитель сказал, что подъедет через пятнадцать минут. Спрятав телефон в карман, Дзен направился к выходу.

– Может, выпьете или съедите что-нибудь, пока ждете? – спросила женщина за стойкой бара, когда он проходил мимо. При миниатюрном сложении она имела пышную грудь и обладала той жизнерадостно-краснощекой чувственностью, которая, должно быть, производила полное смятение в рядах какого-нибудь заштатного гарнизона лет десять тому назад. Теперь она была мудрее и печальнее и выглядела очень уставшей, причем усталость эта не ограничивалась физическим или умственным истощением.

– Кофеварку эспрессо по будням не включают, да и, пока она раскочегарится, пройдут годы, но у нас есть пиво и…

Дзен чувствовал, что женщине хочется загладить впечатление от агрессивного поведения Нальдо, – и из вежливости, и из боязни неприятных последствий.

– А граппа у вас есть? – спросил Дзен.

Женщина впервые подняла взгляд и посмотрела ему в глаза.

– Есть местная, самодельная, мы ее гоним небольшими порциями в маленьких медных дистилляторах…

– С удовольствием попробую, – сказал Дзен, дружелюбно улыбаясь. – Но при условии, что вы выпьете со мной.

Женщина снова растревожилась.

– Ой, я даже не знаю. У меня столько дел…

– Какие, например?

– Ну, надо свиней накормить. Я хотела это сделать раньше, но сломался водяной насос и…

– Сеньор Ферреро сам этим займется. Судя по его безукоризненной компетентности в других областях, он должен быть незаменимым работником для этого заведения.

Дзен повернулся к Нальдо, который стоял, не сдвинувшись с места, очевидно, целиком погруженный в какие-то вечные неразрешимые проблемы, обдумывание которых поглощало все его время и энергию.

– Вам предоставляется возможность не понаслышке ознакомиться со слесарно-водопроводным делом и свиноводством, – сказал ему Дзен. – Уверен, что вы не упустите шанс обогатить свой личный опыт, другого может и не представиться.

Нальдо сердито посмотрел на женщину.

– Марта, почему ты позволяешь ему так со мной разговаривать?

– Да это же всего лишь шутка!

Дзен догадался, что это был прием, которым она пользовалась так часто, что он перестал действовать. Хотя с опозданием, но он также понял, что презирал в себе Нальдо: свою зависимость, недостаток мужской решительности, комплекс «маменькиного сынка».

– И кроме того, – добавила она, – тебе не помешает немного размяться. Сколько раз я тебе говорила, что физические нагрузки способствуют выработке эндорфинов, а они помогают избавиться от депрессии.

Злобно взглянув на нее, Нальдо вышел через заднюю дверь, оставив Дзена с ощущением, будто он только что выиграл очко, хотя и не играл на победу. Марта налила ему прозрачного спирта, себе – стакан вина, и они уселись за стойкой, словно для неторопливой беседы.

– Ваше здоровье, – сказала она. – Сама я крепкого не пью, но мне говорили, что это хорошая граппа.

Дзен понюхал рюмку и сделал большой глоток. Граппа была действительно недурна для местности, не имевшей традиции ее производства, хотя до высшей степени очистки, какой умели достигать виноделы в его родном Венето, ей было далеко.

– Превосходно, – сказал он, доставая сигареты и протягивая пачку Марте. Та отрицательно покачала головой.

– Так почему полиция преследует Нальдо? – спросила она.

– Мы его не преследуем. Я пытаюсь помочь ему установить местонахождение трупа его отца и провести опознание, вот и все. – Он взглянул на нее. – Он когда-нибудь говорил с вами об этой стороне своей жизни?

Поскольку она замялась с ответом, он вскинул руки вверх:

– Простите! Вы угощаете меня граппой, а я сразу начинаю вас допрашивать.

– Не в этом дело. Просто я не совсем понимаю, что вы хотите узнать. Вернее, правильно ли будет с моей стороны отвечать вам, не посоветовавшись с Нальдо.

Дзен кивнул, давая понять, что прекрасно понимает ее сомнения.

– Давайте я расскажу вам то, что он сообщил мне. Если коротко, он сказал, что тридцать лет назад у его матери был роман с неким Леонардо Ферреро. Вскоре после того как она забеременела, этот человек погиб. Мужу Клаудиа солгала, что ребенок от него. Вероятно, он никогда в этом не сомневался. Позднее, после его смерти, она открыла сыну правду, и он, по просьбе матери, стал носить фамилию ее любовника. А теперь она утверждает, что недавно найденное неопознанное тело принадлежит Леонардо Ферреро.

Марта кивала.

– Это почти все, что он рассказывал и мне, ну, он говорил еще, что этот Леонардо был военным. Больше ему самому ничего не известно.

Она допила вино и снова наполнила стаканы.

– Но вы-то знаете больше, – заметил Дзен, проникновенно глядя на Марту.

Она помолчала, однако это не было неловкое молчание, просто Марта обдумывала то, что хотела сказать.

– Когда растешь в такой среде, в какой выросла я, полиции не больно-то доверяешь. Я видела столько жестокости и обмана… Но вам я почему-то верю. У вас очень благоприятная аура.

В свое время Аурелио Дзен получал немало комплиментов в свой адрес, но это было что-то новое. Может, все дело в пробном флаконе нового лосьона после бритья, который Джемма принесла домой после встречи с менеджером по продажам?

– Я слышала об этом от одного из основателей нашего проекта, он был из первых туринских активистов, – сказала Марта. – Позже решил, что наша деятельность контрреволюционна, и уехал в Мексику организовывать восстание индейцев. В общем, на собрании, где решался вопрос о приеме Нальдо в наш коллектив, Пьеро выступил категорически против. Нальдо тогда уже носил фамилию Ферреро и в разговоре с кем-то упомянул, что его отца звали Леонардо. Это дошло до Пьеро, у которого тут же возникли подозрения. По его словам, Леонардо Ферреро участвовал в военном фашистском заговоре с целью свержения правительства, разболтал подробности этого заговора некоему журналисту и вскоре после этого был устранен – самолет, на котором он летел, взорвался в воздухе, должного расследования не было. Пьеро утверждал, что все это было уткой: откровения Ферреро не содержали никаких существенных сведений, а его самого не было на борту взорвавшегося самолета. Утечку информации о заговоре организовали, чтобы то ли смешать карты левым, то ли спровоцировать их, а печальная судьба Ферреро должна была послужить уроком потенциальным предателям, если таковые действительно имелись в организации.

– Но какое все это имеет отношение к Нальдо? Он не произвел на меня впечатления человека, которого кому-либо придет в голову использовать в качестве надежного заговорщика.

Марта рассмеялась.

– Вот и мы все подумали так же, Пьеро остался в меньшинстве. Честно говоря, мне кажется, что именно тогда он начал отдаляться от нашей общины. Он привык иметь дело с высокодисциплинированным и строго иерархическим партийным аппаратом. Мы же, хоть и пользовались еще соответствующим языком и делали вид, что действуем, но на самом деле были просто коммуной хиппи. Он считал нас кучкой любителей.

К дому подъехала машина, свет ее фар ворвался в окна. Шофер трижды просигналил.

– Кто был тем журналистом, с которым предположительно говорил Леонардо Ферреро? – спросил Дзен, раздавливая в пепельнице окурок.

– Я забыла. Похоже, он был известной фигурой в семидесятые годы. Его уважали левые и ненавидели правые. Пьеро говорил, что он сотрудничал с газетой «Унита». Брандони? Брандини? Пьеро знал его, разумеется. В те времена все знали всех. Это была и партия, и команда. И в этом наполовину состояла ее привлекательность, о чем теперь все стараются забыть.

– Кто-нибудь рассказывал об этом Нальдо?

– Конечно, нет! Вопрос был лишь в том, не возникнет ли у нас из-за него неприятностей. Но коллектив решил, что не возникнет, и эта тема была попросту закрыта.

– И он никогда не поднимал ее сам?

– Я очень сомневаюсь, что ему вообще хоть что-то известно.

Дзен согласно кивнул.

– Или что ему небезразлично. Во всяком случае, он не выказал ни малейшего интереса к сотрудничеству со мной.

– Нальдо таков, каков есть. Ему невозможно помочь, хотя мне очень хотелось бы. Знаете, есть люди, которые сознательно отталкивают спасательный круг, когда им его кидают. Они лучше утонут, чем согласятся быть кому-то обязанными.

Машина снова засигналила. Дзен подошел к окну и помахал рукой.

– Я уже жила здесь, когда он приехал, – продолжала Марта тем же ровным, спокойным голосом. – В какой-то момент между нами даже возникло что-то вроде романа. Но, в сущности, я о нем ничего не знаю. Думаю, как и он сам. Мальчики, растущие без отца, часто бывают такими. Если ты сам себя не знаешь, другим людям и подавно трудно тебя узнать. Понятно, что я хочу сказать?

Дзен запахнул пальто.

– Большое вам спасибо, сеньора. Сколько я должен за граппу?

Марта отмахнулась и пошла проводить его до двери.

– Я рада, что она вам понравилась. Приезжайте летом, когда ресторан открыт. В сезон здесь бывает очень оживленно.

Интонация ее голоса не соответствовала словам.

– Я постараюсь выбраться, – солгал Дзен.

Как только он вышел за дверь, его чуть не сбило с ног ветром. Он забрался в такси, машина развернулась и начала спускаться по грунтовой дороге. Оглянувшись, Дзен увидел, что Марта все еще стоит в дверях.

– Хорошо поужинали? – спросил шофер.

– У них закрыто.

– Неудивительно. Кто, находясь в здравом уме, сюда потащится? Но этим северянам-яппи разве что втолкуешь? Они приехали сюда в поисках простой жизни и подлинных ценностей. Я бы мог им кое-что об этом рассказать! Мой отец был фермером в здешних краях. Не как издольщик – мы владели землей. Разумеется, все дети были обязаны трудиться, но, как только отец умер, мы землю продали. Работа на измор, доктор. Ломающая хребет час за часом, день за днем. Эти пришельцы по-своему милые люди, но, откровенно говоря, мозгов у них меньше, чем у курицы. Липовые крестьяне, вот кто они такие. Притворство все это. Настоящие селяне – все, у кого есть возможность, – ждут не дождутся, чтобы уехать. Кое-кто из моих друзей даже записался в карабинеры или в армию, только бы слинять отсюда. Когда мы были подростками, то, бывало, летними субботними вечерами ездили вниз, к морю, поразвлечься. Девчонки смеялись над нашим крестьянским загаром: руки только до бицепсов, затылок и колени. Мы же весь день работали на солнцепеке! Заметьте, это было до того, как солнечному свету приписали канцерогенность.

Он резко сменил тему, когда они приблизились к перекрестку, откуда начиналась асфальтовая дорога.

– Вы заказали себе гостиницу, доктор?

– Нет, я…

– Могу рекомендовать очень хорошую. Современную, чистую, тихую и очень недорогую, здесь недалеко…

– В Песаро останавливаются какие-нибудь ночные поезда?

Короткая пауза. Шофер явно не знал, но так же явно не желал в этом признаться.

– Вообще-то да. Немногие. Вам куда, на север или на юг?

– На север.

– В Милан?

– В Швейцарию.

Гораздо более долгая пауза.

– В таком случае вам нужен самолет. Сейчас слишком поздно, конечно, но вы можете хорошо выспаться в гостинице, о которой я вам рассказывал. Ее управляющий, кстати, мой друг, так что с вашим поздним приездом не будет никаких проблем. А завтра утром, свеженький, улетите.

– Нет, спасибо, я все же предпочитаю поезд.

– Но он же будет тащиться много часов, а то и несколько дней!

– Вот и хорошо. Мне нужно кое-что обдумать.

XII

«Il Paradiso è all'Ombra delle Spade». Да, подумал Альберто, «рай лежит в тени мечей». Минимум дважды в день больше двадцати лет он проходил мимо мемориала жертвам Первой мировой войны, находившегося в районе Рима, который он называл своей «деревней», но заключительная фраза этой простой и горькой надписи никогда не оставляла его равнодушным.

Солнце уже опустилось за крыши домов, чьи длинные тени достигли противоположной стороны бульвара. Альберто двигался напролом, словно танк, сквозь толпу послеполуденных покупателей, перемещавшихся так же хаотично, как гонимые ветром листья, опавшие с лип, окаймлявших тротуары.

All'Ombra delle Spade. Именно там он прожил всю свою жизнь, но что знали о подобных вещах эти инфантильные взрослые люди в клетчатых акриловых пиджаках и комбинированных спортивных туфлях? Он старался не презирать их, хотя знал, что они-то будут его презирать. Скорее, их следовало пожалеть. Да, можно иметь наимоднейшую одежду, мобильный телефон новейшей модели, самый мощный мотоцикл, собаку исключительно редкой и дорогой породы. Можно иметь все, если повезет! Это не сделает тебя счастливым, но может в конце концов принести то, чего ты меньше всего желаешь, но в чем больше всего нуждаешься: понимание, что счастье – всего лишь иллюзия.

Почти полмиллиона итальянцев сгинули в этой «райской тени» во время Великой войны, еще около миллиона навсегда остались калеками, но страна быстро оправилась. А теперь итальянцы вымирают. Уровень рождаемости – один из самых низких в мире. По прогнозам, за следующие полвека население страны сократится на треть. Это будет означать конец расширенной семьи, на которой веками держалась нация. Впрочем, достаточно посмотреть на изнеженных сопляков, ставших конечным результатом этого генетического эксперимента по самосожжению, – и трудно будет не согласиться с пословицей «лучше меньше, да лучше». Создавалось ощущение, будто все итальянцы одновременно утратили волю к жизни. Единственным способом, позволявшим пока поддерживать численность населения на прежнем уровне, был продолжавшийся приток нелегальных иммигрантов, которые метали икру, как сардины. На протяжении своей долгой и пестрой истории Италия претерпела бесконечное количество нашествий, но еще никогда выживание нации не зависело от плодовитости пришельцев. Последнее нашествие, последнее поражение.

Впрочем, у нации в запасе есть еще несколько десятилетий, сам Альберто будет к тому времени давно мертв и погребен. А пока он пребывал в ладу с самим собой. Он выполнил свой долг, а что еще может сделать человек? В его жизни даже остались кое-какие удовольствия, например, обед. Альберто провел языком по внутренней поверхности зубов, чтобы вытащить застрявший кусочек свинины. «У Данте» умели кормить. Солидная, богатая римская кухня в солидном, богатом римском заведении на улице Гракхов, в самом сердце солидного, богатого римского района Прати. И публика тоже приятная, «правильная», хотя большинство из этих людей сегодня не знает, кто такие Гракхи. Они могут сыпать сотнями имен персонажей последних фильмов и телешоу, но о Гракхах понятия не имеют, особенно дети. Половина из них не помнит и событий 1975 года, что уж говорить о 175-м до новой эры. Какие-то давно умершие ребята, кому они интересны? Высокомерие молодости.

Альберто знал, кто такие Гракхи. Слуги римского народа, защитники его прав в борьбе с продажными и праздными землевладельцами, которые обогатились за счет военных трофеев, оставив солдат, выигравших для них войны, нищими настолько, что им не на что было содержать свои семьи. Правда, Гракхи нарушали закон, но лишь ради высшей справедливости и благородной идеи исторического блага своей страны и своего города. Не задумываясь, они жертвовали собственными интересами и даже жизнями во имя высших интересов общества и народа. Это единственное, что всегда стремился делать и он. Действовать во имя высшего и отнюдь не только сиюминутного блага своего народа. Ничего для себя лично. Никто не мог бы его в этом упрекнуть. Да, иногда приходилось нарушать законы, но он делал это только для сохранения в целостности и чистоте более важного Закона.

Зазвонил один из трех его мобильников. Секретная линия.

– Слушаю.

– Это Каццола, шеф.

– Подожди.

Альберто дошел до конца квартала и свернул направо, в тихую улочку.

– Слушаю.

– Боюсь, мы утратили контакт.

– Вы – что сделали?

– Объект вчера сказал своей подруге, что собирается в Венецию уладить с семейным адвокатом какие-то проблемы, касающиеся завещания его матери.

– Звучит правдоподобно. Его семья действительно живет в Венеции, и его мать недавно умерла.

– Но он также сказал ей, что полиция посылает его в Падую проинспектировать ход давно тянущегося расследования одного убийства. Я связался с друзьями в Падуе. Там в работе нет никаких дел об убийстве.

Альберто издал риторический вздох.

– Прекрасно. Значит, он узнал, что в квартире «жучки», и использовал наше оборудование, чтобы втюхать нам эту ложь.

– Если только он не пытался втюхать ее своей подруге, чтобы оторваться и навестить любовницу в каком-нибудь другом месте.

– У него нет любовницы.

– О!

– Поздравляю, Каццола. Это большой прокол. Мало того что «жучки» и телефонная прослушка теперь бесполезны, но он еще и убедился в важности операции.

– Я не виноват, шеф! Клянусь, я делал все точно по инструкции.

– Ладно, ладно. Какой прок теперь говорить об этом? Значит, ты его потерял. Когда и как?

– Ну, у его подруги был день рождения, и они поехали в загородный ресторан обедать. Перед отъездом он сказал ей, чтобы она забросила его на вокзал, когда они вернутся в Лукку, поэтому я ждал их там.

– А она вместо этого увезла его в неизвестном направлении?

– Нет-нет, они приехали на вокзал, и я слышал, как он купил билет до Флоренции. А из прослушки я уже знал, что он собирается пересесть там на «Евростар» и доехать до Венеции, он ей так сказал…

– Ближе к делу, Каццола! У меня через пятнадцать минут важная встреча.

– Ну, я поехал за ним, естественно. Купил билет в соседнее купе, чтобы он меня не видел и не смог потом узнать, зато я прекрасно видел объект через смежную дверь. Все по инструкции.

Пауза.

– Только когда вы прибыли в Санта Мария Новелла, его в поезде не было, – устало закончил Альберто.

– Да. Он выходил покурить во время остановки в Пистоле и не вернулся на свое место. Я думал, что он пересел на другое, в той части купе, которая мне не была видна. Когда выяснилось, что его нигде нет, я вскочил во встречный поезд и вернулся в Пистолу, но его и след простыл.

Альберто посмотрел на часы. Времени на то, чтобы сердиться, не было, да и смысла тоже.

– Не волнуйся, Каццола. Рано или поздно он объявится. А пока займись другими делами, о которых мы с тобой говорили. Прежде всего навести сестру Пассарини. Кто знает, может, ты и наткнешься там на нашу потерянную мишень. У меня такое чувство, что мы ходим одними и теми же дорожками. Только постарайся, чтобы ты оказался у цели первым.

Он прихлопнул крышку телефона, вернулся на бульвар и быстро пошел вдоль тротуара. Кто бы мог подумать, что все так обернется. Он, пожилой человек на пороге решающего момента в своей карьере, оказался во власти олуха, на которого и пули-то будет жалко, когда придет время. Но о том, чтобы использовать добропорядочных людей для чего-нибудь иного, кроме сбора информации и материально-технического обеспечения, не могло быть и речи. В грязной работе он мог полагаться только на себя и преданного, хотя и туповатого Каццолу.

Жаль, что этот Аурелио Дзен не на его стороне. Альберто посмотрел все, что имелось на Дзена в базе данных, как только получил донесение от полковника карабинеров из Больцано. Судя по всему, он был человеком добропорядочным. Чуть моложе самого Альберто, но по сути принадлежащий к его поколению и, кажется, из тех, кто понимает. После 68-го года таких уже не делали. У него репутация человека, который ходит своими собственными путями и играет не по правилам, но в этом нет ничего плохого, если дело того требует. В политических связях не замечен. Однажды поднялся небольшой шум вокруг его имени, когда агент по фамилии Лесси пытался возложить на Дзена вину за смерть своего коллеги на Сицилии, но ничего у него не вышло. По отзывам, Лесси всегда считали эдакой «пушкой, сорвавшейся с лафета», от него можно было ожидать чего угодно. После того как его вынудили уйти в отставку – ко всеобщему облегчению, – он начисто исчез из вида.

В любом случае, напомнил себе Альберто, Дзен не так уж важен. Ключевой фигурой в деле оставался Габриэле Пассарини, единственный, кроме него самого, остававшийся в живых член их тогдашней ячейки «Медузы». Как только с ним будет покончено, полиция может вынюхивать и выслеживать сколько душе угодно. Альберто уединится в своем доме здесь, в Прати, закроет ставни, перестанет читать и слушать новости и устроит себе отдых, зная, что работа сделана хорошо и жизнь прожита не зря.

Он мысленно переключился на предстоявшую встречу с людьми из Министерства обороны, о которой – «чтобы прояснить ситуацию» – они попросили в выражениях, скорее напоминавших приказ. Наверняка хотели убедиться, что их задницы будут прикрыты, если что-то пойдет не так. Альберто не счел возможным отказать, однако, сославшись на соображения безопасности, предложил встретиться не в самом министерстве, а в форте Бочче, штабе военной разведки.

Они, в свою очередь, отклонили это предложение, очевидно, не желая давать Альберто преимущество «своей площадки» так же, как он не желал играть на их поле. В результате был достигнут компромисс: встречу назначили в заброшенных казармах тренировочного лагеря в самом центре Прати, в нескольких минутах ходьбы от дома Альберто. Путь от ресторана, где он обедал, занял десять минут, разговор с Каццолой – еще пять, но Альберто все равно поспевал в срок.

Он тщательно обдумал предстоявшую встречу, вплоть до того, следует ли ему надеть форму. В конце концов решил, что не стоит: открытая демонстрация его положения и власти не могла перевесить того факта, что дело являлось все-таки сугубо военным. Эти люди будут либо высокопоставленными гражданскими чиновниками, либо перспективными политиками. Так или иначе, их цель – подняться в политической иерархии до таких высот, где воинское звание уже ничего не значит. Они наверняка придут в цивильном, значит, и он придет в цивильном.

Альберто также серьезно обдумал, что им сказать. Решить точно заранее не представлялось возможным, поскольку он пока не знал, насколько они осведомлены и до какой степени готовы предоставить ему свободу действий при условии, что сами останутся в тени. Поэтому он заготовил несколько вероятных вариантов, которые, как он надеялся, предусматривали любой поворот событий. Но выбрать нужный вариант и очень корректно сформулировать свои ответы предстояло на месте, причем не мешкая. Эти люди могли быть штатскими, но было бы ошибкой считать, что по этой причине они непременно окажутся дураками.

Городские виллы по правую руку от него сменились глухой высокой стеной, по гребню которой зигзагами была натянута колючая проволока и через равные промежутки установлены щиты с надписью: «Военная зона». Несколько минут спустя Альберто дошел до ворот, предъявил удостоверение часовому и благосклонно кивнул в ответ на уважительное приветствие. Дела пошли несравненно лучше после того, как правительство отменило обязательный призыв. Теперь армейское пополнение составляли молодые люди, прошедшие предварительный отбор в соответствии с их способностями к военной службе, а не стадо забритых против воли отбросов, смирившихся с суровой перспективой двухгодичного рабства, которое было лишь платой за поддержание демократии в армии и предотвращение угрозы вооруженных переворотов.

– Ваши гости уже здесь, сэр, – сказал часовой, указывая на черный лимузин, припаркованный в конце двора. Водитель в фуражке и темных очках стоял со скучающим видом, опершись на правое переднее крыло, и курил, читая газету.

– Когда они приехали?

– Минут десять тому назад. Их трое. Всех проводили в бывший кабинет заместителя командира, крыло «В».

Альберто посмотрел на часы. Они прибыли раньше времени, черт бы их побрал, – решили заработать очко еще до начала встречи. Ну что ж, если им угодно играть в эти глупые игры – мы, мол, покажем, кто сильнее, – извольте, у него в запасе тоже найдется несколько трюков.

– Полковник уже вернулся с обеда? – спросил Альберто у часового.

– Никак нет.

– Свяжитесь с дежурным офицером и скажите, чтобы он бегом бежал в кабинет командира.

– Слушаюсь.

Альберто пересек двор, прошел через ворота, перекрывавшие арку – вход на учебный плац, – и поднялся на два марша по каменной лестнице. Убедившись, что коридор пуст, он повернул направо и вошел в первую дверь.

Комната не блистала великолепием, но вид имела обитаемый и деловой. На столе лежали папки и бумаги, на стенах висели большие карты и – в рамках – свидетельства о военных наградах. Альберто знал, что человек, номинально еще командовавший этим умирающим учреждением, заглядывал сюда лишь изредка – когда одолевала ностальгия по былым временам. Знал он также, что обед полковника неизменно сопровождался двухчасовой сиестой в личных апартаментах на другом конце учебного плаца.

Дверь у него за спиной открылась, вошел дежурный лейтенант. Альберто отдал ему распоряжения и сел за стол. Кресло было старомодное, вращающееся, из темного дуба. Он приспособил его себе по высоте так, чтобы ноги касались пола, взял ручку, лист бумаги из бювара и едва успел сделать вид, что пишет, как дверь снова открылась.

– А, вот и вы! – любезно воскликнул Альберто, когда в комнату вошли три человека в сопровождении дежурного лейтенанта. – Я уж стал волноваться, не случилось ли чего. Прошу садиться. Лейтенант, принесите еще один стул.

– В этом нет необходимости, – сердито бросил один из министерских чиновников. – Я предпочитаю постоять. Насиделся за те пятнадцать минут, которые нам пришлось прождать в соседнем кабинете!

Альберто изобразил уместную озабоченность.

– В самом деле? Приношу свои извинения. Вас, должно быть, проводили не в ту комнату.

Гости неуверенно переглянулись, а лейтенант, отдав честь, удалился. Тот из гостей, который выразил недовольство, нетерпеливо указал своим спутникам на два стула, стоявшие у большого стола. Лет тридцати пяти, чопорный и напыщенный, он даже не пытался скрыть своего раздражения приемом, оказанным ему и двум его сопровождающим.

– Я Франческо Белардинелли, личный секретарь заместителя министра, – представился он. – Вам, разумеется, известно, что мы приехали обсудить. Похоже, существуют серьезные расхождения в трактовке фактов, имеющих отношение к делу. Сделайте одолжение, изложите вашу версию событий. Только, пожалуйста, коротко. У меня всего час времени, четверть которого мы уже потеряли из-за этого недоразумения.

Более молодой из двух его помощников включил маленький диктофон и поставил его на стол, затем достал блокнот и занес над ним ручку. Его старший коллега сидел неподвижно, глядя в потолок, словно рабочий ремонтной бригады, изучающие следы протечки. Секретарь и лакировщик информации, подумал Альберто. Он чувствовал себя школьником, вызванным к директору для объяснений по поводу окна, разбитого в доме старой дамы. К счастью, ответ у него был заготовлен.

– Боюсь, я не смогу удовлетворить вашего пожелания, – сказал он.

Франческо Белардинелли окатил его ледяным взглядом.

– Что это должно означать?

– Дело сопряжено с весьма деликатными вопросами, затрагивающими национальную безопасность, – ровным голосом пояснил Альберто. – Согласно условиям, на которых оно мне было поручено, я могу полностью открыть все факты только самому министру.

– Я – представитель министра, – вскипел Белардинелли.

– Так же, как и шофер, который вас сюда привез.

– Да как вы смеете! – заорал Белардинелли, уже не скрывая своей ярости.

Альберто примирительно поднял руки вверх.

– Это вопрос допуска к секретной информации, доктор. Первое, что я сделал, когда была назначена эта встреча, – проверил уровень вашего допуска. Сожалею, но он недостаточен, чтобы позволить мне изложить вам все относящиеся к делу факты. Тем не менее я готов ответить на любые имеющиеся у вас вопросы, если это не выходит за рамки тех ограничений, которые я упомянул.

– Это неслыханная наглость, Гуэррацци! Служащие SISMI обязаны предоставлять доклады министерству.

– Я обязан предоставлять доклады только своему непосредственному начальству – лично министру обороны и, естественно, премьер-министру и президенту республики по их требованию. Но никак не личным секретарям с допуском секретности класса ВЗ.

Белардинелли впечатал правый кулак в левую ладонь.

– Понятно! Значит, эта встреча – чистый фарс и пустая трата времени? – Он повернулся к своим сопровождающим. – Мы уходим.

Альберто встал.

– Подождите минуту, доктор. Уверен, мы сможем найти компромисс, который удовлетворит ваши требования, не затронув национальной безопасности. Для начала: могу ли я узнать, чем вызван такой интерес к делу со стороны министерства? Ведь это всего лишь маленький грязный секрет тридцатилетней давности, не имеющий ни малейшей связи с настоящим, если, конечно, его разоблачение не грозит суровыми неприятностями вооруженным силам и не повлечет за собой сокрушительную критику и подрыв репутации. Впрочем, кое-какие шаги для того, чтобы этого не произошло, уже предприняты, и я не сомневаюсь, что дело будет предано забвению через неделю-другую. Честно говоря, было бы лучше, если бы вы никак не вмешивались и предоставили действовать профессионалам.

Белардинелли смерил его презрительным взглядом с противоположного конца комнаты.

– Представляю себе, как, должно быть, трудно вам взглянуть на дело более широко, полковник. Ведь вы замкнуты в своем узком тайном мирке шифровальных справочников, засекреченных документов и уровней допуска. Но даже вам должно быть ясно, что перестановки в кабинете министров неизбежны. Если что-то пойдет не так, одна или несколько партий могут отказаться от участия в коалиции, и правительство падет. Наши соперники в Министерстве внутренних дел уже начали собственное расследование.

Альберто кивнул.

– Офицер по имени Аурелио Дзен.

– Браво. Рад убедиться, что вы, по крайней мере, осведомлены. Тем не менее здесь кроется какой-то секрет, который необходимо раскрыть. Вы отказались объяснить его природу, но признали, что секрет существует. Если этому Дзену удастся его разгадать и станет ясно, что небылица про несчастный случай в результате применения нервно-паралитического газа во время учений, которую мы запустили, есть чистая ложь, люди из Министерства внутренних дел выиграют главный приз. Они, разумеется, не упустят возможности раздуть это дело до небес, и результат их деятельности может решить судьбу нынешнего правительства. Так вам ясно или вы предпочитаете, чтобы я изложил свои объяснения в форме комикса?

Альберто решил спустить ему этот выпад. Он примирительно кивнул и снова сел.

– Я понимаю и полностью разделяю вашу озабоченность, доктор, но позвольте вам напомнить, что история о нервно-паралитическом газе, которую вы справедливо назвали небылицей, была запущена не SISMI, а какими-то армейскими службами, которым не терпелось поскорее объяснить тот факт, что жертва, найденная в альпийских катакомбах, уже однажды погибла – тридцать лет назад над Адриатикой во время взрыва на борту военного самолета.

– Значит, они знали, кто он? – опешил Белардинелли.

– Они знали, кто он.

– Несмотря на то, что карабинеры зарегистрировали труп как неопознанный?

– Мне удалось им помочь.

– А вы откуда узнали?

Альберто сокрушенно вздохнул.

– Ответ на этот вопрос относится к тому уровню секретности, на который я ссылался ранее. Скажу лишь: по различным каналам и из разных источников, которые имеются в распоряжении моего департамента, я сумел условно идентифицировать тело как труп лейтенанта Леонардо Ферреро.

– Но вместо того, чтобы сообщить эту информацию карабинерам в Больцано, вы наложили на нее гриф «совершенно секретно» и приказали им изъять тело из больницы и перевезти в Рим.

Альберто пожал плечами.

– Вероятно, это было немного поспешно, но в той ситуации казалось лучшим способом действия.

Белардинелли скептически покачал головой.

– Очень хорошо, – сказал он. – Значит, это тело лейтенанта по фамилии Ферреро. Из какого полка?

– Альпийских стрелков.

– И как он погиб?

Наступил момент, который Альберто тщательно подготовил. Он встал и пристальным взглядом обвел комнату, будто боялся, что их подслушивают.

– Это действительно был несчастный случай, однако произошел он не в то время и не так, как излагается в версии, представленной вам источниками в вооруженных силах. Реальные факты совсем другие. Прежде всего, вы должны понимать, что армейские нравы во времена, о которых идет речь, отличались от тех, что существуют сегодня. Например…

– У нас нет времени на лекцию по военной истории, полковник, – перебил его собеседник. – Будьте любезны придерживаться фактов.

– Отлично. Похоже, что лейтенант Ферреро и несколько его сослуживцев – младших офицеров принимали участие в каком-то ритуале посвящения, что не было редкостью в те времена. Они провели выходные дни, а может, и не только выходные, в месте боевых действий, где очень много служащих их полка сложили головы в период Великой войны. Поскольку вы напомнили мне о недостатке времени, я не буду подробно описывать испытания, через которые они обязаны были пройти, чтобы стать «братьями по крови» наших погибших героев. Достаточно сказать, что испытания эти были в высшей степени тяжелыми и болезненными. К несчастью, лейтенант Ферреро, вероятно, страдал каким-то неизвестным заболеванием, из-за которого его участие в инициации окончилось фатальным образом.

– А почему те, кто были с. ним, просто не доложили о случившемся и тогда же не извлекли тело на поверхность?

– Естественно, по возвращении они доложили о трагедии полковнику, командовавшему подразделением в Вероне. Прав он был или нет, но полковник решил не обнародовать истинной причины смерти Ферреро, чтобы не стало всеобщим достоянием то, чем занимались его офицеры. Учитывая тогдашнюю нестабильную политическую ситуацию, он опасался, как бы левые пропагандисты не ухватились за инцидент, чтобы еще больше дискредитировать армию. Поначалу он хотел приказать, чтобы тело извлекли из туннеля, и заявить, что Ферреро умер вследствие инцидента во время учений, но несколько дней спустя над Адриатикой потерпел крушение военный самолет, совершавший перелет из Вероны в Триест. Находившиеся на борту люди погибли, и полковник устроил так, чтобы фамилия лейтенанта Ферреро оказалась в списке.

Белардинелли переглянулся со старшим помощником, который теперь изучал стены на предмет возможных трещин.

– А он ловок, не правда ли?

– Очень, – ответил помощник.

Невозможно было понять, имел ли этот обмен репликами комплиментарный смысл.

– Что насчет семьи Ферреро? – спросил Белардинелли.

– Его отец уже умер. Мать страдает болезнью Альцгеймера в последней стадии и живет в доме престарелых. Есть еще две сестры, но они, разумеется, уверены, что их брат погиб тридцать лет назад в авиакатастрофе.

– А где находится труп в настоящее время?

– В морге военного госпиталя в Риме. – Альберто почтительно наклонил голову. – Я не считал себя вправе предпринимать какие бы то ни было действия, доктор, пока мы с вами не переговорили.

Белардинелли прошагал к столу, выключил диктофон и сделал знак своим помощникам выйти.

– Кремируйте его, – сказал он Альберто. – Немедленно. Под вымышленным именем. Прахом можете распорядиться по своему усмотрению. – Уже в дверях он обернулся: – Этот человек с Виминальского холма…

– Дзен?

– Да. Если представится случай, закопайте и его. Вы поняли?

Альберто услужливо кивнул.

– Конечно, доктор. Конечно.

XIII

Да, подумала Клаудиа, это другое. Разница, прежде всего, состояла в причине, по которой этот человек искал контакта с ней, но все же…

– Разумеется, – сказала она. – С удовольствием.

Мужчина улыбнулся почтительно-галантной улыбкой, но было нечто в его взгляде… Он на добрых десять лет моложе меня, подумала Клаудиа, взглядом провожая его до лестницы. Точно как Леонардо. Конечно, тогда десять лет разницы значили гораздо больше. И все же…

Клаудиа вернулась к игре и попробовала сосредоточиться на ней. Венецианец, сказал он, когда она поинтересовалась именем. «Venessiani gran signori» [26]. Он по всем статьям был истинным джентльменом, но того особого типа, представители которого точно знают, когда нужно прекратить вести себя по-джентльменски. «Veronesi tutti mati» [27] – так кончался шуточный стишок. Веронцев все считают немного чокнутыми, а у Клаудии сейчас и впрямь было настроение, располагавшее к какому-нибудь безумству.

Отчасти и поэтому она отправилась за границу. Кампьоне, конечно, нельзя назвать заграницей в строгом смысле слова, однако двусмысленность статуса делала это место еще более привлекательным. Кампьоне было совершенно особым местом, исключением из всех правил. Достаточно сесть на паром в Лугано, обогнуть полуостров, пересечь озеро – и на пристани в нескольких шагах от Гранд-отеля «Люгюбр Манифик» ты сходишь на берег по-швейцарски спокойным, уравновешенным и защищенным. Так ей всегда казалось.

В былые времена они с Гаэтано ездили сюда минимум раз в год и всегда не в курортный сезон, как сейчас. Она никогда не забудет охватывавшее ее здесь чувство волнения и предвкушения, а больше всего – то, как менялся здесь Гаэтано. Он становился еще более энергичным и нетерпеливым, словно был одним из тех серьезных игроков, каких привлекало здешнее казино, одним из тех, кто, не задумываясь, мог рискнуть миллионом лир – суммой, какую в те времена многие были не в состоянии заработать и за всю жизнь, – и за один вечер их проиграть.

На самом деле, однако, Гаэтано проводил за игорным столом совсем немного времени.

– Зачем ты сюда ездишь, если не собираешься играть? – как-то спросила она его.

– Чтобы встречаться со своими банкирами, – с двусмысленной улыбкой ответил он.

Гаэтано бывал в Кампьоне и до, и во время войны, когда, по его словам, это место являлось знаменитой базой шпионажа, отмывания денег и секретных встреч неофициальных дипломатов, выполнявших всевозможные несанкционированные миссии.

После того как они с мужем несколько раз вместе символически появились в игорном зале, считалось в порядке вещей, что она возвращалась туда без него, это не вызывало ни малейших комментариев ни со стороны персонала, ни со стороны других игроков. В некотором роде это было то же самое, что ходить в церковь. Следовало соблюдать определенные правила, но значение имело лишь то, что они молились одному богу. В данном случае – деньгам.

Впрочем, для Клаудии деньги никогда не были важны. Так же, в сущности, как и Бог. Что она обожала, так это свободу, чувственный запах пота, риск и напряжение нервов. Она всегда устанавливала себе четкие рамки относительно того, сколько можно проиграть, и строго их придерживалась – так же, как и в любовных связях. У нее были правила, которые она ни при каких условиях не нарушала. За исключением одного случая – с Леонардо, – когда было нарушено главное правило: никогда не вступать в связь с кем бы то ни было, принадлежащим к кругу, в котором вращались они с мужем. Но Леонардо – особый случай.

Звон монет снова привлек ее внимание к игре, которую до того Клаудиа вела, не задумываясь. Сто франков, максимальный джекпот! Добрый знак, решила она, опуская в прорезь очередную монету. И все же, какое хладнокровие у этого Дзена! Как он занял место за ее игровым автоматом, пока она выходила на минуту по неотложной нужде. И как очаровательно потом извинился и пригласил ее выпить с ним кофе сегодня днем.

Было унизительно опуститься до игры на автоматах, но еще унизительней казалось Клаудии явиться вечером одной в тихие просторные залы верхнего этажа, предназначенные для giochi francesi [28], где серьезные игроки собирались лишь после десяти-одиннадцати часов. Кроме того, старая вилла, где казино находилось в прежние времена, была разрушена и взамен выстроено это бесцветно-шикарное уродство, которому в ближайшее время предстояло, в свою очередь, уступить место апробированной в Лас-Вегасе фантастической конструкции, уже возводившейся рядом, чуть выше по склону холма. Все изменилось. Оставалось лишь стараться не принимать это слишком близко к сердцу.

Двадцать франков уже истрачены. Клаудиа выставила символы в ряд, дернула ручки в двух-трех колонках и запустила механизм. Чем на самом деле занимался Гаэтано каждый раз, когда они сюда приезжали? Даже будучи в те годы легкомысленной новобрачной, она обратила внимание, что он неизменно привозил с собой два пустых чемодана, которые были отнюдь не пусты, когда они на обратном пути пересекали границу в Кьяссо.

Шоссе в то время еще не построили, и приходилось порой выстаивать бесконечные очереди на пропускном пункте. Гаэтано нервничал, сидя рядом с ней на заднем сиденье, его тело каменело от напряжения, хорошее настроение улетучивалось, он становился почти злобным. Но служебную машину с пассажирами и водителем в военной форме всегда пропускали через таможню не только без досмотра, но и без вопросов. Часто за рулем был Несторе. Несторе ей всегда нравился, она с ним даже невинно флиртовала. Он тоже любил Кампьоне и иногда шутил: «Если я когда-нибудь разбогатею, вот где я хотел бы жить!»

Сейчас, когда она мысленно возвращалась в прошлое, ей казалось странным, почему Несторе или кто-нибудь другой из молодых офицеров мужниной «конюшни» всегда исполнял роль шофера в этих поездках. Если подумать, странно, что они ездили именно в Кампьоне. Гаэтано никогда не брал жену с собой туда, где ей действительно хотелось побывать: в Париж, Вену или Лондон. Только в Кампьоне – скучный городок на берегу озера, где, кроме игорных заведений, ничего не было. И это при том, что Гаэтано не был игроком. Но в то время она не жаловалась. Молодые жены не жалуются. До тех пор, пока их мужья счастливы. До тех пор, пока они не обвиняют жен в своих несчастьях. До тех пор, пока они не интересуются другими женщинами.

Только сейчас ей пришло в голову, что Гаэтано вполне мог интересоваться другой женщиной, потому-то и оставлял жену в казино, где она была под присмотром, а сам встречался с любовницей – быть может, в том самом номере, куда ей предстояло сегодня вернуться и где они всегда останавливались во время тех давних визитов. Впрочем, самой Клаудии этот сценарий казался неубедительным. Гаэтано был на двадцать лет старше нее, и вскоре после их женитьбы интимные отношения, в сущности, вообще перестали его интересовать.

С другой стороны, для Гаэтано было очень важно содержимое потертых кожаных чемоданов, которые он привозил из путешествий с красивой молодой женой. Однажды, на вилле, он споткнулся, и один из чемоданов покатился по лестнице – так же, как впоследствии покатился по ней он сам. Чемодан открылся, и Клаудиа увидела ошеломляющее количество стотысячных купюр в перевязанных резинками пачках. Когда она спросила, откуда у него столько лир, Гаэтано сухим раздраженным тоном, каким никогда прежде с ней не разговаривал, заявил, что это служебное дело, и заставил ее поклясться никогда никому об этом инциденте не рассказывать. Будто она собиралась! Клаудиа бывала неверна Гаэтано, но не в этой сфере.

Ей не хотелось думать о прошлом, но думать сейчас было больше не о чем. А этот Дзен кажется гораздо более значительным, чем казался бы при иных обстоятельствах. И еще есть ощущение, что он чего-то хочет. Клаудиу немного позабавила идея, что он хочет ее, однако ей хватило здравого смысла признать, что времена, когда посторонние мужчины стремились познакомиться с ней именно по этой причине, миновали – даже здесь, в казино Кампьоне.

Тогда что ему нужно? Если не это, то что? Едва ли кому-нибудь когда-либо было нужно от нее что-то большее, чем деньги, как сыну, или доброе слово, замолвленное перед Гаэтано, как его подчиненным. Сначала она подозревала, что и Леонардо хотел от нее того же, а потому была с ним очень суха. Этот период их отношений она намеренно не вспоминала, предаваясь мыслям о прошлом в домике, где некогда проходили их свидания. А ведь это задержало начало их романа по крайней мере на месяц, притом что у них, как выяснилось, оставалось так мало времени. Так мало!

Хватит. Итак, сеньор Дзен. Да, было в нем нечто от человека, ищущего благосклонности, он словно намекал, что у нее есть то, что ему нужно, и готов был усердно оказывать ей внимание, чтобы это получить. Но что это могло быть? Ей, конечно, пришло в голову, что этот человек – авантюрист, один из обаятельных беспринципных мошенников, посещающих казино в поисках богатой жертвы. Несмотря на то, что, когда он к ней подкатился, она играла всего-навсего на автоматах, – а подкатился он намеренно, это интуиция подсказывала ей безошибочно, – манеры Клаудии, одежда и, увы, возраст делали ее подходящей жертвой. Безусловно, ему что-то нужно, это ясно, но что?

Отдаленно это напоминало поведение Данило сразу после смерти Гаэтано, когда он вдруг стал каким-то вкрадчиво-заботливым. Поначалу Клаудиа думала, что это просто занудный способ выразить сочувствие безутешной вдове, но через некоторое время его постоянные вопросы, задававшиеся всегда так, будто он был профессиональным утешителем, помогавшим ей примириться с необратимостью случившегося, стали немного слишком конкретными и настойчивыми.

Что именно она делала в тот момент, когда Гаэтано упал с лестницы? В какой комнате находилась? Слышала ли что-нибудь? Когда она поняла, что произошло? Что сделала после этого? И так далее, и так далее, и так далее, пока однажды ей это не надоело и она не сказала ему: «Ты, кажется, думаешь, что я его убила, не так ли?»

Он действительно так думал. Это было написано на его лице, когда он отчаянно отнекивался, пытался изобразить искреннее негодование и возмущение, которого заслуживал подобный вопрос. Только у него плохо получалось. Клаудиа его прогнала, и когда они опять начали встречаться приблизительно год спустя, этой темы никогда больше не касались. Клаудиа долго держала Данило на расстоянии, но со временем решила, что или она ошиблась, или он изменил свое мнение. Тема была закрыта – по крайней мере, так она думала, пока Данило снова в завуалированной форме не выразил своих подозрений, рассказывая ей об обнаружении трупа Леонардо.

Кстати, надо позвонить Нальдино и узнать, как обстоят дела с подачей заявления в суд. Клаудиа не тешила себя иллюзиями насчет собственного сына. Он был порядочным, но нерешительным, таким же, как его отец, и нуждался в постоянном руководстве, чтобы чего-нибудь добиться. Наверно, ему было бы полезно отслужить в армии. Есть люди, которые способны максимально реализовать свой потенциал, только исполняя приказы. Немодная истина, как и многие другие.

Ровно в четыре часа ее исключительно пунктуальный поклонник подъехал к выходу из казино, чтобы отвезти ее в бар «Красное и черное», располагавшийся на главной площади маленькой деревушки у подножия горы. Вечером, попозже, здесь собирались крупье и вышибалы, чтобы расслабиться перед началом ночной смены. Сначала Клаудиа удивилась, почему он пригласил ее туда, а не в одно из более фешенебельных туристских заведений, разбросанных вдоль тенистого променада над озером, но, вероятно, Дзен предпочитал чуть более грубые и пикантные ощущения. Так же, как Леонардо (тот, как только перестал сдерживаться, сделался деспотичным). Честно признаться – так же, как и она.

Клаудиа заказала капуччино, Дзен – пиво.

– Вы часто сюда приезжаете? – спросил он.

Это было такое классически заурядное начало разговора, что Клаудиа едва не рассмеялась. Впрочем, учитывая обстоятельства, она решила воспринять вопрос буквально.

– Уже несколько десятков лет.

– В самом деле?

– О, да! Мы с покойным мужем регулярно посещали Кампьоне.

Пусть знает, что она свободна.

– Значит, вам везло за игровым столом?

– Я всегда оставалась при своих.

– А ваш муж?

Клаудиа начинала чувствовать себя свободно и раскованно в обществе этого мужчины и решила нарисовать романтическую, пленительную и немного таинственную картину своего брака, весьма отличную, надо сказать, от реальной. Чтобы заинтриговать его.

– О, ему везло гораздо больше, чем мне. Он увозил отсюда полные чемоданы денег.

– У него была система? Всегда мечтал узнать по-настоящему эффективный способ.

– Нет-нет. Он не был игроком. Он приезжал сюда встречаться со своими банкирами.

– В Кампьоне нет банков.

– Ну, не знаю, так он мне говорил.

Дзен кивнул.

– Вероятно, он все-таки был игроком, только играл в другие игры, не те, что в казино.

Клаудию смутило его замечание, но Дзен сменил тему и продолжил серию «вопросов, требующих ответа – да». Это была фраза, которую Дзен помнил со школы, и технология, которую Клаудиа помнила по гораздо более близким временам: пусть привыкнет говорить «да», тогда труднее будет сказать «нет», когда наступит нужный момент. Но на какой вопрос этот Дзен хотел получить от нее утвердительный ответ? Ужин здесь или по возвращении в Лугано? С последующим ночным посещением залов верхнего этажа, где играют в рулетку, шмен де фер, очко и прочие «французские игры»? А что дальше? «Французские игры»?

В конце концов, однако, все оказалось совсем не так, как она себе представляла.

– Пожалуй, лучше мне выложить карты на стол, – сказал Дзен, доставая из портмоне визитку. – Вернее, карточку.

«Национальная полиция», – прочитала она.

Значит, ее все-таки настигли. И он арестует ее за все, что она натворила, уж это точно. Он уничтожит ее. Несмотря на все ее старания забыть, в глубине души она ждала этого момента последние пятнадцать лет. И вот час настал, а она так и не успела к нему подготовиться.

– Как вы меня нашли? – спросила она, чтобы потянуть время.

Дзен по-прежнему старался быть обаятельным, поэтому улыбнулся.

– Я встретился с вашим сыном, сеньора. С Нальдо Ферреро. Вчера вечером я навестил его в сельском ресторане в Марке. Он сообщил мне, что вы отправились в Лугано. Я походил по отелям и нашел тот, в котором вы зарегистрировались. Администратор сказал, что вы на день уехали в Кампьоне. А уже здесь на вас мне указал один из служащих казино.

Несмотря на то, что деньги и автомобильные номера здесь швейцарские, Кампьоне – часть Италии, напомнила она себе. Этот человек имеет право ее здесь арестовать. А вот на противоположный берег озера его власть не распространяется. Она украдкой взглянула на часы. Следующий паром отбывал меньше чем через десять минут.

– Я по поводу обстоятельств смерти, – продолжал между тем Дзен, – и, разумеется, личности отца Нальдо.

Время бежать пока еще не пришло. Теперь требовалось абсолютное спокойствие.

– В свое время я сделала соответствующее заявление полиции, – ответила она так, словно он был назойливым журналистом, а она – звездой, пойманной врасплох. – Меня допрашивали несколько раз, и я сообщила все, что знала, пока события были свежи в моей памяти. Протокол должен лежать в какой-нибудь старой папке. Право, не понимаю, чего еще вы от меня ждете?

Это был рискованный ход, но, судя по всему, он сработал. Дзен смешался и почувствовал себя неловко. Она снопа посмотрела на часы, потом в окно на темнеющее озеро.

– Нальдо Ферреро сообщил мне, что он ваш сын от Леонардо Ферреро и что вы побудили его затребовать официальное разрешение на выдачу тела, недавно найденного в Доломитовых горах, на том основании, что это тело его отца.

На миг Клаудиа сама сильно смутилась. Не пытайся разгадать его стратегию, сказала она себе. Смелость сработала один раз – авось сработает и второй.

– Это чушь! – Она вздохнула и жестом дала понять, как неприятно ей все это. – Дело в том, что Нальдо – фантазер. То, что он в детстве любил фантазировать, вполне нормально. Но теперь… Мой муж Гаэтано во многих отношениях был человеком тяжелым. Ему что казарма, что дом – было все едино. Приказ есть приказ, и малейшее неповиновение каралось. Нальдино пошел скорее в мою родню, чем в его, что, естественно, осложняло их отношения. По мере того как Гаэтано становился все более непримиримым и тираничным, сын все больше бунтовал. То была эпоха, когда дух бунтарства витал в воздухе, если помните. Словом, когда Гаэтано умер после того несчастного случая, Нальдино вбил себе в голову, что он вовсе не его сын, что его настоящий отец – кто-то другой. Он даже изменил фамилию, чтобы доказать это. Распространенный психологический феномен. Наверняка для него существует специальный термин, хотя я сейчас не могу вспомнить.

Дзен сочувственно кивнул.

– Но откуда он узнал, какую фамилию ему следует взять? Как пришла ему в голову мысль, что настоящий отец умер еще до его рождения? Некто, кого он не только никогда не видел, но о ком и не слышал-то никогда?

Это был более трудный вопрос, в ходе предыдущего следствия его ей не задавали.

– Ну почему же? Он слышал о Леонардо, – словно со стороны услышала она собственный ответ.

– От кого?

– От друзей.

– От своих друзей?

– Нет-нет, от наших.

– Ваших с Леонардо?

– Моих и моего мужа, разумеется.

Дзен достал из кармана пачку сигарет и предложил ей. Клаудиа отрицательно мотнула головой.

– Вы позволите? – вежливо спросил Дзен.

Она рассеянно кивнула. Где же паром? В галантных манерах этого человека, в его долгих паузах и на первый взгляд бесхитростных вопросах было нечто, не оставлявшее сомнений в том, что он уже знает все ответы и просто играет с ней, желая посмотреть, в чем еще он может заставить ее признаться до того, как стиснет пальцы на ее горле. Может, он нашел Книгу? Дура она, что сохранила ее, но Клаудии никогда и в голову не приходило, что кто-то заинтересуется событиями, которые даже ей казались теперь древней историей.

– Простите, сеньора, я не совсем понимаю. Ваш сын родился в 1974 году, правильно?

– Да.

– А ваш муж умер в 1987-м?

Она утвердительно кивнула.

Значит, Нальдо в момент смерти отца было тринадцать лет.

На нее вдруг снизошло озарение.

– Да. Это очень деликатный возраст, очень трудный. Вероятно, мальчику было легче примириться со смертью отца, придумав, что тот ему не отец.

Пока она произносила это, Дзен комически хмурил брови.

– Но, повторяю, непонятно, почему в качестве суррогатного родителя он выбрал человека умершего, причем умершего еще до его рождения?

Клаудиа развела руками.

– Чтобы объяснить это, нужно быть профессиональным фрейдистом! Мне известно лишь, что в какой-то момент Нальдо решил, будто его биологическим отцом, как принято говорить в наши дни, был молодой человек из «конюшни» – группы младших офицеров полка, которых Гаэтано собрал вокруг себя и которые часто бывали у нас дома.

– Леонардо Ферреро входил в эту группу?

– Да.

– А Несторе Сольдани?

Она посмотрела на него удивленно.

– Да, он тоже.

– Кто еще?

– Я не помню имен. Столько времени прошло.

Крохотная белая крапинка, возникшая на фоне сумерек, оповестила о приближении парома.

– Я снова повторяю: откуда ваш сын мог знать о Леонардо Ферреро, погибшем при крушении военного самолета более чем за полгода до его рождения? – Он вперил в нее суровый взгляд – от его галантности не осталось и следа. – Если, конечно, Нальдо действительно не является плодом вашей любви к Леонардо Ферреро, как вы ему, по его словам, поведали. Это прекрасно объяснило бы и возникшую враждебность вашего мужа к сыну, если допустить – а я думаю, мы можем это допустить в сложившихся обстоятельствах, – что он либо узнал правду, либо догадался.

Схватив сумку, Клаудиа вскочила, бормоча, что ей нужно отлучиться в дамскую комнату, обошла стол и протиснулась за спиной Дзена. В следующий момент она была уже в дверях, а еще через секунду сломя голову бежала к пристани, находившейся метрах в тридцати от бара. Спасительный паром собирался отойти от причала. Она бешено замахала руками и закричала, чтобы палубный матрос заметил ее и не поднимал трап, пока она не взойдет на борт.

Тот заметил. Задыхаясь, Клаудиа процокала каблуками по короткой лестнице, которая вела в носовой салон, и там рухнула в кресло. Моторы натужно взревели, потом рев сменился размеренным гулом. Ей удалось!

Ему тоже, вынуждена была признать она, увидев мужскую фигуру в дальнем конце пустого салона. На миг она испугалась, что Дзен набросится на нее так же, как Гаэтано, когда она сообщила ему о своей беременности: тот хлестал ее по щекам и бил кулаками в грудь, визжа: «Шлюха!»

Ничего подобного не произошло. Дзен уселся напротив совершенно спокойно, как обычный пассажир, возвращающийся в Лугано. Пришел стюард, прокомпостировал ее обратный билет, продал Дзену билет в один конец и вернулся к своему коллеге в рулевую рубку, оставив их наедине.

– У него была татуировка?

Ничего не говорить!

– На теле, которое нашли и которое пытается востребовать ваш сын, была татуировка. Женское лицо.

Ничего не говорить!

– Такая же, как у Несторе Сольдани – еще одной лошадки из «конюшни» вашего мужа. Я сегодня беседовал с его вдовой.

– Вдовой?!

– Сольдани, известный также как Нестор Мачадо Солорсано, был убит несколько дней назад. Взорван в собственном автомобиле, когда возвращался после встречи с неизвестным лицом или лицами.

Клаудиа встала. Они находились в доброй сотне метров от восточного берега озера, но теперь уже, несомненно, в швейцарских водах, и она могла, наконец, выплеснуть весь свой гнев.

– Я не желаю больше слушать этот вздор! Довольно с меня ваших трюков и намеков, вы поняли? Он просто упал с лестницы! Вот что случилось, и у вас нет никаких доказательств, что это не так. К тому времени он уже был калекой, прости Господи! Он упал с лестницы! Так сказано в выводах следствия, проведенного по горячим следам, и никакого другого никогда не проводилось, ни разу за все эти годы. Как вы смеете всюду совать свой нос и снова копаться в этом чудовищном деле, к тому же на территории зарубежного государства, куда я приехала отдохнуть, чтобы обрести хоть чуточку покоя и радости после стольких страданий? Как вы смеете! У вас нет здесь никаких полномочий. Швейцарцы не доверили бы вам и туалеты чистить в их стране!

Паром подходил к берегу. Взбежав по лестнице, Клаудиа вышла на палубу. Дзен последовал за ней и догнал ее, когда паром уже причаливал.

– Сеньора… – начал было он, но она резко оборвала его.

– Заткнитесь! Оставьте меня в покое! Вы бандит, как все полицейские. Но меня вы не запугаете! Слышите? Я прожила свою жизнь, и мне нечего стыдиться. Идите к черту! Идите на…! – выругалась она. – Вы ничего не можете со мной сделать!

Палубный матрос с тревогой наблюдал за ними, пытаясь понять, что происходит. Клаудии пришло в голову, что со стороны эту сцену можно было расценить как классическую ссору любовников на пороге разрыва. Спустившись по трапу, она зашагала прочь по тенистой аллее. Дзен даже не пытался ее догнать, но его голос отчетливо прозвучал с палубы парома, отправившегося к своей последней остановке в центре города:

– Я с вами ничего делать не собираюсь.

Слова были утешительными, но имели тревожный подтекст. Только несколько секунд спустя она поняла какой. «Non ti faccio niente, io». Эта формула принята только между членами семьи, близкими друзьями, по отношению к людям, стоящим ниже на социальной лестнице, к коим вы снисходите. Ну и выдержка! Ударение на личном местоимении сообщало ее тревоге иное измерение. «Я не собираюсь ничего с вами делать» – а кто собирается? Может, он хочет попросить помощи у начальника местной полиции? Смешно. Швейцарцы славятся болезненной независимостью и знаменитой на весь свет бюрократией. Дзену пришлось бы собрать все мыслимые и немыслимые документы и перевести их на три языка, прежде чем они хотя бы допустили мысль о возможности рассмотрения вопроса об аресте иностранной туристки, охотно тратящей свои деньги и никому не доставляющей никаких хлопот на их территории.

Клерк за стойкой вручил ей ключ с той изысканно скромной, но при этом дружеской обходительностью, которой весь персонал отеля был, казалось, наделен от рождения. Конечно, Клаудиа исправно раздавала щедрые чаевые. Она могла себе это позволить. Размер ее состояния, когда было оглашено завещание Гаэтано, сильно ее озадачил. Откуда столько денег? Уж конечно, не из его офицерского жалованья. Она спросила Данило, но тот лишь невнятно промямлил, что это одно из тех служебных дел – а сколько их было на его веку! – в которые лучше не углубляться.

В номере, безукоризненно убранном в ее отсутствие, Клаудиа открыла окна и дверь балкона, выходившего на озеро. Потом позвонила в «обслуживание номеров» и заказала шотландскую копченую лососину, зеленый салат и бутылку шампанского. Печальный ужин пожилой богатой вдовы. Ну и пусть. Обычно она не пила в одиночестве, что бы там ни говорил подлец Данило, но сегодня ей хотелось немного захмелеть. После того, что ей пришлось только что пережить, она это заслужила.

Выглянув на балкон, она почувствовала поднимавшиеся от озера неприятные испарения, напомнившие ей запах давно не чищенного комнатного аквариума. В неподвижной водной глади отражались огни казино на противоположном берегу. Что имел в виду Дзен, когда сказал, что ее муж играл в игры, в какие не играют в казино? Гаэтано никогда не понимал страсти к азартным играм, а вот она сразу ее почувствовала. Игра придавала жизни смысл, пусть ненадолго, пусть потенциально, и могла потребовать за это высокую цену. Но никакая цена не казалась слишком высокой за обретение этого смысла, ничто не могло его заменить. Чего стоили деньги по сравнению с этим бесценным даром? Неважно, проиграл ты или выиграл. Просто что-то происходило, и на эти несколько часов жизнь становилась упорядоченной, независимо от того, печалился ты или ликовал. Это напоминало секс. Да, вот единственное, что могло сравниться с игрой.

Послышался робкий стук в дверь, официант вкатил и номер тележку с ужином. Как только он вышел, получив щедрые чаевые, Клаудиа набросилась на лососину и откупоренную бутылку шампанского с той страстью, с какой овладевал ею Леонардо незадолго до того, как охладел и бросил ее, желая прервать отношения прежде, чем у него пропадет аппетит.

Удовлетворив свой, Клаудиа, слегка отрыгнув, подумала, что еда была отличная. И завтра будет такая же, и послезавтра… А вот игры больше не будет. Никакой иллюзии смысла, даже мимолетной. Она вышла на балкон, прихватив бутылку и бокал. Далеко внизу веерообразный рисунок брусчатки, казалось, едва заметно колыхался, будто птичьи крылья. Клаудиа поняла, что немного опьянела. Она никогда не боялась высоты.

Над миазмами, восходившими от озера, плыли звуки одинокой скрипки – кто-то играл в нижнем номере, а может, смотрел по телевизору кино или передачу, сопровождавшуюся скрипичным соло. Встреча с полицейским казалась ей теперь такой же далекой, как собственное детство. Она начала тихо бормотать немецкую колыбельную, которую напевала ей мать. Родители Клаудии встретились в Альто Адидже незадолго до войны. Мать почти без акцента говорила по-итальянски, но ее родным языком был немецкий. Однако отец Клаудии запретил разговаривать в доме по-немецки, так что эта колыбельная оставалась секретом матери и дочери и оттого была ей еще более дорога.

Какие же там слова? Позднее мать утверждала, будто это стихи знаменитого поэта, но у нее всегда были претензии на интеллектуализм, к тому же стихи были слишком просты и безыскусны, чтобы предположить, что они когда-либо вообще существовали в письменной форме. Несмотря на то, что мать тысячу раз напевала ей эту песню, Клаудиа помнила лишь отдельные фразы и слабо представляла себе, что они означают. «Nun der Tag mich mud gemaht… wie ein mudes Kind… Strin, vergiss du ailes Denken…» [29] Что-то о детях, уставших на исходе дня, и о том, что пора заканчивать все дела и размышления и отправляться на покой.

Если бы Клаудиа могла! Она знала: появление Дзена – предзнаменование. Полицейский думал, что он такой умный, особенно когда говорил о Леонардо, Нальдино и Несторе, но Клаудиа видела его насквозь. Обнаружение тела Леонардо безусловно вызовет новое расследование всех обстоятельств, связанных со смертью Гаэтано. Придет новый человек, гораздо лучше информированный о деле Леонардо. Он будет неподвластен давлению, оказанному в свое время на инспектора Бойто, и сразу докопается до истины. Можно сколько угодно твердить о том, что он будет бессилен, пока Клаудиа остается и Швейцарии, но не может же она вечно жить в отеле. Л как только она вернется домой, он будет ее уже там поджидать. Ее могут арестовать даже на границе. И что ее ждет? Двадцать пять лет? Пожизненное заключение? Она умрет в тюрьме.

Снизу снова послышалась музыка, та же самая тема, но на сей раз в оркестровом исполнении. Неуклюжий пор брусчатки внутреннего двора поблескивал далеко внизу. «Und die Seele unbewacht will in freien Flugen schweben…» Она знала, что die Seele означает «душа», а дальше было что-то насчет полета, но она не понимала, что такое unbewacht. А когда спросила у матери, та заплакала и сказала: «Это означает «никем не хранимая», «оставленная без присмотра», такая, которой некому посоветовать, что делать или говорить, что чувствовать и как себя вести. Это означает: «совершенно свободная, наконец освободившаяся».

Этот эмоциональный всплеск матери еще больше замутнил смысл слова, придав ему опасный, угрожающий оттенок – будто взломал некое табу. Да и слово die Seele было ненамного более понятным – что-то вроде идеальной версии ее самой, с более красивыми волосами, Без угрей, месячных болей и лишнего жира, который был для нее тогда большой проблемой, хотя впоследствии ее вес пришел в норму. А слово unbewacht она и вовсе не поняла. Быть хранимой – это именно то, чего ей так отчаянно хотелось, особенно когда она засыпала, но ее родители не были способны дать ей это, и слезы матери служили лишним тому доказательством.

Клаудии впервые пришло в голову, что ее брак с Гаэтано, а возможно, и роман с Леонардо были просто попытками вернуться к той карточной партии, которую разыгрывали ее родители, и пусть хоть и посмертно доказать им, что выиграть все же можно.

Клаудиа перегнулась через перила, глядя вниз, на камни, выложенные в форме переплетающихся ангельских крыльев. Unbewacht. Теперь она отлично поняла смысл и этого слова, и слова Seele. Она также осознала – и это, вероятно, был момент истины, – что понимание пришло к ней слишком поздно, не как пролог, а как эпилог.

XIV

Дверь открыл бородатый мужчина. Даже не взглянув на удостоверение, он взмахом руки пригласил Дзена пройти в большую комнату, изолированную от раздражающего окружения миланского пригорода как звуковой подушкой струнной музыки, так и книжными стеллажами, занимавшими пространство всех стен от пола до потолка и оставлявшими свободным лишь крохотный «аварийный люк» в виде двери, через которую и вошел Дзен.

– Большое отличие от последнего раза, когда меня навещала полиция, – прокомментировал Лука Бранделли. – Это было в годы разгула терроризма. Почему-то они вбили себе в голову, что я знаю, где прячутся Тони Негри и лидеры «красных бригад», и прошлись по моему дому бульдозером. Добрая треть моих папок с журналистскими расследованиями бесследно исчезла.

– Вам их не вернули?

– Папки вернули. Увы, без их содержимого. Ну, так нельзя же иметь все.

Бранделли был коренастым мужчиной мощного сложения, среднего роста, с буйной шевелюрой вьющихся седых волос и бородой под стать. Шаркающей походкой он передвигался по квартире в линялых джинсах, мешковатом свитере и мокасинах, словно заранее предупреждал: каких бы взглядов я ни придерживался, это не касается внешнего вида. Нет, он больше не занимается журналистикой, сказал Бранделли Дзену, заваривая китайский зеленый чай в крохотной кухоньке.

– Я могу более или менее сносно существовать на пенсию, поэтому решил посвятить остаток дней написанию книги.

– О чем?

– Исчерпывающий перечень, объяснение и анализ «итальянских тайн».

– Должно быть, том получится не слишком толстый, – заметил Дзен.

– Практически невидимый.

Они вернулись в гостиную. Ирония, понятная обоим, на время сблизила их. Бранделли подошел к приемнику и выключил его.

– Нет, – сказал он. – Шуберт после Моцарта не годится. Вот еще когда все пошло наперекосяк. При всем его внешнем мелодическом изобилии Шуберт был неврастеником. Даже Бетховен – безумец в высшем философском смысле – не был лишен самосознания личности, между тем как у Моцарта вообще не было своего «я» – в музыке, разумеется. Не следует также забывать, что Карл Маркс родился в 1818 году в Трире, косном провинциальном городке на реке Мозель, имевшем славное прошлое римской колонии, благополучное настоящее, длившееся уже лет тридцать, и никакого сколько-нибудь стоящего будущего. Есть люди, считающие, что он бунтовал против проведенного там детства или что он, как минимум, забыл его. Я с этим не согласен. Вы можете забыть свое детство, но ваше детство вас не забудет. Как бы то ни было, Маркс вырос в сохранявшейся там атмосфере 1780-х годов, он – дитя Просвещения и Предромантизма. И, только приехав в Париж в возрасте двадцати пяти лет, он сформулировал свою доктрину «беспощадной критики всего существующего».

Мужчины уселись: Дзен – на рыхлую тахту, хозяин дома – в скрипучее плетеное кресло напротив.

– Маркс всегда относился к более ранним типам производственных – и, соответственно, общественных – отношений и к индивидуальной психологии предыдущих эпох с большой теплотой и ностальгией, примерно так, как я отношусь к периоду рабочих волнений в Генуе и Турине 1950-х. Что бы ни предпринимали эти люди и каких бы ошибок ни совершили, они делали это не ради себя. Они были так же бескорыстны в своей борьбе, как Моцарт – в музыке. Их деятельность, как и марксово предвидение социалистического будущего, основывалась на общественном сознании (независимо от того, насколько плохо было организовано общество), которое еще существовало в Трире его юности, но позднее было вытеснено романтическим эгоизмом. В Париже было постоянное: «Я, я, я! Мои чувства, мои нужды!» Маркс осознал опасность и попытался преодолеть ее через открытую враждебность по отношению к наиболее модным современным революционным течениям, а более всего – через труд всей своей жизни: попытку выработать всеобъемлющую диалектическую теорию, которая могла бы выйти за границы индивидуального сознания, чтобы переделать его. Это была благородная попытка, но закончилась она провалом. Невротическое эго взяло верх. Шуберт отменил Моцарта, и вот уже двести лет мы живем, ощущая на себе последствия.

Аурелио Дзен пил чай и помалкивал. В комнате было очень тепло и душно. Ему хотелось снять пальто, но теперь это уже могло быть воспринято как демонстрация. Лука Бранделли театрально откашлялся.

– Однако, боюсь, моя склонность ставить диагнозы может сама по себе показаться симптомом болезни, – сказал он. – Хватит слушать меня, давайте поговорим обо мне. Каким образом могу я быть полезен властям в данном случае?

Дзен помедлил с ответом, делая вид, что пьет чай, а на самом деле обдумывая, с чего лучше начать.

– Я мог бы внести вклад в вашу книгу в виде дополнительной главы, – сказал он наконец. – Или, по крайней мере, эпизода, анекдота. В худшем случае – сноски.

– С чем связанной?

– Кое с чем, случившимся тридцать лет назад.

– Видите ли, как я сказал, мои записи, касающиеся того периода, неполны, и память у меня уже не та, что прежде.

Дзен сочувственно покивал.

– Говорит ли вам что-нибудь фамилия Ферреро? – спросил он.

Теперь настала очередь Бранделли маскироваться чайной церемонией.

– Леонардо Ферреро, – уточнил Дзен.

– Возможно.

– Возможно – значит да или скорее нет?

Они обменялись многозначительными взглядами.

– «Возможно» означает, что я хотел бы знать чуть больше о природе вашего интереса, прежде чем решить, какой ответ выбрать. Как законопослушный гражданин я, естественно, готов сотрудничать с властями, несмотря на то, что в данном случае они не обременили себя предоставлением документов, необходимых для того, чтобы я был обязан отвечать. Тем не менее у меня еще сохранилось, пусть потрепанное и вылинявшее, чувство журналистской чести и ответственности. Поэтому, прежде чем ответить и учитывая отсутствие официального документа, я хотел бы узнать немного больше.

Разговорчив, но немного зануден, отметил про себя Дзен, однако, несомненно, умен. Сочетание умения по-профессорски четко формулировать свои мысли с располагающей внешностью плюшевого медведя объясняло причину, по которой Бранделли в свое время пользовался такой популярностью в левых кругах.

– Позвольте мне описать основные факты. Был найден труп. Официально он до сих пор не опознан, однако некто утверждает, что мертвец – Леонардо Ферреро. Мне было поручено провести предварительное расследование, в ходе которого ваше имя всплыло как имя человека, знавшего этого Ферреро.

Ему пришлось не меньше часа провисеть на телефоне в своем гостиничном номере в Лугано, обзванивая сотрудников газеты «Унита» и полицейского управления Милана, прежде чем удалось установить имя и адрес журналиста, которого Марта помнила не то как Брандони, не то как Брандини. Звонок в министерство сократил бы время поиска до нескольких минут, но риск был слишком велик: его местонахождение могли засечь.

Лука Бранделли посмотрел на Дзена в изумлении.

– Леонардо Ферреро? Вот уж не ожидал когда-нибудь снова услышать это имя.

– Так значит, вы его знали?

Бранделли сделал уточняющий жест.

– Мы встречались. Однажды. Давным-давно.

– При каких обстоятельствах?

– Одну минуту. Вы хотите, чтобы я опознал тело?

Дзен помолчал, потом пожал плечами.

– Почему бы нет? Едва ли вам это будет так уж тяжело.

Он достал из кармана конверт, извлек из него фотографии, сделанные австрийским спелеологом, и протянул их Бранделли. Тот нахмурился.

– Где это снято?

– На месте происшествия, там, где труп был найден. Они не очень четкие, к сожалению, и лица не видно. Но от него в любом случае не так уж много осталось, как мне сказали в больнице в Больцано.

– В Больцано?

– Туда увезли труп. Его нашли в заброшенном военном туннеле в Доломитовых горах. Вы, должно быть, слышали об этом по телевидению, хотя теперь эта новость уже, можно сказать, отмерла. Или была умерщвлена.

Бранделли вернул Дзену снимки.

– Бессмыслица какая-то, – со всей определенностью констатировал он. – Насколько мне известно, лейтенант Леонардо Ферреро погиб над Адриатикой во время крушения военного самолета, на котором летел в Триест.

Дзен утвердительно кивнул.

– Согласно официальным данным, Ферреро действительно стал жертвой этого несчастного случая.

– Я не стал бы так определенно утверждать, что это был несчастный случай, но это уже другой вопрос.

– Тем не менее человек, который не преследует никаких политических целей, а имеет к этому делу сугубо личный интерес, уверяет, будто тело, недавно обнаруженное при обстоятельствах, о которых я уже говорил, принадлежит лейтенанту Ферреро. А ведь от Адриатики до Доломитовых гор куда как далеко, к тому же тело нашли на глубине около двухсот метров под землей.

– Значит, этот человек ошибается. Или он сумасшедший. Желает привлечь к себе внимание. А какие доказательства он представил?

– Говорит, что является кровным родственником Ферреро, и анализ ДНК это подтвердит.

– Так пусть сделают анализ.

Дзен поставил чашку на блюдце и попытался откинуться на спинку дивана, однако тот немедленно стал его заглатывать. Дзен не без труда вырвался из диванной утробы и отодвинулся на край.

– К сожалению, это невозможно. Неделю назад карабинеры в четыре часа утра совершили налет на больницу в Больцано, изъяли труп вместе с аудиозаписью предварительного вскрытия и увезли в неизвестном направлении. Министерство обороны уверяет, что жертва – солдат, умерший от действия нервно-паралитического газа, который испытывали в ходе учений, и что его оставили на месте происшествия в целях безопасности: для предотвращения утечки газа пораженную часть туннеля сразу завалили с помощью взрыва. Только вот не была она завалена. Несколько спелеологов спокойно добрались туда, и я сам впоследствии спустился с одним из них и осмотрел место. Короче, дело это имеет все признаки еще одной из наших маленьких «итальянских тайн». Вот я и хотел узнать, не можете ли вы пролить на нее хоть какой-то свет?

Дзен поерзал, сидя на краю дивана, пытаясь найти более удобное положение. На кофейном столе из стекла и стали стояла пепельница, он достал сигареты и вопросительно взглянул на хозяина. Тот сделал красноречивый жест – зачем, мол, спрашивать.

– Это было так давно…

– Вот-вот, именно это все и твердят.

Бранделли встал.

– А я как раз хотел кое-что добавить. Пойду-ка принесу свое досье по этому делу.

Он вернулся меньше чем через минуту с тонкой папкой желтовато-коричневого цвета.

– Полицейский рейд, о котором я упоминал, не был для меня полным сюрпризом, – сказал Бранделли, снова усаживаясь в кресло. – Поэтому я заранее принял меры предосторожности и спрятал самые деликатные материалы в банковском сейфе.

Пока Бранделли быстро перелистывал содержимое папки, Дзен докурил сигарету и потушил окурок.

– Хорошо! – воскликнул журналист. – Я освежил память и готов сделать для вас обзор основных фактов. Не для протокола, конечно, поскольку, напоминаю, соответствующего ордера у вас нет.

– Прекрасно. Я сам действую вне протокола.

– Интересно. Я, разумеется, знаю, что полицейские нередко так поступают, но прежде они никогда не обращались ко мне за помощью. В сущности, они всегда держали меня за врага.

Дзен кивнул.

– Времена меняются, – сказал он. – Вполне вероятно, что в этом случае наши интересы в конце концов совпадут.

Бранделли налил обоим еще чаю.

– Вы меня удивляете, доктор. А человека моего возраста удивить не просто. Ладно, продолжим. Это был 1973 год, я работал в газете «Унита» и успел приобрести репутацию сотрудника, занимающегося журналистскими расследованиями. Благодаря некоторым статьям я был удостоен высшей профессиональной награды: меня неоднократно обещали убить. Однажды я получил очередное телефонное сообщение. На сей раз звонивший утверждал, что располагает информацией по делу высочайшей государственной важности, и хотел условиться о месте и времени встречи. Встретиться мы должны были в Вероне в один из выходных вечеров. На этом он категорически настаивал.

– И вы решили, что это – в отличие от предыдущих неконкретных угроз – инсценировка, задуманная, чтобы действительно вас убить.

– Именно. Верона в те времена, да и впоследствии, слыла рассадником неофашизма, и меня удивило, почему убийца или его наниматели об этом не подумали. Тем не менее я не хотел спугнуть звонившего и упустить шанс заполучить сенсацию, поэтому назначил встречу в пиццерии на пьяцца Бра. Разумеется, я не собирался идти туда один и заручился помощью кое-кого из своих веронских товарищей, которые должны были загодя установить наблюдение за местом нашей встречи и дать мне знать, что там происходит. Они сообщили, что в назначенный срок в пиццерии появился молодой человек. Он очень нервничал и был явно озабочен. Прождал полчаса, внимательно вглядываясь в каждого входившего. Когда он ушел, мои товарищи незаметно последовали за ним. Пунктом его назначения оказались казармы местного гарнизона.

Дзен поставил чашку и закурил новую сигарету:

– Это, несомненно, напомнило вам способ, которым в Индии ловят тигров-людоедов, – подхватил он. – Охотники привязывают козла к колышку и, когда тигр к нему подбирается, выскакивают из засады и стреляют.

Бранделли просиял.

– Наши мысли развиваются в одном направлении, доктор Дзен. Мой «связной» был козлом, я – тигром, но, поскольку в тот вечер я не клюнул на приманку, охотники тоже себя не обнаружили. Однако через несколько дней этот человек позвонил снова. Я извинился за то, что не смог прибыть на нашу встречу, и мы договорились о новой. Он сказал, что его дело – чрезвычайной срочности и жизненной важности и что он собирается открыть мне шокирующие факты, которые ужаснут общественность. – Бранделли пожал плечами. – Конечно, риск оставался, но интонация голоса моего собеседника убедила меня, что он либо профессиональный актер, либо говорит правду. Так или иначе, мы встретились. И первое, что он сообщил, как только мы обменялись условными паролями, – что он офицер и действует по приказу.

Дзен пристально посмотрел на хозяина дома.

– И вы ему поверили?

– Да, я ему поверил. Его манера держаться свидетельствовала о том, что он действительно исполнительный подчиненный, выполняющий свой служебный долг независимо от собственных чувств и мнений. Он не проявлял никаких видимых политических пристрастий и личной заинтересованности. Напротив, оставался абсолютно невозмутимым на протяжении всего разговора. Его роль сводилась всего лишь к роли посредника, посыльного, выполняющего полученный приказ.

Дзен удивленно поднял бровь.

– Он рассказал мне о существовании внутри вооруженных сил параллельной структуры, в которую входили избранные офицеры, организованные в ячейки по четыре человека в каждой. Только один из четверки имел доступ к следующему уровню командования, и ни один не был связан с кем бы то ни было из членов других ячеек.

– Иными словами – классическая конспиративная модель.

– Да. Изобретение большевиков. Мой информатор утверждал, что пославший его старший офицер был членом одной из таких ячеек, но со временем разочаровался в задачах организации и счел своим долгом разоблачить перед обществом цель заговора, прежде чем тот будет осуществлен. Однако, поскольку за ним неусыпно следят, он вынужден действовать через посредника.

– И целью заговора было?…

– Не более и не менее чем свержение законно избранного руководства страны и установление военной диктатуры.

Дзен рассмеялся.

– Вы должны были почувствовать себя так, будто выиграли в лотерею!

– Теперь легко смеяться, – запальчиво ответил Бранделли. – Впрочем, даже и в то время эта история показалась мне притянутой за уши. С другой стороны, мы тогда многого не знали. Не знали, например, о том, что ЦРУ финансировало «отложенные» террористические операции организации «Гладио», которая должна была активизироваться, если бы к власти пришли коммунисты. Не знали об организации П2, возглавлявшейся Лицио Джелли и предназначенной для оказания поддержки техническими средствами и людьми в случае правого переворота. В П2, не будем забывать, состоял достопочтенный Сильвио Берлускони, у него был членский билет номер 1168.

Дзен кивнул, признавая свою ошибку.

– Вы правы. Прошу прощения.

– Ни о чем подобном мы не знали в те времена. Знали зато, что руководство страны балансирует на краю пропасти уже целое десятилетие. Тогда казалось и сейчас кажется вполне правдоподобным, что некие люди выработали план захвата власти во имя «нормализации» и установления «стабильности» в обход демократических процессов. По словам моего информатора, такой план существовал под кодовым названием «Операция Медуза».

И тут Аурелио Дзен сделал нечто такое, что любой, кто хорошо его знал, нашел бы очень для него нетипичным. При всех своих недостатках Дзен не был физически неуклюж, но сейчас он толкнул кофейный столик с такой силой, что едва не свалил с него чайник.

Лука Бранделли сходил на свою игрушечную кухоньку, принес губку и вытер лужицу, отмахнувшись от извинений Дзена.

– Как же вы решили действовать дальше? – спросил Дзен, когда порядок был восстановлен.

Бранделли вздохнул.

– Я не был до конца уверен, что все это не инсценировка, – сказал он после паузы. – Не с целью меня убить, а с целью вбросить информацию, позднее разоблачить ее, как фальшивку, и тем дискредитировать меня, газету, в которой я работал, и в перспективе все прогрессивное движение того периода. Словом, всякий, кто попытался бы после этого раскрыть крайне правый заговор – а их существовало предостаточно, как мы теперь знаем, – был бы высмеян и вынужден уйти со сцены. Тем не менее сомнения у меня оставались. Поэтому я проявил умеренный интерес и назначил еще одну встречу, через несколько недель, объяснив это тем, что должен ехать на Кубу собирать материал для большой статьи о политической ситуации, сложившейся там при режиме Кастро. Кстати, это было правдой, но на самом деле я не отменил поездку, потому что хотел дать своим контрпартнерам – кем бы они ни были – время еще раз хладнокровно все обдумать. Если они искренни, рассудил я, то после моего возвращения снова свяжутся со мной. А если это выдумка, они могут подумать, что их раскусили, и оставят свою затею.

– И что оказалось?

– Вернувшись с Кубы, я узнал о крушении самолета над Адриатикой. Газеты напечатали фотографии двух жертв: пилота и единственного пассажира – лейтенанта Леонардо Ферреро из полка альпийских стрелков, приданного гарнизону, базировавшемуся в Вероне. Я сразу узнал в нем своего информатора по делу «Медузы».

– Что, надо полагать, убедило вас в его реальном существовании?

– Во всяком случае, склонило чашу весов в эту сторону.

Наступило долгое молчание.

– Я делал, что мог, – заметил наконец Бранделли, снова вздохнув. – Кое через кого из призывников, расквартированных в казармах, где жил Ферреро, я выяснил имена двух его сослуживцев, с которыми он якобы близко общался. Написал обоим письма под предлогом сбора материала для статьи на широкую тему «Армия сегодня». Но ни один из них не ответил.

– А что насчет старшего офицера, по приказанию которого Ферреро, если верить его словам, действовал?

Бранделли развел руками.

– Это мог оказаться кто угодно! Ферреро был младшим лейтенантом. Над ним в армейской иерархии возвышалась целая пирамида старших офицеров. Я подумал: если этот человек по-прежнему заинтересован во мне, то сумеет найти способ со мной связаться. Но никто больше не появился.

– Вы обмолвились, будто не уверены, что смерть Ферреро была несчастным случаем. Вероятно, его начальнику эта мысль тоже пришла в голову, и он решил принять урок к сведению?

– Именно это я сказал себе тогда. И действительно так думал, поэтому не закрывал папку со своим расследованием на тот случай, если услышу еще что-нибудь об «Операции Медуза». Но этого так и не произошло, а у меня были более важные и неотложные дела.

– Значит, если допустить, что эта организация существовала на самом деле, ее члены были либо абсолютными любителями…

– Либо высокими профессионалами. Да.

Дзен медленно покачал головой, словно осмысливая услышанное.

– У Ферреро было двое приятелей…

– А что с ними?

– Теперь они должны уже быть в отставке. Вы не пробовали с ними связаться? Вероятно, они могли бы помочь вам закрыть вашу папку. И дать материал для книги.

Лука Бранделли пожал плечами.

– Одним из них был некто Габриэле Пассарини. Сейчас он держит здесь, в Милане, букинистический магазин. Там я и познакомился с ним лет пять тому назад. Бродил по центру города и вдруг увидел в витрине книгу, которую тщетно искал много лет. Я вошел, купил ее, и хозяин дал мне свою визитку. Прочтя фамилию, я поинтересовался, не был ли он в прошлом альпийским стрелком. Он сказал, что был. Тогда я спросил, не знал ли он некоего Леонардо Ферреро.

– И?

Бранделли улыбнулся.

– Он чуть не выставил меня из магазина. Вернее, он сам чуть не выбежал на улицу, в такую ударился панику. Да, скорее любители, чем профессионалы. Не думаю, доктор, что даже вы, имея за спиной всю мощь закона, сможете что-нибудь из него вытянуть.

– Он так тверд?

– Не тверд. Испуган.

Дзен задумался.

– Вы помните название и адрес магазина?

Бранделли извлек из лежавшей у него на коленях папки визитку и протянул Дзену.

– Оставьте себе. Не думаю, что я когда-нибудь еще стану там желанным клиентом.

– А второй друг Ферреро? С ним вы пытались связаться?

Бранделли улыбнулся еще шире.

– Его зовут Альберто Герацци, и он теперь полный полковник и дивизионный командир службы военной контрразведки.

Имя произвело на Дзена должное впечатление.

– Это повышает вероятность того, что они скорее профессионалы, чем любители, – заметил он.

Брандели хлопнул в ладоши.

– Именно! Здесь все противоречит всему. Честно говоря, я потерял всякую надежду узнать правду об этом деле.

Дзен, уставший долго сидеть в неудобной позе, встал с дивана.

– Вы действительно покончили с журналистикой? – спросил он.

– А что?

– Предположим, я найду дополнительную информацию, которая косвенно подтвердит существование заговора «Медузы». Вам было бы интересно написать об этом статью?

Бранделли сделал уклончивый жест.

– Это будет полностью зависеть от характера и подлинности информации.

– Разумеется. Но в принципе?

– В принципе – да.

– И вы сможете ее напечатать?

Теперь вид у Бранделли сделался нерешительным.

– Почему вы хотите, чтобы я это сделал? Вы же полицейский.

– Как уже говорил, я работаю вне протокола. В любом случае вас это не должно смущать. Весь материал, который я вам предоставлю, будет подлинным. Что мне нужно знать, так это сумеете ли вы его опубликовать?

Бранделли расправил плечи не без надменности.

– Мое имя нынче, быть может, и не у всех на устах, но связи и определенная репутация в нужных кругах у меня сохранились. Если материал для статьи наберется, я, разумеется, напишу ее. И конечно же, сумею опубликовать в «Манифесте». А может, даже и в «Репубблике». Важно, чтобы история была документальной. Вы действительно думаете, что здесь есть история?

– А вы?

Бранделли изобразил гримасу усталого смирения.

– Конечно, я был бы рад, чтобы так оказалось. Но… нет, я не верю. Это давно минувшее прошлое. Все, кто знали, что случилось на самом деле – если допустить, будто что-то действительно случилось, – либо уже мертвы, либо будут заметать следы. Они не станут говорить. А теперь, когда нынешний режим успешно запугал судебную власть, вогнав ее в коматозное состояние, не осталось ни одного сколько-нибудь влиятельного лица, которое могло бы их заставить. Поэтому, честно говоря, я не думаю, что существует шанс когда-либо разузнать, что произошло с Леонардо Ферреро и существовал ли в семидесятые годы на самом деле правый военный заговор, преследовавший цель установить контроль над страной. Так или иначе, все это уже история. И никому до нее нет дела, разве что нам с вами это интересно. В наши дни люди думают, что история – это то, что вчера показывали по телевизору.

Дзен застегнул пальто, готовясь выйти на холодную улицу.

– Дело не только в том, чтобы правильно воссоздать ход исторических событий. Некоторые высокопоставленные лица в правительстве заняли публичную позицию в этом деле. Если окажется, что она лжива и вы сможете обнародовать правду, тогда эта история будет на телеэкранах не только сегодня, но и завтра вечером, и еще много времени. Думаете, люди ею не заинтересуются? А вы?

Бранделли подумал.

– Я – безусловно, – ответил он наконец. – Возможно, и они тоже.

– Не нужно недооценивать силу общественного мнения, – напоследок «пальнул» Дзен.

XV

Покинув окутанный туманом многоквартирный дом, где жил Лука Бранделли, Дзен из нескольких транспортных возможностей выбрал линию метро МЗ, политическая отдача от строительства которой привела к падению социалистического правительства города в начале девяностых. Линия оказалась эффективной, дешевой и чистой. Дзен не преминул оценить иронию этого факта.

В центре города туман был плотным и всепроникающим. Машины, застрявшие в пробке, стояли так же незыблемо, как пятиэтажные дома по обе стороны улицы. На тротуарах видимость варьировалась от нескольких метров до нуля. Дзен понадеялся на удачу, интуицию и указания прохожих, один из которых, впрочем, послал его в прямо противоположном направлении. И, только остановившись возле какого-то магазина с опущенными жалюзи, чтобы прикурить и понять, не ходит ли он по кругу, Дзен вдруг увидел, что достиг цели. «Закрыто по причине траура», – гласила выцветшая записка, прикрепленная к витрине за стальной решеткой, устроенной так, чтобы, защищая от воров, она в то же время не мешала потенциальным покупателям видеть, какой выбор книг ожидает их, когда хозяин вернется к работе, справившись со своим горем.

Чуть дальше по улице сквозь мглу тускло мерцали разрозненные огоньки. Вблизи оказалось, что это бар. Посетители пили кофе, усиливая крепость напитка стаканчиком граппы или рюмкой сладкого ликера. Дзен последовал их примеру. Заведение было грязным, шумным, но после промозглой улицы радовало теплом и своеобразным уютом. Публику составляли, судя по всему, торговцы, клерки, младшие продавцы магазинов и функционеры низшего звена, старавшиеся оттянуть как можно дольше кошмар обратной дороги домой.

Дзен подтолкнул через стойку банкноту, чтобы привлечь внимание бармена.

– У вас не найдется молотка, который вы могли бы мне одолжить на несколько минут? – спросил он.

– Молотка?

– У меня спустила покрышка, а колпак погнулся, и я не могу подцепить его голыми руками. А при таком тумане никакой техпомощи не дождешься…

Бармен сочувственно кивнул.

– Был где-то там.

Он повел Дзена в глубину помещения – там было нечто вроде склада, забитого лишней мебелью, ящиками с минеральной водой и разнообразным хламом, сваленным по принципу «никогда-не-знаешь-что-когда-пригодится». Имелся здесь и телефон-автомат – реликт досотовой телефонной эры, – и фотография в рамке, сделанная с воздуха и изображавшая какой-то маленький городок в Вальпадане, предположительно тот, в котором вырос хозяин бара: маленькое урбанистическое пятнышко, окруженное необъятными просторами пахотной земли с точками крупных фермерских хозяйств, типичных для этого региона.

– Держите, – сказал бармен, возвращаясь из какого-то внутреннего святилища с молотком в руке. – Только не забудьте вернуть.

– Через пять минут.

Дзен сунул молоток в карман и сквозь липкий мрак вернулся к книжному магазину. Входная дверь и главная витрина располагались слишком далеко – не дотянуться, но угловую витрину, выходившую на две смежные стены, можно было легко достать рукой. Потенциальный грабитель, правда, не смог бы ухватить выставленные в ней книги, но Дзена они и не интересовали. Ни звука шагов, ни гула автомобилей на улице слышно не было. Достав из кармана молоток, он насколько смог просунул руку сквозь прямоугольные просветы в решетке и несколько раз ударил по стеклу. Оно сначала треснуло, потом эффектно раскололось. В тот же миг над витриной вспыхнул желтый свет, и пронзительно взвыла сирена. Дзен быстро вернулся в бар и отдал хозяину молоток.

– Большое спасибо, он мне очень помог.

– А что за шум там, на улице? – встревоженно спросил бармен.

– Понятия не имею. Может, по ошибке у кого-то сработала охранная сигнализация? Неприятностей от нее больше, чем пользы.

Где-то вдали послышался вой другой сирены, но из-за тумана и пробок патрульная машина подъехала к книжному магазину только минут через десять. Дзен показал свое удостоверение экипажу – их воинственная подозрительность сразу же сменилась благоговейным почтением.

– Я все видел, – сказал Дзен. – Чисто случайно. Шел но другой стороне улицы, услышал звон стекла и решил посмотреть. Грабитель убежал, не успев ничего украсть. Я погнался за ним, но в тумане он легко скрылся.

В разговор вступил человек по имени Фульвио, привратник дома. Нет, хозяин в отъезде, и связаться с ним нельзя. Несчастье в семье. Долгое дело. Знаете, как это бывает. Но он, Фульвио, может, если нужно, позаботиться о том, чтобы вставили стекла, а пока заколотит цитрину досками. Родственники? Только для протокола, чтобы все было официально, как положено: кажется, у него есть сестра. Паола Пассарини. Живет где-то в стороне от шоссе, идущего на Варезе. В Бусто Арсизио, неподалеку от аэропорта Мальпенса. Точного адреса он не знает.

В полицейском компьютере адрес, однако, имелся. Патрульный сказал, что они могли бы довезти Дзена до места, но, учитывая нынешнюю дорожную обстановку, быстрее будет добраться туда на поезде. Кроме того, судя по адресу, это уже не их территория, а провинция ди Варезе.

Они высадили его возле ближайшей станции «Порта Гарибальди», и Дзен продолжил свое путешествие по суровому ландшафту «индустриального предместья» сначала на поезде, а потом в такси. Бусто Арсизио некогда был торговым городком, расположенным на краю поймы реки Тичино, но окружающий сельский пейзаж, придававший его облику скромное своеобразие, был поглощен неумолимо расползавшимся кольцом миланских пригородов.

Квартира располагалась на последнем этаже жилого каменного куба в неосталинистском стиле на перекрестке двух улиц, чей профиль, изрезанный рытвинами и ухабами, свидетельствовал о том, что асфальт здесь настилали прямо поверх лишь слегка разровненной пашни. Дзен поднялся в лифте, изрисованном загадочными граффити, позвонил в дверь и показал удостоверение.

– Вы насчет Габриэле? – спросила женщина.

– Да.

Она попыталась закрыть дверь.

– Я уже рассказала вам все, что знаю.

– Мы с вами никогда прежде не встречались, сеньора.

– Я имею в виду – вашим коллегам. Из полиции.

– Значит, они с вами уже связывались? – вежливо поинтересовался Дзен.

– Кто-то из карабинеров. Я сказала ему, что ничем не могу помочь.

– Когда это было?

– Вчера.

Дзен ободряюще кивнул.

– Да, конечно. Это было предварительное расследование, на местном уровне. А я приехал из Рима. Если вы уделите мне всего несколько минут, я буду вам очень признателен.

Паола Пассарини нехотя открыла дверь пошире, и Дзен проследовал за ней в неразгороженное жилое помещение. Паола была женщиной лет под пятьдесят, с детским лицом, плохо сочетавшимся с фигурой, отягощенной грузным задом, замаскированным свободным платьем до щиколоток. Весь ее вид словно говорил, что в какой-то момент она махнула на себя рукой и решила послать к черту заботы о внешности. Впрочем, здесь, в Бусто Арсизио, и стараться было не для кого.

– Хотите кофе или чаю? – спросила она с неприкрытой надеждой, что гость откажется.

– Нет, спасибо.

– Садитесь, пожалуйста. Значит, вы подозреваете, что Габриэле похитили?

– Похитили?

– Так мне сказал тот человек.

Дзен заставил себя улыбнуться.

– Ах, этот, мой коллега из службы карабинеров. Это был оперативный сотрудник низшего звена, которого не проинструктировали должным образом. Приношу извинения за ошибку, сеньора. Нет, ничто не указывает на похищение. Тем не менее у нас есть основания полагать, что жизни вашего брата угрожает опасность. Один из его бывших армейских сослуживцев недавно был убит в Кампьоне д'Италия. Его звали Несторе Сольдани. В его машину подложили бомбу. Возможно, вы видели это в новостях.

Паола Пассарини неопределенно махнула рукой.

– Какое отношение Сольдани имеет к Габриэле? Я никогда не слышала от брата этого имени.

– В ходе поиска убийц обнаружились факты, о которых я вам пока не могу рассказать, поскольку продолжается следствие. Если коротко – появились данные, укалывающие на то, что ваш брат невольно мог оказаться причастным к делу, из-за которого убили Сольдани. Хочу подчеркнуть: мы вовсе не подозреваем сеньора Пассарини в какой бы то ни было причастности к убийству. Напротив, опасаемся, что он может стать следующей жертвой. Тот факт, что он исчез из дома и с места работы на следующий день после гибели Сольдани, свидетельствует в пользу этого предположения. Именно поэтому чрезвычайно важно найти его как можно скорей.

Каскад механических, действующих на нервы басовых аккордов сотряс квартиру.

– Сиро, выключи! – крикнула Паола.

Пытка для ушей невозмутимо продолжилась. Паола вскочила, метнулась в другой конец помещения, открыла дверь и исчезла за нею. Минуту спустя тишина была восстановлена, женщина вернулась и, ничего не объясняя, снова села напротив Дзена.

– Брат не связывался с вами после своего исчезновения? – спросил он.

– Нет, я же вам сказала. Вернее, тому человеку. Ни разу.

– Вас это не удивило?

– Вовсе нет. Мы никогда не были с ним близки. Он месяцами может не звонить. Габриэле интересуют только его книги. Он всегда был погружен в себя.

– Тем не менее он записался в армию добровольцем.

– Это была лишь попытка заслужить одобрение отца. Когда мы были молоды, звездой в семье считался Примо. Прекрасный гимнаст, еще раньше – футболист, большой, физически сильный, полный энергии. Отец его обожал, а нас двоих просто не замечал. Я-то не переживала, поскольку была более близка с матерью, а вот Габриэле это больно ранило, потому он и ушел в себя.

– Но все же пошел в армию, – настойчиво повторил Дзен.

– После того как умер Примо. Погиб в автокатастрофе. Наш отец был героем войны и всегда мечтал, чтобы Примо стал военным. А тот не хотел. Когда он умер, Габриэле попробовал узурпировать его место, исполнив отцовскую мечту.

– Ваши родители еще живы? Может, они знают, где ваш брат?

– Отец умер от удара двенадцать лет назад, после чего мама переехала в Австралию. Она живет там на животноводческой ферме нашего дяди. Они гораздо ближе друг другу, чем мы с братом. Надо сказать, что отцовское завещание тоже не способствовало нашему сближению. Половину имения он оставил нашей матери, а большую часть остального – Габриэле. Его идея состояла в том, что замужнюю дочь должен обеспечивать муж. Это объясняет, как мой брат сумел стать хозяином элегантного маленького магазина антикварной книги, не говоря уж об очаровательной квартирке почти в самом центре города.

Дзен изобразил сочувствие…

– Вам это должно было быть очень обидно?

– Конечно. Нож в спину из могилы. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему мы с Габриэле так редко видимся.

Из двери в конце помещения вышел молодой человек.

– Парацетамол, – коротко произнес он.

– Ты заболел, дорогой? – всполошилась Паола.

– Просто похмелье. Но оно меня раздражает.

– Флакон стоит на второй полке шкафчика, что за дверью в ванной. Хочешь, я принесу?

– Нет.

– Не забудь запить таблетки стаканом молока. Этот препарат содержит кислоту. Если не запить молоком, он будет раздражающе действовать на слизистую желудка.

– Отстань.

Юноша сердито отвернулся.

– Значит, у вас нет никаких соображений относительно того, где может быть ваш брат? – спросил Дзен, испытывая некоторую неловкость оттого, что пришлось стать свидетелем семейной сцены.

– Ни малейших. Возможно, уехал за границу. Он часто ездит в Париж, Лондон, Амстердам, еще куда-то – пополнять ассортимент своего магазина.

– А он не мог отправиться в гости к вашей матери в Австралию?

Паола Пассарини решительно покачала головой.

– Я бы знала. «Почему ты тоже не приехала? Я уже год тебя не видела!» И так далее, и так далее.

Зазвонил телефон, но Паола не успела снять трубку – сын опередил ее. Подойдя к арке, отделявшей одну часть жилого помещения от другой, она стала напряженно вслушиваться, однако молодой человек нарочно говорил очень тихо.

– Боюсь, это все, что я могу вам сообщить, – сказала она Дзену, возвращаясь на место.

Дзен кивнул и встал.

– А как насчет вашего мужа? – спросил он.

Паола насторожилась.

– Моего мужа? При чем тут мой муж?

– Я подумал, что, вероятно, у него есть какие-нибудь соображения относительного того, где может быть ваш брат?

– Что ж, вы, конечно, можете поинтересоваться у него самого.

Она посмотрела на Дзена так многозначительно, что он наконец понял.

– Простите, я думал… – Он кивнул головой в ту сторону, откуда был слышен приглушенный голос.

– Это мой сын Сиро, – последовал ответ.

– Понимаю.

– Он пишет программы.

– Программы?

– Для компьютеров. И посылает сделанную работу по Интернету, поэтому нет необходимости каждый день ходить в контору. И еще он помогает мне со счетами по хозяйству. Это удобно для нас обоих.

Говорила она в несколько агрессивном тоне, что заставило Дзена усомниться в правдивости ее версии. Она вышла замуж рано, догадался Дзен, вполне вероятно, по причине беременности, чтобы «заработать очко» так же, как старался сделать это ее брат своим вступлением в армию. Но брак распался, и теперь она отчаянно держалась единственного оставшегося в ее жизни мужчины, чтобы не оказаться совсем одной. Дзену стало жалко Паолу Пассарини, хотя было в ней что-то нездоровое. Дзену пришла в голову мысль о фрукте, который был сорван зеленым и начал гнить, так и не созрев.

– Благодарю, что уделили мне время, сеньора, и прошу прощения за беспокойство.

Дверь с грохотом распахнулась, и молодой человек проследовал мимо них.

– Пойду погуляю с Констанцо, мама.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Может, останусь у него ночевать.

– Только обязательно позвони мне. Ты же знаешь – я буду волноваться.

Мужчины покинули квартиру почти одновременно, и в результате им пришлось вместе дожидаться лифта в неловком молчании, которое в конце концов нарушил Сиро.

– Думаю, я знаю, где может быть мой дядя.

Дзен, мысли которого были заняты тем, где провести ночь, посмотрел на него в изумлении, но Сиро ничего не добавил.

Туман снаружи стал еще гуще, чем прежде. Дзен возблагодарил его за милосердие, поскольку туман скрывал от глаз окружающее уродство. Выросшему в Венеции, ему было тяжело привыкать к большинству других городских пейзажей, тем более к такому психотическому бетонному брутализму, лишенному всякого смысла, Не говоря уж о красоте. Молодой человек указал в дальний конец улицы, где сквозь скопление миазмов пробивался неоновый свет.

– Вон там я встречаюсь с моим другом. Идемте, я изложу вам свою догадку.

Пройдя метров двадцать, они оказались возле унылого кафе, расположенного в тыльной части многоквартирного жилого дома. Внутри было пусто, похоже, бармен собирался закрывать заведение. На экране телевизора, подвешенного на штативе над стойкой, шло игровое шоу. Дзен заказал кофе, Сиро – коку.

– Мне это стукнуло в голову, когда тот парень уже ушел, – сказал он.

– Офицер карабинеров, который приходил вчера?

– Если это был офицер карабинеров.

– Что вы имеете в виду?

– Мама была в ванной, когда в дверь позвонили, поэтому открывать пошел я. Он представился карабинером. Я попросил его предъявить удостоверение, он сказал, что у него с собой только визитка. Однако, когда он открыл портмоне, я увидел, хоть и вверх ногами, вставленное в него удостоверение, на котором значилось другое имя и было указано, что он – сотрудник военной контрразведки.

Дзен пристальным долгим взглядом посмотрел молодому человеку прямо в глаза.

– А вы приметливы, ничего не упускаете, – сказал он. Сиро небрежно пожал плечами.

– Может, поэтому я и стал писать компьютерные программы. Все дело в деталях. Это, кажется, действительно мой конек.

Он бросил на Дзена язвительный взгляд.

– А вы так-таки не знали, что тайная полиция гоняется за моим дядей?

– Во всяком случае, меня об этом не уведомили, – невозмутимо ответил Дзен. – SISMI не славится своей готовностью сотрудничать с другими службами. Но нередко ведутся параллельные расследования. И правая рука зачастую не знает, что делает левая.

Дзену показалось, что Сиро колебался – сделать или не сделать по этому поводу некое остроумное замечание, вероятно, политического свойства, – но, видимо, решил воздержаться.

– Как он выглядел? – спросил Дзен.

Сиро снова пожал плечами.

– Если коротко – головорез. Сломанный нос, бритая голова, накачанные бицепсы. У меня, честно говоря, мурашки по коже побежали. Он выспрашивал маму о каком-то «месте в деревне». Она ему ответила, что у Габриэле нет другой собственности, кроме квартиры и Милане. Но что-то запало мне в голову. И только когда появились вы, я сообразил, что все время знал ответ на этот вопрос.

Дзен допил свой кофе и попросил повторить заказ для них обоих.

– Судя по всему, ваш дядя может стать главным свидетелем в очень сложном деле, которое мы расследуем, – Сказал он. – Мы, разумеется, хотели бы как можно скорей с ним поговорить, но, скажу откровенно, мы еще и опасаемся за его жизнь.

– Думаете, ему грозит опасность?

– Я в этом уверен.

– А секретная служба? Она на стороне защиты или нападения?

Дзен долго сидел, уставившись в пол и ничего не отвечая, потом наконец признался:

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Сиро кивнул.

– Просто я не хочу, чтобы с дядей Габриэле случилось что-то плохое. Мы теперь не так часто с ним видимся, но он всегда был очень добр ко мне. Может, это и глупо, по я боюсь оказаться предателем по отношению к нему, если он не желает, чтобы его нашли.

Дзен схватил молодого человека за руку.

– Если Служба охотится за ним, его найдут, желает он того или нет. Так что это не вопрос. Вопрос лишь в том, кто найдет его первым. Вы предпочитаете, чтобы это были они или я?

Сиро допил коку.

– В прошлом семья моей мамы владела землей, – ответил он. – Все началось полтораста лет назад, когда они разбогатели, работая каменщиками в Милане. Они купили доходную ферму в провинции и со временем стали ее расширять. Спустя сто лет, когда Габриэле был мальчиком, семья проводила там летние месяцы. Однако в конце шестидесятых мой дед ферму продал, потому что в последнее время она была убыточна. Крестьяне уезжали в город и находили себе работу на стройках или фабриках, а те, кто оставались, требовали все большей зарплаты и все лучших условий. Предыдущая эпоха заканчивалась. Дед продал землю, но строения, стоявшие на ней, сохранились. Для современного механизированного сельского хозяйства они были бесполезны, но их снос обошелся бы слишком дорого.

– Таких заброшенных землевладений много в долине По, – подхватил Дзен, – но я никогда не видел ни одного из них изнутри.

– А я видел. Дядя когда-то возил меня туда на денек из Милана. Мне было лет восемь или девять. Честно говоря, я не знаю, зачем ему это понадобилось. Ничего особенного – необозримые поля, плоские, как блин, дренажные канавы и оросительные траншеи, лесозащитные полосы и сама касчина, уже начавшая разрушаться. Я хотел порадовать дядю и притворился, что мне интересно. Он все подробно показал: конюшни, коровник, сеновал, гумно и прочее. И повторял, что такого перламутрового света, как в Вальпадане, нет больше нигде. А потом повел меня в каморку, которую облюбовал себе в детстве, в голубятне над хозяйским домом, там все было забито его любимыми книгами, и из окошка открывался вид на много километров вокруг. «Это было единственное время моей жизни, когда я был по-настоящему счастлив», – сказал он мне. И я ему поверил, хотя мне все это представлялось просто вонючими руинами.

В дверях показался человек в джинсах и кожаной куртке.

– Чао, Сиро! – крикнул он. – Прости, что опоздал, но этот туман…

Сиро жестом попросил Костанцо подождать.

– Вы думаете, что он там? – спросил Дзен.

– Он может быть там. Я знаю, что там он чувствует себя в безопасности.

– Где это?

– Этого я вам сказать не могу. Мы приехали тогда на какую-то маленькую станцию, название которой я забыл, потом на велосипедах ехали проселками, как мне показалось, несколько часов. Думаю, где-то к северу от Кремоны. Ну, мне пора идти.

Молодые люди удалились. Бармен взял пульт и собрался выключить телевизор.

– Погодите-ка! – остановил его Дзен.

Пока они разговаривали с Сиро, телеигра закончилась, шла программа новостей. Диктор читал малозначительные сообщения, которые обычно оставляют напоследок, – мозаика происшествий за день. Внимание Дзена привлек появившийся на экране отель. Бесстрастный голос за кадром рассказывал, что итальянская туристка разбилась насмерть, упав с балкона своего номера в Лугано. Швейцарская полиция квалифицировала инцидент как несчастный случай. Туристку, жительницу Вероны, звали Клаудиа Джованна Комаи.

– Вызовите мне такси, – отрывисто сказал бармену Дзен.

– Куда ехать?

– На вокзал.

Бармен в сомнении пожал плечами.

– Откровенно говоря, при такой погоде вы быстрее дойдете туда пешком.

Дзен так и сделал. На станции «Порта Гарибальди» он сел в электричку и приехал на Центральный вокзал Милана за двадцать минут до отхода последнего поезда на Верону.

XVI

Самым неприятным было то, что приходилось спускаться в метро. Этот вид транспорта всегда казался Альберто агрессивно дьявольским, поскольку неизменно напоминал обо всем, что было не так в этой стране. С точки зрения безопасности, однако, метро обладало несомненным достоинством. Здесь легко можно было затеряться.

Его станция называлась «Лепанто» – по имени улицы, на которой находилась. Под землей стены, тянувшиеся вдоль путей, были покрыты громадными рекламными щитами, по-французски оповещавшими орды чернокожих из Северной Африки, как отправлять телеграфом деньги, нелегально заработанные в Италии, своим умирающим от голода родственникам в пустыню, чтобы те тоже смогли нанять перевозчика-нелегала, который тайно переправит их в Европу, чье богатство смогут тогда грабить и они.

Платформа была забита толкающимися, гомонящими, перевозбужденными старшеклассниками с Бульвара Милиции. Интересно, сколько из них имело хоть отдаленное представление о том, что такое Лепанто? Седьмое октября 1571 года. Решающая морская победа христианства над исламом, определившая миропорядок на последующие четыреста лет. Новость не менее свежая, чем сегодняшние газетные заголовки. Но где современные Себастьяно Веньеры и Аугустино Барбариго? Участвовавший в сражении в составе испанских сил Сервантес получил ранение, искалечившее ему левую руку, но всегда считал эту победу самым славным событием своей жизни, по сравнению с которым создание «Дон Кихота» казалось ему просто безделицей.

Письмо от Габриэле пришло два дня тому назад. Альберто немедленно передал конверт (без его содержимого, разумеется) в научно-технический отдел Службы. Эксперты-криминалисты обнаружили на нем едва заметные следы злаков, удобрений, перегноя и птичьего помета, что явно указывало на сельскую местность, однако это да еще кремонская марка оказалось единственным, от чего можно было плясать. Тем не менее недолгие и неофициальные изыскания в управлении земельной регистрации позволили установить, что семья Пассарини когда-то владела сельскохозяйственными угодьями и поместьем в Вальпадане. Каццола, который уже встречался с сестрой Пассарини Паолой, но не сумел у нее ничего узнать, был послан туда в пятницу на разведку. Сегодня утром он позвонил.

– Я был в поместье, шеф. Сделал несколько снимков и все подробно осмотрел снаружи, но, следуя вашему приказу, дальше соваться не стал.

– Очень хорошо. Как скоро ты можешь вернуться в Рим?

– Через несколько часов. Не позднее полудня.

– Нам нужно встретиться лично, чтобы ты представил мне подробный отчет. Пункт – семь, время – D.

– Слушаюсь, шеф.

Туннель изрыгнул из себя поезд, оранжевый цвет которого почти не был виден под граффити, покрывавшими даже окна и огромными ломаными безумными заглавными буквами возвещавшими миру бог знает что, но уж точно ничего хорошего и вразумительного. Как будто этого было недостаточно, на остановке «Испания» в вагон вломилась толпа веронских футбольных болельщиков-хулиганов, которые заполонили собой все пространство, распивали «лимончелло» из общей бутылки, открыто нарушали запрет курить и в каком-то языческом экстазе скандировали непристойное: «Roma, Roma, vaflanculo!» Альберто так и подмывало достать одно из своих многочисленных фальшивых удостоверений и арестовать их всех, но, разумеется, это было невозможно по правилам конспирации.

В конце концов футбольные фанаты вывалились из вагона через две остановки, на станции «Термини», скорее всего, чтобы сесть в поезд, идущий на север. К сожалению, несколько солидных добропорядочных итальянцев, находившихся в вагоне, тоже вышли, а их места заняли черные, цыгане и какие-то юродивые, по которым истосковался сумасшедший дом. Занимались они тем, что просили милостыню, мошенничеством выманивали деньги и продавали контрафактное барахло возле главного вокзала, а на ночь возвращались домой, в свои нелегальные лагеря на окраинах города. Альберто ощутил неприятный холодок, осознав, что он – единственный в этом вагоне итальянец.

Ничего дурного, однако, не произошло. Более того, с каждой новой станцией атмосфера становилась более теплой и раскованной. Все иностранцы непринужденно болтали друг с другом на своих варварских наречиях и добродушно смеялись. Альберто не хотел признавать, но он не мог избавиться от ощущения, что все это очень напоминало атмосферу, в которой он рос в пятидесятые годы. Здесь царил тот дух коллективизма и совместного опыта, который почти исчез с полуострова за годы его, Альберто, жизни. Он, конечно, едва ли смог бы когда-нибудь почувствовать себя своим среди этих людей, но между собой они были своими, каждый принадлежал к определенному клану с собственным языком и традициями. А что предлагала нынешняя Италия взамен такого единства? Толпу пьяных футбольных фанатов? Кучку рекламных яппи с единственным избалованным, сделанным по плану ребенком, которого водят на поводке, словно щенка породистой собаки? Мы что-то утратили, подумал Альберто. Мы сильнее их во многих частностях, но они сильнее нас в главном.

Несмотря ни на что, Альберто не терял бдительности. Когда он вышел из поезда на предпоследней остановке, в Чинечита, на эскалаторе за ним оказались четверо то ли сенегальцев, то ли марокканцев – все интенсивно-черного цвета, с кожей, блестящей, как отполированный ценный металл, все в широких ярких хлопчатобумажных балахонах. Поднявшись до наземного уровня, Альберто ощутил порыв холодного воздуха, задувавшего сквозь внешнюю дверь. Они того и гляди замерзнут в своих пустынных одеяниях, подумал он со смесью восхищения и злобы, застегнул свое толстое пальто и, закурив, вышел на улицу.

Внезапно он оказался в их плотном кольце, словно окруженный сворой одичавших собак. Один из них что-то спрашивал на ломаном итальянском, Альберто ничего не понимал, слышал лишь громкую, настойчивую и, как ему казалось, угрожающую речь и видел, что остался с ними один на один. Он инстинктивно выхватил нож и сделал выпад в направлении того чернокожего, который только что стоял ближе других, но его там уже не было. Альберто резко развернулся, тыча ножом направо и налево, пока кто-то мертвой хваткой не стиснул ему запястье. Нож застыл в воздухе. Пара темно-карих глаз, огромных и бездонных, вперилась в него.

– Что же ты за зверь! – укоризненно произнес один из четверки.

Внезапно все кончилось, чернокожие ушли с достоинством, словно боги, смеясь, разговаривая между собой К не подумав оглянуться, чтобы посмотреть, не преследует ли он их. Они даже нож ему оставили, потому что ни В грош его не ставили. Он был для них просто жалким стариком, запаниковавшим оттого, что какие-то иностранцы попросили у него прикурить.

«Ma che razza di animale sei?» Ну, погодите, скоро они узнают, что он за зверь. Не эти нелегальные иммигранты, которым, слава Богу, и в голову не придет пожаловаться властям на досадный инцидент, а те двое, которые только и имеют сейчас значение. Они скоро точно узнают, что он за зверь! Альберто посмотрел на часы. Повода для волнений не было – до «времени D» оставалось добрых двадцать минут, а ему, чтобы достичь условного места, нужно не более десяти. Он точно рассчитал время, хотя никогда прежде не был в «пункте семь». Это было место, которое он давно берег для одноразового использования так же, как много лет готовил Каццолу. В качестве потенциального ресурса одноразового использования на случай необходимости.

Альберто обратил на Каццолу внимание вскоре после того, как занял пост дивизионного командующего в управлении SISMI. У него уже сложилось ясное представление о том, какого человека он ищет: молодого, опасного, честолюбивого, старательного, послушного, но не слишком умного. Каццола идеально соответствовал этому воображаемому «фотороботу». Альберто взял его под свое крыло, поощрял, льстил ему и произвел в ничего не значащую, но пышно называемую должность своего личного адъютанта. Уже через год Каццола был у Альберто в кармане. «Вы мне как отец родной», – однажды вырвалось у молодого человека.

Когда авторитет устоялся бесповоротно, Альберто испытал своего протеже в нескольких малозначительных, но сугубо незаконных операциях, которые сами по себе никакой важности не представляли. Задача состояла в том, чтобы убедиться, что Каццола готов выполнять любое задание по личному распоряжению Альберто, докладывать о ходе выполнения только ему и строжайше хранить тайну как во время операции, так и после нее. Каццола блестяще выдержал испытание.

Таким образом, когда долгожданная возможность наконец представилась, Альберто уже располагал необходимым инструментом. В течение многих лет он использовал сотрудников Службы для слежки за двумя членами своей бывшей ячейки. Переезд Несторе в Венесуэлу и смена имени и гражданства сбили его со следа, но Сольдани сам «выбежал на ловца», обратившись к Альберто за помощью в осуществлении ряда сомнительных, но очень прибыльных сделок в сфере торговли нефтью и оружием. С Габриэле, под собственным именем владевшим лицензированным антикварным книжным магазином в центре Милана, вообще никаких проблем не было. Но и в том, и в другом случае Альберто действовал с одинаковой предусмотрительностью. Каждый год, в день смерти Леонардо, он посылал обоим пустую открытку: бронзовая скульптура работы Челлини, изображавшая Персея с отрубленной головой Медузы в руке, – чтобы напомнить о событии, которым они оказались повязаны до конца жизни, а также чтобы дать знать, что ему известно их местонахождение.

Однако, как только разразилась гроза, он перешел в наступление, использовав значительные возможности по части сбора информации и технического обеспечения, предоставлявшиеся ему служебным положением, и призвав Каццолу к исполнению его личных приказов. Нестор Мачадо Солорсано, как именовал себя теперь Нecтope, стал первой мишенью. Каццола держал его под неусыпным наблюдением, регулярно докладывая о размеренной, слава Богу, жизни будущей жертвы, а потом проник в машину его жены, чтобы выяснить тип пульта управления автоматическими воротами их виллы. Дальнейшее было лишь вопросом техники: пришлось реквизировать некоторое количество взрывчатки и радиоуправляемый детонатор со склада – для фиктивной антитеррористической операции – и использовать навыки Каццолы в области изготовления бомб. Связав воедино одно с другим, Альберто получил желаемое: скромный сверток и детонатор, настроенный на волну пульта управления воротами.

Пока они с Несторе вели бессмысленную беседу на дальней станции на полпути к Монте Женерозо, Каццола на вокзальной автостоянке основной железнодорожной ветки у озера задействовал другие свои технические умения. Его наставник, бывший профессиональный угонщик автомобилей, приговор которому скостили наполовину благодаря одному из агентов Альберто, хвастался, будто может отключить сигнализацию и открыть любую машину меньше чем за двадцать секунд, не вызвав ничьего любопытства. Каццола оказался его достойным учеником и подложил бомбу под водительское сиденье «BMW мини-купера S» еще до того, как хозяин автомобиля сел в обратный поезд, чтобы спуститься к стоянке.

Одно дело сделано, другое – впереди. Вторая операция в таких случаях труднее первой, поскольку объект уже предупрежден об опасности. Именно поэтому Альберто решил оставить Габриэле напоследок – тот всегда хуже соображал, был более робким и, таким образом, представлял собой менее сложную мишень. Альберто составил свое мнение о нем еще тридцать лет назад, когда все они были младшими офицерами, и не видел причины пересматривать его теперь. На что он совершенно не рассчитывал, так это на то, что Габриэле просто исчезнет.

Но тот исчез. И если бы не глупая ошибка, столь типичная для слабого испуганного человека, – письмо, полное блефа и хвастовства, – Альберто, пожалуй, так бы его и не нашел, пока Габриэле в конце концов не объявился бы сам, вернувшись, как он рано или поздно должен был сделать, к своей обычной жизни. Альберто был готов ждать, если бы понадобилось, но ему это вовсе не нравилось. Ситуация оказалась слишком нестабильной и непредсказуемой, а на кону стояло слишком многое. Для Альберто лично в первую очередь, но и для страны, а пуще всего – для чести и репутации сил, призванных страну защищать. К счастью, все разрешилось наилучшим образом. И раз уж на его долю выпала эта неприятная работа, он лично отправится на север и устранит последнюю угрозу раскрытия давнишней тайны, все эти годы окружавшей «Операцию Медуза».

Он расстегнул пальто и переложил нож из его внутреннего кармана в правый брючный. Слева вдоль улицы, по которой он шел, тянулась высокая стена. Нигде не было видно ни одной машины, и пешеходы не рисковали выходить из дому в такой холод. Альберто открыл металлическую дверь без опознавательных знаков, вошел и прикрыл ее за собой, не запирая.

Ключ от этой двери достался ему почти десять лет назад после знакомства на каком-то приеме с одним из директоров-распорядителей Чинечита. На следующий день Альберто позвонил ему и сказал, что знакомый его знакомого пытается соблазнить замужнюю женщину, пока безуспешно, и у него возникла безумная мысль привести ее на одну из открытых съемочных площадок студии знойной августовской ночью, чтобы там попытать счастья. По вполне понятной причине они не могут войти туда через главные ворота. Друг его друга – видный политический деятель, а муж этой женщины не кто иной как… Так вот, существует ли способ пробраться на площадку, оставшись незамеченным? Речь идет всего о часе или двух, и упомянутые лица, разумеется, все сохранят в тайне, не говоря о том, что будут признательны.

Ключ от одного из служебных входов был ему предоставлен и через короткое время возвращен хозяину в сопровождении долгого и сладострастного рассказа о том, как прошло воображаемое свидание. Но прежде Альберто сделал дубликат ключа и спрятал в надежном месте, где у него хранилось немало других полезных артефактов, до той поры, пока упомянутый директор-распорядитель не вышел на пенсию и участие Альберто в этом деле не забылось окончательно. Альберто был не из тех, кто торопится с осуществлением своих планов, и он никогда не полагался на случай.

Ровно в тринадцать минут одиннадцатого – «время D» – дверь в стене отворилась, и вошел Каццола. Альберто, почти невидимый в темноте, которую чуть рассеивал только свет дальнего уличного фонаря, помахал рукой. Подчиненный приблизился и вручил начальнику плотный конверт.

– Здесь все, шеф. Точное местонахождение, снимки, карта и полный письменный отчет.

– Там есть признаки чьего-либо присутствия?

– Я ничего такого не заметил. Поместье находится далеко от дороги. К нему ведет лишь грунтовая аллея. Местность ровная, как стол, укрыться практически негде. Были там свежие следы от велосипеда, но, начни я вести слежку по всем правилам, меня могли бы засечь. Если хотите, я с удовольствием вернусь и разведаю, что там внутри. Это старая заброшенная ферма, на много километров вокруг нет ни души. Если наш объект там, я без труда войду и разберусь с ним.

Альберто положил конверт в карман и похлопал Каццолу по плечу.

– В этом нет необходимости.

Он зашагал по рельсам, проложенным между высоченными глухими стенами, снаружи подпиравшимися лесами. Декорацию легко можно было принять за строительную площадку.

– Ты уверен, что тебя никто не видел? – тихо спросил Альберто.

– Ну, сестра меня, конечно, видела, но она наверняка уже забыла о моем существовании. А в остальном я все делал строго по инструкции. Фальшивые удостоверения, никаких личных контактов, никаких письменных свидетельств. Я явился и исчез, как привидение.

– Тем лучше для тебя, Каццола.

Они дошли до дальнего просвета между конструкциями. Слева от них находилась одна из площадей Ассизи. Средневековые здания из теплого розового камня, привезенного из Монте Субасио, обрамляли фасад большой церкви с круглым окном в форме розы над западным порталом. Справа возвышался один из императорских форумов, чьи базилики с колоннами и монументальные арки были совсем не обветшалыми, а восстановленными во всей их строгой, хотя и немного вульгарной славе. Альберто раскинул руки в стороны.

– Направо или налево? – спросил он.

Каццола молча смотрел на него, не понимая, о чем его спрашивают.

– Коль скоро мы здесь, давай воспользуемся преимуществами обстановки, – шутливо заметил Альберто, направляясь в римский форум. – Это декорация, которую когда-то в пятидесятых – еще до твоего рождения, разумеется, – использовали для исторических эпопей, – пояснил он. – Их снимали одну за другой, потому что съемки приносили кучу иностранных денег, в которых страна тогда остро нуждалась.

Он снял пальто, положил его на низкий парапет и стукнул по фальшивому камню ногой – раздался резонирующий звук, свидетельствовавший о том, что «кладка» полая. Далее настала очередь пиджака.

– Что вы делаете, шеф? – удивился Каццола, немного насторожившись.

– Хочу кое-что тебе показать.

Альберто закатал правый рукав рубашки и, повернувшись правым боком к подчиненному, указательным пальцем левой руки ткнул в маленькую черную татуировку. Каццола приблизился, испытывая неловкость, словно подойти слишком близко к начальнику означало проявить к нему неуважение.

– Что это? – понизив голос, спросил он.

– Голова Медузы. Одной из Горгон, мифических чудищ. – Он опустил рукав и застегнул манжет на пуговицу. – Я хотел, чтобы ты это увидел, Каццола, потому что в этом все дело. Тайная военная операция, готовившаяся в семидесятые годы, кодовое название «Медуза». Предполагалось реально осуществить ее в том случае, если революционерам и анархистам, расплодившимся в те времена, удастся прийти к власти. Мы, члены организации, поклялись друг другу предпринять любые шаги, какие окажутся необходимыми, чтобы восстановить закон и порядок. Ты понимаешь?

Каццола тупо кивнул.

– Хорошо, – сказал Альберто. – Только я должен быть совершенно уверен.

– Уверены – в чем?

– Что ты понял. – Он вдруг наклонил голову и выругался: – Черт возьми!

– Что случилось, шеф?

– У меня выпала контактная линза. Будь добр, попробуй ее найти. Без нее я наполовину слеп…

Но Каццола и без дальнейших объяснений уже ползал на четвереньках, обшаривая стеклопластиковый помост. Сунув руку в брючный карман, Альберто зашел ему за спину.

– Кто это? – тихо охнул он. И когда Каццола поднял голову, чтобы оглянуться, ухватил ее сзади за подбородок и полоснул ножом по горлу.

«Сколько крови!» – подумал он. Но на его одежде не осталось ни пятнышка, хотя, даже если бы и осталось, под пальто все равно ничего не было бы видно. Альберто вытер пальцы куском туалетной бумаги, надел пиджак, пальто и положил нож, перчатки и испачканную бумагу в пластиковый пакет, который принес с собой специально для этой цели. Вернувшись домой, он тщательно вымоет и высушит нож. Этот нож хорошо послужил ему в прошлом и может снова послужить в будущем.

Сколько крови. Около двадцати тысяч турок и тысяч десять христиан пали под Лепанто. В человеческом теле почти шесть литров крови. То есть в целом было пролито сто восемьдесят тысяч литров. Желоба для стока воды на галерах должны были быть переполнены кровью, а залив Патрас – превратиться в новое Красное море.

Когда кровь перестала хлестать из перерезанного горла, Альберто тщательно обыскал тело, но Каццола действительно все делал строго по инструкции, при нем не было ничего, удостоверявшего его личность. Да если бы и было, расследование ни к чему бы не привело. Как в случае с любым агентом SISMI, включая и самого Альберто, все письменные свидетельства существования Каццолы были изъяты из картотек гражданских органов власти и уничтожены. Так что, по сути, Каццола никогда и не существовал.

«Словно привидение», – с довольной улыбкой вспомнил Альберто, запирая за собой металлическую дверь.

XVII

Поезд, на котором ехал Дзен, по расписанию прибывал в Верону в начале третьего утра, однако из-за тумана, распространившегося на большую часть района, путешествие продлилось значительно дольше. Сразу после отправления из Милана Дзен задремал, но проснулся во время остановки в Брешии и понял, что больше не заснет. Он часто продолжал работать над делами, которые казались предельно ясными и завершенными, и всегда наступал момент, когда события обретали собственный ритм и начинали навязывать его, как партнер в танцах, вдруг решивший взять на себя роль ведущего. Никогда прежде, однако, Дзен не ощущал этой перемены так остро, как сейчас.

Выйдя из здания вокзала, он занял одно из двух остававшихся свободными такси, поехал в квестуру на восточном берегу Адидже, показал свое удостоверение дежурному сержанту и попросил позвать старшего дежурного офицера и принести двойной эспрессо. Офицером оказался долговязый полусонный юнец, которому, возможно, было лет двадцать пять, но Дзену он показался подростком. Дежурного совершенно очевидно пробудили от глубокого сна, однако его недовольство мгновенно сменилось тревогой, когда ночной посетитель предъявил удостоверение и объяснил причину своего визита.

– Местная жительница, некто Клаудиа Джованна Комаи, умерла в Лугано часов тридцать шесть тому назад в результате падения с балкона своего номера в отеле. Швейцарская полиция квалифицировала дело как несчастный случай, но мое начальство в уголовной полиции имеет основания полагать, что на самом деле это не так. Поэтому меня направили сюда порыться в архивах и поискать документы, которые могли бы либо доказать, либо опровергнуть эту гипотезу. Дело чрезвычайно срочное, что доказывает время моего приезда, весьма неудобное для нас обоих.

Не дав молодому человеку оправиться от первого удара, Дзен нанес второй, попросив предоставить ему связь по секретному каналу с Римом, чтобы доложить о том, как продвигается дело. Его отвели в кабинет на нижнем этаже и оставили там одного, пока сопровождающий бегал искать ключ от архива. Дзен набрал номер коммутатора Министерства внутренних дел и велел телефонистке соединить его с региональным полицейским управлением в Кремоне. Там его приветствовали куда сердечней, чем при личном появлении в Вероне. Дзен коротко передал полученную от сына Паолы Пассарини информацию об имении, некогда принадлежавшем их семье и проданном в конце шестидесятых, и попросил собрать о нем все сведения, как только откроется муниципалитет. Он позвонит позднее, чтобы узнать результат.

Когда дежурный офицер отпер дверь, ведущую в обширное хранилище в полуподвале, Дзен почувствовал себя как дома. Архивы по всей стране были одинаковы, а он за годы службы побывал в большинстве из них. Ему они казались грустными, но навевавшими покой заведениями – безмятежными погостами давно забытых интриг, тайн и злодеяний, до которых больше никому нет дела. А главное – архивы были исключительно полными. У итальянских бюрократов могут быть свои недостатки, но, как средневековые монахи, которых они во многих отношениях весьма напоминают, бюрократы никогда ничего не выбрасывают, хотя вполне могут умышленно уничтожить какой-нибудь приказ, полученный сверху, или, повернувшись спиной и сделав вид, что ничего не заметили, позволить доброму знакомому изъять документ.

Учитывая ситуацию, эта последняя особенность официального делопроизводства вызывала у Дзена определенную тревогу. Еще тревожил его монитор, стоявший на столе возле двери, но молодой офицер заверил его, что, хотя каталог постепенно и переводится в цифровую базу данных, процесс немного отстает от графика по техническим причинам и из-за нехватки персонала, поэтому в компьютер пока внесены дела, только начиная с 1994 года. Более ранние материалы можно было, сверившись с картотекой, найти в папках, расставленных на стеллажах по системе, хорошо известной Дзену. Он отпустил сопровождающего, откровенно намекнув, что тому, несомненно, нужно еще поспать, и приступил к работе. Вскоре после этого появился сержант с пластмассовым стаканчиком двойного эспрессо. Глубоко погруженный в свои папки, Дзен чуть было не дал ему на чай.

Документов, касающихся Клаудии и Гаэтано Комаи, было немного, и кроме обязательных бумаг, содержавших рутинные сведения, они в основном были связаны со смертью последнего. Дзен принялся читать, отмечая некоторые детали из отчетов, сделанных по горячим следам, а также записал фамилию офицера, который вел допросы в рамках расследования. Узнав все, что ему требовалось, он поставил папки на место и поднялся наверх.

Дежурный сержант никогда не слышал ни о каком Армандо Бойто и очень сомневался, что о нем слышал его начальник.

– Мы слишком молодые, – объяснил он подобострастно-извиняющимся тоном, какого Дзену еще никогда не случалось слышать в применении к этим словам. – В отделе кадров, конечно, хранятся личные дела всех бывших сотрудников, но до восьми часов там никто не появится.

Дзен вышел на крыльцо покурить. Дождевые капли, тяжелые, как градины, сыпались с неба. Дальше, через улицу, Адидже, подобно коллективному бессознательному спящего города, несла свою вязкую коллоидную массу цвета крови, отягощенную всякой гнилью и мусором, аморфными формами и промокшими ворохами какой-то мерзости, разбитыми мечтами и несбывшимися грезами. От массивных альпийских горных хребтов, возвышавшихся за рекой, надвигалась гроза, которая к вечеру наполнит широкое русло Адидже по верхний край парапета. Люди будут качать головами и обмениваться модными сейчас мыслями по поводу меняющегося климата, но, если честно признаться, климат здесь всегда был таким. В Италии никогда не существовало хорошей пейзажной живописи. Природа здесь испокон веков была противником.

Инстинкт подсказывал Дзену, что медлить нельзя. Невыспавшийся, но благодаря высокому содержанию адреналина и кофеина в крови чувствовавший себя абсолютно бодрым и готовым действовать, он, однако, не мог ничего предпринять, пока дневной персонал квестуры не явится на службу как здесь, так и в Кремоне. Ему пришло в голову, что нужно взять напрокат автомобиль, и раньше всего подобные службы открываются в аэропорту. Он вернулся в квестуру и попросил сержанта найти ему телефон местного кооперативного таксопарка. К тому времени столь успешно укрепив свой авторитет, Дзен, вероятно, мог бы уговорить их отвезти его туда на патрульной машине, но он чувствовал, что события быстро приближаются к той точке, где, чем меньше свидетельств участия в деле официальных органов, тем лучше.

Когда такси доставило Дзена в аэропорт, признаки жизни подавал лишь один освещенный терминал, где шла регистрация на вылетавший ни свет ни заря, зато «уцененный» рейс на Ибицу. Окошки «Аренды автомобилей» находились в противоположном конце зала, в крыле прибытия. Дзену показалось, что пути туда не менее километра, к тому же все окошки оказались закрыты. Он уселся на ближайшую из длинного ряда металлических скамей, с трудом преодолевая желание лечь и отдаться сну. Чтобы побороть дремоту, он начал вспоминать свой разговор с Клаудией Комаи и только сейчас сообразил, что она все поняла наоборот.

«В свое время я сделала соответствующее заявление полиции, – сказала она. – Меня допрашивали несколько раз, и я сообщила все, что знала, пока события были еще свежи в моей памяти. Протокол должен до сих пор лежать в какой-нибудь старой папке».

Он беспокойно ерзал на скамье, которая, видимо, была спроектирована по образцу мебели для заведения быстрого питания, чтобы свести до минимума время, которое человек способен на ней просидеть.

«Довольно с меня ваших трюков и подначек, вы поняли? Он просто упал с лестницы! Вот что случилось, и у вас нет никаких доказательств, что это не так. К тому времени он уже был калекой, прости Господи! Он упал с лестницы! Так сказано в выводах следствия, проведенного по горячим следам, и никакого другого никогда не проводилось, ни разу за все эти годы!»

И эти ужасно вульгарные ругательства, каких приличная дама (а Клаудиа явно хотела ею казаться) никогда бы себе не позволила на людях. «Идите к черту! Идите на…!» – Дзен пробормотал эту фразу вслух, адресуя ее самому себе, только его недовольство было вызвано совсем другими причинами.

Когда служба проката автомобилей наконец открылась, Дзен арендовал маленький «Фиат» с разрешением оставить его в каком угодно отделении службы в любом уголке Италии. У здания квестуры, куда он вернулся, уже начала собираться обычная утренняя очередь, состоявшая из иммигрантов и потенциальных пациентов психушки, жаждавших вида на жительство с правом работать. В своем нынешнем настроении Дзен не стал терять время на миндальничание с канцелярским персоналом отдела кадров. Не прошло и пяти минут, как у него был последний зарегистрированный адрес и номер телефона инспектора Армандо Бойто, вышедшего на пенсию в 1991 году и, вполне вероятно, к настоящему времени уже почившего в бозе.

Дзен оставил машину в запрещенном месте, прямо перед зданием квестуры, загородив таким образом одну полосу движения по улице, которая, как выяснилось, являлась главной транспортной артерией города. И первое, что он увидел, сев за руль, был трепетавший на ветру белый листок, прижатый к лобовому стеклу стеклоочистителем, – штрафной талон за нарушение правил стоянки. Дзен вышел из машины, вытащил талон и, разорвав его пополам, швырнул клочки на дорогу, пополнив список преступлений, совершенных им в этом городе. Надо отдать должное веронцам, подумал он, отъезжая от тротуара, недостаток обаяния у них с лихвой компенсируется деловитостью, особенно когда дело касается всякого дерьма.

Из города он выбирался не меньше часа – отчасти потому, что был робким и неопытным водителем, отчасти потому, что понятия не имел, куда едет, но в основном из-за того, что, как в западне, оказался в плотнейшем – бампер к бамперу – потоке работавших в городе жителей предместья, которые точно знали, куда едут, и не собирались проявлять чудеса терпимости по отношению к недотепе-любителю, мешавшему упорядоченному движению. Вырваться из потока в конце концов удалось лишь потому, что Дзен случайно заметил дорожный знак со словом «Вальполичелла» и сделал резкий вираж вправо через две полосы, чем вызвал немало эмоциональных комментариев, которых он, к счастью, не мог понять, поскольку артикулированы они были на диалекте, характерном даже не для провинции Венето в целом, а исключительно для города Верона.

Дальше дорога была свободна. Дзен остановился на заправочной станции и спросил, как ему проехать в нужное место, потом зашел в будку телефона-автомата и набрал номер Бойто. Трубку сняли немедленно, причем это был сам инспектор. На сей раз Дзен не стал попусту тратить время на легенду. Он откровенно признался, кто он и чего хочет, и сразу получил положительный ответ.

Чтобы добраться до Сан-Джорджио ди Вальполичелла, пришлось свернуть с основной дороги, стремительно уходившей вверх, в горы, сквозь туман нависавшие над долиной. Немного покружив, Дзен остановился в центре деревни, возрастом со всей очевидностью превосходившей все, что довелось ему увидеть по пути. Бойто сказал, что будет ждать его в баре рядом с церковью.

– Не ошибетесь, она у нас одна.

Так и оказалось. Дзен оставил машину на площади и пошел к месту назначенной встречи – типичному деревенскому «водопою», лишенному как обаяния, так и претензий.

Ему навстречу поднялся человек лет за шестьдесят, с копной коротко стриженных седых волос, дородный, с квадратными плечами и, как все местные жители, похожий на немца. Дзен принес Бойто извинения за то, что потревожил его в столь ранний час, они заказали кофе, после чего отставной инспектор приступил к изложению.

Он очень хорошо помнит дело Комаи, сказал Бойто, потому что это было одно из тех дел, относительно которых он имел все основания полагать, что совершено преступление, однако не смог этого доказать.

– Эти люди всегда выходят сухими из воды! Она тоже улизнула, а мне не хватило то ли ума, то ли власти, то ли удачи, чтобы заставить ее заплатить. Вот и чувствуй теперь себя виноватым, будто это ты преступник. Такие дела оставляют мерзкий привкус во рту. Вы меня понимаете?

– Конечно.

– Гаэтано Комаи, жертве, было в то время за семьдесят. Его жене Клаудии – почти на двадцать лет меньше. Их сын Нальдо находился в школе, а прислуга взяла выходной. Гаэтано к тому времени ушел в отставку после долгой и славной армейской карьеры. Он страдал от болезни органов кровообращения и мог передвигаться только в металлических «ходунках». В их веронской квартире был лифт, а на вилле, здесь, в Вальполичелле, они соорудили кресло-подъемник, чтобы хозяин мог подниматься и спускаться по лестнице. Вам знакома такая штуковина? В сущности это платформа, к которой приделано кресло. Она приводится в движение электрическим мотором, гоняющим платформу вверх и вниз по стальному рельсу, встроенному под перилами лестницы.

– Я слышал о таких устройствах.

– Мы узнали о случившемся, когда сеньора Комаи позвонила в полицейский участок Неграра и бессвязно пролепетала, что произошло нечто ужасное, пожалуйста, мол, приезжайте немедленно. Никаких подробностей. Это само по себе немного странно, не так ли? Ваш муж лежит, серьезно травмированный, как предполагается, падением с лестницы, а вы вместо того, чтобы звонить в «скорую», звоните в полицию.

– Вы задали ей этот вопрос?

– Она утверждала, что была в шоке. Так или иначе, патруль приехал и немедленно вызвал по радио «скорую», но та лишь констатировала смерть сеньора Комаи. Тем временем полицейские выслушали показания его жены о том, как произошел несчастный случай.

«Ее муж был наверху, дремал после обеда, – процитировал Дзен. – Она читала книгу внизу, в главном салоне, и вдруг услышала стук его «ходунков» на галерее, потом гудение мотора кресла-подъемника, пронзительный крик и серию тяжелых ударов. Она выбежала, чтобы посмотреть, что случилось, и увидела его скрюченное тело у подножия лестницы. Подъемник неподвижно стоял на уровне верхних ступеней».

Армандо Бойто посмотрел на Дзена с подозрением.

– Откуда вы это узнали?

– Я прочел дело, инспектор. Можете не сомневаться, домашнее задание я выполнил добросовестно. Что мне нужно от вас, так это некоторые детали, не отраженные в официальном отчете.

Бойто кивнул.

– Мы как раз к ним приближаемся. Простите, я вынужден рассказывать все по порядку, чтобы не сбиться. Сеньора Комаи продемонстрировала патрульным, а позднее и мне, что подъемник может двигаться только тогда, когда кнопка пуска в подлокотнике утоплена. Должно быть, механизм остановился, когда сеньор Комаи по неизвестной причине потерял равновесие и упал с лестницы, разбившись насмерть. Патрульный, которого за эту догадку следовало сразу повысить в должности, поднялся на верхнюю площадку и лично испытал управление подъемником. Как и сказала безутешная вдова, механизм двигался, пока сидящий нажимал на кнопку. Но только двигался он вверх!

Бойто с Дзеном обменялись долгими взглядами.

– Эти кресла-подъемники – весьма примитивные устройства, – продолжил Бойто. – Они двигаются либо вверх, либо вниз до предела, и сменить направление могут только в конечной точке рельса. Следовательно, в момент падения сеньор Комаи должен был подниматься, а не спускаться, а в этом случае версия событий, предложенная его женой, – очевидная ложь.

– Как она это объяснила? – спросил Дзен.

– Сначала рыдала и мямлила что-то невразумительное, потом прибегла к испытанному аргументу – была, мол, в шоке, а потом вдруг вспомнила, что сама поехала на подъемнике наверх, чтобы взять в ванной какие-то лекарства. Она якобы была слишком слаба, чтобы идти пешком. И очень боялась лестницы. По ее словам, та представлялась ей «злой силой».

Дзен взглянул на часы.

– Но вы ей не поверили?

– Конечно. В карманах сеньоры Комаи и вблизи от тела не было никаких лекарств, и патологоанатом не нашел никаких следов их применения. Зато вдобавок к ожидаемым переломам и ушибам он обнаружил глубокую кровавую рану на затылке. – Бойто пожал плечами. – Как вы знаете, при подобных падениях может случиться много странного. Сеньор Комаи мог разбить голову о край ступеньки или о столбик балюстрады в конце лестницы – очень замысловато вырезанная вещь, со множеством острых краев. Однако проблема состояла в том, что ни на одном из этих предметов не было следов ни крови, ни кожи, ни волос. Когда я обратил на это внимание вдовы, она заявила, что вытерла все поверхности, потому что ей было невыносимо видеть кровь мужа. Тогда я поинтересовался, чем она все это вытерла. Тряпкой, ответила она. И где же эта тряпка? «Я ее сожгла в камине. Она вызывала у меня тошноту».

– В камине? Но ведь дело было в августе.

– Именно. Причем в удушающе жаркий день, когда температура воздуха поднялась выше тридцати градусов и надвигалась гроза. Тем не менее в салоне действительно ощущался запах дыма. Я осмотрел кочерги, все они были чугунные и очень тяжелые, все в саже, за исключением одной, которую, судя по всему, только что почистили. Когда я задал вопрос о камине, сеньора Комаи покраснела и ответила, что ее вдруг зазнобило, – вероятно, дело в критическом возрасте, к которому она приближается. Иногда ей внезапно становится жарко, иногда – холодно. Это весьма деликатный вопрос. И разве закон запрещает разжигать камин в собственном доме?

Дзену нравился Армандо Бойто, при иных обстоятельствах он бы с удовольствием провел с ним день, обсуждая несуразности этого давно закрытого дела, но сейчас ему была дорога каждая минута.

– Значит, вы имели многообещающее prima facie [30] дело, полностью зависевшее от косвенных доказательств? – предположил Дзен.

– Именно так. Естественно, я хотел бы отвезти сеньору Комаи в Верону и допрашивать ее в участке двадцать четыре часа в сутки без перерыва, пока она не расколется. Но об этом не могло быть и речи. Не то чтобы Комаи принадлежали к сливкам веронского общества, но и никем они тоже не были. Влиятельные друзья и знакомые с готовностью устроили бы публичный скандал по поводу того, что излишне ретивый офицер полиции не только мешает вдове Гаэтано пережить трагическую утрату, но и фактически обвиняет ее в убийстве мужа. Мне ни за что не удалось бы найти судью, который согласился бы выписать ордер на ее арест. Более того, когда я все же попытался это сделать, мне ясно дали понять, что любые дальнейшие шаги в этом направлении будут стоить мне перевода из Вероны в куда менее желанное место.

Он развел руками, словно хотел обнять этот бар, всю деревню и окружающую природу.

– Здесь мой дом, доктор! У меня не было ни малейшего желания приносить себя в жертву и отправляться в какую-нибудь кишащую блохами помойную яму вроде Калабрии или Сицилии. И ради чего, в конце концов? Дело все равно не дали бы довести до ума. Нужно быть реалистами.

Дзен изобразил на лице полное понимание.

– Но вы по-прежнему думаете, что это сделала она? – спросил он.

Бойто взглянул на него чуть ли не сердито.

– И вы еще спрашиваете?

– Тогда как?

Бойто глубоко вздохнул.

– Думаю, она дождалась, пока ее муж отправится наверх поспать, как он обычно делал в это время суток. Под каким-то предлогом пошла по ступенькам рядом с подъемником и, не доходя до верхней площадки, уговорила мужа остановиться, а может, просто выволокла его силой из кресла и столкнула с лестницы. Не забывайте: она была намного моложе его и очень сильна физически. Потом она сбегала в салон и принесла кочергу. Возможно, к тому времени он уже умер, но она хотела быть совершенно уверена, поэтому размозжила ему затылок, потом разожгла камин, в котором заранее заготовила дрова, вытерла кочергу тряпкой, а тряпку сожгла. Эксперты-криминалисты обнаружили в золе волокна ткани, но это, как вы понимаете, вполне укладывалось в ее версию.

Дзен кивнул.

– Хорошо, допустим, вы правы. Она его убила. Но зачем?

Бойто сделал широкий жест, призванный выразить бессилие.

– Это вторая проблема, которую я пытался разрешить в ходе следствия. Если бы удалось найти убедительный – или хоть какой-нибудь! – мотив, я, может, и отыскал бы судью, который принял бы его во внимание, несмотря на давление со стороны друзей семьи. На первый взгляд, однако, сеньора Комаи не получала никакой выгоды от смерти мужа. Она, разумеется, наследовала все его имущество, но была и без того прекрасно обеспечена. Ладили между собой супруги Комаи, судя по всему, неплохо, как большинство супружеских пар средних лет. К тому времени оба миновали возраст романтических страстей, и у нее не было никаких признаков психопатии. Поэтому, если я прав и она его убила, то непонятно – что могло спровоцировать ее на столь неслыханный риск. К сожалению, мне так и не удалось получить ответ на этот вопрос. – Бойто почтительно улыбнулся. – Может быть, вам повезет больше, доктор. Могу ли я узнать, чем вызван ваш интерес к этому делу?

– Я расследую гибель сеньоры Комаи.

Это сообщение вызвало у Бойто шок. Дзену пришло в голову, что бывший полицейский, вероятно, относится к категории служак, имеющих все основания считать, что они потратили большую часть жизни на события, не представлявшие для них личного интереса или им неподвластные. Уйдя на покой, такие люди не имеют привычки слушать новости и остаток жизни проживают, не засоряя себе голову лишней информацией.

– Как и ее муж, она умерла от падения, – уточнил Дзен, вставая и кладя на стол банкноту. – Официальная версия – несчастный случай.

Они вышли в безрадостное серое утро.

– А что стало с их виллой? – поинтересовался Дзен, пытаясь нашарить в карманах вечно теряющийся ключ от машины. – Я высматривал ее по дороге сюда, но так и не увидел.

– Ее больше нет. Сеньора Кюмаи продала виллу после смерти мужа, чтобы, по ее словам, избавиться от тяжелых воспоминаний. Дом снесли и на освободившемся месте построили многоквартирные жилые дома, которые вы, должно быть, заметили у главной дороги. Небольшая потеря с точки зрения архитектуры. Лучшей частью усадьбы всегда был сад. Забавно, что часть его она оставила за собой.

– Как это?

– Сама вилла представляла собой фантазию XIX века на темы готики и ренессанса, но позади нее, окруженный стеной, до соседней улицы простирался сад. Он был отлично распланирован, и уже в пятидесятые годы растения достигли возраста зрелости. А в самом конце сада стоит игрушечный дом, который родители построили для Клаудии ко дню рождения. После допроса я пошел посмотреть на него, но там не было ничего интересного для нашего расследования. Домик слишком мал, чтобы взрослый мужчина мог хотя бы выпрямиться в нем во весь рост. Тем не менее сеньора Комаи продала все, кроме клочка земли с этой игрушкой, а потом построила дополнительную стену, чтобы загородить домик от жильцов новых домов. Все сочли ее сумасшедшей. Сентиментальная прихоть, полагаю.

Дзен нахмурился.

– Где это находится?

– Вилла стояла там, где теперь квартал новых жилых домов, прямо напротив заправочной станции AGIP, которая будет справа от вас, когда вы поедете обратно в Верону. Но там не на что смотреть.

Дзен подумал несколько секунд, потом сделал глубокий вдох.

– Хороший здесь воздух, – заметил он.

Бойто согласно кивнул.

– И не только в прямом смысле слова. Сан-Джорджио всегда была «красной деревней», одной из немногих в этой клерикальной местности. Из-за каменоломен, знаете ли. Именно здесь добывали безупречный, высококачественный камень, которым облицовывали дверные и оконные наличники во всей округе. И рабочие каменоломен вскоре создали свою организацию под эгидой итальянской компартии. Таким образом, интеллектуальный воздух здесь тоже лучше, чем в других местах, по крайней мере, с моей точки зрения. – Он смущенно улыбнулся. – Конечно, я здесь родился. У вас может быть другое мнение. Наша церковь стоит того, чтобы ее посетить. Отдельные ее фрагменты относятся к 712 году, а сама деревня еще старше, стоянка здесь существовала в эпоху неолита, а может, и раньше. Я с удовольствием покажу вам окрестности, если у вас есть время.

Но именно времени у Аурелио Дзена и не было.

В маленьком городке Сант-Амброджио, что у подножия горы, он припарковал свой «Фиат» на огромной площади, примыкавшей с севера к средневековому центру, и дальше пошел пешком – мимо бакалеи и отделения связи, где можно было посылать и получать факсы. В бакалее он купил рулет с ветчиной и сыром, на почте узнал номер их факса. Потом вернулся к телефонной будке на площади и позвонил в кремонскую квестуру.

– Да-да, у нас есть информация, которую вы запрашивали, доктор. Поместье, описанное вами, действительно существует, хотя и стоит заброшенным. Вам сообщить подробности сразу или отправить факсом в отель? Разумеется, доктор! Сей же час. Только один вопрос, если вы позволите мне такую вольность…

– Да? – сказал Дзен, жуя рулет.

– Когда я позвонил в местное бюро записи актов гражданского состояния, у их сотрудницы нужная нам папка оказалась прямо под рукой. Она сказала, что за последние несколько дней сведения о бывшем имении семьи Пассарини запрашивают уже второй раз.

– А кто запрашивал в первый?

– Она сказала – кто-то из Министерства обороны. Поэтому я, естественно, задался вопросом, не происходит ли в имении что-то, о чем нам следует знать. Мы могли бы послать туда несколько своих людей, чтобы обыскать место.

Дзен чуть не подавился рулетом.

– Нет, нет, нет! Само поместье нас нисколько не интересует. В любом случае оно представляет собой сейчас, скорее всего, груду развалин. Речь идет только об установлении фактов.

– А, понятно. Но с чем именно это связано?

– С ведущимся в Риме уголовным следствием, которое я по понятным причинам не имею права обсуждать. У Министерства обороны свой интерес в этом деле. А еще больше ситуацию осложняет то, что идет гражданский судебный процесс, и рассматриваемые в ходе него доказательства имеют отношение к нашему расследованию. В частности, вопрос о том, кому принадлежало имение в шестидесятые годы. Так что это всего лишь восстановление общей картины, на фоне которой расследуется дело, не представляющее никакого интереса для провинции Кремона. В противном случае я, конечно, уведомил бы вас.

К его облегчению, кремонского инспектора это, похоже, убедило.

– Отлично, доктор. Простите, что полюбопытствовал, но я подумал – лучше спросить. Мы, естественно, стараемся не упускать из вида ничего важного, что происходит на нашей территории.

– Разумеется.

– Вот и прекрасно. Я сейчас же отправлю вам всю информацию факсом.

Выйдя из телефонной будки, Дзен закурил и стал осматривать квадратную площадь, окруженную безжалостно остриженными деревьями. Площадь была непропорционально велика для столь маленького города, на ней вполне можно было проводить полковые учения. Должно быть, когда-то здесь был овечий рынок, куда с гор пригоняли целые отары. Иного объяснения Дзен придумать не мог.

Вернувшись в будку, он позвонил Джемме. Телефон не отвечал, поэтому Дзен оставил сообщение на автоответчике – достаточно короткое, чтобы те, кто прослушивали телефон, не смогли засечь номер, с которого он звонил. Только по дороге на почту он вспомнил, что Джемма собиралась провести дня два у сына, и это навело его на другую мысль. Получив факс из кремонской квестуры, Дзен купил лист бумаги – в Венето ничего не дают даром – и факсом же послал сообщение своему другу Джорджио де Анджелису из уголовной полиции с просьбой направить техническую команду в квартиру на виа дель Фоссо, чтобы убрать все прослушивающее электронное оборудование, какое они там найдут. Он не счел нужным сообщать, что запасной ключ от квартиры находится у соседа снизу. Специалисты министерства откроют замок любой сложности – вы и чихнуть не успеете.

Сев в машину, Дзен решил по дороге все же бегло осмотреть останки загородной усадьбы Клаудии и Гаэтано Комаи, располагавшейся всего в нескольких километрах от Сант-Амброджио. К тому же ближайший выезд на автостраду все равно находился в том направлении. Следуя инструкциям Армандо Бойто, он легко нашел заправочную станцию, от нее повернул налево и поехал мимо квартала многоквартирных домов. Миновав примерно три четверти аллеи вдоль современного чугунного забора на бетонном основании, он увидел каменную стену усадьбы девятнадцатого века. Стена огораживала тыльную часть сада. В середине ее была встроена зеленая деревянная калитка. Наклейка на заднем бампере припаркованной рядом потрепанной «Тойоты» призывала сказать «нет!» бомбардировкам Сербии самолетами НАТО и геноциду сербского населения, спасать китов и думать глобально, но действовать локально.

Время от времени откуда-то доносился странный раздражающий звук, будто тихо выла собака, запертая за забором. В наши дни одинокий собаки, как и одинокие дети, стали нормой, размышлял Дзен, открывая заднюю дверцу машины и щелкая замками чемодана. Он и сам был единственным ребенком в семье, но тогда все было по-другому. В пригороде Венеции, где он вырос, существовало детское сообщество, ребята учились и играли вместе, давали клятвы верности, предпринимали рискованные вылазки и тузили друг друга, соперничали за главенство в «стае», изобретали замысловатые игры, не требовавшие дорогостоящего реквизита, исследовали территорию и устраивали шуточные битвы с конкурирующими уличными компаниями. Но все это осталось в прошлом. Теперь и собаки, и дети вынуждены в одиночестве искать смысл жизни. Неудивительно, что они так много хнычут.

Он подошел к калитке, держа в руке небольшой набор инструментов, извлеченный из чемодана. Этот полезный комплект приспособлений достался ему в годы службы инспектором в Неаполе, когда мелкий воришка-домушник невольно оказался в эпицентре крупной операции, в которой участвовал Дзен. Взломщик охотно согласился выкупить свободу за клятву молчания и набор рабочих инструментов, а также краткий курс пользования ими в придачу.

Инструменты хорошо послужили Дзену во многих ситуациях, но одного взгляда на здешний запор оказалось достаточно, чтобы понять: на этот раз они ему не помогут. Дверь запирал старомодный цилиндрический замок, выкованный вручную тогда же, когда была построена сама вилла. Он поставил бы в затруднительное положение даже специалистов министерства. Против такого замка набор хитроумных отмычек, предназначенных для современной индустриальной продукции, был бессилен.

Вой послышался вновь, на сей раз он был громче и длился дольше. Дзен взглянул на белую «Тойоту». На ней были номера старого образца, начинающиеся с двухбуквенного кода провинции, где зарегистрировано транспортное средство, в данном случае – Песаро.

На всякий случай, ухватившись за ручку, Дзен толкнул калитку плечом. На мгновение зацепившись за свой каменный порожек, дверь распахнулась.

Сохранившийся клочок старого сада состоял из густого кустарника, тянувшегося вдоль стены, и торчавших из него лиственных деревьев, слишком крупных для столь малого пространства. Проторенная дорожка вела от калитки к миниатюрной поляне, и Дзен пошел мимо разрозненных кущей и заросшей дерном лужайки к стене гигантских кипарисов, где дорожка круто изгибалась и заканчивалась у крохотного кирпичного домика, укрывшегося в углу сада.

Вой возобновился с еще большей силой и страстью, порой перерастая в горестные стоны, сопровождаемые нечленораздельным бормотанием. Дзен остановился в нескольких метрах от миниатюрного строения. Он еще мог уйти незамеченным, но вместо этого приблизился к низкой входной двери и открыл ее.

Прежде чем войти, он тщательно осмотрел крохотную комнату, по опыту зная, как легко горе находит выход в насилии, но в комнате никого не было. Слева от него, между окнами, висело зеркало, занавешенное черным лоскутом. Справа стоял маленький туалетный столик с одним центральным и множеством боковых ящиков по обе стороны. В дальнем конце – стол и стулья. Были в комнате также печь и камин, а дальше виднелась еще одна дверь. И это из-за нее доносился вой.

Дзен наклонил голову, чтобы не удариться о низкий потолок с нависающими балками. В доме было холодно и сильно пахло сыростью. Он пересек комнату и открыл дальнюю дверь. За ней оказалась каморка еще меньших размеров. На том же месте, где в первой комнате находился туалетный столик, здесь стоял комод. Его верхний ящик был выдвинут. На низкой деревянной кровати под единственным окном сидел, сложившись пополам, и безутешно рыдал Нальдо Ферреро. На коленях у него лежал альбом, похожий на тот, в который Дзен когда-то вклеил коллекцию железнодорожных билетов, подаренную ему отцом.

– Простите меня, – тихо сказал Дзен.

Нальдо вскочил, вытирая слезы, и швырнул альбом на кровать.

– Как вы посмели сюда прийти! – гневно воскликнул он. – Вы убили мою мать! Что вы сказали ей, мерзавец? Вы запугали ее, да? Вы угрожали ей бог знает чем, и она бросилась с балкона в страхе и отчаянии!

– Возьмите себя в руки, сеньор Ферреро. Ваша мать умерла в Лугано. Как я мог там ее допрашивать? В Швейцарии итальянская полиция не имеет полномочий. Кроме того, ее смерть явилась результатом трагической случайности. Во всяком случае, таково заключение швейцарских властей, а они славятся своей независимостью и эффективностью.

Нальдо чуть было не застал его врасплох, нанеся внезапный удар кулаком, но пространство было слишком тесным, чтобы размахнуться, – удар не достиг цели, Дзен просто отступил на шаг, ничего не сказав и не сделав. Словно потрясенный собственным безрассудством, Ферреро стремительно протиснулся мимо него и выбежал из дома. Дзен склонился над кроватью и поднял альбом. Тот раскрылся приблизительно на первой четверти. Причина вскоре стала ясна: в этом месте были вклеены десять фотографий. Все – сделанные в тогда еще большом саду.

На первых шести был изображен молодой человек, на двух следующих – женщина лет тридцати. Мужчине можно было дать шестнадцать-семнадцать, так молодо он выглядел: гибкое мускулистое тело атлета, коротко остриженные черные волосы и настороженный взгляд, в котором угадывалось что-то еще. Что именно – по крупнозернистой, плохого качества черно-белой фотографии понять было трудно. На двух снимках он был в повседневной одежде, выглядевшей чуточку комично, – в стиле, уже вышедшем из моды, но еще не ставшем классикой. На трех других – в плавках, причем на одном снимке мужчина плавал на спине в маленьком бассейне. Последняя фотография представляла его обнаженным и, очевидно, спящим на кровати, которую Дзен мог увидеть и сейчас, слегка повернув голову.

Фотографии женщины были композиционно более продуманными – никаких срезанных макушек и невыгодных ракурсов. Объект, однако, был более загадочным, хотя Дзен в первый же момент узнал Клаудию: оказывается, она и в молодости не была красавицей, но ее взгляд – такой же по-своему непроницаемый, во всяком случае, не до конца понятный, как и у молодого человека, – позволял предположить, что доставляла она хлопот не меньше, чем имела их сама. У нее было одно из тех лиц, чьи невыразительные пухлые черты сочетание дерзости, отчаяния и вожделения преображает в нечто гораздо более сильнодействующее, чем просто «миловидность».

Ее тело, едва прикрытое бикини, словно добавляло мощный басовый аккорд в тревожную песню сирены. А тот факт, что Клаудиа была полновата и балансировала на грани среднего возраста, задавал финальную ноту. Снова взглянув на фотографии Леонардо, Дзен понял: смутное чувство, которое он заметил в его взгляде, было страхом. Вообще-то ничего удивительного: ведь он спал с женой своего командира. Но интенсивность и глубина переживания молодого человека казались несоразмерны этому простому обстоятельству. Леонардо, конечно, боялся полковника, но странным образом его жены он, видимо, боялся еще больше.

К тому времени, когда были сделаны два последних снимка, кто-то из них, должно быть, освоил функцию автоматической съемки, поскольку позировали – весьма неуклюже – они уже вдвоем, в купальных костюмах, возле бассейна. Эти снимки наводили на размышления самого разного свойства. Дзен смутно вспомнил из школьной программы что-то об атомах – или молекулах? – которые «связываются» с другими потому, что обладают частицами, которых недостает другим. Ироническая двусмысленность ситуации была совершенно очевидна, но он только сейчас осознал ее более глубокий подтекст. Эти фотографии не оставляли никаких сомнений: жена Гаэтано Комаи и лейтенант Леонардо Ферреро были обречены с первого момента их встречи.

Как они сами к этому относились – другой вопрос, но в том, что это так, Дзен был почти уверен, когда обратился к первым страницам альбома. Они представляли собой плотно исписанный темно-зелеными чернилами дневник – летопись их романа, которую Клаудиа стала вести вскоре после его начала. Чтобы прочесть все, потребовалось бы не меньше часа, потому что там было почти семьдесят пять страниц, причем Клаудиа тяготела к многословной иносказательной прозе, в которой недоставало подробностей, зато в избытке имелись длинные рассуждения о чувствах, предположения, запоздалые соображения, комментарии и риторические вопросы. Понимая, что у него в запасе не часы, а в лучшем случае минуты, Дзен прибег к эвристическому методу чтения – просматривая текст по диагонали, выхватывал куски наугад, что-то пропускал, а что-то брал на заметку.

Первый этап его исследования не дал почти ничего, кроме вычитанного между петляющих строк факта, что изначально роль Леонардо в их отношениях была пассивной. Это Клаудиа инициировала роман, когда молодой лейтенант появился на вилле однажды летним днем якобы для того, чтобы вернуть книги своему командиру. Так случилось, что Гаэтано Комаи был в отъезде по делам. Совсем другие дела стали вскоре разворачиваться у него дома. Спустя короткое время лейтенант Ферреро начал регулярно бывать на вилле, причем именно в те дни, когда Гаэтано и прислуга отсутствовали.

Дзен уже хотел отложить альбом, когда заметил, что захватанная часть обреза не кончается там, где завершается исписанная часть страниц, а продолжается чуть дальше. Перевернув два пустых листа, он обнаружил продолжение текста, написанного на первый взгляд другой рукой. И перо было другим – обычная синяя шариковая ручка. И почерк – более плотный, жесткий и наклонный. Всего три страницы, Дзен прочел их целиком, очень быстро.

Нальдо Ферреро стоял за входной дверью, словно ждал его.

– Простите, что набросился на вас, – сказал он кающимся тоном.

– Вы подали заявление о выдаче тела вашего отца?

– Еще нет. Я был занят. Но я этим занимаюсь.

Дзен посмотрел ему в глаза.

– Сеньор Ферреро, когда мы встречались в прошлый раз, я обещал помочь вам в пределах своих возможностей в обмен на ваше сотрудничество. Вынужден признаться, что мне это не удалось, но я дам вам совет. А вы правильно сделаете, если им воспользуетесь. Не обращайтесь в судебные органы по этому делу. Не пытайтесь больше ничего выяснять, ни официально, ни неофициально. Возвращайтесь в «Ла Сталлу», женитесь на Марте, если она согласится, и постарайтесь обо всем забыть. Одного человека уже убили за причастность к этому делу. Второй был погребен под землей по мнимому смертному приговору. Если вы не остановитесь, то можете стать третьим. Это дело затрагивает очень важные интересы людей могущественных и безжалостных. В любом случае вы ничего не обретете. Боюсь, да почти уверен, что тела вашего отца уже просто не существует. Оставьте это и продолжайте жить своей жизнью.

Оказавшись снова за рулем, Дзен выместил подавляемые до того момента эмоции на несчастном арендованном автомобиле, выжимая из нет о максимум скорости на поворотах и редких прямых участках дороги, распугивая других участников движения пронзительными сигналами клаксона и резко вжимая педаль тормоза до самого пола. Выехав наконец на автостраду, он сначала направился на запад, а потом свернул на юг от Кремоны. У заправочной станции в Геди припарковал машину за мастерской, вдали от главного строения, между двумя огромными красными трейлерами с надписью «Transport Miedzynarodowy» по бортам и адресом предприятия в Польше. В магазине-баре при станции купил маленький электрический фонарик, заказал кофе и граппу и устроился за одним из стоячих столиков. У него так сильно дрожали руки, что он с трудом подносил ко рту чашку и стаканчик.

Несколько лет назад, приехав в родную Венецию, Дзен непреднамеренно стал виновником смерти своего друга детства, оказав на него чрезмерное давление в момент, когда тот был слишком уязвим. Похоже, теперь происходило то же самое. В тот раз он никак не мог предвидеть последствий своих действий, однако чувство отвращения к себе у него осталось. Сейчас он надеялся лишь на то, что ему будет дарован шанс насколько возможно загладить свою вину.

XVIII

Когда машина проехала мимо первый раз, Габриэле разогревал себе грибной суп из пакета. К супу он добавил немного свежих белых грибов, собранных на памятной с детства поляне в чаще у реки. Маленьким чудом, словно спрессовавшим минувшие годы, оказалось то, что поляна все еще была на своем месте.

Когда та же самая машина проехала второй раз, в другом уже направлении, он ел суп с хлебом, купленным в ближайшем городке тремя днями раньше. Размоченный в пюреобразной коричневой гуще, хлеб казался почти приятным на вкус.

Несмотря на плохое освещение, Габриэле одновременно читал «Путешествие в Италию» Ипполита Тэна в превосходном компактном седьмом издании (Ашетт, 1893). Ему вспомнилось замечание, сделанное его другом, увидевшим одну из ежегодных открыток: Персея с отрубленной головой Медузы. Друг не ведал, конечно, ее потайного смысла: если бы мы могли перенестись в челлиниевскую Флоренцию, а современники Челлини – в наше время, нас привели бы в ужас запахи, а их – шумы.

Путешествие во времени – единственный вид путешествий, который еще интересовал Габриэле, – к сожалению, было пока невозможно, но дни, проведенные в деревне, обострили его слух, сделав чутким, как у кошки. Тишина здесь была какой-то густой, напряженной и прерывалась лишь изредка стрекотом случайного самолета в вышине. Местную дорогу, проходившую мимо имения, наконец-то заасфальтировали, но почти не осталось тех, кому она была нужна. Поэтому, когда машина проехала мимо первый раз, это уже было необычным событием. Габриэле прислушался к работе двигателя, запомнив особенности. А когда машина вернулась и остановилась метрах в ста от подъездной аллеи, вероятно, в той рощице, на которую выходил давно заброшенный черный ход соседней усадьбы, Габриэле отложил книгу, отставил кастрюльку с супом и поднял с пола заранее приготовленный рюкзак с набором необходимых принадлежностей.

Он давно продумал план, на который навела его случайная встреча со стариком-китайцем в миланском парке Семпьоне. Посреди обычной толпы наркоманов, проституток обоих полов и бездомных нищих этот крохотный, сморщенный человек безмятежно представлял нечто, выглядевшее как особый род искусства: живая статуя, медленно, но очень четко принимавшая разные ритуальные позы, перетекавшие одна в другую.

Габриэле подошел к китайцу и спросил, как называется то, что он делает. Когда тот ответил, что практикуется В приемах самозащиты «тай чи», Габриэле чуть не рассмеялся. Для него восточные единоборства ассоциировались со свирепыми пинками ногой, костоломными ударами ребром ладони и устрашающими выкриками.

– Ваш немой балет очень красив, но чем он поможет, если кто-нибудь на вас нападет?

– На меня будет очень трудно напасть, – сказал старик тихим, почти извиняющимся тоном.

На этот раз Габриэле не удержался от смеха.

– А что, скажите на милость, вы сможете сделать, если кто-нибудь из этих отбросов, что слоняются вокруг, пойдет на вас с кулаками или с ножом?

Старик посмотрел на него взглядом, исполненным достоинства.

– Я сделаю так, что в момент нанесения удара меня не будет в том месте, куда он нацелен.

Теперь в этом состояла и стратегия Габриэле. У него не было возможности узнать, произвели ли эффект его торжественные обещания в письме к Альберто никогда никому не открывать тайны смерти Леонардо, а тем более «Операции Медуза», но последний телефонный разговор с Фульвио принес тревожную информацию: кто-то разбил витрину его магазина, и полицейский, оказавшийся на месте происшествия, интересовался местонахождением хозяина и его сестры. Габриэле с трудом преодолел искушение позвонить Паоле и узнать подробности: ее телефон наверняка прослушивался.

Он решил выждать еще несколько дней, прежде чем снова обратиться к Альберто. А пока – если кто-то выследит его и придет за ним, то не сможет незаметно и беззвучно приблизиться к ферме. А если кто-то войдет внутрь, Габриэле сделает так, что в момент нанесения удара его не окажется на месте, куда удар будет нацелен.

Главные ворота имения были заперты, но он намеренно оставил чуть приоткрытой калитку, прорезанную в одной из створок. Стоило притронуться к ней – и петли издавали предательский скрежет. Так случилось и теперь. Габриэле быстро сбежал по лестнице, выскочил через заднюю дверь отчего дома в заросший сад, где семья когда-то на английский манер устраивала чаепития, промчался мимо дома управляющего, прачечной, старых конюшен, свинарника, курятника и свернул за угол, к расходившемуся в обе стороны ряду из четырех домов, в которых некогда жили сезонные рабочие. Обогнув один из них, он влез на подоконник оставленного открытым именно на этот случай окна, а с него забрался в окно спальни на втором этаже.

– Габриэле!

Он сразу узнал голос, но прислушался к шагам, звонким эхом раздававшимся в замкнутом пространстве внутреннего двора. Топала одна пара ног, следовательно, Альберто пришел один. Правда, кто-то мог сидеть в засаде, но это маловероятно. На кого он мог положиться в столь деликатном деле? В любом случае пора было это выяснить. Габриэле открыл окно, поджег одну из петард, купленных ранее, и бросил ее вниз.

Ответом был выстрел. Пуля прошла далеко от Габриэле, но среагировал Альберто моментально, без каких бы то ни было признаков колебания. Пистолет, стало быть, он держал наготове. В некотором роде Габриэле даже испытал облегчение: по крайней мере, условия схватки больше сомнений не вызывали. Теперь нужно было начинать двигаться – быстро, безостановочно и все время в одном направлении. Это правило боевого искусства «тай чи» он почерпнул из объяснений мастера-китайца. Секрет состоял в том, чтобы загипнотизировать противника неизменным на первый взгляд рисунком движения, а в последний момент резко изменить направление и исчезнуть.

Однако, чтобы воплотить эту стратегию в жизнь, Габриэле сначала должен был обнаружить себя. Это опасно, но армейский опыт доказал, что, несмотря на кажущуюся склонность к иррациональным страхам самого разного рода, он умел, когда дело доходило до настоящей, серьезной, существенной опасности, взять себя в руки и становился хладнокровным и невозмутимым. Можно даже сказать, что его радовали встречи с такими опасностями. Они отвлекали его мысли от всякой дряни. Так или иначе, служба в армии в полной мере продемонстрировала, что его бесстрашие было куда больше его умений. «Будь все по-настоящему, ты стал бы уже покойником», – не раз доводилось ему слышать в свой адрес во время учений. Сейчас все было по-настоящему. Это его не пугало (еще в детстве из-за вымышленных страхов он приучил себя думать и наконец поверил в то, что он бессмертен), но заставляло быть осторожным. Он не боялся рискнуть жизнью, но ему была ненавистна мысль, что он может доставить этим ублюдкам удовольствие убить его.

Вниз, на общую кухню, расположенную в передней части дома. Взгляд наружу – там, в клубящемся тумане, бессмысленно рыщет фигура, не зная, куда идти дальше. А теперь – хитроумная часть плана. Габриэле предусмотрительно смазал оливковым маслом щеколду и петли входной двери, а также верхнего окна, но это не гарантировало полной тишины. Странно было сейчас вспоминать, что один из специальных курсов, который они все четверо прослушали в те давние годы, касался ведения рукопашного боя в условиях плотно застроенной местности. Несторе и Леонардо демонстрировали в этом искусстве непревзойденное мастерство.

Осторожно, в несколько приемов, он приоткрыл дверь, выскользнул в образовавшуюся щель и быстро, как только мог, побежал налево, петляя и пригибаясь, как учили. Два выстрела, словно раскаты грома, ухнули в гулком колодце двора. Пуля вонзилась в кирпичную стену справа от него. Очутившись в вестибюле, Габриэле взлетел по лестнице на самый верх, через опускную дверь выбрался на чердак и задвинул щеколду. Далее через вентиляционное отверстие (оно было забрано обычной кованой решеткой, но они с Примо в свое время, чтобы устроить себе секретный лаз, спилили болты, оставив для видимости только шляпки) – прямо на ветви огромного тополя, растущего впритык к дому. Сейчас ему снова было десять лет. Вперед, по прогибающейся ветке, туда, где она нависает прямо над крышей. Прыжок – и вот он уже на терракотовой черепице.

Добравшись до конька крыши, Габриэле достал из рюкзака еще одну петарду и запустил ее вниз, во двор. Взрыв получился очень громкий, но на этот раз ответного выстрела не последовало. По гребню крыши Габриэле пробрался к расположенному чуть выше карнизу дома управляющего, и здесь под его тяжестью незакрепленная черепица поехала под ногами, и он стремительно заскользил вниз.

Ободрав пальцы, ему удалось уцепиться за оставшиеся плитки и не сорваться вниз, однако в сухом остатке он получил вывихнутую щиколотку, что отнюдь не способствовало дальнейшему осуществлению его стратегического плана. Застонав от боли, он все же добрел до маленькой каменной башенки, где находился колокол, чей звон, разносившийся на много километров над окружающей равниной, когда-то возвещал каждый этап рабочего дня всем, кто трудился на ферме.

Со двора снова послышался звук шагов. Альберто или не смог поднять опускную дверь, или отчаялся найти дорогу в лабиринте домов, возводившихся здесь с пятнадцатого и до начала двадцатого века. Как-то, будучи в хорошем настроении, что случалось с ним нечасто, его отец пошутил: здесь даже крысы, наверное, иногда могут заблудиться.

– Кончай играть в глупые игры, Габриэле! Нам нужно поговорить! Я не причиню тебе вреда, клянусь. Просто ты напугал меня своими петардами. Выходи. Мы всего лишь обсудим случившееся и выработаем стратегию дальнейших действий. Ты же знаешь, что рано или поздно это все равно придется сделать. Так давай поскорее покончим с этим. А потом можешь возвращаться в Милан и продолжать жить своей жизнью.

На этом этапе план Габриэле состоял в том, чтобы спрыгнуть через люк в основании колокольни, спуститься по лестнице дома управляющего и быстро перебежать по открытому участку двора в складские помещения, находившиеся за внутренней аркадой. Там, двигаясь налево, он будет время от времени виден Альберто в проемах арок, тот решит, что Габриэле направляется к единственной сохранившейся стене прямоугольного двора, и устремится ему наперерез. Габриэле же успеет извлечь свой велосипед из ниши и улизнет через ворота в юго-восточном углу усадьбы: здесь когда-то въезжали и выезжали телеги, не нарушая покоя хозяев, – те пользовались главными воротами. Пока Альберто будет безуспешно искать сеновал и коровник, Габриэле окажется далеко, и никто его исчезновения даже не заметит. В прошлом он проделывал этот трюк довольно часто.

В те времена он неторопливой походкой доходил до не имевших передней стены сараев, болтал там со стариком Джорджио, отвечавшим за исправность и ремонт сельскохозяйственного инвентаря, а потом незаметно выскальзывал через выезд для телег. Однако теперь ему нужно было не идти неторопливой походкой, а бежать в спринтерском темпе. С вывихнутой щиколоткой об этом не могло быть и речи.

К тому же и ставки нынче были куда выше. Несмотря на обманчивые речи, продолжавшиеся внизу, три выстрела, произведенные Альберто, не оставляли сомнений относительно его истинных намерений, и на земле Габриэле в его нынешнем состоянии сделался бы легкой мишенью. Что же до дальней части усадьбы, то теперь северо-восточный угол сплошь зарос ежевикой. Таким образом, оставались лишь крыши.

Пологие терракотовые скаты и желоба кровли были знакомы ему с детства, но даже тогда он не рисковал забираться на них после захода солнца. И уж тем более – в позднеосеннем тумане, с вихляющейся и болезненно пульсирующей щиколоткой, с убийцей, готовым застрелить его, как только на фоне умирающего света появится силуэт. Черепица была скользкой от плесени и опавших листьев, многих плиток недоставало, а другие держались на честном слове. В одном месте крыша каретного сарая обрушилась, оставив зияющую дыру в потолке. Ему потребовалось гораздо больше времени, чем он мог себе представить, чтобы доползти и доковылять обходным путем до сенного сарая, находившегося на южной стороне комплекса. Если память ему не изменяла, где-то там должен был расти вяз, нависавший над крышей. Габриэле совсем не улыбалось сейчас лазать по деревьям, но и выбора не было. Так он, по крайней мере, будет под прикрытием.

К тому времени почти совсем стемнело. Он продолжал тщетно искать памятную по старым временам склонившуюся над сараем крону, когда крыша внезапно провалилась под ним. Все продолжалось, наверное, секунд десять: сначала легкий треск, потом медленное падение, похожее на погружение в кучу подушек, затем серия оглушительных взрывов и наконец устрашающе стремительное приземление.

– Габриэле!

Рокочущий голос Альберто вернул его к действительности. У него все болело, но ран не было. Падение оказалось коротким и завершилось на копне гниющего сена. Габриэле обнаружил, что лежит на обломке рухнувшей крыши внутри открытого сарая-сеновала, расположенного над коровником. Выбраться отсюда он мог, лишь перевалившись через край во двор. Но тут Габриэле услышал, как кто-то снимает лестницу с металлических крюков и приставляет ее к стене.

Склонный к бездеятельности и отчаянию в обычной жизни, сейчас Габриэле не проявлял ни малейших симптомов ни того, ни другого. Его первой мыслью было швырнуть во врага кусок обвалившейся крыши, как только голова Альберто покажется над краем пола. Но потом пришла более удачная мысль.

Прежде чем он сам, над разломом появились фонарь и пистолет Альберто. Тонкий направленный луч обшарил все помещение, потом осветил только что рухнувшие на сено балки и черепицу. Затем владелец фонаря вскарабкался по последним лестничным перекладинам и ступил на кирпичный пол.

– Габриэле?

В ответ – ни звука. Альберто подошел к обломкам и осмотрел их, светя себе фонарем, потом повернулся и мощным лучом обвел весь пол, после чего стал методично и тщательно осматривать помещение, держа пистолет наготове и, очевидно, подозревая, что добыча прячется под или за останками сельскохозяйственного инвентаря, которыми был завален весь сеновал.

Габриэле же, сидя к тому времени на коньке крыши, выждал момент и ухватился за висячий канат с равномерно расположенными на нем узлами, как делал это много раз в прошлом, когда они с братом играли в игру, которую называли «летающие кегли». Когда Альберто, перевернув две бочки и деревянную тачку, вернулся в центр сарая, Габриэле оттолкнулся и, словно воздушный гимнаст, пролетев на канате над половиной помещения, впечатал свою раненую ногу в его спину.

И именно в этот момент все вышло из-под контроля. Габриэле хотел лишь разоружить и ослабить противника, но Альберто покатился по полу и соскользнул в отверстие, предназначенное для подачи сена в коровник, располагавшийся уровнем ниже. На миг его пальцы отчаянно ухватились за скользкие кирпичи пола, но у него не оказалось точки опоры, а Габриэле не успел протянуть руку помощи. Снизу донесся глухой удар, потом долгий-долгий крик.

В следующий момент Габриэле услышал со двора еще один голос. Значит, Альберто все-таки привел с собой подмогу. Он поднял с пола фонарь и пистолет, однако мысленно уже признал свое поражение. Конечно, он бросится на неприятеля сверху и будет бороться с ним, но он уже израсходовал свой лимит ложных ходов и хитростей и не питал иллюзий относительно исхода дела.

XIX

– Габриэле Пассарини!

Воцарилась долгая тишина, которую нарушало лишь приглушенное монотонное мычание, доносившееся из-под сеновала. Откуда там могла взяться корова? Ферма уже несколько десятков лет стояла заброшенной.

Дзен не двигался и ничего больше не говорил. Он просто стоял перед домом посреди бывшего тока, где в щелях между камнями еще виднелись застрявшие зерна. Стоял молчаливый и неподвижный, как безобидная, хоть и скучноватая статуя на городской площади.

После продолжительной паузы из глубины сеновала послышался голос:

– Кто вы?

– Вы Пассарини? – вопросом на вопрос ответил голос.

И снова наступила тишина, пунктирно прошиваемая тоскливым нытьем третьего голоса:

– Помоги мне, Габриэле! У меня сломана нога!

Луч фонаря сверкнул, как лезвие финки, и уперся в Дзена.

– Бросьте оружие на землю и отойдите от него подальше, – скомандовал человек, находившийся наверху.

– Я не вооружен. Нам надо поговорить. Я не причиню вам зла.

Короткий саркастический смешок.

– Точно то же говорил и Альберто! Вы, люди из контрразведки, соврали бы даже родной матери насчет собственного имени и даты рождения.

– Пожалуйста, Габриэле! – закричал другой голос. – Ладно, ты победил. Но я теперь раненый военнопленный. Что бы там ни было, в армии мы были товарищами. Во имя солдатской чести, вызови «скорую». Христом Богом прошу!

Дзен покинул свой воображаемый постамент, включил фонарь и зашагал туда, откуда доносились эти мольбы. Не без труда он разглядел старинную деревянную дверь и открыл ее. Тьма внутри была такая же непроглядная, как в тех военных туннелях, которые он осматривал вместе с Антоном Ределем. И снова фонарь выступал в роли верховного божества. Гнилостная вонь, смешанная с запахом коровьего навоза, накладывалась на акустику склепа, из которого доносились нескончаемые завывания и стоны. Умноженные эхом, они вызывали в воображении хор проклятых из преисподней.

Все помещение было выложено кирпичом. Пол – узором, напоминавшим селедочный скелет, сводчатый потолок наводил на религиозную аналогию. Планировка помещения была простой, элегантной и идеально пропорциональной, однако это был коровник, а не церковь. В те времена люди тоже совершали уродливые поступки, подумал Дзен, но не делали уродливых вещей. Они этого просто не умели.

– Габриэле, сюда!

Отражавшееся от всех стен эхо исключало возможность определить направление, откуда голос взывал о помощи, но луч фонаря вскоре обнаружил скрюченное тело, лежавшее на спине в центре помещения, метрах в пяти от входа.

– Вызови «скорую»! У тебя есть мобильный? Если нет, возьми мой. Ты же не хочешь, чтобы моя смерть оказалась на твоей совести, да? Давай забудем то, что здесь произошло. Хватит – значит хватит. Больше никаких смертей.

Дзен приблизился и обошел мужчину, не отводя фонаря от его лица.

– Габриэле? – с надеждой произнес человек.

– Нет, не Габриэле.

Мужчина дышал учащенно и тяжело. Его правая нога была вывернута в колене градусов на тридцать. На лице, руках и на полу рядом с ним виднелась кровь.

Дзен переложил фонарь в левую руку, опустился на колено и правой стал обыскивать карманы раненого. Позиция была неудобной, источник света находился слишком близко, слепил, и он заметил нож лишь тогда, когда тот оказался у самого его горла. Но нападавший был затруднен в движениях, Дзен успел увернуться и откатиться в сторону. Ни тот, ни другой не произнесли при этом ни слова. Дзен встал и ногой пнул державшую нож руку, нож звякнул о камень и отлетел в одно из бывших коровьих стойл. Дзен поднял оружие, убрал лезвие внутрь и положил нож в карман, после чего возобновил обыск. Собрав содержимое всех карманов мужчины, он стал изучать его, светя себе фонарем. Некоторое время спустя он почувствовал, что в помещении появился другой источник света, – к ним приближался Габриэле Пассарини, двигавшийся в странно агрессивной манере, свойственной иногда хромым. В одной руке у него по-прежнему был фонарь, в другой – пистолет.

– А что мне было делать? – произнес он, словно продолжая разговор с самим собой. – Я не собирался причинять ему вред. Я просто хотел выбить у него из рук оружие. Он пытался меня убить! Но когда я его толкнул, он свалился сюда с сеновала.

Дзен не обращал на Габриэле никакого внимания. Он закончил исследование предметов, извлеченных из карманов раненого мужчины, переложил их в свои собственные и только тогда взглянул на Пассарини.

– Тридцать лет назад вы стали свидетелем убийства лейтенанта Леонардо Ферреро в заброшенном военном туннеле в Доломитовых горах. Расскажите мне, что именно произошло в тот день?

– Ничего не говори! – закричал лежавший на полу человек. – Он – ищейка из Министерства внутренних дел. Они хотят опозорить армию. Убей его, а потом вызови мне «скорую»! Я все улажу. Я скажу, что это он во всем виноват, а ты спас мне жизнь.

– Полковник Альберто Гуэррацци тоже присутствовал при этом, – невозмутимо продолжал Дзен. – А также Несторе Сольдани, который был убит несколько дней назад в Кампьоне д'Италия в результате взрыва бомбы, подложенной в его автомобиль, – через несколько дней после обнаружения тела Леонардо Ферреро и за один день до вашего побега сюда. Вы трое плюс Леонардо Ферреро составляли тогда ячейку тайной организации под кодовым названием «Медуза».

– Убей его, Габриэле! – завопил Гуэррацци голосом, искаженным болью. – Этот человек – мина, которую министерство использует, чтобы взбаламутить воду, официально оставаясь ни при чем. Что бы он ни раскопал, это пока остается его частным достоянием. Он не успел еще ничего передать в Рим. Если бы успел, я бы это знал. Так что опасность можно пресечь так же, как с Ферреро. Потому что так же, как Ферреро, этот тип представляет собой высшую степень угрозы национальной безопасности. Теперь я старше тебя по званию и как старший офицер в чрезвычайной ситуации приказываю тебе немедленно уничтожить его. У тебя есть для этого средство, а ответственность я возьму на себя. Неповиновение моему приказу будет квалифицироваться как предательство.

Габриэле Пассарини вздохнул и сказал:

– Да пошел ты, Альберто.

С пола послышался сдавленный стон.

– Гуэррацци был главой ячейки, – продолжал Дзен очень усталым голосом, – единственным, кто имел контакт со следующим по иерархии уровнем командования. Однажды он сообщил вам, что получил приказ собрать вас в заброшенной системе туннелей военного назначения в Доломитовых горах для прохождения ритуального обряда посвящения. Делалось это для того, полагаю, чтобы крепче сплотить ячейку – вы были новичками в «Медузе», – а также установить мистически-кровную связь – Blutbruderschaft [31] – со славными героями полка, павшими в годы Первой мировой войны.

– Вся слава досталась им! – с горечью выкрикнул раненый.

– Совершенно согласен. Вся слава досталась им, несчастным ублюдкам. И всё сострадание тоже. Как бы то ни было, именно это вам сказали, и, разумеется, все вы охотно ухватились за возможность выбраться из казарм и провести с ребятами выходные в горах, так же, как незадолго до того вы поступили, получив приглашение присоединиться к некоему элитному клубу, каким вам представлялась «Медуза». Вот этот Гуэррацци был единственным, кто знал истинную цель экспедиции. – Дзен ткнул пальцем в раненого. – Полковник Гаэтано Комаи, его армейский командир и человек, державший с ним связь как непосредственный начальник по организации «Медуза», проинформировал его о том, что Леонардо Ферреро встречался с радикальным журналистом коммунистического толка Лукой Бранделли, специализирующимся на журналистских расследованиях. Ферреро собирался открыть ему подробности «Операции Медуза». Не сомневаюсь, что Комаи показал Гуэррацци фотографии, тайно сделанные во время встречи Ферреро с журналистом в пиццерии на пьяцца Бра. Задача Гуэррацци состояла в том, чтобы выяснить, сколько еще раз Ферреро разговаривал с Бранделли и что именно успел открыть, – а затем убрать его. Не знаю, как Гуэррацци изложил это вам и Сольдани, сеньор Пассарини, но подозреваю, что он использовал тот же набор слов и аргументов, с помощью которого только что уговаривал вас убить меня.

– Альберто сказал нам… – начал Габриэле.

– Заткнись! – завопил Гуэррацци. – Если ты не желаешь исполнять свой долг, то, по крайней мере, держи язык за зубами.

Последовало короткое молчание.

– У вас случайно нет здесь какой-нибудь бумаги? – спросил Дзен, обращаясь к Пассарини.

– Бумаги?

– Предпочтительно писчей, но сойдет любая. Я знаю, что вы книгочей, так если бы вы…

– В доме у меня есть бумага.

– Не будете ли вы так любезны принести несколько листков?

– Но зачем?

– Пяти-шести вполне хватит. Да, и пожалуйста, не вздумайте пытаться бежать, как бы это ни казалось соблазнительным. Если вы так поступите, я позвоню в управление и скажу, чтобы выписали ордер на ваш арест за покушение на убийство полковника Альберто Гуэррацци.

– Это был несчастный случай!

– Решать будет суд, но расследование займет не менее трех лет, если вам повезет выжить в тюрьме. Уверен, что полковник и его друзья постараются сделать ваше там пребывание как можно более неприятным, если не фатальным.

Даже в колеблющемся свете фонаря было видно, как испугался Габриэле. Кивнув, он захромал к выходу.

– Я знал, что с вами будет масса неприятностей, как только познакомился с вашим досье, Дзен, – сказал Гуэррацци. – Да, я догадался, кто вы, хотя, как видите, не сообщил этого нашему книжному червю. Мы можем уладить все между собой. Уверен, что могу рассчитывать на ваше молчание. Вы патриот, такой же, каким по-своему был Бранделли. Тридцать лет назад мы считали его нашим заклятым врагом, разумеется, как и всех коммунистов, но времена изменились. Когда я теперь вижу эту толпу безмозглых потребителей, то испытываю почти ностальгию по прежним врагам.

– Думаю, Ферреро пытали, прежде чем бросить в провал, – сказал Дзен.

Гуэррацци устало вздохнул.

– Конечно, мы пытались вытянуть из него информацию о том, что именно он успел рассказать. Не думайте, что нам это доставило удовольствие. Мы действовали в соответствии с приказом. Наш долг был повиноваться, так же как ваш долг – вызвать «скорую» и немедленно доставить меня в больницу.

– А через несколько дней военный самолет с якобы находившимся на его борту Леонардо Ферреро очень вовремя потерпел катастрофу над Адриатикой.

– До сих пор многие ваши догадки были умны и справедливы, Дзен, но вы ошибаетесь, если думаете, что я имел к этому какое-то отношение.

– Сколько человек было в самолете?

– Теоретически двое.

– А практически один. Ни в чем не повинный пилот.

– Это был исторический момент, Дзен! Вся Европа балансировала на грани революции. Судьба страны висела на волоске. В конце концов маоисты, коммунисты и анархисты потерпели поражение, но то была война, хотя и тайная, необъявленная, и, как в любой войне, в ней были жертвы. Все свободы и привилегии, которые мы воспринимаем сегодня как нечто само собой разумеющееся, были завоеваны в борьбе, через страдания и жертвы. Как же быстро мы забываем! А еще быстрее осуждаем.

– И впадаем в панику, как в случае, когда неожиданно, после стольких лет, было обнаружено тело Ферреро. Кстати, что с ним сталось?

– Его кремировали на прошлой неделе под вымышленным именем и свидетельством о смерти. Я сам рассеял прах над Тибром. – Гуэррацци хмыкнул. – Один из ватиканских гвардейцев заметил, что я делаю, и пригрозил мне штрафом за загрязнение окружающей среды. Я записал его фамилию, личный номер и сказал, что, если он не уймется, то его прах будет в следующей урне.

Освещение заметно усилилось – вернулся Габриэле Пассарини со стопкой бумаги. Дзен аккуратно отделил от нее несколько листков.

– Благодарю вас. Скоро мы отсюда уедем. Очень важно, чтобы здесь не осталось никаких следов вашего пребывания. Идите обратно в дом, соберите все, что вы привезли с собой, и постарайтесь, чтобы место выглядело так же, как в тот момент, когда вы сюда прибыли. После этого ждите меня во дворе. Да, и оставьте пистолет.

– Не отдавай ему пистолет! – закричал Гуэррацци, впервые по-настоящему испугавшись. – Отдай мне! Я буду держать его на мушке, пока ты будешь вызывать «скорую»!

Проигнорировав его, Габриэле обратился к Дзену:

– Зачем вам оружие?

– Это собственность правительства. Одно дело серьезно ранить полковника Гуэррацци, другое…

– Это был несчастный случай, я же вам сказал!

– Именно так я и буду утверждать. Но, если вы заберете с собой пистолет, это будет кража. Он является собственностью государства и должен быть возвращен законному владельцу.

Дзен указал на низкую каменную перегородку ближайшего стойла.

– Оставьте его там и идите собираться. Я присоединюсь к вам, как только мы с полковником обсудим кое-какие оставшиеся вопросы.

Габриэле сделал как велели и удалился.

– Да, вам удалось заставить Пассарини есть у вас с руки, – саркастически заметил Гуэррацци. – Просто для интереса: вы собираетесь меня убить?

Дзен не ответил. Он достал ручку и протянул ее Гуэррацци вместе с бумагой.

– Подпишите каждую страницу внизу и расшифруйте подпись печатными буквами: полное имя, фамилия, звание, должность.

Гуэррацци злобно посмотрел на него.

– Зачем?

– Хочу получить ваш автограф. Моим детям на память.

– У вас нет детей, Дзен. Я читал ваше личное дело.

– Тем не менее подпишите.

– Вы что, за идиота меня принимаете? Я не подписываю пустых листов, которые могут быть использованы, чтобы сфабриковать какое угодно заявление или признание. Никогда!

Дзен выпрямился и посмотрел на часы. Потом сделал шаг вперед и неторопливо изменил положение сломанной ноги Гуэррацци. На крики он не обратил никакого внимания. Он даже не взглянул на полковника, продолжая смотреть на часы. Когда прошла минута, Дзен повторил процедуру.

– Ладно, ладно! – взревел Гуэррацци, когда к нему вернулся дар речи. – У меня слабое сердце. Вы меня доконаете.

– Тогда подписывайте.

И Альберто подписал. Дзен внимательно следил за тем, как он это делал, потом отобрал у него листы и сунул в карман.

– Благодарю вас, полковник, – сказал он. – Мы почти закончили. Мне остается лишь сообщить вам, что Леонардо Ферреро был убит.

– Это мы уже обсуждали.

– Мы обсуждали причины, по которым ваш командир велел вам это сделать. Кстати, на самом деле они были ложны.

– Ради Иисуса, Дзен, вызовите «скорую»! Эта боль невыносима.

– Боюсь, что правда будет для вас еще более болезненна. Она представляется мне самым жестоким аспектом всей этой несчастной истории.

– Не надо читать мне лекций о правде! Я там был. Я знаю, что произошло.

– Нет, не знаете. А ведь даже та версия, в которую вы верили все эти годы, была для вас малоутешительна. Вы верили, что вам приказали казнить предателя, угрожавшего разоблачить тайную организацию, существенно важную для будущей стабильности страны. Но со временем становилось все более ясно, что, если эта стабильность и подвергалась когда-либо настоящей угрозе, то лишь со стороны таких людей, как вы. Никакой опасности вооруженного левого переворота никогда не существовало. Вы не только недооценили здравый смысл и порядочность итальянского народа, но и совершили чудовищное преступление от его имени и без его согласия.

– Легко быть мудрым задним числом.

– С тех пор вам троим пришлось жить с этим бременем. И каждый справлялся с ним по-своему, соответственно характеру. Несторе Сольдани эмигрировал в Венесуэлу и всякими сомнительными способами разбогател там. Сеньор Пассарини сделался отшельником и удалился в мир книжного антиквариата. Вы перешли в секретную службу и использовали свою власть, чтобы держать в страхе и, если понадобится, устранить каждого, кто будет представлять для вас угрозу. Сольдани мертв, Пассарини я огражу, но вы – другое дело. Те двое были подручными в убийстве Ферреро, на вас же лежала ответственность. Ответственность за все – и за детальный план операции, и за твердость в ее исполнении. Это вы решали, сколько именно должен промучиться Ферреро, прежде чем вы сбросите его в воронку. И только справедливо, чтобы вы наконец узнали правду.

Альберто Гуэррацци презрительно рассмеялся.

– Я ее всегда знал. Я не горжусь, но и не стыжусь того, что сделал.

Дзен пропустил его замечание мимо ушей.

– В ходе допроса, которому вы его подвергли, Леонардо Ферреро, должно быть, утверждал, что вступить в контакт с журналистом Лукой Бранделли ему приказал ваш командир Гаэтано Комаи.

– Он много чего говорил.

– Да, под пытками люди много говорят. Они скажут и сделают все, лишь бы прекратить свои мучения.

– Вот я, например, подписал эти пустые листы. Кстати, что вы собираетесь с ними сделать?

– Но в вашем случае все, что сказал Ферреро, было чистой правдой, – не обращая внимания на его реплику, продолжал Дзен. – В этом нет никаких сомнений, потому что при встрече он то же самое заявил журналисту. Он сообщил Бранделли, будто его командир недавно узнал о существовании «Операции Медуза» и сильно встревожился, что она может представлять для демократии серьезную опасность. Поэтому он велел Ферреро сделать так, чтобы некоторые подробности просочились в прессу, это поможет, мол, вывести дело на свет.

– Абсурд! Комаи лично ввел меня в организацию. А я как руководитель ячейки привлек трех остальных. Они докладывали мне, а я – Комаи. Если у него возникли сомнения относительно «Медузы», зачем ему было все это устраивать?

Дзен кивнул.

– Это один интересный момент. Другой – сотообразная структура организации. Идея такой конструкции, разумеется, состоит в том, чтобы оградить организацию от разоблачения, если в каком-то звене будет нарушена секретность. Поскольку ячейка изолирована, ее члены в худшем случае могут выдать лишь то немногое, что знают. По той же причине, правда, им и знать дано всего ничего. Например, они не могут знать, существует ли организация на самом деле. – Он посветил фонарем в лицо Гуэррацци. – Вы ведь вступили в «Медузу» не раньше чем за три месяца до смерти лейтенанта Ферреро, не так ли?

– Откуда вы знаете?

– Потому что именно тогда полковник Комаи обнаружил, что у Ферреро был роман с его женой Клаудией. Точнее, она сама ему об этом рассказала.

– О чем вы говорите?

– Ферреро порвал с ней за несколько месяцев до того, выбрав самый жестокий способ – воздвиг между ними стену молчания. Трусливый способ, как она называет его в своем дневнике. Клаудии было очень трудно и опасно связываться со своим любовником по телефону, и в тех немногих случаях, когда она все-таки пыталась это сделать, он просто отказывался с ней говорить. Словом, он от нее устал и, безусловно, был обеспокоен тем, как скажется на его карьере разоблачение их романа. Так или иначе, он ее бросил.

– Все это…

– Вскоре после этого Клаудиа узнала, что беременна, и сообщила мужу как хорошую, так и плохую новости. Она наконец станет матерью, а он отцом – это явится новым началом для их брака, и в знак того, что впредь любовь и доверие будут его основой, она, мол, хочет признаться ему в одном старом грешке, просто чтобы между ними не осталось никаких тайн. Клаудиа отодвинула примерно на год назад время разрыва с нею Ферреро, чтобы у мужа не возникло никаких подозрений относительно собственного отцовства, и он, судя по всему, действительно долго таких подозрений не имел.

Гуэррацци находился в полубессознательном состоянии – и не только от боли.

– Цель сеньоры Комаи состояла в том, чтобы превентивно защитить себя от вероятной нескромности бывшего любовника, а еще больше в том, чтобы отомстить. Она хорошо знала, как амбициозен Ферреро, и хотела, чтобы он в своей военной карьере натолкнулся на такую же стену молчания, какой отгородился от нее. Это наказание должно было заставить его испытать такую же боль, какую он причинил ей. Однако у полковника Комаи возникла другая идея. Не сомневаюсь, что именно он назвал Леонардо Ферреро прекрасным кандидатом на членство в ячейке только что организованной «Медузы», в которой три человека уже имелись.

– Он упомянул его фамилию.

Дзен что-то довольно пробормотал себе под нос.

– Должен признать: это была гениальная идея. Глупый человек просто договорился бы с убийцей или даже сделал бы все сам. Но Комаи не знал, насколько широко известно о связи Ферреро с его женой. Если бы молодого лейтенанта просто нашли убитым в какой-нибудь парковой аллее, начались бы сплетни. Кроме того, наемный убийца мог его выдать, а группа, такая, как ваша, была повязана чувством общей ответственности и вины. Открыть правду означало предать своих товарищей по оружию, не говоря уж о тайном обществе патриотов, преследующих чрезвычайно высокие и важные цели.

– Все это блеф, Дзен! У вас нет никаких доказательств.

– Есть. Дневник Клаудии. Я прочел его сегодня утром. За исключением нескольких деталей он полностью подтвердил то, что я уже знал или о чем догадывался. Я бы мог принести дневник с собой, если бы был заинтересован в сборе улик. Но это дело никогда не дойдет до суда. Помимо прочего, все главные действующие лица уже мертвы. Полковник Комаи, кстати, почти наверняка убит собственной женой. Когда Ферреро «погиб в авиакатастрофе», Клаудиа поверила, что это был несчастный случай. Понадобилось еще пятнадцать лет, чтобы муж открыл ей наконец правду во время семейной ссоры. Вскоре после этого он упал, а скорее, был сброшен с лестницы и разбился насмерть. А его вдова покончила с собой в отеле в Лугано. – Он немного помолчал. – Остаетесь только вы, Гуэррацци.

Он подошел к перегородке, на которой Пассарини оставил пистолет, и тщательно стер с него шарфом отпечатки пальцев, потом положил его на пол так, чтобы не без труда, но раненый все же смог дотянуться.

– Если захотите, вы сумеете его достать, – сказал Дзен. – Здесь будет кромешная, тьма, конечно, и движение причинит вам боль. Но, хорошенько поразмыслив, вы, возможно, сочтете, что альтернатива еще менее желательна.

Дзен достал служебное удостоверение Гуэррацци и убедился, что подпись на нем соответствует подписи на чистых листах. Ключ от машины он оставил у себя, а нож зашвырнул в угол. После этого Дзен вынул аккумулятор из мобильного телефона и кинул подальше, отдельно от аппарата.

– Значит, вы назначили себя судьей, присяжными и палачом, – с горьким удовлетворением прокомментировал Гуэррацци.

– Только первыми двумя, полковник, и только после того, как провел полное и тщательное расследование. В отличие от вас – вы приняли на себя все три роли всего лишь по ничем не подтвержденному слову обманутого мужа.

– Я был солдатом, исполняющим приказ своего командира!

– Кем вы действительно были, так это дураком, Гуэррацци. Взять, к примеру, вашу татуировку с головой Горгоны. И у Ферреро, и у Сольдани она была. Подозреваю, что есть и у вас с Пассарини.

– Это было частью ритуала посвящения.

– Чтобы облегчить жизнь противнику, несомненно. Никакой нужды в долгих допросах, тем более с применением пыток. Чтобы идентифицировать вас как члена организации, достаточно просто закатать рукав. Сомнительно, чтобы полковник Комаи этого не понимал. Он регулярно контрабандой провозил колоссальные суммы наличных денег через швейцарскую границу, а казино в Кампьоне было его «прачечной». Это невозможно проделать, не имея влиятельных друзей. Комаи почти наверняка был казначеем действительно существовавшей в то время тайной правой организации. Но он знал, что столь реальная вещь не будет достаточно привлекательной для таких молодых идиотов, как вы, и потому придумал оживить воображаемое тайное общество татуировками, паролями, церемониями посвящения, жестокими ритуалами, связывающими круговой порукой, и тому подобными трюками. Вы попались на эту хитрость и, будучи во власти обмана, совершили два убийства и планировали третье.

– Это ложь! Это не может быть правдой!

– Это правда, полковник. Вся ваша карьера основана на лжи. Вы, очевидно, большой поклонник военной дисциплины и армейских традиций. Я тоже – по-своему, поэтому оставляю вас поразмыслить над ситуацией и поступить так, как сочтете нужным.

Дзен направился к выходу, закрыл за собой дверь и вытер ручку. После душной зловонной атмосферы коровника ночной воздух показался особенно свежим.

Габриэле Пассарини с сумками ждал во дворе.

– Поехали, – коротко сказал Дзен. – Вы забрали все свои вещи?

– Все, кроме велосипеда.

– По нему можно определить, что он принадлежал вам?

– Нет. – Пассарини замялся. – Вообще-то это женский велосипед.

– Тогда забудьте о нем. Мы должны убраться отсюда немедленно.

– А как же с ним? – Он махнул рукой в сторону коровника.

– О, там все улажено, – ответил Дзен, подхватывая одну из сумок Пассарини и устремляясь к воротам. – Мы с полковником Гуэррацци обо всем договорились, и он дал мне все инструкции. Как только отъедем подальше, я позвоню по номеру, который он мне сообщил, вызову военную машину «скорой помощи», и его отсюда увезут. Гражданские службы мы, разумеется, привлекать не можем. Они ведь захотят узнать, что он здесь делал, что случилось, кто мы такие и прочее, прочее. А так этот инцидент скоро просто забудется.

Они прошли через калитку в воротах, и Дзен аккуратно закрыл ее за собой.

– А что же будет со мной? – жалобно спросил Пассарини. – Он ведь снова придет или пошлет кого-нибудь.

– Не пошлет, в этом состоит часть нашего соглашения, – успокоил его Дзен, открывая машину. – Полковник сделал письменное заявление на тех листах бумаги, что вы принесли. Я позабочусь, чтобы оно попало в надлежащие руки. Скоро все узнают об «Операции Медуза», так что ваш секрет утратит всякий смысл.

– Но будет расследование. Мне придется свидетельствовать в суде.

– Ваше имя не упоминается в заявлении полковника Гуэррацци. И вообще публичное расследование не отвечает ничьим интересам. Все это дело будет «заметено под ковер» и забыто, как вчерашняя новость. Полковник сам придумает какую-нибудь историю, объясняющую его ранение, и возьмет отпуск для лечения и восстановления сил. Однако успех этого плана будет полностью зависеть от нашего с вами умения сохранить в тайне все, что здесь произошло. Так, а где же он оставил свою машину?

Пассарини недоверчиво посмотрел на Дзена.

– Разве он вам не сказал?

– Мы забыли про эту деталь.

– Машина – в роще, чуть дальше по дороге. Я слышал, как она там остановилась.

– Хорошо. В машине находятся деликатные документы, которые он просил надежно спрятать. Повторяю, он дал мне все инструкции. Вы можете с вашей вывихнутой щиколоткой вести автомобиль?

– Я не инвалид. Болит немного, но такую боль я вполне могу терпеть.

Дзен завел мотор и развернулся.

– Тогда вы поведете мою машину, а я – его. Держитесь вплотную за мной, пока мы не доедем до места, где он велел мне ее оставить, потом я отвезу вас обратно в Милан.

– Я все же не понимаю, – сказал Пассарини, когда они ехали по аллее, ведущей от поместья к асфальтированной дороге. – Я не понимаю, кто вы, и не понимаю, что вы делаете.

– Важно не то, что я делаю, а то, что я распутываю сделанное другими. А понимать вам не обязательно. Единственное, что вам нужно, так это забыть обо всем, что было. Если вы это сделаете, гарантирую, что вас оставят в покое.

Именно эта последняя фраза наконец убедила Габриэле. Оставят в покое! Только об этом он всегда и мечтал.

XX

Два дня спустя, в начале восьмого утра, Аурелио Дзен вышел из квартиры, в которой жил с Джеммой Сантини, и, легко сбежав по ступенькам, направился в еще подернутом дымкой свете восходящего солнца на площадь дель Анфитеатро. Было совсем недалеко до арки, за которой лежала овальная площадь, неизменно, в любой час дня и ночи восхищавшая его совершенством пропорций, уравновешенных разноцветными фасадами средневековых домов, построенных на подлинных римских стенах.

Единственное открытое в этот час кафе из общенациональных газет предлагало «Национе», «Стампу» и «Газетта делло спорт». Лукка в противоположность Сан-Джорджио ди Вальполичелла была «белым» городом посреди традиционно коммунистической Тосканы. Дзен заказал двойной эспрессо и просмотрел две первые газеты, но не нашел ничего, связанного с интересовавшим его делом. Ни слова не сказали о нем и по радио, в новостях, которые он прослушал перед выходом из дома. Ему, конечно, пришло в голову, что механизм еще не сработал. Это было сродни пасьянсу. Иногда карты выпадают удачно, иногда – нет. Сделать можно лишь одно: выложить карты наилучшим способом, а остальное предоставить случаю.

За прошедшие дни он выложил карты, которые имел на руках, наилучшим способом. Найдя машину Гуэррацци, они с Габриэле Пассарини тандемом поехали по дороге А-21 в Брешию, где Дзен припарковал машину полковника в одном из переулков густонаселенной городской окраины. Ключ он оставил в замке зажигания, а окно – открытым. Машину, несомненно, украдут в течение ближайшего часа, если не минут. Потом он сменил Пассарини за рулем своего арендованного автомобиля и поехал в Милан. Там он высадил пассажира у пригородной остановки метро, а сам проследовал до одного из вездесущих отелей «Джолли», где снял на ночь конуру и сразу же лег спать. Но только на несколько часов. Ему еще предстояло кое-что сделать, причем не теряя времени.

Он проснулся около трех и все утро провел, сочиняя и исправляя текст, в общей сложности занявший шесть страниц в его блокноте. Потом выписался из отеля, поехал в аэропорт Линате и вернул машину в контору проката. Через сорок пять минут такси доставило его в центральную квестуру, где он предъявил документ и попросил предоставить ему возможность воспользоваться фотокопировальным устройством, а также кабинет с секретной телефонной линией и пишущей машинкой. Этот предмет устаревшего оборудования поначалу оказался проблемой, но в конце концов кто-то откопал в подвале работающую модель. Подготовив документ, Дзен связался с лицом, для которого он был предназначен, и они договорились о том, как его передать. Еще до наступления вечера Дзен уже был в Лукке и как раз поспел к приготовленному Джеммой ужину, состоявшему из фасолевого супа и внушительных размеров флорентийского бифштекса.

Но теперь наступил момент истины. Дзен сказал бармену, что вернется через несколько минут, и вышел. На углу главной улицы, за площадью, Дзен купил в газетном киоске «Репубблику» и «Манифесте» и вернулся в кафе, даже не взглянув на заголовки. Его кофе все еще дымился на стойке. Взяв чашку, он уселся за один из дальних столов.

Оказалось, что волнения были напрасны. «Репубблика» не просто напечатала материал Луки Бранделли, но и оказала журналисту великую честь: на первой странице был особо выделенный крупный заголовок и анонс, в разделе «Внутренняя политика» – полный текст и типично язвительная передовица на ту же тему за подписью Эудженио Скальфари.

Основная статья занимала разворот и сопровождалась фотокопиями служебного удостоверения полковника военной контрразведки и заявления, которое Дзен напечатал в миланской квестуре на листах, подписанных Альберте Гуэррацци. Начиналась статья почти дословным воспроизведением сочинения, составленного Дзеном в отеле «Джолли». В основном оно представляло собой краткое изложение истории убийства Леонардо Ферреро, рассказанной полковником Альберте Гуэррацци. Опущены были все упоминания о Габриэле Пассарини, зато подчеркнуто участие в событиях покойного Несторе Сольдани (он же Нестор Мачадо Солорсано), еще ранее покойного Гаэтано Комаи и прежде всего – важнейшее значение заговора, готовившегося в недрах «Медузы». Альберте Гуэррацци признавал полную свою ответственность за смерть Ферреро и выражал по этому поводу глубокое сожаление, однако утверждал, что действовал в интересах страны, как он их тогда понимал. Затем он выражал уверенность в том, что после обнаружения трупа Ферреро раскрытие тайны стало лишь вопросом времени, и сообщал, что предпочитает, уехав из страны на некоторое время, избежать позора и скандала, которые неизбежно последуют.

Далее следовали пространные, немного самодовольные комментарии Бранделли. Документ, утверждал он, появился в его почтовом ящике накануне. Он понятия не имеет, кто его доставил, но пожелавший остаться анонимным источник в службе контрразведки безоговорочно подтвердил: подпись полковника Альберте Гуэррацци подлинна. Наверняка он, Лука Бранделли, может сказать, что Леонардо Ферреро действительно связался с ним более тридцати лет назад, в то самое время, к которому относятся события, описанные в документе, и сообщил о существовании тайной военной организации, известной под названием «Медуза». После этого Ферреро исчез, не успев снабдить его дальнейшими подробностями.

Бранделли красочно и подробно описывал свою встречу с Ферреро, насыщая рассказ множеством подробностей, которые, как стало, мол, ясно только задним числом, подтверждали сообщение лейтенанта. Поскольку он не упоминал о них во время встречи с Дзеном, вполне вероятно, что они были плодом его фантазии. Автор также подчеркивал, что тайное общество, описанное в заявлении Гуэррацци, полностью соответствует тому, что известно теперь о других подобных организациях того периода, и особенно отмечал тот факт, что Несторе Сольдани был взорван в собственном автомобиле возле своего дома в Кампьоне д'Италиа через несколько дней после обнаружения трупа Ферреро. Впрямую журналист не называл имен предполагаемых убийц, но намек был очевиден. Что же до Альберто Гуэррацци, то все попытки Бранделли связаться с ним окончились неудачей, и его местонахождение, судя по всему, неизвестно даже его самым близким сослуживцам. Читателю предоставлялось делать собственные выводы.

Дзен заплатил за кофе, пошел в их с Джеммой любимую пекарню и купил обычный набор выпечки, который для него готовили здесь заранее. Ничего удивительного, что ни другие газеты, ни радио, ни телевидение не откликнулись на это событие. В «Репубблике», ясное дело, пожелали сохранить в секрете эту исключительную сенсацию до тех пор, пока их собственный тираж не заполонит улицы. Но уже к обеду это будет одна из главных новостей в стране.

Передавая фальшивое заявление Луке Бранделли, Дзен заверил журналиста, что подпись Гуэррацци подлинная и текст представляет собой честное резюме его признания, что, в сущности, было правдой. Однако он наотрез отказался сообщить, при каких обстоятельствах попал к нему этот документ, намекнув, будто дело затрагивает интересы таких могущественных людей и ситуация так опасна, что подобная осведомленность могла бы представлять угрозу для них обоих. И это тоже, в сущности, было правдой. Учитывая репутацию Бранделли как бесстрашного автора журналистских расследований, чей профессиональный успех и заработки зависели от умения хранить в секрете свои источники информации, было вполне разумно предположить, что именно так он поступит и теперь. Что же касается Габриэле Пассарини, Дзен также имел основания быть уверенным, что на его скромность и здравый смысл можно положиться.

По дороге из Брешии в Милан они мало разговаривали, но, когда до конца поездки оставалось совсем немного времени, Пассарини прервал наконец молчание.

– Однажды Леонардо сказал нечто, чего я никогда не мог понять.

Дзен видел, что его спутник хочет, чтобы его поторопили, но был слишком усталым. Поэтому Пассарини заговорил снова, лишь когда они проехали еще километра два.

– Когда нам сказали об «Операции Медуза»… – снова молчание, еще километр пути, – …я спросил Леонардо, почему они придумали такое название. Он ответил, что полковника Комаи, по его собственным словам, навела на мысль бронзовая статуя работы Челлини, хранящаяся во Флоренции, – льстивое оправдание автократического правления клана Медичи, покровителей Челлини. Змеи вместо волос на голове Медузы символизировали вздорную вражду между партиями гвельфов и гибеллинов, поставивших на колени флорентийскую демократию, а потом истребленных тиранией Медичи. Тиранию, в свою очередь, символизировал острый меч Персея, одним махом отсекший голову Горгоны. Тогда, в семидесятые годы, я мог провести параллель с ситуацией здесь, в Италии, но потом… – Опять молчание, на сей раз более чем на два километра. – И тогда Леонардо сказал нечто очень странное, чего я никогда не мог ни забыть, ни понять. Он сказал: «Каждая женщина – Медуза. Когда смотришь ей в глаза, видишь всю историю человечества. И этого достаточно, чтобы обратить человека в камень…»

На полпути домой у Дзена зазвонил телефон. Наверное, Джемма, подумал он, хочет поинтересоваться в своей очаровательно-экспансивной манере, долго ли ей еще ждать своего завтрака. Но он ошибся.

– Это Бруньоли. Вы видели «Репубблику»?

– Я бегло просмотрел ее.

Последовал вопрос, которого Дзен ждал и боялся.

– Вы случайно не имеете к этому отношения?

– Ну, в некоторой степени. Колеса уже крутились, я лишь кое-где придал им ускорение. Можно сказать, что я действовал как «вспомогатель». Как вы, доктор Бруньоли, если вы не обидитесь на такое сравнение.

К удивлению и облегчению Дзена, его начальник тихо рассмеялся.

– Напротив! Если такое сравнение правомерно, я был бы лишь польщен. По очевидным причинам я не собираюсь спрашивать, что и как вы сделали, Дзен, но позвольте заверить, что влиятельные лица здесь, в министерстве, вполне довольны результатом. Наши соседи по улице окажутся в дерьме по самые уши на все обозримое будущее, и какие бы благовидные оправдания они ни выдвигали, как бы все ни отрицали и какие бы ни придумывали легенды, большая часть дерьма прилипнет к ним навсегда. Короче, вы – звезда. Можете отдыхать до конца месяца, спрячьте голову и, излишне говорить, – никому ни слова обо всем этом. Кстати, по вашей просьбе наши техники провели проверку квартиры сеньоры Сантини, где вы проживаете. Она была в отъезде и о вторжении ничего не знает. Вся квартира была нашпигована «жучками» сверху донизу. Теперь все в порядке, и вы можете вернуться к обычной жизни до следующего уведомления. Еще раз – мои поздравления.

Дзен пошел обратно по пустынной улице. На правительственном здании напротив развевался флаг, приспущенный по случаю кончины некогда пользовавшегося дурной славой политика. Дзен иронически, однако с примесью гордости посмотрел на него. Я тоже исполнил свой долг, подумал он.

Джемма слонялась по кухне в шелковом пеньюаре, который он подарил ей вскоре после того, как они стали жить вместе.

– Господи, сколько же ты ходил! – сказала она с умеренным раздражением, открывая пакет с выпечкой. – Ладно. Молоко еще теплое, а кофе я сварю свежий. Да, забыла сказать, твой друг объявился.

– Какой друг?

– Ну, тот, с какой-то сардинской фамилией.

– Джильберто Ньедду?

– Точно. Он прислал мне электронное письмо, в котором сообщает, что собирается в наши края и мог бы к нам заглянуть. Я ответила, что ты в отъезде, но он написал, что хочет познакомиться со мной. Оказалось, он занимается импортом непатентованных аналогов патентованных лекарств, нелегально производимых в Индии и на Дальнем Востоке. Здесь он расфасовывает их в упаковки, идентичные настоящим, и предлагает фармацевтам по очень низким ценам, а они затем сбывают лекарства по полной цене патентованной продукции.

– И что ты ответила?

– Категорическое нет. Мне было немного неловко, поскольку он твой друг и вообще. Но я вполне довольна тем, как у меня идут дела, и, знаешь, мне не нужны неприятности.

– Конечно, знаю.

– Тем не менее расскажи мне о том деле, над которым ты работал на севере. Вчера я тебя ни о чем не спрашивала, ты был слишком усталым.

Дзен скорчил гримасу.

– В общем-то рассказывать особо не о чем. Малозначительная гадкая семейная драма. У жены был любовник, муж узнал и убил его, а потом об этом узнала жена и убила мужа.

– Какая мерзость.

– Вот именно. Но какое нам дело? К нам это не имеет ни малейшего отношения.

Он поцеловал ее в губы.

– Я безумно тебя люблю.

– Милый! А я люблю тебя разумно. Беспроигрышная комбинация, ты не находишь?

Дзен снова поцеловал ее. В кофейнике забулькал закипающий кофе. Дзен улыбнулся, кажется, впервые за последние несколько дней.

– Могло быть и хуже, – сказал он. – Могло быть намного хуже.

Примечания

1

Лоджия дей Ланци – строение в стиле поздней готики, воздвигнутое архитекторами Бенчи ди Чионе и Симоне Таленти (1376–1382). В лоджии находится множество замечательных скульптур, среди которых знаменитый «Персей» Бенвенуто Челлини (1554).

2

Тэн Ипполит (1828–1893) – французский историк литературы, искусствовед, создатель так называемого культурно-исторического метода изучения литературы и искусства.

3

Крема и Лоди – небольшие города в 30 км от Милана, в долине реки Адда.

4

Разновидность кекса или кулича (итал.).

5

Итальянское ругательство.

6

Унтер-офицеры (итал.).

7

Приказания следует выполнять (итал.).

8

Вишневая водка.

9

Один из семи римских холмов, на котором располагается Министерство внутренних дел, и, соответственно, неофициальное название Министерства внутренних дел.

10

Гений места (лат.).

11

Мой дом – твой дом (исп.).

12

Исторический разгром (итал.).

13

Сражение при Капоретто происходило 24 октября – 10 ноября 1917 года. Итальянские войска потерпели поражение, армиям Австро-Венгрии и Германии удалось прорвать линию фронта.

14

Открытое выступление, кампания (нем.).

15

Но человек знать не может (нем.).

16

Тайны Италии (итал.).

17

Зал-галерея в старинных виллах, часто удлиненной формы, с двумя дверями, ведущими в сад.

18

Папуля (итал.).

19

Образ действия (лат.).

20

Джулио Андреотти (р. 1919) – премьер-министр Италии в 1972–1973, 1976–1979 и 1989–1992 годах. Мино Пекорелли – журналист и директор политического еженедельника «ОП», убит в Риме в 1979 году. В 2002 году Андреотти был признан виновным в его убийстве. Делла Кьеза, влиятельный итальянский публицист.

21

Роберто Кальви, связанный с мафией финансист, известный также как «банкир Бога», был найден повешенным в Лондоне под мостом Блэкфрайер в 1982 году.

22

Южно-тирольский (нем.).

23

Искра (нем.).

24

Здесь: город-государство (лат.).

25

Левые, леваки (итал.).

26

Венецианцы важные сеньоры (итал.).

27

Все веронцы сумасшедшие (итал.).

28

Французские игры (итал.).

29

Слова из песни немецкого писателя и поэта Германа Геcce (1877–1962) «На сон грядущий» (1911).

30

На первый взгляд (лат., юр.).

31

Кровное братство (нем.)

Content

Майкл Дибдин
Медуза

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания